Граждане, когда говорят, что очнувшись в незнакомом месте, думаешь, что это сон, не верьте. Это как же надо не знать себя, своё тело, свою жизнь, чтобы не понять, что ты не в собственной кровати и даже не в собственной квартире?

Воздух другой. Не высушенный отопительными приборами и кондиционерами, а насыщенный прохладной влагой, запахами прелой листвы, мокрой земли и чего-то цветущего.

Звуки другие. Не отдалённый гул машин, который в городе не смолкает даже ночью, а шелест листвы, плеск воды, пение птиц, кваканье лягушек.

Ощущения другие. Не мягкий матрас, прогнувшийся под тяжестью тела, а холодная жёсткая земля, замерзшие в воде ноги, шум в голове и что-то острое упирается в плечо.

А ещё комок в горле, от которого жуть как хочется избавиться, но способа не знаешь.

И страх. Тёмный, густой, осязаемый страх. Наверное, это он сжимает горло так, что даже кашлянуть невозможно. Или я просто не слышу звуков, которые издаёт человек, пытаясь прочистить горло? Оглохла, что ли? Но пронзительный лягушачий призыв к спариванию слышу, а себя нет. Так не бывает.

Всё. Хватит бояться, надо открыть глаза и понять, куда меня закинуло. Может, узнаю и зачем.

Мокрые пряди волос, упавшие на лицо, мешали обзору. Подняла руку, чтобы откинуть их с лица и…

Это не моя рука! Ладошка узенькая, пальчики тоненькие, ногти короткие, кожа смуглая, запястье-веточка… Нафиг такое видеть. Глаза не просто закрываю, а крепко зажмуриваю.

Так, дышим глубоко и ровно. Вдо-о-о-о-х, вы-ы-ы-ы-дох, вдо-о-о-о-х, выдох. Да к чёрту! Какой вдох-выдох. Мне страшно! А-а-а-а-а-а!!!

Свистели птицы, где-то ветка с шуршанием упала с дерева, орет озабоченная лягуха. А я не могла издать ни звука.

Русалочка, блин! Голос отдала морской ведьме за ножки. Вон они в воде мёрзнут. Надо хоть подтянуть к животу, что ли. Принять позу эмбриона. Всё не так зябко будет. Может, страх отступит хотя бы чу-у-у-уточку и хватит мужества открыть глаза и познакомиться с новой реальностью.

Волосы отбросила. Руку, дабы самой себя не пугаться, от лица убрала. Раз, два, три! Открываю глаза. Дерево. Похоже на иву. Тонкие ветви шалашиком, узкие листья, в просветах ярко-синее небо. Не голубое, не серое, а синее. Приехали…

Говорят, что мечтать не вредно. Вредно, граждане! Очень вредно! Как и читать фэнтези. Читайте Достоевского, Толстого, Чехова. Ищите смысл жизни, бросайтесь под поезд с Карениной, плачьте о судьбе вишнёвого сада, но не читайте фэнтези, посмеиваясь над героями и авторами, сочинившими приключения очередной попаданки или попаданца.

Потому что любой мало-мальски думающий читатель невольно себя представляет на месте главного героя или героини. Не просто представляет, а фантазирует. То есть мечтает. А мечты, как известно, сбываются. Но совсем не так, как нам бы хотелось.

Ладно, выберусь из этой… хм… передряги, скажем так, и больше никогда не буду читать эту дрянь. А сейчас надо хотя бы сесть. Сколько можно лежать под кустиком и жалеть о случившемся.

Кстати, а как это получилось? По законам жанра, чтобы переместиться сюда, в чужое тело… Чужое? Чужое. Понятно уже, что эта лапка не моя… Так вот, для того, чтобы очнутся здесь, «там» я должна была умереть. Забавненько. Вот так живёшь, живёшь и бац! Ноги в воде и ручка-веточка.

Попытка поднять голову причинила жгучую боль. Словно скальп с меня кто-то снять решил. Что там меня держит? Лилипуты привязали каждый волос к колышку, вбитому в песок? Вроде нет. Просто волосы переплелись в мелких веточках большого сука, на котором я лежу плечами и головой.

Голову поднять не могла, потому что деревяшка тяжёлая. Значит, надо выпутываться, в буквальном смысле слова. По волосинке, по тоненькой прядочке освобождала себя из неожиданного капкана. Волос много. Густые, чёрные, явно принадлежат человеку неевропейского типа. Или как там народы делятся? На расы, кажется…

Кстати, это хороший способ не сверзнуться в панику. Думать о чём угодно, но не о ситуации, из которой нет выхода.

Собрав остатки волос в толстый пучок, свернула их жгутом и перекинула на грудь. У меня есть грудь. Вернее, некие припухлости, которые со временем должны стать полноценными молочными железами. А пока это прыщики. Смотрим ниже.

Ноги. Костлявые узкие ступни, вымазанные в жидкой грязи глинистого бережка, на котором я сижу. Острые коленки, одна сильно разбита, но кровь уже не течёт.

Выше. М-да… Судя по пушку, лет двенадцать, наверное, отроковице сей. Худа, смугла, нема.

И что мне со всем этим «богатством» делать? Как жить, граждане?

Ни спросить, ни попросить, даже жалостливо спеть, чтобы корочку дали, не смогу.

А еще нага, как Ева в раю. Одежду-то куда дели? Не сейчас же я родилась. Хоть бы рубашонку какую на развод дали. Или оставили.

Ладно, хватит ныть. Долго под кустом не высидишь. Холодно, голодно и комары кусают.

Раздвинула ветки, выглянула в новый для меня мир. И стремительно подалась назад. Мама дорогая! Трупы! Множество голых покойников вдоль бережка на волнах качаются.

Ой, как же поорать-то хочется от страха! Или хотя бы повыть. Или поскулить. Ну хоть «ма-ма» сказать.

Кстати, а ведь немые люди, по-моему, какие-то звуки издают. Мычат хотя бы. Я-то почему полностью обеззвучена? Ещё этот ком в горле.

Страшно, но уходить отсюда надо. И поскорее. Судя по всему, река через лес течёт. Значит, звери есть. И хищники небось водятся. Например, медведи, которые обладают отличным обонянием и любят убоину. Они, если сюда придут, то убоиной могут и меня сделать.

Вдох-выдох. Я выхожу. Кто не спрятался, я не виновата. Сами бойтесь, а мне и без вас страшно.

Убитых было двое. Отчего мне привиделись горы трупов? Хотя и на этих страшно смотреть. Но надо. Хочется хотя бы крупицу информации, чтобы понять, кто я и где я.

Мужчины. Оба с отлично развитой мускулатурой. Оба зарублены чем-то конкретным. Меч, сабля вострая или секира какая-то. Не-не, я ни разу не патологоанатом, но если парню полголовы снесли, явно не ножик перочинный был. А у второго руки нет. С частью туловища. Такие увечья ножом не нанесёшь. Кстати, крови тоже нет. Значит, не сейчас их убили, а несколькими часами ранее.

Кожа на обескровленных трупах хоть и бледная, но похоже, что девочка моя одного рода-племени с ними. Волосы у них чёрные, длинные. Вон как косы по воде стелются.

Кем же вы были, мальчики? Охранники мои или, наоборот, пленители? За что вас жизни лишили?

А я почему жива осталась? Есть у меня догадка, что волосы, запутавшиеся в ветках, спасли меня, не дав захлебнуться. Или всё же утопла немного? Иначе как бы моя душа или сознание в тельце это втиснулась?

Ладно, это все догадки, а мне идти надо. Не знаю, куда! Хотя, если подумать, то идти лучше против течения. Оттуда звери вряд ли набегут. А вот кровь вниз стекла, и это приманить может хищников.

Следопыт Чингачгук Большой Змей, блин! Некогда размышлять, просто надо уходить быстрее.

Хорошо, что берег пологий — и несмотря на то, что ноги по глине скользили, цепляясь за кусты и корни, выбралась наверх.

Лес. Вернее, бор сосновый. Деревья высоченные, неохватные, шумели густыми кронами где-то под облаками. Под ногами ковёр из иголок сухих пружинил и шишки беспорядочно валялись, ощетинясь чешуйками острыми. А я, на минуточку, босая.

«Внимательно смотри под ноги!» — приказала себе и, время от времени шлёпая по различным частям тела в попытке убить кровососов, отправилась в путь.

Легко сказать — но ножки моего нового тельца к таким прогулкам непривычны. Каждая веточка, попавшая под пятку, каждая иголка, уколовшая пальчик, заставляли вздрагивать от боли. Была бы возможность, ойкала бы и айкала. Но возможности не было, поэтому страдала молча.

Шла, смотрела под ноги, думала. Что у меня есть в активе для выживания? Помню прошлую жизнь. Смерть не помню, а жизнь вполне себе сносно. Это хорошо. Спасибо тем, кто мною так распорядился, что сознание не обнулили. Всё же «безрукой» в прошлой жизни я не была. Есть кое-какие навыки: шить умею, вязать, готовить. Читала всегда много, может, что-то при нужде из подсознания всплывёт. На кусок хлеба заработаю.

Что плохого? Немая. Если мне бонусом не дали знание языка, то будет полная задница. Понятно, что со временем освоюсь, что-то пойму и выучу. Но поначалу придётся несладко. Ладно, рано паниковать, язык жестов пока никто не отменял. Что ещё? Голая-босая, голодная и не знаю, куда идти.

Пока плетусь вдоль реки, а там видно будет. Солнце, или как тут светило называют, высоко, но ещё не в зените. Может, до ночи найду поселение какое. Всё же плохо, что голая. И пить очень хочется.

Подошла к краю берегового обрыва посмотреть, нельзя ли где спуститься к воде. Направо круть и налево круть. Придётся дальше идти. Но вдруг почувствовала, как почва поплыла под ногами. А я вместе с ней. Да ё-ма ж ёж! Там в запределье открыли персонально для меня шкатулку неприятностей, что ли?

Был бы голос, визжала бы на всю реку, а так катилась в потоке песка молча. Только это не горки в аквапарке с тёплой водичкой, а сухой песок, который царапал кожу, как шлифовальная бумага. Больно!

Бултых! Плюхнулась с головой в прохладу речную, которая мгновенно остудила потёртости и начала тянуть меня ко дну. Эта дурёха не умеет плавать! И надеяться на навыки полученного тела бесполезно. Отключила режим «автопилот» и взяла управление на себя. Пара сильных гребков руками, и я вдыхаю воздух на поверхности воды. Быстрое течение мгновенно подхватило легкое тельце и как щепочку понесло к стремнине. Что, опять?

Я столько шла, исколола ноги, накормила сотни комаров, а меня назад тащит. Да блин горелый! Нельзя так издеваться над девочкой. Ладно, я тётка взрослая, кой-чего в жизни повидала и испытала. Сдюжу. Но она-то ребёнок.

Стоп! Это что, шизофрения? Раздвоение личности? Для того, чтобы не сойти с ума, договариваемся на берегу. Ну хорошо, на середине реки, но здесь и сейчас. Это тело моё. Я — это я. И нет никаких других девочек. И тел других тоже не будет. Хотела пить? Пей. Воды в достатке. Заодно и в себя приду.

Река быстрая, но без водоворотов, кажется. Поэтому я немного расслабилась и просто сплавлялась по течению. Кстати, правый берег более пологий. И лес там другой. Лиственный. Может, туда «причалить»? Вода в реке хоть и летняя, но прохладная, мало прогретая. Зубы уже постукивать начали.

Аккуратно, не тратя лишних сил, направилась к бережку. Вон там отмель широкая. Туда и пристану. Полежу на песочке, согреюсь и дальше побреду. Эх, жизнь моя жестянка!

За отмелью течением намыло косу, на четверть ширины реки выступающую от берега. На ней водой спрессовало баррикаду из разнообразного мусора, попавшего в воду. В основном это были ветки, уплотнённые травой, но попадались и рукотворные предметы. Несколько вёсел различной модификации — должно быть, из лодок падали. А вон и вовсе не то ушат, не то шайка. Не знаю, как правильно тазики деревянные называются. Недавно приплыла посудина, даже обод не поржавел.

Ох, и времена мне достались. Средневековье, похоже. Убивают холодным оружием, стирают в реке. А ведь точно! Стирали на реках, отбивая бельё валиками. Деревянные колотушки такие. Так может, в этом завале может найдётся пара тряпочек от нерадивых прачек?

Подскочила как ужаленная и побежала к косе. Первым делом перевернула шайку, стоящую на боку. Но она была пустой. А вот рядом, почти полностью занесённый илом и песком, виднелся кусок полотна. Тянуть не буду, вдруг оно тут давно лежит и сопрело — может порваться. Но тряпица была крепкая. Правда, настолько грязная, что удивительно, как я её заметила.

Мне сейчас не до жиру. Пригодится и такое. Покатила ушат к воде, тяжёлый, зараза, неподъёмный! Наполнила его водой и с трудом волоком на песок вытащила. Бросила туда свою находку. Пусть отмокает. А я поищу ещё что-нибудь.

Удачным моё собирательство назвать было трудно. Но с другой стороны, и это прибыток. Помимо полотенца, что первым откопала, была найдена рубаха мужская и прямоугольный кусок ткани непонятного назначения.

Сначала я всё топтала ногами прямо в лохани, время от времени меняя воду. Потом, сообразив, что таскать ушат туда-сюда никаких сил не хватит, углубила его в песок на отмели так, чтобы в него вода затекала. Продолжила прыгать, выбивая из ткани грязь и песок уже в проточной воде. Дело пошло быстрее.

Правда, ноги мёрзли, а простыть и заболеть ой как не хотелось. Выскакивала из воды, зарывалась в горячий песок, грелась, стараясь не обращать внимания на голодное завывание желудка. Потерпи, миленький, есть пока нечего.

Промучавшись больше часа со своей добычей, но доведя её до приемлемого состояния, развесила тряпки на ветвях прибрежных кустов сушиться и задумалась.

Солнышко катилось к закату. Идти куда-то уже поздно. Надо придумать, где ночевать буду и что есть. В лес идти страшно. Неплохо бы здесь остаться рыбы наловить, что ли, и костёр развести. Сушняк из баррикады речной надёргать. То, что поверху лежит, даже ломается хорошо. Пока ткань искала, вон сколько обломала да на песок выбросила.

Первым делом выбрала себе оружие защиты — весло. Лопата широкая и ручка не особо длинная, хорошо обработана. Прикинула вес. Ну, как бы не пёрышко, но махнуть смогу. Оттащила к своим тряпочкам. Ишь ты! Хозяйством обрастаю.

Собрала разбросанные по песку дрова. Часть сложила шалашиком и со стоном села на песок. Зажечь-то нечем костерок. Ни спичек, ни зажигалки захудалой. Помню, в детстве линзами баловались, бумагу поджигая, но и этого у меня нет.

Как там древние люди огонь разводили? Трением. Хм… Ну, не знаю. Ещё помню, огниво какое-то было в сказке. И камнем стучали, искру добывая. Но я понятия не имею, какие это камни должны быть и обо что стучать нужно. Лучше потереть попробую. На уроке истории, кажется, классе в пятом, лабораторная работа такая была. Добыть огонь. Время засекали, сколько потратили на то, чтобы трут загорелся. У нашей группы чуда не случилось. Терпения не хватило палку крутить или мотивации. Но сейчас у меня мотивации выше крыши и выбора нет.

Выбрала из вороха кусок посуше да потрухлявей, такой чуть ли не сам на опилки распадается. Назову это трутом. Что ещё? Палка или доска с углублением нужна и крепкая палочка, чтобы вращать. Посмотрела на опушку леса.

Здесь на отмели ещё светло, а там уже сумерки сгустились. Но идти придётся. Мне нужна береста — она разгорается хорошо. Накинула подсохшую рубашку. Длинная, мне ниже колен оказалась. Рукава подвернула, чтобы не мешали, и, внимательно глядя под ноги, пошла к лесу.

Тихо в лесу. Птички уже спать укладывались, завтра им трудный день предстоит. Как и мне. Вот и берёза. Кое-где отслоившийся верхний слой коры прозрачными ленточками вился на лёгком бризе — собрала их на растопку.

Надрезать кору нечем, поэтому поискала природные повреждения, чтобы, ухватившись за край, отодрать кусок побольше. Наколупала немного и хотела было возвратиться к становищу своему, но заметила валявшуюся на земле палку. Она явно была обработана ножом. Ветки срезаны, и вот край заточен.

Так и хотелось заорать: «Люди! Ау!», но палочка была несвежая — высохла уже — хоть и крепкая. И кричать я тоже не могла.

Возвращаясь назад, увидела иву, что росла за косой. Тонкие ветви были так длинны, что струились по воде, не имея возможности уплыть. Из такого материала хорошо плести что-то. Например, ловушку для рыбы. Самый простой способ. Мгновенно рыба не поймается, но к утру хоть пара рыбёшек будет.

Надеюсь.

С этой надеждой я и пошла к иве. «Прости, красавица, за косы твои чудесные, но нужно мне очень», — приговаривала я про себя, обламывая ветви. Целую охапку надрала. Хорошо бы прок был.

Возвращаясь назад, через пышный ворох не могла смотреть, куда ступаю. Естественно, сбила большой палец о камень. Да твою ж… дальше в фильмах идет звук «пииии»…

Всю яростную злость на боль и дурацкую ситуацию в целом вложила в трение. В результате огонь добыла. Правда, не крутила найденную палку, а елозила ею по желобку, случайно образовавшемуся в сухом обломке ветки. Но это уже было не принципиально.

Когда костёр разгорелся, от радости я скакала вокруг него, как самый яростный шаман с Берега Слоновой Кости, потрясая веслом и радуясь источнику тепла и света.

Хоть солнышко почти скрылось за лесом, света хватало. Отвлекая себя от голода, взялась за плетение. Выбрала несколько самых толстых ветвей. Обламывая, выровняла длину примерно в метр, связала тонкие концы вместе. Потом самым простым способом оплетая пруты поочередно сверху и снизу, стала плести длинный колпак. Листья попутно отрывала. Работа спорилась. Морда — точно, это называется морда! — получилась корявенькая. Но мне с ней не на выставку мастеров народного промысла идти.

Как в воде закрепить, вот вопрос. Ловушка должна быть затоплена, а для этого камни нужны. Ну-ка, ну-ка, где тот злодей, что ногу мне поранил? Сейчас я его утоплю. Нашла и притащила на косу несколько камней. Потыкала с берега веслом, ища место подходящее, и когда нашла такое, в плетёнку сложила найденные булыжники и бросила в воду. Ловись, рыбка, большая и… очень большая. Мальки пусть растут, а в мелкой костей много.

Пока я возилась в надежде на сытный рыбный завтрак, закат погас и подкралась ночь.

Экономя дрова, подбрасывала в огонь небольшие ветки, думая о том, как бы уснуть на голодный желудок. И тут услышала шуршание. На свет из воды ползли раки! Они лезли на берег, грозно подняв клешни и едва слышно, но очень сердито что-то выговаривая мне на своём языке. Наверное, за то, что не даю им спать, тревожа светом костра.

Так мне с испугу показалось. Было их не один и не два, а штук… Ой, много было раков. Граждане, куда бежать, что делать? И тут до меня дошло. Раки — это не только клешни и жуткий вид. Это ещё и еда! Варить мне их не в чем, но запечь-то могу. Немного пошерудив палкой в костре, отгребла на край побольше горячих углей. С другой стороны, чтобы света побольше было, добавила веток потоньше. Они мгновенно занялись и хорошо осветили берег. Ну всё, пошла на охоту.

Мелочь решила не брать. В свете костра выбирала экземпляры покрупнее. Схватив двумя пальцами посередь тела, сразу же бросала их на угли. Простите, членистоногие, оченно кушать хочется. Накидала штук двенадцать, надеясь, что на ужин хватит. Остальных веслом в воду смела. Нечего тут на аутодафе сородичей любоваться. Кыш!

Как долго надо запекать раков? Вот и я не знаю. Голодный желудок уверял, что горячее сырым не бывает. Разум советовал потерпеть, ибо рак это почти рыба. Питается чёрте чем. Несмотря на то, что здесь экология и всё такое, но паразитов кишечных никто не отменял.

Чтобы не захлебнуться слюной в ожидании ужина, пошла искать столовые приборы. Пара камней для вскрытия панциря моим слабым рукам просто необходима. И нашла. На один — острый, притаившийся в песке, — наступила и опять беззвучно скулила и материлась. Второй заметила у куста, где сушилась моя добыча. Тонкий, плоский, за тарелку сойдёт. Сполоснула булыжники в воде, положила на перевёрнутый ушат. Веслом выгребла из костра печёных раков, села, скрестив уставшие за день ноги, и приступила к трапезе.

Узкий серп луны в тёмном небе, непонятные шорохи из леса, кваканье лягушек, отсутствие соли. Ничто не могло испортить мне аппетит. И, знаете, было вкусно!

Ну и куда теперь?

Ночь прошла почти спокойно. Пару раз просыпалась от громкого плеска рыбы в реке. Птица какая-то ночная кричала. Но это я слышала сквозь сон. Костёр мой не пылал, а тихо тлел, давая достаточно тепла для тела и дыма от комаров. Хорошо, что вспомнила этот способ долгоиграющего костра, вычитанный в охотничьем журнале.

Отец, царство ему небесное, был человеком со странностями. Очень любил показать себя бывалым. С этой целью выписывал журналы для бруталов. Знания в области охоты и рыбалки были чисто теоретическими, но вычитанные советы раздавал всем желающим.

Что в тех журналах могло заинтересовать меня в восемь-десять лет, не помню. Но вот совала же нос, листала, рассматривала картинки, наверное, даже что-то читала.

Вчерашнее озарение было оттуда. Навеянное всплывшей в памяти картинкой. Пусть там было всё исполнено более продуманно и аккуратно. Но у меня нет топора, а в наличии только ручки-веточки, в которых силы, как у котёнка.

Размышляя обо всём этом, я готовила себе завтрак. Моя морда поймала рыбу! Всё, как просила. Большую. Должно быть, это она ночью плескалась, не давая мне спать. Когда я её увидела, то даже испугалась. Как вытащить? Как умертвить? Как приготовить?

Ёжась от утренней прохлады, сняла рубаху и скользнула с коряги, застрявшей на косе, в воду. Глубина была по пояс. Специально такое место выбрала, чтобы доставать легче было. Ухватила ловушку и как бурлак побрела к берегу. Рыба не сопротивлялась. Она ещё жива, но уже устала бороться за жизнь.

Вот, голуба, имей в виду — как только сдашься, так тебя и сожрут, предупредила саму себя и огрела рыбину веслом по голове.

Где тут мои столовые приборы? Можно, конечно, и целиком запечь, но там же желчь. Лучше попробую выпотрошить. Острым краем камня кое-как расширила естественное отверстие на брюхе, вытащила внутренности и выбросила их в воду. Вчерашним ракам компенсация за родичей.

В глине запекать долго. Да и где ту глину искать? На куски резать нечем. Может, просто так на угли положить? Пока чешуя, которую я не стала счищать, высохнет, глядишь, и пропечётся с одной стороны. Потом переверну аккуратно. Рыба не мясо — готовится быстрее.

А я пойду, посмотрю на травку. Вдруг съедобную отыщу. Щавель там или чеснок дикий. Всё не так пресно будет. У берёзы вчера ничего такого на глаза не попалось. Пройду немного правее.

Он скулил едва слышно. С берега бы точно его не услышала.

«Ребёнок, как ты сюда попал?» — спросила его мысленно. А он, словно услышал меня, запищал чуть громче. Маленький, серовато-рыжий комок пушистой шерсти. Даже и не поймёшь сразу, что за зверь. Я осмотрелась. Ох, если поблизости бродит мамашка этого младенца, то не поздоровится мне по полной программе защиты диких животных.

Но детёныш жалобно плакал. Рискнуть, что ли?

Подошла, присела, дотронулась кончиком пальца до спинки. Да, твою ж… «пиииииии».

Под шёрсткой был скелет. Мамашки точно у него нет. Зверёк голодал уже не первый день.

«Иди сюда, горемыка. Рыбу есть будешь?»

Ел, аж за ушами трещало. И шипел злобно, и урчал утробно, когда я жалостливо гладила его по головёнке. Конечно, много сразу не дала. Лучше буду кормить меньше, но чаще. Вот так обзавелась дополнительной заботой. Значит, придётся брать найдёныша с собой. А нести как? Он хоть и маленький, но когти у него острые. Мигом лишит меня найденной с таким трудом рубахи. Переделать морду в корзинку, что ли? Чтобы устроить этого не пойми чьего детёныша.

Приняла решение и вздохнула облегчённо — ну и ладно. Вдвоём выживать легче. И мотивации для этого у меня теперь больше будет.

Насытившийся зверёк свернулся клубочком и уснул. А я задумалась над тем, как переделать одно в другое. Крутила- вертела мокрые прутья и придумала. В остатках вчерашних заготовок нашла веточку потолще, обломила на длину диаметра ловушки. В середине острым краем камня расщепила небольшое отверстие и вставила в него ещё одну такую же палку. Получился крест. Фиксируя форму, центр по кругу оплела несколькими рядами тонких ветвей. В заготовку между основными прутьями секторами вставила еще по две палочки для плотности, жёсткости и крепости. Осмотрев творение и не найдя к чему придраться, продолжила плетение. Упругие ветви были послушны, и круглое донце для будущей корзинки вышло на загляденье. Несколькими тонкими прутьями, продевая их через края ловушки, прикрепила надёжно.

Хм, фигвам какой-то получился. С полом, но без окон и дверей. Распустила хвост вершины. Верхние ряды расплела больше чем наполовину. Освободившиеся прутки основы разделила на две противоположные друг другу группы и скрутила в жгуты. Выгнула дугами, переплетая между собой, и закрепила основания ручки, плотно обмотав с каждой стороны.

Ну что… Из корявой морды получилась корявая переноска. Пусть так, главное, чтобы удобно было неопознанного зверька нести.

Пока занималась плетением, найдёныш дважды просыпался, и я крошила ему кусочки рыбы, тщательно следя, чтобы в мякоти не осталось косточек.

Нарвала травы мягкой, застелила дно. Ну хорошо. Зверёк в корзинке, а рыбу куда? Вместе я их положить не могу. Проснётся и с голодухи обожрётся. Как потом его лечить стану? Да и испортится рыба по жаре быстро.

Заглянула в костер. Угли ещё были. Устроила на них камень плоский, что служил мне тарелкой, и тонко выложила очищенную от чешуи и костей мякоть. Пусть подсушится. А я пока в дорогу соберусь.

Босиком по лесу идти нельзя. Тут и почва другая, и камни встречаются. Придётся тряпку на обмотки пускать. Разорву пополам, замотаю как портянки. Жаль, что подошвы мало-мальской нет. Хотя… что, если кору берёзовую попробовать приспособить? Она довольно пластичная. Кожу напоминает. Кстати, из неё и коробочку какую-нибудь под рыбу свернуть можно.

Слышала, что в туесах берестяных продукты долго не портятся. Заодно и проверим.

Ноги обмотала сразу. Хватит мне пальцев сбитых. Но пробираясь сквозь траву и кусты, под ноги всё равно смотрела внимательно.

Вот она, красавица. Высокая, прямая. Листья сердечками, серёжки уже завязались.

«Дай мне бересты своей немного, родимушка. Для дела и пользы», — прошу дерево, как учила бабушка. Ну и что, что мысленно. Главное, обычай соблюсти. Странно, что вчера не вспомнила об этом, а сегодня в памяти всплыло.

Обхожу дерево по кругу. Вот здесь вчера колупала и здесь. А вот этой зацепки не видела. Из всех сил схватилась за край отошедшей от створа коры и потянула с силой. И чуть не упала на попу от лишнего усилия. Береста легко отошла широким пластом, обнажая нижний, основной слой.

«Спасибо, матушка!» — поклонилась дереву в пояс за то, что отдало мне часть себя.

Дальше-то что? Попыталась вспомнить хоть что-то из прочитанного и увиденного. В поделках никогда нет белого слоя. Значит, надо его снять. Ногтем поддела слой и полоску за полоской очистила тот, что ценится у мастеров народных промыслов.

Ух ты! Упругий, гибкий, золотисто-жёлтый, цвета мёда материал. Полноценную подмётку из него не сделать, но вот стелечкой под стопу подложить можно. Всё дополнительная защита для ног. Тем же острым булыжником постучала по отмеченной линии, отделяя будущие подошвы. Ничего, что прямоугольные, а не по форме стопы. Тканью пригну, и ладно будет.

После отделения двух полос остался вполне приличный кус коры. Почти квадратный. Вот только как бы из него собрать что-то объемное? Разве что вспомнить розовое детство и те бумажные шкатулки, что делали мамам на Восьмое марта. Как там было-то? Ведь не резали ничего. Чертила, пользуясь вместо линейки краем уже отделённой полосы. Кажется, так. Делим на девять квадратиков. Все линии продавливаем и сгибаем. Ага, что-то получается. Вот здесь лишнее подогнула. И здесь тоже. Нет, не так. Если я излишки внутрь загну, то сильно пространство полезное уменьшу. Береста не бумага — толщину имеет. Разобрала и согнула заново. Вот! Теперь правильно. Было бы шило, сделала бы дырку и закрепила тем же ивовым прутиком. А так просто обмотала плотно, заткнув концы под намотку.

Фу! Пальцы болят. Спина мокрая. Зверик пищит. Да и сама уже проголодалась. Это сколько же уже времени? Солнышко почти в зените. Подкрепляемся — и в путь!

Оказывается, не такая и большая была рыбка. После двух моих трапез и многократного кормления зверушки осталось не так уж и много. Надеюсь, что ещё раза на три малышу хватит.

Уложила стельки берестяные на куски полотна и замотала ноги. М-да… не тапочки, но лучше, чем босиком. Поставила коробочку с остатками рыбы в корзинку рядом со сладко спящим детёнышем, прикрыла их свёрнутым полотенцем. Ещё раз взглянула на небо, подхватила свою ношу и пошла.

Решила идти вдоль реки. Странно, кстати, я здесь уже больше суток, но не видела, чтобы кто-то проплывал. Ни торговых лодий, ни рыбачьих долблёнок. Река не самая большая, но по берегам явно народ живёт. Иначе откуда бы всё, найденное мною на косе, приплыло.

В лесу было прохладно, но зудели комары. Вот же пакость какая! Интересно, есть ли где миры, где нет этой дряни? Лес был полон жизни. Птички посвистывали, перепархивая с ветки на ветку. Дятел дробно выбивал вредителей из деревьев. Шишка упала, напугав до икоты. Подняла голову, а там белка хитрыми глазками вопросительно смотрит.

Пока никаких отличий от Земли в природе я не видела. Хотя кто мне сказал, что я на другой планете? Сколько раз слышала, что мир имеет множество измерений. Скорее всего, моя душа, или сознание, переместилась в плоскости одной планеты, но, к примеру, в другое время. То, что здесь средневековье, это и ежу понятно. По берегам нет битого стекла, и бутылки пластиковые не валяются. Не носятся по реке катера и глиссеры, пугая птиц и зверей оглушительной музыкой.

Шла, выбирая место, куда ступить ловчее, но головой вертела, не теряя надежды увидеть тропинку. Вместо неё увидела ручеёк, преградивший мне намеченный путь. Узенький такой, к реке текущий. Такие мелкие водные потоки обычно роднички питают. Решила пойти посмотреть, что там за родник. Заодно попить, отдохнуть, зверька покормить, обмотки свои перемотать.

Родник был ухоженным. На кусте висел свёрнутый из бересты черпачок — не одна я здесь рукодельница-мастерица. Дно камнем выложено, вокруг листва палая и ветки сухие сметены, чтобы не осыпались и не мутили водицу.

Напилась. Вытащила из корзинки найдёныша. Хорошо бы ему имя дать. Понятно, что не смогу позвать в голос, но хоть ассоциация какая-никакая будет. А то ни породы, ни имени. Приподняла до уровня глаз.

«Зверь, тебя как зовут?» — спросила я мысленно.

— Пых! — ответил недовольный детёныш, свисая пушистой колбаской.

Пых?

— Пых!

Ну и ладно. Мне нравится. Пусть будет Пыхом. Потянулась, сорвала лист мать-и-мачехи, обильно растущей кругом, раскрошила на нём последний кусочек рыбки. Чтобы не была такой сухой, капнула немного воды.

«Ешь давай, Пых».

Зачавкал, заурчал, забавно хватая кусочки маленькой пастью и розовым язычком слизывая крошки и капельки воды с листа.

«Ты же, наверное, пить хочешь!» — беззвучно охнула я и подлила несколько капель воды на листик, а потом ещё и ещё, пока Пых не сел на попку, отвалившись от импровизированной кормушки.

— Пых, — устало выдал он, но не завалился на бочок, а пошатываясь — слаб ещё маленький — ушел в траву и там затих.

«Эй! Ты куда? Потеряешься, глупый», — кинулась я за ним.

Но когда увидела, зачем зверёк уединился, то успокоилась. Говорят, даже короли нужду справляют в одиночестве.

Вернулся мой подопечный слегка поскуливая. К шёрстке прилипло то, что должно было остаться в траве. Всё же плохо у малыша кишечник справился с непривычной едой.

«Эх ты, засранец маленький!» — взяла я малыша на руки задом наперёд. Зачерпнула воду в туесок собственной работы, сорвала несколько листьев мать-и-мачехи и отошла подальше от родника для водных процедур.

— Пых! — возмущался ребёнок неизвестной породы.

«Терпи!» — мысленно уговаривала его я.

— Пы-ы-ы-ы-ых! — орал он громче.

«Ну я же не делаю тебе больно. Чего ты так орёшь-то?»

— Пы-ы-ы-ы-ых! — ещё громче заливался зверёк.

— Ты пошто зверя мучаш? — вдруг раздался у меня за спиной скрипучий голос.

От неожиданности чуть не выронила Пыха. Осторожно обернулась и мысленно ахнула. На не замеченной мною тропе, опираясь на узловатую палку, стояла старуха, согнувшаяся под тяжестью большущего горба.

Почти не глядя вытерла пушистой стороной листа остатки влаги с чистой уже шерсти и, не выпуская зверёныша из рук, поклонилась, приветствуя бабусю.

— Чё молчишь-то? Спросили — отвечай. Али немая? — строго продолжала выговаривать мне горбунья.

Я кивнула, показала свободной рукой на горло и сделала отрицательный жест.

— Во-о-о-оно чё, — удивлённо протянула собеседница, а потом уточнила. — Но слышишь?

Кивнула.

— Откелича взялась здеся? — продолжила допрос старуха.

Пожала плечами и махнула рукой в сторону реки. Видела, что карга не только рассматривает меня, но и прикидывает какой-то свой интерес. Надеюсь, она не хочет меня съесть. Тут Пых, которому надоело висеть на сгибе моей руки, завозился и заскулил. Я, не спуская глаз со старухи, отошла к корзинке, уложила зверька на подстилку, рядом пристроила уже пустую берестяную коробочку и прикрыла их полотенцем. Ухватила за ручку и выпрямилась, показывая всем своим видом, что готова идти дальше.

А ещё я с радостью осознала, что понимаю речь этой женщины. Не литературный русский, народный говор, но понимаю же.

Но старуха не торопилась звать меня за собой.

— Ты сама* чё ли здеся?

*сама — в некоторых местностях так говорят, имея в виду «одна».

Кивнула, но на всякий случай приподняла корзинку с Пыхом. В смысле, он со мной.

— А батька с мамкой твои дэ?

Опять пожала плечами. Ну, если конкретно мои, то на кладбище покоятся оба. А родители тельца, моим сознанием прихватизированного… Кто же знает, кто они и где сейчас.

— Ну шо с тобой робыть… — вздохнула бабка, — пийшлы, чё ли.

Она повернулась ко мне спиной, и я увидела, что на спине у неё не горб, а большой узел. В руке корзина, не чета моей, полная грибов, прикрытых листьями папоротника.

Была бы в нормальном теле, помогла бы бабке корзину тащить, чтобы за гостеприимство отблагодарить. Но эти ручки-веточки её, небось, и поднять-то не смогут. А, была не была!

Я догнала старуху и подёргала за рукав.

— Шо трэба?

Показала пальцем на корзину.

— Взяти хочаш?

Кивнула и показала на своё плечо.

Бабка, кряхтя, взвалила на меня ношу, под тяжестью которой я пошатнулась.

— Не журись, дэтына, тута недалече. Всего две складки пройти. Скоро дома будымо.

Складки?! Это расщелины, что ли? Два раза спуститься и два подняться, взвыла я от опрометчивого поступка. Но опомнилась. Где я тут горы видела? Значит, под словом «складки» бабуся нечто другое имеет в виду.

— Дэтына, ты не видстай, бо загубитыся во лисе. Складки вони дюже пидступны*, — предупредила старуха и неторопливо пошагала по тропе.

*пидступны — коварны, обманчивы.

Придерживая одной рукой бабкину корзину на плече, сделала осторожный шаг. Ещё один и ещё. Чувствовала себя нагруженным осликом, у которого судьба такая. Но я-то сама впряглась. Жаловаться не на кого. Под тяжестью ноши горбилась, но зато под ноги смотрела не отрываясь.

— Ступай сюды, — скомандовала моя провожатая, стоя на краю тропы.

Не задумываясь, шагнула следом. Легкий туман, чуть голова закружилась, и я уже в другом лесу на другой тропе. Воздух хвойный, горячий, колючие веточки ёлок, растущих вдоль тропы, стегали по ногам. Но осматриваться некогда. Видела только подол юбки впереди идущей старухи.

Так вот они какие, складки. Место, где знающий человек может пройти через пространство, как игла проходит через сложенную ткань. Был на одной стороне, шаг — и в другом месте вышел. Как интересно! Наверное, старуха далеко от того места, где мы встретились, живёт, если через складки ходит.

Ельник закончился. Мы шли вдоль поля. Солнце у горизонта почти. Отдохнуть бы, пот с лица смахнуть, воды попить. Но отупев от усталости, плелась следом, едва ноги переставляя.

— Сюды ступай, — ещё раз предупредила бабка, стоя у одной ей приметного места.

Послушно сделала шаг в чуть заметное марево. Ощущения те же: лёгкое головокружение и туман перед глазами, которые быстро проходят, стоит сделать пару шагов вперёд.

Вышли к опушке леса, растущего на возвышенности, с которой можно осмотреть окрестности. Вдали деревня немалая. Дворов сотня, наверное. Дорога по низине проходит, по которой в сторону деревни плетутся несколько лошадок, запряжённых в гружёные телеги.

— Не видставай! — окликнула бабка, и я, понимая, что иду из последних сил, потрусила на её голос.

Вдруг где-то совсем рядом заорал петух. «Вроде на закате они не поют?» — подумала я сквозь пелену усталости. Подумала и забыла. Давайте уже придем или привал сделаем. Иначе упаду, придавленная тяжестью грибной, и больше не встану. Есть хочется, Пых скулит. Корзинка плечо так отдавила, что, похоже, всю оставшуюся жизнь кособокой буду.

— Слыш, кочет спивае? То дом близко. Как мене почуе, так зараз спивать починат, — рассказывала бабка, которую я почти уже не слышала.

Вдруг мне резко полегчало. Оказывается, стоим мы уже у крыльца дома, обнесённого высоким и крепким забором. Корзину старуха у меня забрала и в дом занесла. Я со стоном села на край ступеньки, пытаясь прийти в себя. Ноги и руки мелко подрагивали.

— На, попей, — хозяйка сунула в руки деревянный ковш. Я жадно глотала тёплую воду. Наверное, в ведре весь день стояла. А может, и вовсе с вечера, зачем-то подумала я, постепенно приходя в себя.

Пых скулил, и я вытащила его из корзины. Малыш был грязный и вонючий. «Горюшко ты моё! Что же мне теперь с тобой делать? Как лечить? Но сначала помыть надо», — вздохнула, осматривая двор. На углу дома для сбора дождевой воды стояла большая бочка, а рядом горшок глиняный с отбитым краем. Думаю, можно будет им воспользоваться. Вряд ли это «чистая» посуда.

Пых возмущённо орал. Не любит мой питомец мыться. На шум старуха вышла из дома. Забрала стоявший на перильцах ограждения ковш, заглянула в грязную корзинку, покачала головой.

— Дрыще твоё куценя, — не столько спрашивая, сколько утверждая сказала она.

Со вздохом кивнула. Мокрого, но чистого Пыха завернула в полотенце, высушивая шёрстку. «Лапушка мой», — согревая, прижала его к груди. Первая живая душа, встреченная в этом мире. Маленький, ещё более несчастный, чем я, пушистый комочек. Понять, что зверушка нуждается в лечении было не сложно. Что же делать?

— Треба, шоб оно выпило усе, бо сдохне, — бабка вернулась с деревянной ложкой в руках. В круглом черпачке плескалась тёмная жижа. — Ты куцыня тимай, а я в пасть лить зачну. Може, оклемается.

Почему-то мне казалось, что зверька нельзя принуждать. Вот интуиция вопила — нельзя с ним так! Забрала ложку у старухи, вернулась на ступеньку. Держа малыша на коленях, подсунула питьё ему под мордочку:

«Пых, это надо выпить. Иначе ты умрёшь, уйдёшь за грань, оставишь меня одну, — не зная, как объяснить маленькому существу, что такое смерть, я вспоминала разные синонимы. — Бабка предлагает поить тебя насильно. Но я так не хочу. Знаю, что ты тоже не хочешь, чтобы тебя держали. Пей сам. Ты же умный. Пей, Пых, пей!» — мысленно уговаривала я питомца.

Найдёныш вздохнул тяжко, понюхал зелье, отстранился и потряс головой. Ещё раз вздохнул и начал лакать. Останавливался, демонстрируя всем своим видом, что пойло «бе-е-е!», но вылакал всё до конца.

— Ось як ты его ублагала? — удивилась старуха и ушла в дом.

Положила уставшего Пыха на нагретое мною место, взяла корзинку и пошла её отмывать. Выбросила в мусорную кучу грязную траву, порадовалась, что не пострадала берестяная коробочка и, поливая из битого горшка, смыла всё, что осталось. У крыльца перевернула, чтобы просохла. Взяла зверька на руки и сама сжалась в комок. Солнце село. Хоть и было еще светло, но стало зябко. Да ещё и в воде прохладной наплюхалась, отмывая переноску. А в дом нас никто не зовёт.

— На, поснидай, та лягай почиваты, — старуха протягивала мне ломоть хлеба и кружку.

Глазами показала на Пыха. Он тоже есть хочет.

— Ни. Ему до утри исты незя. Треба, шоб брюхо споковалось.

Есть очень хотелось. Но мне показалось, что по отношению к голодному питомцу поужинать будет нечестно. И я отрицательно покачала головой. Старуха равнодушно пожала плечами и поманила меня за собой.

В углу просторных сеней стоял приземистый широкий сундук. На него старуха кинула висевший тут же тулуп.

— Лягай! — коротко бросила и ушла в дом.

Легла. И Пыха под бок положила. Повозилась, устраиваясь. Под голову, вместо подушки, подвернула рукав. Нащупав свободный край, прикрыла им ноги.

Всё лучше, чем под открытым небом у реки, решила я и уснула.

«Пых, ты мешаешь!»

Малыш играл с метёлкой длинной камышины, вытаскивая её из охапки, которую я волоком тащила в горку.

Мы уже десять дней живём в доме бабы Марыси, и я как могу помогаю ей по хозяйству. Вчера старуха с самым невинным видом пожаловалась, что прохудилась крыша на сарайке и ближайший дождь зальёт кур. Если бы в курятнике жил один петух, то ни за какие коврижки не взялась бы за муторное дело восстановления крыши. Заросли камыша росли под горой, на которой стояла бабкина хата, у тихой речушки, вытекающей из деревенского пруда. Сколько раз за сегодня я уже спустилась к реке и гружёная поднялась назад? Со счёта сбилась. По колено в грязи старым серпом срезала длинные стебли, связывала их потрёпанной холстиной и тащила во двор.

Зловредный петух, взгромоздившись на забор, злорадно наблюдал за моей каторгой. За эти дни жизнерадостными воплями в четыре утра он разбудил во мне жажду убийства. Мерзкая скотина встаёт раньше солнышка, взлетает на крышу над моей головой и начинает перекличку с деревенскими петухами. Причём отвечает каждому. Сволочь!

Но в сараюшке, помимо горлопана, ютился и его гарем из шести курочек. Бабка ежедневно к миске каши выдавала на завтрак сваренное вкрутую яйцо, которое я по-братски делила с найдёнышем. Малышу расти надо, а значит, нужен белок и жиры животного происхождения. От овощей и каши не окрепнешь.

Та первая ночь на сундуке нас сроднила. Произошло нечто невероятное. Я осознала, что малыш действительно слышит мои мысли, обращённые к нему. А я понимаю его желания. Бабкино зелье успокоило расстройство кишечника, и Пых проснулся довольным жизнью, хоть и жутко голодным. Хорошо упревшая пшённая каша, ломоть хлеба, кружка молока и яйцо показались мне царской едой. Отыскав вчерашнюю ложку, объявленную хозяйкой опоганенной зверем, отложила туда немного каши, накрошила желток и залила молоком. Белок прибрала в берестяную коробочку, чтобы до обеда, который, надеюсь, будет, покормить ещё раз.

Кормила меня баба Марыся хорошо. В обед щи наливала, где попадались кусочки мяса, кружку отвара из трав или ягод и какой-нибудь пирожок или ватрушку. Мясо и творог тоже Пыху скармливала. Ему нужнее.

Так и жили. Что-то конкретно делать меня хозяйка не заставляла. Просто как бы между прочим сетовала то на одно, то на другое. То «огирки» привяли без дождя, то огород зарос, то двор «курья засрали». Выполняла все в меру сил и с максимумом старания. Понимала, что никто нас даром в доме держать и кормить не обязан. Хотя конкретно в доме я не была ни разу. Жили мы с Пыхом в сенях. Вернее, там ночевали. Потому что я целый день топталась по хозяйству, а зверёк бегал за мной хвостом.

А ещё старуха подарила мне целый сундук добра.

— Зроби соби спидницу якусь та камизульку, шо ли, — сказала, вручая мне шкатулку с нитками, ножницами и набором иголок.

Что такое спидница и камизулька, я решительно не понимала. Трусы, что ли, исподние? Так с радостью. Было бы из чего. Заметив мое недоумение, бабка потрясла себя за широкую юбку и полочку ярко вышитой жилетки.

Сундук был полон, но шить было не из чего. Когда-то там хранились вещи из шерстяной ткани, и прижившаяся в сундуке моль уже почти всё сожрала. Но я упрямо доставала объедки, выносила на улицу, выбивала пыль, рассматривала на свет. И вырезала то, что ещё хоть как-то могло назваться тканью. К своему удивлению, набрала таких кусков немало. Были они мрачных земляных расцветок, но мне не до жиру.

Каждую свободную минуту принималась за шитьё. Сначала одним слоем разложила все куски на тёплых досках крыльца. Покрутила, поменяла местами и поняла, что моя задумка может получиться. Так как кроить было нечего, я сразу сшивала обрезки под изделие. Юбка — прямоугольник, припосаженный на поясе с завязками на концах. Жилет — прямые полочки и спинка, соединённые по бокам вшитыми лоскутами.

Сметала на живую нитку, чтобы потом сшить через край более тщательно. За два дня управилась. У худенькой девочки одежда небольшого размера. Самые длинные швы были, когда пояс на юбку пришивала да подол подрубала.

Развесила я свой гардероб на свету и вздохнула — обнять и плакать! Разве так следует девчушке молоденькой одеваться? Ни вышивки, ни ленточки какой завалящей, чтобы эту жуть украсить. Да и само качество таково, что швы крепче самой ткани.

«Эврика!» кричал Архимед по свидетельству современников, и я бы закричала, поймав идею за хвост, но, увы, не могу. Голь на выдумки хитра, а я сейчас та самая голь перекатная. Поэтому исхитрюсь, и будет у меня нормальная одежда. По крайней мере, не рубище убогое.

Бедные японские крестьяне, такие же нищие и голые, как я, умудрялись не просто сохранять свою одежду, латая дыры, но украшать её штопкой и заплатками. Этим я и занялась. В шкатулке помимо ниток для шитья были и клубки тонкой пряжи. Выбрала самую светлую и иглу с ушком побольше. Эх, мне бы мел найти, чтобы линии разметить. Но на нет и суда нет. Буду работать на глаз.

Определила, где на юбке самые ветхие участки и поверх них нашила заплаты. Пришивала простейшим швом. Главное, чтобы стежки были аккуратные и ряды ровные. Выметала плотно по контуру лоскута в несколько рядов, выделяя контрастную рамку для будущей вышивки в центре заплатки. Узоры выбрала самые простые: листик, укропный зонтик и спираль, закрученная от края к центру. На полотне юбки получилось одиннадцать заплаток в три ряда.

Закончив с вышивкой, параллельными стежками той же светлой ниткой по темной основе узором соединила все заплатки между собой. Где-то по прямой шила, где-то волной получилось. Издали юбка стала похожа на изделие из ткани с набивным рисунком. Да и плотнее моя «спидница» стала. Надеюсь, что подольше поносить смогу. А прохудится, знаю, как починить красиво.

Пользуясь моментом, что есть ножницы, нитки и игла, обрезала и подшила рукава рубашки до нужной длины. Из обрезков скроила примитивные трусы. Два треугольника на завязках, ластовица. Шила я их не для ежедневного ношения, а на всякий ежемесячный случай. Возраст-то у тела такой, что, наверное, дня три в месяц придётся что-то как-то придумывать. Граждане, мир без одноразовых прокладок и тампонов это ужас!

А ещё обувь, вернее, её отсутствие стало большой проблемой. Обмотки протёрлись за два дня. Босой ходить так и не научилась. Любой камень, любую ветку или колючку чувствовала, как принцесса горошину. Обшарила выделенный нам с Пыхом угол на предмет чего-то, что может стать защитой для ног, но ничего не нашла, кроме валенка.

Одинокий, побитый молью, с истоптанной прохудившейся подошвой чёрный валенок грустно приткнулся за сундуком так, что в сумраке полутёмных сеней я его едва заметила. С молью расправилась сразу, увидев, сколько шерстяных вещей, которые я могла бы перешить на себя, сожрала колония ненасытных бабочек.

В поле за огородом сиреневыми головками качали кусты дикой лаванды. Разогретые на солнце эфирные масла растений заполняли округу потрясающим ароматом. Нарвав пахучий букет, я бросила его в недра сундука на пока ещё неосмотренные остатки тряпья, устроив вредителям газовую камеру.

Кручу, верчу, придумать хочу, мысленно подбадривала я себя, рассматривая остатки валенка. Голенище еще вполне себе крепкое. Если выкроить четыре овала по размеру стопы, сшить их попарно, а потом к ним пришить сапожок тряпичный из остатков обмотки выкроенный и усиленный лоскутиками, то, наверное, смогу даже какое-то время ходить в этом.

Сапожки не выкроились, но получилось пришить к толстой валяной подошве носок закрытый и лямку на пятку. Нечто похожее на сандалии получилось. Граждане, я так «лабутенам» не радовалась в своё время, как счастлива была этим уродливым самопальным чуням.

Натаскав полный двор камыша, принялась связывать грубой верёвкой длинные стебли в толстые пучки. Руки были заняты, а голова работала. На первое время мы с Пыхом устроены. А дальше что? Зимой в сенях не выживем, а в дом бабуля нас явно пускать не хочет. Причина такой таинственности меня не интересовала. Может, у неё там аппарат самогонный на печи или зелье, меняющее сознание, в котле булькает. Её дом — её порядки.

Пых, словно почуял мое грустное настроение, подлез под руку и ткнулся носом в колено.

«Что, малыш? Проголодался? Потерпи, скоро обедом кормить будут», — погладила я зверька по пушистой спинке.

Найдёныш вздохнул и прилег рядом, положив голову на ногу. Стараясь не потревожить его сон, я дотягивалась до камышин не дёргая ногой. Вязала, вязала, но тут кончилась верёвка. Осмотрелась, надеясь на то, что не заметила часть мотка, но, увы, поиски не увенчались успехом. Камыша ещё много, а верёвки нет.

— Идить снидать, — позвала баба Марыся, осматривая двор и ставя миску с горячей похлёбкой на перила крыльца. Рядом пристроила щедрый кусок хлеба и ложку. — Огирки и цибульку в огороде визьмешь.

Сказала и повернулась было в дом уйти, но я остановила её, призывно хлопая в ладоши.

— Шо трэба? — остановилась старуха на пороге.

Пришлось изображать пантомиму: потрясла последним коротким обрывком верёвки, осмотрела двор и растерянно развела руки. Потом потыкала пальцем в остатки камыша и на крышу курятника.

— Мотузка кончувалась? — поджала губы хозяйка, получив подтверждающий кивок, и посмотрела куда-то вдаль. — Подь сюды!

Подошла, отряхивая юбку от прилипших растительных волокон.

— Дэвись, — показала она на деревню, что была видна как на ладони. — Крайню хату с лелеками бачишь?

Смотрю на деревню. Крайних домишек несколько. Понять бы ещё что такое «лелеки». Растерянно пожала плечами и отрицательно покачала головой. Не вижу.

— Шо за дэтина така… — рассердилась бабка и ткнула пальцем в небо. — Дэвись!

Я смотрела, как, широко распластав крылья, к гнезду на крыше одного из домов планировал аист. Вопросительно показала длинный нос и замахала руками, как крыльями.

— Да! — облегчённо выдохнула собеседница. — Снидай и иди туды за мотузкой. Возьми кус, покажи тётке Арине, она тоби другий моток даст. Зразумила?

Усердно закивала. Конечно, поняла. Схожу, мне нетрудно. Спуститься с нашего бугра, перейти по мостику через речку и подняться к околице деревенской.

Хозяйка тоже кивнула облегчённо, но, открыв дверь в сени, спохватилась:

— Куценя здесь оставь. В сенцах замкни, — на мой недоумённый взгляд объяснила. — Песы в деревне порвут.

Вздыхаю, но соглашаюсь, понимая, что совет разумный.

«Пых, ну не могу я тебя с собой взять. Там собаки страшные и большие. Они нас с тобой обоих съедят, — который раз внушала питомцу, но тот продолжал жалобно скулить, не желая оставаться запертым в сенях. — Давай я тебя вот сюда посажу, — хлопнула по широким перилам крыльца. — Ты будешь меня видеть. Дойду до того дома с птицами, возьму верёвку и назад пойду. Встретишь меня у мостика на нашей стороне. Договорились?»

Зверёк, наклонив голову, внимательно выслушал моё предложение. Вздохнул, но скулить перестал. Согласился на компромисс.

Как же хорошо быть юной девчушкой, летним днём отпущенной прогуляться одной! Бегу под горку, вдыхая встречный ветер, наполненный ароматом цветов, трав и свободы. Длинная коса в такт шагам постукивает по спине, мягкие подошвы оберегают ноги от камушков и колючек, юбка с запахом не стесняет движения. Всё это вселяет в душу безотчётную радость и надежду, что всё будет хорошо.

Запыхавшись от быстрого бега, в горку поднималась медленно. На полпути повернулась к дому бабки Марыси и помахала рукой. Отсюда Пыха я не видела, но знала, что он беспокоится обо мне. Наша удивительная связь с найдёнышем даёт возможность чувствовать друг друга. Я всегда точно знаю, где уснул заигравшийся зверёк, как и он находит меня в любом уголке двора или огорода.

Аисты, увидев чужого человека, устроили на крыше шум. Клекотали, щёлкали клювами, хлопали крыльями. Не дойдя до нужной мне калитки, я остановилась. Всё же это не воробьи, а большие птицы. Спланируют разом, тюкнут по макушке по очереди своими длинными клювами, и останется Пых сиротой.

Но, услышав шум, на крыльцо выскочила хозяйка дома тётка Арина. Дородная красавица лет сорока. А может, меньше. Кто их тут поймёт? Вытирая мокрые руки передником, подошла к калитке.

— Шо трэба?

Поклонилась учтиво, как младшая старшей, и показала огрызок верёвки.

— Ты за мотузкою, шо ли? — уточнила она, с любопытством и вниманием разглядывая меня с головы до ног. — Бабка Марыся послала?

Кивнула, подтверждая обе догадки. Слухи в деревне быстро распространяются. Несмотря на то, что я в село пришла первый раз, люди меня уже видели. К нам во двор часто гости заходят. Кто за травой для отвара, кто за настойкой лечебной. Да и сама бабка Марыся чуть не через день в деревню ходит. То роды принять, то рану зашить, то вывих вправить. Знахарка моя хозяйка или травница. А может, колдунья. Кто знает.

— Почекай, я зараз, — сказала Арина и крикнула куда-то во двор: — Петро, слышь, Петро? Швидко неси виток мотузки сюды. Тут дивчина гарна чекае.

Откуда-то из сарая выглянул взъерошенный парень, зыркнул на нас и скрылся. Ещё через пару минут вышел, неся на плече моток крапивной верёвки. Это они называют моток? Да он весит чуть меньше меня. Парень и тот плечо скосил под тяжестью, а я-то как понесу?

Непроизвольно сделала шаг назад. Петро, заметив мой страх, усмехнулся.

— Я поможу, — спокойно сказал, поправил ношу и вышел за калитку, предупредив мать. — Мамо, я скоро.

И пошагал под горку. Вздохнув облегчённо, ещё раз поклонилась тётке Арине и чуть ли не в припрыжку побежала за парнем.

Пётр шагал неторопливо, время от времени поправляя тяжёлый груз. Интересно, сколько ему лет? Высокий, крепкий. Вон какая спина широкая. Лет семнадцать, наверное, может, немного меньше. Скоро женить будут. Дети в деревнях быстро взрослеют. В интернете писали, что незабвенному Сусанину, когда поляков водил, было тридцать два года, а замужней дочери его шестнадцать стукнуло.

— Тэбе як звуть? — прервал мои размышления Петро.

Пожала плечами. Ведь я действительно не знаю имени своего. Ни из прошлой жизни, ни из этой. Даже странно, что это меня никак не заботило. Баба Марыся «дэтиной» кликала. Мать провожатого «дивчиной» назвала. Да и толк какой был бы от того, что имя своё знаю — сказать всё равно не смогу.

— В сели балакают, шо ты нима. Правда, шо ли? — парень остановился. Не то передохнуть захотел, не то поболтать.

Кивнула — да, немая.

— А рокив тоби зараз скильки? — продолжал выспрашивать меня провожатый.

Показала растопыренные ладошки и еще два пальца.

— У-у-у-у! Так ты не мала зовсим, — смесь удивления и радости на лице парня перешла в решимость. — Слухай сюды. Ты мене дюже подобатися*. Я тэбе и у реки бачив, и у поли. — Видя, что я не понимаю, смутился слегка, но продолжил более решительно: — Люба ти мене. Пийдешь за мене?

*Подобатися — понравилась.

Это что, граждане? Он меня сейчас замуж позвал, что ли? Но мне же всего двенадцать лет. Извращенец и педофил! Стояла, глазами хлопала на столь неожиданное предложение.

— Дивки у сели доросли, як коровы, — и руками показал, где у односельчанок всего много. — А ти як тростиночка. Худесенька, малэсинька… Так и хочится на руках носить. Ти не бийся, я не буду тэбе обижати. Пийдешь за мене?

Мысленно взвизгнула и рванула через мостик в гору. Ой, мамочка милая! Что, если бабка тоже решит, что это лучший для меня вариант, и отдаст замуж. Бежать! Бежать, куда глаза глядят. Только где гарантия того, что меня кто-то другой не решит сделать своей женой? А то и вовсе наложницей…

Во двор забежала едва дыша, а следом Пых, обиженный на то, что не подождала его. Подхватила зверька на руки и в сени нырнула. На сундук с ногами забралась, затаилась. Стать бы мышкой маленькой, забиться в щёлку и сидеть тихо-тихо.

Услышав, что я вернулась, баба Марыся вышла на крыльцо, но встретила там не меня.

— Петро? Шо ты здесь робишь? А дэтина моя де?

— Убэгла. Я взамуж её позвал, а она убэгла. Вот мотузка ваша.

— Вза-а-а-амуж? Ось як… Ужо и женилка выросла.

— Я мамке кажу, пусть сговариваться прийдет. Ждите, баба Марыся.

— А то як жеж. Непременно ждать буду.

Скрипнули двери, и в сенях стало светлее.

— Ты здеся? Подь сюды. Не бийся, уйшол вин. Жоних твий… — последние слова старуха произнесла со злой иронией.

Мы с хозяйкой сидели на крыльце. Пых играл с метёлками камыша, брошенного во дворе. Лучи заходящего солнца ярко освещали деревню на противоположном склоне. Бабка сунула мне в руки большую глиняную кружку с ароматным отваром. Отпивая маленькими глоточками горячее питьё, я начала понемногу успокаиваться.

— Не люб вин тоби? — просто спросила старуха.

Я посмотрела на неё с удивлением, поставила посудину на перила и сначала ткнула себя пальцем в грудь, потом показала растопыренные ладошки и ещё два пальца.

— Ну да… Взамуж рано, — согласилась собеседница, а потом вдруг перешла с южнорусского «суржика» на нормальный русский язык. — Видишь ли, девочка, я хотела тебя ученицей своей сделать. Первую проверку ты прошла — через складки нормально ходишь. Вторую проверку прошла тоже — голова соображает, руки работают. Через пять дней должна была закончиться третья проверка — ауры и энергии. Дело это небыстрое. Потому ты и спала в сенях, а не в доме. И вот надо же такому случиться. Взамуж! — Передразнила она Петра, потом ещё раз внимательно на меня посмотрела. — Точно не хочешь?

Кулём рухнула со ступеней и бухнулась хозяйке в ноги. Молитвенно сложив руки, умоляюще смотрела ей в глаза и отрицательно качала головой: «Сжалься!»

— Ну нет так нет. Но и я тебя держать не смогу, — вздохнула. — Арина сестра старосты, нельзя мне с ними ссориться. Давай так сделаем. Если Пётр мамку свою уговорит тебя сватать, то я согласие дам, а потом так спрячу, что они вовек не найдут. Договорились?

Кивнула грустно. Согласна, потому что выбор у меня невелик.

Тётка Арина пришла через три дня под вечер. Сидели они с моей хозяйкой на завалинке и негромко о чём-то переговаривались. Не одну меня, а всех чужих баба Марыся в дом не пускала.

Подслушать, о чем судачат женщины, я не могла, да и не хотела. Заканчивала убирать со двора мусор, оставшийся от камыша. Курятник красовался новой крышей, но неблагодарный петух по-прежнему каждое утро орал над моей головой. Подлец!

— Ну шо, дэтина, слухай сюды, — закрыв на засов ворота за тёткой Ариной и присев на крыльцо, баба Марыся перешла на русский. — Уговорил-таки Петро родню сосватать тебя. Свекровь твоя будущая очень тем недовольна. Но сын пригрозил, что из дома убежит, если на тебе не женят. Паршивец! Договорились на осень. Пока живём как прежде. Со двора ни шагу, чтобы повода не было раньше свадьбу назначить. Поняла?

Кивнула. Конечно, поняла. Нет никакой гарантии, что жених смиренно захочет брачную ночь ждать. А я от него вряд ли отбиться смогу. Как и на помощь позвать.

Так началась моя жизнь в осаде. Каждый вечер Петро приходил под ворота и просил.

— Ну баба Марыся, — тянул парень из-за забора, — видпусти дивчину погуляты.

— Ступай, хлопец, видселя, — отмахивалась хозяйка. — Николы ей. Приданное шье. Вот висилля* справите, хоть загуляйтесь опосля.

*Висилля — свадьба.

Без работы я не сидела. Огород требовал ежедневного ухода. Польёшь — сорняки лезут, не польёшь — овощи вянут. Попутно хозяйка учила травы правильно сушить и складывать готовый материал. Листик к листику, веточка к веточке, корешок к корешку. Вишня поспела. Собрать помыть, посушить. Часть на варенье, часть на наливку. Так и крутишься весь день.

После второго полнолуния моего пребывания в новом теле и в новом мире, баба Марыся, вернувшись из деревни, сказала:

— Пора, девонька. Завтра сельчане до рассвета в город на ярмарку поедут. Первые овощи и фрукты повезут. И я с ними, травы и настойки продать. Чтобы подозрения не вызывать, ты меня в воротах проводи. Платочком белым на прощанье помаши, чтобы все видели, что оставляю тебя дома на хозяйстве. Потом ворота запри на засов, кур покорми, делами займись в огороде или во дворе. А к обеду поближе бери своего зверя и иди в огород к малиннику. Там проход через складку есть. Покажу сейчас, но сначала послушай. Добираться до места будешь одна. Дам тебе письмо к моему давнему знакомому. Учились вместе. Что удивляешься? Ты думаешь, что я знахарка деревенская? Сейчас так и есть. Знахарка. Но до Чёрного царского указа училась в Магической академии. Последний курс заканчивала. Мечтала стать великой целительницей. Хотела людям помогать с болезнями справляться. Училась как проклятая. На поклонников и вечеринки время не тратила. Может, и получилось бы у меня задуманное, но надо же было нашей царице решить мужа извести. Что говорить, магиней она сильной была. Так и придворные чародеи, что стоят на страже царя, тоже не лыком шиты. Не получилось у неё ничего. Себя погубила и повод дала со всеми магичками и ведьмами расправиться. Так в указе и написали: «Магия не для баб». Страшный год был. Ой, страшный… Сколько тогда моих подруг и коллег погибло, сосчитать не возьмусь. В стране не хватало накопителей. Ведь прежде чем одарённому заблокировать магию, необходимо до дна выбрать резерв. Многие сильные магини после такого незаслуженного наказания жить дальше не стали. Ведьм же, оттого, что их магии нельзя лишить, на костёр отправляли. В целях экономии времени и дров сжигали разом на одном костре двоих, а то и троих. Как же страшно это всё было… Как страшно! У меня дар слабый был. В учении больше знаниями пользовалась, чем силой, но и я после процедуры блокировки долго болела… О чём это я? Ах да, о знакомце своём. Несмотря на то, что доучиться девушкам не позволили и должны были бывшие студентки отправиться в ссылку подальше от столицы, мне в Светлобожске разрешили остаться до выздоровления. Вот тогда-то мы с Осеем и подружились. Жили по соседству, в Академию прежде вместе бегали. Но он слабо учился, и я помогала ему с курсовыми и лабораторными. Диплом помогла написать, к экзаменам подготовиться. Только поэтому академию и закончил. Где потом и прижился. Преподаёт историю магии, кажется. К нему пойдёшь. За ним должок, он поможет. Видишь ли, я смогла определить причину твоей немоты. Как? Магически, разумеется. — Рассказчица горделиво расправила плечи, как бы говоря: «А вот я какая!». — Сдаётся мне, что тема насильственной блокировки не до конца изучена. Похоже, с годами блок ослабевает, и резерв вновь начинает наполняться. Очень медленно, но дар восстанавливается. Иногда, в сложных случаях, позволяю себе пользоваться для диагностики. Очень редко и очень осторожно. Знаешь, девочка, сколько уже лет прошло, а я всё ещё помню смрад костров и пустые глаза подруг, лишённых силы. Поэтому боюсь всего, что может мне навредить. Боюсь вступать в конфликты, боюсь показать свои возможности в полном объёме, боюсь, что они снова придут за мной. Поэтому и надела маску малограмотной деревенской знахарки. Так и живу, как сплю. — Знахарка замолчала, поднялась с трудом и пошаркала в дом.

Солнце садилось, петух загонял свой гарем на насесты, притомившийся за день Пых свернулся клубком у ног. Обняв себя за плечи, чтобы избавиться от озноба, я смотрела, как над деревней в темнеющем небе загораются звёзды. Прокручивая в голове рассказ бабы Марыси, я шалела, и меня знобило от полученной информации.

Граждане, в этом мире есть магия! Но жизнь здесь не волшебная сказка, где единороги пукают ароматом фиалок, это мир, живущий по своим жёстким законам. Или беззаконию. Моя хозяйка магичка, и она что-то знает о причине моей немоты. А ещё то, что уже завтра я буду где-то далеко от этой безымянной деревни, от настырного Петра, возжелавшего взять меня «взамуж», и от горластого петуха, каждое утро орущего у меня над головой.

— Детка, помоги мне, — позвала баба Марыся, гремя посудой.

Из дома, в который мне пока нельзя было входить, в сени хозяйка вытащила небольшой круглый стол, покрытый кружевной скатертью. И он уже был сервирован: две тарелки, две кружки, две ложки. На блюде, стоявшем в центре, горкой хлеб, порезанный крупными ломтями, домашний сыр, больше похожий на прессованный творог, несколько огурцов и крупный розовый помидор. А ещё запотевший кувшин с холодным компотом.

— Нарежь овощи. Ты знаешь, что значит это слово? — подавая мне нож, спросила знахарка.

Кивнула, рассматривая круглый спил какого-то дерева, служивший хозяйке разделочной доской. Было заметно, что в обиходе он уже давно. Следы от ножа оставили немало зарубок и по краям, и центру кругляша.

Убедившись, что овощи уже вымыты, огурцам отрезала «попки» — у грунтовых плодов они часто бывают горькими — и нашинковала наискось. Длинные овалы удобнее на бутерброд класть. По сеням мгновенно поплыл аромат прохладной аппетитной свежести, которой наполнен каждый молодой огурец.

Помидор был великолепен как произведение огородного искусства. Звёздочная шапочка плодоножки источала пряный запах свежей ботвы. Розовые щёки родича картошки и баклажана были готовы взорваться спелым соком. Вспомнив о видовой принадлежности овоща, задумалась о том, что в моём мире они появились намного позже.

Но напомнив себе, что это другой мир, а значит, и история другая, направила размышления в более полезное русло. Как нарезать помидор? Можно просто на несколько частей, но, посмотрев на сыр, решила сделать нечто похожее на салат. Тонкие дольки уложила горкой на персональные тарелки и засыпала их растертым между пальцев сыром.

Я так давно не готовила, что с головой погрузилась в процесс и не заметила, как изучающе на меня смотрит баба Марыся.

— А ты ведь тоже непроста, девочка. Никогда не видела, чтобы огурцы так резали. Обычно или на две части вдоль или кругляшками. А помидор и вовсе… — она зацепила ложкой дольку, хорошо присыпанную сыром, пожевала и одобрительно покачала головой. — Вкусно. Ты где такому научилась?

Пожала плечами. Где-где… Отсюда не видно. В другой жизни, в другом теле. Хозяйка особо и не выпытывала, понимая, что подробный ответ я дать не в состоянии. Она ещё раз сходила в дом и принесла чугунок с горячей вареной картошкой. Положила мне на тарелку две крупных, ложкой раздавила, маслом полила.

— Садись. Ешь и слушай. Нема ты от того, что кто-то на тебя проклятие наложил. — Я перестала жевать и вскинула глаза на рассказчицу, но она только кивнула, подтверждая свои слова, и продолжила. — Любое проклятие, если оно не относится к разряду мгновенно-смертельных, имеет условие снятия. И условие это обязательно вкладывается в плетение. Увы, я прочитать не могу. Надеюсь, что среди коллег Осея найдётся достаточно знающий и опытный маг, который сможет тебе помочь. А ещё хочу, чтобы друг мой документы тебе выправил. Опасно быть безымянной побродяжкой, любой злыдень кабалу наложить сможет. В столице с документами проще, чем в деревне нашей. Да и есть у мэтра возможность такая. Сестра старшая у него в своё время со степняком спуталась и сбежала. Но не сгинула. С роднёй связь поддерживала, письма домой с оказией посылала, это я точно знаю. По возрасту и виду вполне за внучатую племянницу тебя выдать можно. Там и с именем решите, чтобы из родового не выбивалось. Что ты на меня глаза вытаращила? Да, степнячка ты. Сама ещё, что ли не поняла, что на местных не похожа? Не поняла? Ну да… себя-то не видно, а зеркал здесь нет. Ещё и память у тебя повредилась.

Уставившись в одну точку, я опять зависла от избытка новой информации. Значит, моя немота не врождённая и не психологическая травма, а результат чьего-то магического воздействия. Мало этого, так ещё и не в родных краях нахожусь. Чужая я здесь. А вот это как раз может быть и к лучшему. Все мои непонятки и ляпы можно списать на то, что «сами мы не местные».

— Ты уснула, что ли? — привлекла моё внимание баба Марыся. — Подожди немного спать. Сейчас доскажу и почивай на здоровье. Завтра, как солнце встанет, а ты с хозяйством управишься и сама соберёшься, уходи через складку, что в малиннике. Выйдешь в лесу недалеко от дороги. Осмотрись, прислушайся, чтобы телег или пеших на пути не встретить. Не надо, чтобы тебя кто-то видел. Лучше бы лесом идти, но ориентироваться тебе на сосну надо, а она хоть и выше других деревьев, но только с дороги видна. Заприметишь, и снова в кусты. Поняла? К сосне подходить надо так, чтобы дорога за спиной была. Запомнила? Обойди дерево слева. Где у тебя левая рука? Молодец. Как три шага за сосну сделаешь, повернись на месте через левое плечо, и ещё один шаг вперёд. Повтори!

Жестами показываю высоту — сосна; пальцами левой руки изображаю шаги — раз, два, три; указательным делаю пируэт налево и ещё один шаг.

— Молодец! — похвалила хозяйка и продолжила. — Выйдешь на опушке леса, что у стольного града нашего Светлобожска. Дорога там рядом, но до города версты три или четыре пройти придётся. Иди спокойно. От наших мест это уже далеко, знакомых точно не встретишь. Может, кто добрый из путников подвезёт на телеге. Главное, стерегись, чтобы под копыта верховых не попасть. Поняла? Хорошо. Теперь — как по городу пройти. Заходи через главные ворота. Ты мала и без груза, значит, пошлину с тебя не возьмут. Как вошла, так и иди, никуда не сворачивая. Дойдёшь до ратушной площади, её по фонтану узнаешь. Площадь пересекает улица, тебе надо направо свернуть. Поняла? Там на углу приметный дом с магазином есть. Увидишь. Так и иди по этой улице. Через… раз, два, три, четыре… Да! Через четыре перекрёстка… Ты знаешь, что такое перекрёсток? Хорошо. Так вот, через четыре перекрёстка начинай считать дома. Шестой от угла будет дом Осея. Там под окном куст сирени растёт. Узнаешь. Думаю, что к закату ты доберёшься, а там и он из академии со службы вернётся. Отдашь ему письмо. Только проследи, чтобы он его сразу прочитал. Магистр человек неглупый, но ужасно рассеянный. Может взять послание, сунуть в карман и забыть на неделю, не обратив на тебя никакого внимания. Поэтому будь настойчива. Поняла? Вот и умница. Теперь вот что, — баба Марыся сходила в дом и принесла суму, сшитую из небеленой холстины. — Зверя своего сюда посадишь, чтобы вопросов меньше было. Полотна я тебе туда положила на дни красные. Поняла? Отстирывай в воде холодной, а замачивай в щёлоке. Знаешь, как из золы сделать? Молодец. Ты много умеешь и знаешь. Жаль мне тебя отпускать. Хорошая бы из тебя знахарка получилась, но… И от немоты не избавлю, да и Петро несносный со своей женитьбой… Приспичило же паршивцу! Ладно, ещё слушай. Вот тебе денег немного. Вот эти маленькие самые мелкие. На них можно купить кружку кваса или отвара. Но не вздумай на такое тратиться. Кто знает, сколько дней разносчик пойло по жаре носит? Отравиться можно так, что неделю животом маяться будешь. В сумку тебе флягу в бересту оплетённую положила. Дома воды наберешь, а если не хватит, то в фонтане городском наполнишь. Там вода хорошая, чистая. Поняла? Слушай дальше. За две такие маленькие монетки — они грошиками называются — можно купить пирог или булку. Пироги не бери. Кто знает, из чего ту начинку делали и как давно. Есть захочешь, купи булку. Даже если чёрствая будет, то отравиться такой сложно. Поняла? Вот тебе на дорогу четыре грошика. И ещё средняя серебряная монетка. Это на будущее прибавление достатка. Не трать её, а всеми силами старайся приумножить. Считать умеешь? Как соберёшь двадцать, считай, что у тебя приданое хорошее. Поняла? А если десять золотых собрать случится, то можешь себя богатой дамой считать. — Хозяйка грустно улыбнулась, похоже, вспомнила что-то своё. — Ступай спать, дэтына.

Встала из-за стола, но спать не пошла, а показала на грязную посуду, но бабуля только отмахнулась.

— Без нас есть кому справиться. Отдыхай.

Пожала плечами и, подхватив Пыха, побрела в свой закуток. Оглянулась только, когда укладываться начала. Вокруг стола, в тусклом свете лучины бесшумно суетился мужичок ростом мне по пояс. Домовой, поняла я и укрылась тулупом. Лимит удивления на сегодня закончился.

Петух орал так, словно от его крика зависело, встанет солнце или нет. Ощупью принялась было искать орудие убийства, но вспомнив, что ночую в этих сенях последний раз, облегчённо выдохнула: «Да хоть заорись, зараза вредная!».

— Детка, я ухожу. Проводи меня. — Знахарка протянула мне большой пушистый платок, чтобы я могла завернуться в него от утренней прохлады, и кусочек белой тряпицы. — В калитке помашешь.

Отдала, но из сеней выходить не торопилась, а обняла меня одной рукой, прижала к груди и едва слышно запричитала, путая южнорусский и столичный говор.

— Дэтына ты моя роднесинька, как я не хочу тебя отпускать. Обрадовалась было, что дочкой мэне станешь, а бачишь, як судьба опять ко мне задом повернулась. Береги себя. Будь счастлива, и за меня тоже, — чмокнула в макушку, подхватила кошёлку с приготовленным для продажи снадобьями и, согнувшись под тяжестью, пошла за ворота.

Спускаясь к дороге, где ожидали гружёные телеги, не обернулась ни разу. А я всё махала и махала вслед платочком вместо того, чтобы вытереть им мокрое от слёз лицо.

Сумка была собрана. Всё моё невеликое хозяйство поместилось: лоскуты, оставшиеся от шитья, клубочек ниток с иглой в берестяной коробочке, полотенце, добытое на косе. Фляжку с водой сунула в карман, пришитый снаружи. После обильного завтрака, неведомо как появившегося на неубранном из сеней столе, осталась пара яиц, огурец, щедрый ломоть хлеба и соль. Понимая, что это домовой нам в дорогу выставил, я завернула всё в чистую холстину и тоже сунула в сумку.

Хватаясь то за одно, то за другое дело во дворе или огороде, я никак не могла дождаться назначенного времени выхода. Солнце словно остановилось, не желая подниматься в зенит. И тут заголосил петух. Он стоял на верхушке частокола, смотрел в сторону моста и громко высказывал недовольное «ко-о-о-ко-ко», после чего начинал орать. Явно увидел что-то, тревожащее его птичье сознание.

Подумав, что к дому крадётся лиса, тихо пробралась к забору, посмотрела в щель и обмерла. По тропе решительно шагал Петр. «Ой, нет!» — мысленно пискнула я, понимая, что ничего хорошего от этого визита мне ждать не стоит. Этого лося, оглушённого гормонами, вряд ли остановит такая малость, как неприкосновенность чужого жилья. Перемахнёт через забор, и мне не скрыться. Ведь он точно знает, что я одна осталась.

Простив петуху за своевременное предупреждение все его предрассветные концерты, я бросилась к дому. Подхватила с крыльца в одну руку сумку, во вторую Пыха, рванула по огороду к малиннику. Раздавшийся за спиной громкий стук в калитку подстегнул круче любого допинга. Вот и лопата, воткнутая в землю в качестве ориентира. На ходу уронила её на землю и, прижав Пыха покрепче, шагнула в едва заметное пространство между ветвей.

Прощай, деревня, название которой я так и не узнала, прощай, постылый несвоевременный жених. Прощай, горластый петух, спасший меня.

Спасибо этому дому, я ушла к другому.

Складки мы с Пыхом прошли легко, а вот плестись по пыльной дороге, да ещё и в самый солнцепёк, было мучительно. Воду во фляге экономила и пила по маленькому глотку. Наливала в крепко сжатую горсть и давала пить питомцу, который стоически выносил тяготы путешествия. Посиди-ка скрючившись в сумке, когда привык свободно бегать по двору, ловить в траве кузнечиков и бабочек, спать в тени, развалившись как душа пожелает.

Правда, перед тем, как выйти на дорогу, я зверька покормила и дала возможность немного погулять. А потом провела разъяснительную «беседу». Посадила на колени и, глядя в глаза, мысленно объяснила, что сидеть в сумке ему придется не очень долго, что так необходимо ради нашей с ним безопасности. Пых стонал, поскуливал, но когда я раскрыла сумку, сам залез в неё. «Ты мой самый умный и любимый», — послала я ему мысленную похвалу и погладила по высунувшейся голове.

— Тпру, Ночка! Тпру! — раздалось сзади. — Дывчина, ты шось посередь дорози шагаш? А ежли затопчут конями?

На голос я повернулась. Чуть ли не в затылок мне дышала высокая чёрная кобылка. Огромные глаза с длинными ресницами смотрели с любопытством, и лошадка тянулась ко мне мордой, желая обнюхать.

Сделала шаг в сторону обочины и увидела улыбчивого мужчину средних лет в валяной шапке. Лицо и руки покрыты рабочим загаром. Не тем ровным, от лежания на пляже, а кусками, от невольных «солнечных ванн», что случаются во время работы в поле или на огороде. Шея под бородой белая, при движении немного поднимаются закатанные рукава рубахи, а под ними тоже кожа белая. Да и когда взглянул на меня внимательно, то морщиться от солнца перестал. Разгладились морщинки, лучиками расходившиеся от уголков глаз, остались только тонкие белые ниточки незагорелой кожи. Думаю, если бы он шапку свою смешную снял, то показал бы, что лба загар тоже не коснулся.

Поклонилась доброму человеку. Ну конечно, добрый. Не стегнул вожжами и кнутовищем не огрел за то, что проехать мешаю, а остановил повозку и вопросы задаёт. Выпрямилась, утёрла мокрый лоб рукавом и ещё на шаг отступила.

— Шо молчишь, немая шоль? — не спешил проезжать мужик.

Кивнула — да, немая.

— Ось как… А идёшь куды?

Махнула рукой в сторону виднеющихся вдали городских стен.

— У город, — констатировал собеседник. — Ну, сидай подвезу, а то пока дойдэшь, и ворота закроют.

Я с недоумением оглядела заставленную новенькими разновеликими бочками телегу и развела руками, мол, куда же здесь сесть?

Мужик ловко спрыгнул со своего места, поводил плечами, разминая спину, и пошел вдоль повозки, махнув мне рукой. Бочки стояли плотно, но с краю оставалось немного места. Легко подхватив под мышки, бондарь посадил меня рядом со своим товаром и, погрозив пальцем, предупредил:

— Держись крепче.

Через минуту мы тронулись. Говорят, что плохо ехать лучше, чем хорошо идти. Знаете, граждане, на солнцепёке, без кондиционера, на тряской телеге, глотая дорожную пыль… ну да, лучше, чем в тех же условиях, но пешком. Чтобы солнце сильно голову не напекло и пылью меньше дышать, достала полотенце, обмотала им голову и лицо. Сумку пристроила в тень между бочками, прислонилась головой к ароматной древесине и задремала.

Проснулась оттого, что тряска прекратилась и по бочкам кто-то стучал. Пустота деревянных ёмкостей отдавалась таким эхом, что сон улетучился мгновенно.

— Эй, дева, слышишь ли? Приехали. Спрыгивай. Через ворота сама иды, а то с менэ за тэбе пойшлину отдать заставят.

Тряхнула головой, схватила сумку с заскулившим Пыхом, спрыгнула на дорогу, подняв небольшие тучки пыли. Пробежала вдоль повозки, встретилась глазами с добрым бондарём и с благодарностью поклонилась — спасибо тебе, добрый человек!

— Ну ступай, ступай. Вона там, — мужчина ткнул в сторону от ворот, — колодец есть. Умойся, причешись, одежду от пыли выхлопай. Чтобы стража не цеплялась, а то не любят в столице замарашек.

Совет действительно ценный. От светлой пыли обувь, ноги и подол платья приобрели однородный цвет. На лице, наверное, грязные разводы от пота. Покивала понимающе и поспешила к колодцу.

Ну и как тут умыться? Не одна я такая желающая. Да и подойти к срубу страшно. Жаждущие плескали воду прямо на землю, превратив её в месиво. Если я сейчас туда пойду, то валяная подошва моих сандалий напитается грязной жижой, и будет ещё хуже.

Отошла в сторонку, присела на траву, размотала полотенце и принялась переплетать косу. Подожду немного, может, разойдётся народ. Наблюдая за происходящим, поняла, что самой мне воды из колодца не добыть. Каждый подходил со своим ведром. Зачерпывали общей жердью по очереди и уходили к своим повозкам. А у меня только фляга.

Открыла пробку, потрясла ёмкость. Меньше половины. Отлила немного на конец полотенца и протёрла лицо и шею влажной тряпицей. Полотно стало серым. На второй угол воды плеснула и ещё раз протёрла. Похоже, что «умылась». Отошла за куст, развязала юбку и стала вытряхивать из неё пыль дорожную. Потом жилетку потрясла. Осмотрела вещи. Встряхнула ещё пару раз, боясь, что от такого интенсивного воздействия одежда моя разлетится вместе с пылью. Но обошлось.

Осталось только ноги вымыть и обувь почистить. Похлопала топотушки мои друг об друга и обругала себя. После такой процедуры, когда облако дорожной пыли вновь окутало с головы до ног, ещё раз мыться придётся. Эх, опыт, сын ошибок трудных, вздохнула горестно и осторожно шагнула в сторону осоки, которую приметила недалеко от куста.

Всем известно, что травка эта произрастает у воды. Значит, там или лужа глубокая натекла от колодца, или самостоятельный ручеёк протекает. Догадка моя оказалась верной. Примяв траву, прозрачная, тёплая, хорошо прогретая солнцем вода растеклась в низине тихой заводью. Тщательно умывшись, я помыла руки до локтей, ноги до колен и сухой половиной полотенца вытерлась. Хорошо!

Пить хотелось, но не стала я здесь фляжку набирать. Кто знает, что там выше по течению происходит. Может, кто-нибудь, как и я, ноги моет. А вот Пых, наплевав на мои опасения, выбрался из сумки, нашёл место поудобнее и с удовольствием лакал проточную воду.

Тут же в чахлой тени куста перекусили. Зверёк яйцом оставшимся, а я огурцом с хлебом. А отойдя ещё подальше в более густые кустики, и другие дела справили.

Ну всё, можно отправляться на поиски бывшего соученика бабы Марыси.

По пути у колодца увидела женщину, у ног которой стояло ведро с водой. Она поила троих подростков, похожих друг на друга, как грибы на поляне. Сыновья, должно быть. Зачерпывая воду большой кружкой, мать по очереди оделяла своих жаждущих. Подошла и я поближе, показала пустую флягу.

— Пить хочешь? — оторвавшись от любования своими мальчишками, спросила селянка.

Кивнула, заодно изобразив приветственный поклон.

— Ну давай налью. Держи посудину ровно, — женщина с легкостью подхватила тяжёлое ведро, приподняла и аккуратно тонкой струйкой наполнила мою бутылку.

Ещё раз поклонилась, на сей раз с благодарностью, и направилась к воротам.

Как и обещала баба Марыся, стража ко мне не цеплялась. Просто скользнули равнодушным взглядом по девчушке с сумкой на плече, и всё.

Облегчённо выдохнув — всё же страшновато было — я не спеша пошла вдоль улицы, рассматривая новое место. Город оглушал. Никак не могла ожидать, что на меня, взрослую горожанку из двадцать первого века, так подействует средневековая столица. Наверное, потому, что живя уединённо и не имея возможности полноценно общаться, я слегка одичала. А может быть, оттого что сразу за воротами начинался базар.

Площадь, отведённая под торговлю, занимала целый квартал вдоль городской стены и жила по своим законам. Зычно орали зазывалы, шумно торговались покупатели, мычали коровы, визжали свиньи. Несмотря на то, что территория базара была огорожена высоким и крепким забором, гвалт стоял такой, что хотелось заткнуть уши. Отметив мудрость того, кто разместил это беспокойное место вдали от жилья, обратила внимание на то, что с другой стороны улицы, напротив торга, расположены постоялые дворы.

Очень разумно. Заехал торговый человек в столицу, и не надо ему плутать в поисках места для ночёвки. Всё рядом. Чистота опять же. Вряд ли тут каждый возница станет убирать за своей лошадкой, которой всё равно, где кишечник опорожнить. Что на столичной улице, что на просёлочной дороге.

Чем дальше я уходила от ворот, тем тише, спокойнее и наряднее становилось вокруг. На карнизах окон появились горшки с яркими цветами. Кое-где у дверей домов стояли кадки с незамысловатыми кустиками и деревцами. Сначала редко, а потом чаще и чаще стали попадаться разнообразные магазинчики, обустроенные на первых этажах домов. Шла, рассматривая улицу и дома, и всё больше убеждалась, что это не калька русского средневекового города. Почти нет деревянных построек и совсем нет огороженных глухим забором усадеб в черте города, как было принято на Руси.

Вот и площадь с фонтаном. Звонкие прохладные струи слегка увлажняли раскалённый воздух, давая лёгкую свежесть. Фасадом к фонтану высилось здание строгой архитектуры. Никаких легкомысленных завитушек или полуобнажённых фигур. Но чувствовалось, что это не строительный примитив, а задуманная архитектором строгость. Ратуша — это вам не цирк, здесь серьёзные люди работают.

Знакомясь со столичными достопримечательностями, постояла в тени, немного отдохнула. Сделав несколько глотков из фляги и напоив Пыха, который уже начинал скулить от жары, тесноты и голода, повернула, как и было предписано, направо.

Приметой магазина была витрина, составленная из четырёх, метр на метр, квадратов прозрачного стекла. Дорогое удовольствие, должно быть. Даже в ратуше окна состоят из маленьких мутных квадратиков, собранных в целую раму, а тут такая роскошь. Правда, купцу есть что показать любопытным.

В лавке на стенах, полках и на прилавке были разложены заманчивые экзотические товары. Перья павлина, китайские расписные веера, яйцо страуса, чучело попугая, свисающая с потолка сушёная рыба ёж, разнообразных размеров и цветов раковины и ещё масса диковинок, которые можно рассматривать часами. Особенно, если никогда не толкался возле курортных сувенирных лотков.

Что же, пока иду верно. Правда, уже с трудом. Устала, сил нет. Плелась едва-едва. Первый перекрёсток, второй, третий…

Чем дальше удалялась от площади, тем скромнее и меньше становились дома. Несмотря на то, что нарядные особняки остались за спиной, район, в котором жил мэтр Осей, был вполне благопристоен и чист.

Вот и шестой от перекрёстка дом с запылённым кустом сирени. Строение мне показалось забавным. Кажется, нечто подобное я видела в английских фильмах. Узкое двухэтажное здание. Но там квартирки были прилеплены друг к другу, а здесь между домами метра два свободного пространства есть. И входная дверь, к которой ведёт крыльцо, не посередине дома, а сбоку.

Постучала, подождала — никто не отозвался. Присела на ступеньку, решив, что здесь отдохну. Солнце к закату клонится, наверное, скоро хозяин домой вернётся.

А вот Пых ждать не хотел. Он требовал, чтобы его немедленно начали кормить. Хорошо ему требовать, он ребёнок. Я бы тоже с радостью что-нибудь съела, но, увы, нечего. Поблизости только мясная лавка. Пойду, попробую купить питомцу кусочек мяса. На два грошика.

Света, падающего из двух широко распахнутых дверей — входной уличной и задней, ведущей во двор, — хватало рассмотреть то, что лежало на прилавке. В открытые двери помимо света с большой охотой проникали и мухи, которых манил запах крови.

Парень лет двадцати, расслабленно опираясь на стену, длинной веткой лениво отгонял наглых мух от неприглядных кусков, оставшихся от дневной торговли.

Поклонилась, приветствуя продавца. И присмотрелась к мясу.

— Бери, девица, мясо свежее. Только-только выложил на прилавок, — стал нахваливать мясник свой товар.

С усмешкой смотрела то на предлагаемый товар, то на парня и отрицательно качала головой.

— Что не так? — возмутился тот.

Со вздохом ещё раз попыталась найти в остатках что-то аппетитное, но увы…

— Не капризничай. Товар как раз по твоим запросам. Негоже такой оборванке носом крутить, — взялся выговаривать мне. — Специально к вечеру цену снижаем, чтобы такие, как ты, могли купить.

По сути, всё верно и правильно. Продавать остатки по сниженной цене. И если бы выбирала для себя на похлёбку какую или рагу, то действительно было что выбрать. Но мне же Пыха кормить сырым мясом, а значит, оно должно быть хорошего качества. Как ни жаль, но придётся поискать в другом месте.

С таким решением я сделала было шаг к выходу, но не согласный с таким решением питомец так громко и требовательно заскулил, что парень подпрыгнул.

— Это кто там у тебя так воет?

— Пых! — представился зверёк, высунув голову из сумки.

— Ой, какое куценя! Ты ему, что ли, мяса хотела купить? — не сводил глаз с моего найдёныша продавец.

Кивнула.

— Отец, посмотри, кто тут! — кинулся к задней двери мясник, а потом спросил у меня. — Ты что, немая?

Как же надоел мне этот вопрос! Но понимая, что каждый раз при общении с новым человеком меня будут об этом спрашивать, приняла решение смириться и со вздохом кивнула.

— Ты чего орёшь, как осой укушенный? — плотный мужчина в кожаном фартуке, вытирая руки тряпкой, встал в дверном проёме, загородив свет.

Поклонилась ему в знак приветствия. Получила в ответ доброжелательный кивок. Всё верно. Старший не будет спину перед девчонкой гнуть, если она одного сословия с ним. А мне по возрасту положено поклониться, выказывая смирение и учтивость.

— Глянь, батя, какой кутёнок! Никогда таких не видел, — парень заискивающе посмотрел в глаза родителю.

Похоже, на собачника нарвались мы с Пыхом. Вот точно сейчас начнёт просить выкупить зверька.

— Покажь! — коротко предложил хозяин.

Достала зверька из сумки, и тот с удовольствием вытянулся у меня на руках, разминая уставшее от тесноты тельце. За время, которое мы жили в деревне, Пых здорово подрос. Из-под младенческого пуха начала пробиваться настоящая шерсть. Ушки вытянулись, заострились, и на концах чернели малюсенькие кисточки. Лапки удлинились, и теперь мой питомец больше не походил на пушистый колобок, а начал принимать очертания зверя. Только пока ещё непонятно, какого.

— Продаешь? — всё так же коротко уточнил мужчина.

Но я энергично помотала головой, отметая даже мысли о таком предложении, и с нежностью прижала Пыха к себе.

— Что же ты тогда хочешь? — непонимающе перевел взгляд с меня на сына мясник.

— Она хотела мяса купить, но то, что выложено, не нравится, — поспешил разъяснить ситуацию парень и добавил высокомерно. — Привередничает.

— Ты для зверька своего мяса хочешь? — не особо слушая сына, спросил меня хозяин.

Кивнула.

— Какое надо? И сколько?

Показала рожки, имея в виду, что говядина нужна, и ладонь левой руки поделила указательным пальцем правой. Надеюсь, что такого куска Пыху хватит насытиться. Спешно достала два грошика и протянула хозяину. Не «христа ради» прошу, а заплатить могу.

В ответ получила снисходительное хмыканье. И хозяин, отступив от дверного проёма, поманил меня за собой. Куда? Зачем? Может, не надо идти за этим немногословным дядькой? Вдруг маньяк или извращенец? Но мысленно попросив защиты у светлых богов этого мира, сделала отчаянный шаг на задний двор.

Во дворе разделывали мясо. Работа кипела, но без суеты. Каждый знал своё место и дело. Десяток мужчин без толкотни и ругани, не мешая друг другу, работали как конвейер. Один на чурбаке невероятного обхвата и почти в мой рост высотой рубил туши. Два других сноровисто занимались обвалкой, ловко срезая и сортируя мясо, сало, жилы и кости. Несколько человек работали у стола, стоящего под навесом.

За широкими спинами не было видно, чем таким интересным они занимаются. Очевидно только, что дело у них общее и, судя по всему, спорится. Не понимала до тех пор, пока один из мужчин от стола не отошёл воды попить, открыв картину их деятельности.

Граждане, в средневековом дворе был организован и, похоже, успешно работал колбасный цех. Мясорубок не было — резали мясо и сало вручную. В большом котле смешивали с чесноком и солью. Промытые до прозрачности кишки наполняли через примитивное устройство. Большая воронка с длинным и широким носиком. Понаблюдав за работой, удивилась тому, что в деревнях моего мира колбасы до сих пор делают похожим способом.

Ещё во дворе мальчишка лет четырнадцати крутился около очага, на котором стоял большой котёл с водой. Он деловито подбрасывал дрова в топку, доливал воду и что-то помешивал в чугунке.

Хозяин показал мне на лавку, стоящую в тени, и отошёл к работникам. Вернулся через минуту с небольшой миской, в которой лежала щедрая порция говядины, порезанной кусочками. Поставил перед Пыхом:

— Ешь!

Найдёныш вопросительно посмотрел на меня. Кивнула: «Ешь, маленький, ешь». Понюхал, лизнул и зачавкал. Поднялась было поклониться с благодарностью, но тут налетел взъерошенный дядька и запричитал, валясь в ноги:

— Богдан Силыч, виноват! Не доглядел, окаянный! Прости, ради всех светлых богов!

Хозяин нахмурился. Видно было, что мужчина и сам немногословен и не любит лишних слов от других.

— Что у тебя? — строго спросил работника, скулящего в ожидании наказания.

— Кровь! — со страхом выдохнут тот.

— Опять? — мгновенно взъярился мясник и, гневно оттолкнув ногой виноватого с дороги, пошагал к телеге и собравшимся вокруг неё мужикам.

Работа остановилась. Все рассматривали тушу свиньи, лежавшую в повозке. Мне тоже стало любопытно и я, отдав Пыху мысленный приказ: «Место!», подошла посмотреть и послушать.

— Опять чародея звать придётся…

— Вот не даром Балуем кличут…

— Всё, стала работа…

— Сколько мяса даром опять пропадёт…

Постояла за спинами, послушала, но ничего не поняла. Набралась наглости и протиснулась к телеге, чтобы увидеть причину вселенской скорби.

В туше свиньи плескалась кровь. Немного, но, похоже, забойщики были людьми нерачительными, если столько добра оставили. А эти-то — я обвела глазами собравшихся — чего страдают?

— Ты чего здесь? Ну-ка, брысь отсюда! — кто-то потянул меня от телеги.

Обернулась к гонителю и вопросительно кивнула на тушу.

— Что непонятно? Видишь, кровь, — раздражённо ответил тот.

Кивнула, что вижу, но тут же развела руками, что непонятен повод всенародного горя.

— Откуда ты такая бестолковая? — вздохнул собеседник, но, видимо, ему хотелось поговорить, а все и так знали причину несчастья. Он взял меня за руку и вывел из толпы. — В городе кровь нельзя сливать. Ни на землю, ни в воду. Никуда!

Рассказчик обернулся к своим и, понизив голос, затараторил, словно боялся, что его перебьют и он не успеет закончить свое интересное повествование.

— Ну слушай. Говорят, что Светлобожск стоит на месте древнего капища. Настолько древнего, что когда на месте захудалой деревни город строиться начал, никто об этом не вспомнил. Это уже потом, после случившегося, умники из Академии начали в архивах рыться и в земле копать. Но все мы задним умом хороши. Так вот… Старики рассказывали, что в давние тёмные времена было принято богам кровавые жертвы приносить, прося милости и моля о заступничестве. Город спокойно разрастался, население прибывало, люди обустраивали домашнее хозяйство. Живность всякую завели. Курочки там, свиньи, коровы. И не только для яиц, молока и шерсти, но и для мяса. Когда животинку жизни лишают, чтобы мясо было лучше, непременно кровь слить надо. А куда, как не на землю? Всё впитывалось, да вглубь просачивалось. Дождик сверху промочил, вроде как чисто. Пока город был небольшой, убоины мало было и крови мало… Страшное случилось лет сто назад. Поздней осенью лишнюю скотину, чтобы зимой не кормить, всегда под нож пускают. В одном месте, в один день много смертей и очень много крови. Ночью поднялось кладбище. Бабка рассказывала, что хоть и маленькой была, но помнит, как ночью к ним в двери постучался дед, месяцем ранее схороненный. Ох, натерпелись тогда все страху. Ко многим в ту ночь покойники домой просились. Маги несколько ночей кладбище упокаивали, да тех мертвяков, что по городу разбрелись, отлавливали. Потом ещё какие-то чудища невиданные полезли. Насилу господа чародеи отбились. Но после этого они высоко взлетели. Слушаться их все стали. Даже царь наш, храни его Светлые боги! Вот они-то и ввели строгий запрет на забой в городе живности разной. Ну и чтобы кровь не сливали на землю ни в коем разе. Дабы старые боги не приняли это за жертву, принесённую им, и не вернулись. Ох, спасите нас Светлые! С тех пор все бойни далеко за городом. Маги там постоянно стерегут, и в самой столице за мясниками пригляд строгий. А этот, — собеседник махнул в сторону лохматого мужика, — Балуй-обалдуй второй раз за месяц туши с кровью привозит. Как специально. Опять чародея надо ждать, чтобы выжег всё магически. И мясо, и кровь. Убытки хозяину, и нам поруха…

Теперь понятно, почему паникуют. Только не ясно, почему кровь сливают, а не утилизируют с пользой. Пробралась к задумчиво теребившему бороду Богдану Силычу и подёргала за рукав.

— Чего? — рыкнул он, но увидел, что это я тревожу, смягчился и сказал. — Иди, девица, отсюда. Не до тебя.

Но я вцепилась как клещ. Очень хотелось помочь доброму человеку, как он помог мне. Потянула за рукав, ещё и второй рукой поманила. Пошел. Отвела в сторону и стала жестами объяснять, что хочу сделать.

— Ты точно знаешь, как? — недоверчиво спросил мясник.

Кивнула.

— Тогда делай. Ты же степнячка, а у вас там много чего не так, как у нас. Второй раз за месяц чародея звать очень накладно. Помоги, девонька!

Кровь, несмотря на приказ хозяина, работники выбирать наотрез отказались. Глубоко в мозгах суеверие сидит. Пришлось самой лезть в телегу и сначала кружкой, а потом ложкой вычерпывать в глиняный горшок всё, что скопилось в брюшной полости туши. Ещё и чистой тряпкой всё протёрла, которую потом в огонь печной бросила, дабы успокоить особо нервных. Странные люди. С мясом работают, а крови боятся.

Ну, да и ладно!

Прошла к столу рабочему, где мне тут же освободили место. Осмотрелась. В углу какой-то флегматичный дядька, с головой повязанной платком как пират, самозабвенно ел гречневую кашу. Вкушал вдумчиво, обстоятельно, не отвлекаясь на суету вокруг телеги.

Подёргала Силыча за рукав и ткнула пальцем в едока. Как бы и мне разжиться кашкой?

— Есть хочешь? — последовал логичный вопрос.

Сначала кивнула, а потом энергично покачала головой. Да, хочу, но мне не для этого. Дело прежде всего.

— Эй, Ерошка! Принеси каши.

— … немножко, — мысленно закончила я фразу и хихикнула про себя.

Парнишка щедро зачерпнул из чугунка ароматного варева и, прихватив рукавами горячую миску, чтобы не обжечься, поставил передо мной на стол.

Хозяйство у Богдана Силыча было образцовым. Под навесом ровными рядами стояли полки с чистыми разновеликими мисками, с выскобленными деревянными спилами, на которых резали мясо, и ножи висели каждый на своём гвоздике. Все отходы складывали в бадью, в отдалении стоявшую, а тряпки грязные клали в корзину.

Ну что, мальчики, крови вы боитесь, а помогать будете? Сейчас проверим. Ткнула пальцем в блюдо широкое. Видно, редко им пользуются, вот и стоит на самом верху. Подайте, дяденьки, мне не дотянуться. Достали, поставили передо мной, смотрят, что дальше делать буду. Кашу выложила, размазала тонко, чтобы остыла быстрее. Показала на чеснок, плетьми висевший по стенам. Только и уточнили, сколько надо. На зубчики разобрали, почистили и порубили меленько. Остывшую кашу обратно в миску сложила, чеснока добавила, попробовала на соль. Из уроков истории помню, что на Руси соль была дорогой, а значит, экономили её и далеко не во все блюда клали. Например, хлеб пресным пекли. Лишь во время еды присаливали немного. Похоже, в этом мире соль не экономили, и гречка была в меру солёной.

Сала кусок помощники мои тоже с готовностью порезали и отдали отроку Ерошке, чтобы до шкварок вытопил. Кажется, здесь у каждого своя епархия и разделение труда. Шкварки в кашу добавила и перемешала тщательно. Пока всем всё понятно, но поглядывают с недоумением. В чем тайна избавления от напасти?

Когда же я со всей осторожностью взяла в руки посудину с кровью, мои помощники и наблюдатели отступили. А я черпачком понемногу добавляла кровь в гречку, желая добиться нужной консистенции. Убедившись, что начинка готова, показала пальцем на кишки.

У колбасников, окруживших меня, отвалились челюсти и глаза полезли на лоб, и они разом загалдели.

— Да не делает так никто!

— Только переведём всё и выбросим!

— Нашли кого слушать, соплячку безмозглую!

Но Богдан Силыч хозяином был строгим, митинг прекратил разом.

— Цыц всем! Делаем, как говорит. — Но вспомнив, что говорить я не могу, поправился. — Как велит, так и делаем.

Чтобы избежать попадания крови на землю, работала я над тем самым широком блюдом. Помогал хозяин. Все работники отодвинулись и только головами отрицательно качали. Силыч держал воронку, я наполняла её и специальной палочкой проталкивала в кишку. Не хватало ещё одного человека. Кто-то должен был перевязывать кишку на небольшие колбаски.

Осмотрелась и заметила, что Ерошка смотрит на наши приготовления не со страхом, как другие, а со жгучим любопытством. Поманила его. Показала на заготовленные нитки. Мальчишка радостно кивнул вихрастой головой. Похоже, что после получения приглашения к рабочему столу его статус в местном обществе взлетел до небес.

Втроём мы быстро управились с небольшим количеством подготовленного фарша. Но кровь ещё оставалась, и хотелось показать, что кровяную колбасу можно делать по-разному. Интересно, ливер у них готовят?

Не зная, как жестами задать вопрос, поманила хозяина к туше, которая продолжала лежать в телеге. Ткнула пальцем в распластанный свиной живот и вопросительно уставилась на мясника. Тот хоть и не понял, но решил угадать.

— Кишки?

Отрицательно качаю головой.

— Печёнка?

Радостно киваю, но ещё раз тычу пальцем в тушу. На сей раз более конкретно в верхнюю часть.

— Лёгкие, что ли? Хочешь порезать, смешать с кровью и ещё колбасы начинить?

Бинго! Да, Богдан Силыч, ты большой молодец и догада!

Кажется, длинной фразой хозяин выбрал свой дневной запас слов. Молча махнул кому-то рукой, сделал какой-то знак и показал на меня.

Через минуту к столу тащили кусок печени и половину легкого. Помощники мои вернулись к работе. Резали, смешивали, подсаливали, чеснок добавляли. Но как только я потянулась к горшку с кровью, как воробьи прыснули в стороны. Ну, не бред ли? Оба органа кровью насыщены, и они только что их ножами кромсали.

А потом я всю эту красоту и вкуснятину жарила на том самом смальце, что вытопился, когда Ерофей готовил шкварки для первой партии колбасы. Аромат стоял такой, что даже флегматичный рубщик, похожий на пирата, вогнал топор в чурбак и подошёл к коллегам.

Да, Ерошка в одно мгновение стал Ерофеем, ибо мастера, стоящего у рабочего стола, не по чину детским именем звать. Именно он принёс и поставил блюдо с колбасками перед хозяином. Поставил и отступил на шаг, ожидая, что дальше будет.

Понимая, что переступить суеверия шаг трудный, сама порезала плюющиеся жиром и источающие аппетитный пар колбасы на кусочки. Подала пример — ухватила один и, подув, остужая, с наслаждением откусила.

Следующим решился Богдан Силыч. Откусил осторожно, долго жевал, вникая во вкус нового продукта, проглотил, постоял задумавшись и сказал:

— Неплохо! — и уже без всякой опаски взял следующий кусок.

Мальчишка тоже было протянул руку блюду, но кто-то из взрослых ударил его по протянутой длани, выхватив присмотренный кус.

— Не смей! — строго одернул работника хозяин. — Вы по углам жались, когда отрок нам помогал. Бери, Ерофей, не бойся.

Так как колбасы получилось мало, а едоков много, да и аппетит отменный у всех, дегустация закончилась быстро.

Тут и я поняла, что загостилась. Потянула хозяина за рукав и показала, что ухожу.

— Постой, девица. Очень ты мне сегодня помогла. Возьми в благодарность. — И сунул в руку тяжёленький такой туесок, холстинкой прикрытый.

Даже смотреть не стала, что внутри. Понятно же, что мяса для нас с Пыхом положили.

Поклонилась с благодарностью хозяину и всем остальным, прощаясь.

Богдан Силыч голову почтительно склонил, а работники его почти поясные поклоны отвесили.

Однако! Это серьёзный показатель. Уважение в этой части улицы я стопроцентно заработала.

Когда я уже выходила из лавки, мясник спросил:

— Ты где живешь?

С трудом сориентировавшись в сумерках, которые за делами наступили незаметно, ткнула пальцем в дом мэтра Осея. И всплеснула руками. Чародей, которому предстояло быть моим опекуном, поднимался на крыльцо своего жилища.

«Пых, за мой!», — мысленно позвала питомца и бегом бросилась через дорогу, боясь, что вот сейчас закроют перед носом дверь и буду куковать на улице.

Похоже, что Силыч понял мой страх и зычно окликнул соседа:

— Господин чародей, тут к вам гостья пожаловала.

Мэтр, услышав, что его окликнули, остановился и обвёл улицу рассеянным взглядом. Пользуясь моментом, на ходу спешно нашарила в сумке письмо и, подбежав, протянула слегка помятую бумагу ничего не понимающему мужчине.

— Ты кто? — спросил он, не делая даже намёка на то, что хочет взять послание.

Тряхнув сложенным листом, дала понять, что все ответы в письме.

— От кого?

Ещё раз энергично потрясла рукой, чертыхаясь про себя. Чего он боится? Неизвестной девчушки или записки? Но причина была в другом.

— Видишь ли, дитя, мне нечем заплатить тебе за услугу. — Чародей развёл руками.

Ах вот оно что. Он не берёт письмо, думая, что мне за него нужно дать денежку малую, а он «на мели». Отрицательно качаю головой, стараясь донести адресату, что платить мне не надо, и продолжаю протягивать депешу бабы Марыси.

— Ты что, нормально сказать не можешь? — начал раздражаться мэтр Осей. — Немая, что ли?

Со вздохом кивнула — да, немая. А ты, дяденька, бестолковый. И окончательно перешла на пантомиму: поднесла сложенные вчетверо листы к своим глазам и сделала вид, что вожу взглядом по строчкам. Сердито сдвинув брови, посмотрела в лицо собеседника и ещё раз протянула ему письмо. Читай!

— Да понял я, понял! — наконец-то забрал у меня послание чародей. — Но на улице уже темно, и я не увижу написанного.

О светлые боги, дайте мне терпения! — взвыла я про себя и ткнула пальцем в сторону дома. Зайди и прочитай.

— А ты? — поинтересовался моей дальнейшей судьбой мужчина.

Показала на себя, потом изобразила пальцами идущего человека и ещё раз кивнула в сторону входной двери.

— Идёшь со мной в дом? — удивлённо переспросил мэтр Осей.

Облегчённо выдохнула: ура, дошло! И несколько раз энергично кивнула.

— Но у меня не убрано, угощать нечем, — забормотал было будущий опекун, но я, крепко взяв его за локоть, потянула к входу.

Закрывая дверь за проскользнувшим вслед за мной Пыхом, увидела, как Богдан Силыч, стоящий на пороге своего магазина, махнул рукой и скрылся за массивной дверью. На душе стало тепло. Казалось бы, совершенно чужой человек, но отследил, чтобы мы с Пыхом на улице не остались. Уверена, что не столкуйся я с мэтром, он нас бы к себе забрал.

Не убрано — это хозяин очень мягко отозвался о своём жилище. В доме царил такой кавардак, что хотелось схватиться за голову. От понимания, что эти авгиевы конюшни придётся вычищать мне. Если, конечно, уважаемый мэтр Осей, прочитав письмо, согласится с доводами бабы Марыси, примет нас с Пыхом в свою семью и разрешит здесь жить.

В полумраке замусоренной прихожей я увидела стул, стоящий в центре; на нём зачем-то стояли сапоги. Обувь поставила на пол, а себя уставшую пристроила на их место. Пых в ногах устроился. Мысленно попросила его пока особо не высовываться. Пусть хозяин постепенно привыкает к увеличению численности жильцов.

Чародей чем-то шуршал в соседней комнате. Мельком заглянув туда, я определила её как гостиную-столовую-библиотеку в одном лице. Вдоль двух стен полки с книгами, у окна два кресла и столик низкий, ближе к выходу круглый стол под тёмной скатертью и несколько стульев. Стол заставлен грязной посудой, одно из кресел завалено книгами и свитками, на полу слой пыли, бумажных обрывков, огрызков и ещё бог весть какого мусора. Думаю, что если более внимательный осмотр провести, то картина запустения будет намного печальнее.

Осмотрела прихожую — небольшое помещение без окон. У меня за спиной входная дверь, справа от неё узкая крутая лестница на второй этаж. Почти под лестницей плотно закрытая дверь. Стену слева, похоже, как гардероб используют. Полки со сваленной кое-как пыльной обувью, на крюках, вбитых в стену, одежда непонятная. Прямо передо мной дверь в гостиную. Вот и весь небогатый интерьер.

Послышались шаги, и в прихожую вернулся мэтр.

— Что же ты сразу не сказала, что письмо от уважаемой Марьи Светозаровны, — попенял он мне, но, увидев удивлённо вскинутые брови, — я понятия не имела, что моя бабка Марыся, оказывается, Марья Светозаровна, да и как бы я сказала, когда нема, как рыба, поправился. — Ну да, сказать ты никак не могла. Согласен.

Замолчал, осмотрелся, вздохнул, поманил за собой. В гостиной сел в свободное кресло, а мне на стул у стола показал. Подождал пока я усядусь, подёргал, поправляя, рукава и со вздохом начал.

— Марья Светозаровна просит за тебя. Да я и сам не против, чтобы кто-то в доме жил. Но, видишь ли, детка, вряд ли я смогу тебя достойно содержать. Беда у меня — не умею с деньгами управляться. Кажется, и содержание от Академии достойное, но куда-то всё исчезает, как вода в песок. — Чародей вздохнул. — Видишь, как неприглядно живу. Даже служанку нанять не могу. Куда мне ещё ребёнка в дом брать? Сам-то я в столовой студенческой питаюсь, а ты здесь с голоду помрёшь. Документы тебе выправим, фамилию свою дам, а что дальше делать, не знаю.

Он смотрел на меня выжидательно, словно это я должна была дать ему ответ. А я думала. Идти всё равно некуда, а здесь крыша над головой. Документы, легализующие меня в этом мире, необходимы. Мэтр обещает оформить. Что остаётся? Еда, одежда, обувь. Но сегодняшний день доказал, что я могу себе найти работу. Значит, с голоду точно не умру. Остаюсь!

Вот только как донести это до уважаемого Осея? Встала, подошла к чародею и взяла за руку. Улыбнулась, глядя в глаза. Обвела рукой комнату и показала, что я смогу навести здесь порядок. Показала на себя, потом показала, как пыль протираю, пол подметаю.

— Ты всё это умеешь делать? — недоверчиво спросил хозяин.

Он точно не в реальности живёт. Даже в нашем двадцать первом веке к двенадцати годам девочка должна уметь убрать в квартире, что-то суметь приготовить и помыть посуду. В те времена, куда меня занесло, на таких девиц родители спокойно хозяйство оставляли: и огород, и скотину, и младших сестёр-братьев. Плюс ещё рукоделие всякое: пряли, вязали, вышивали, шили и ткали.

Усердно кивала и так же жестами пыталась показать, что ещё и готовить умею. Но мэтр меня понял по-своему.

— Ты есть хочешь? Прости, малышка, нечего.

Тут я вспомнила о плетёнке, подаренной мне Богданом Силычем. Откинула тряпицу и мысленно радостно взвизгнула. Моему взору открылся круг колбасы. Правда, сырой. Его ещё предстоит приготовить, но он уже есть.

Показала Осею, что еда есть. Кухня где?

— Это же надо как-то приготовить? — задумчиво посмотрел на полуфабрикат чародей. — Пойдем на кухню. Посмотрим, что можно сделать.

Кухня скрывалась за той самой дверью под лестницей, и в ней помимо входной было ещё две двери.

— Это твоя комната будет, — кивнул хозяин в сторону узкой двери рядом с печью, которую я сначала приняла за вход в чулан. Ещё один кивок в сторону противоположной стены. — Там кладовки и выход на задний двор. А здесь, — он грустным взглядом обвёл заброшенное помещение, — когда-то готовили еду. Располагайся, я пойду отдыхать. Утро вечера мудренее. Завтра на свежую голову решим, что дальше делать будем.

Мэтр шагнул было на выход, но я схватила его за рукав. Во всех комнатах в качестве освещения под потолком плавали маленькие шарики. В прихожей один, в гостиной три, на кухне два. Потыкала пальцем в эти явно магические осветительные приборы и показала на дверь в свою комнату.

— Свет? — переспросил Осей.

Кивнула.

— Просто пальцем щелкни. Засветятся или потухнут.

С готовностью щелкнула, ожидая чуда. Ага, счаз! Не волшебница я ни разу. Светильники не потухли. Чародей, видя, что мой фокус не удался, почесал затылок, похмыкал и задумался. Похоже, состояние задумчивости для него было любимым состоянием. Он что-то бормотал себе под нос, шевелил пальцами и смотрел в одну точку.

Ждать результатов размышлений я не стала. Обошла стоящего столбом мэтра и открыла дверь в свою комнату. Граждане, у меня в этом мире появилась собственная жилплощадь! Ну и пусть без ордера на вселение, но обозначена устным договором.

На всякий случай на пороге щёлкнула пальцами. Ожидаемо темно, но надо было попробовать-то. В открытую дверь падал свет из кухни, и мне этого хватило, чтобы рассмотреть узкую кровать вдоль стены, стол у окна, стул и сундук. Круто!

Вспомнив, что не решён ещё один очень важный вопрос, я решительно подергала мэтра за рукав, дерзко прервав размышления.

— Что? — словно проснулся мой опекун.

Хм, а как мне ему объяснить, что хочу узнать, где туалет? Скорее всего, на заднем дворе, но там сейчас темно и вряд ли я что-то увижу. Пришлось тянуть Осея за собой к пока ещё неисследованной двери.

Проход на двор узкий, но с двумя дверцами с правой стороны.

— Это холодная кладовка, это теплая — или наоборот. Не помню точно, сама разберись, — рассказал хозяин и по ходу движения на автомате щёлкнул пальцами.

Во дворе, в самом дальнем углу, увидела домик традиционной архитектуры. Запомнила проход к нему и успокоилась, готовая вернуться в дом. Но мэтр вошёл во вкус и продолжил экскурсию.

— Там мыльня, здесь колодец, здесь летний очаг.

Он водил пальцем от одного объекта к другому и созданный им осветительный шар послушно зависал над названными сооружениями.

На кухню я возвращалась почти счастливой. Мне понравился город, сосед Богдан Силыч, мэтр Осей и дом, в котором мне предстоит жить.

Ступени лестницы проскрипели под шагами чародея, поднявшегося на второй этаж, где была его спальня. Оставшись одна в запущенной холостяцкой кухне, я задумалась о ближайшем будущем. Первым делом надо провести ревизию кладовок и понять, где хранить полученное за работу мясо.

Света от крохотного шарика, созданного чародеем в проходе на задний двор, хватало только на то, чтобы не споткнуться и не расшибить лоб о косяк. Ещё и висел он под самым потолком. Подманить бы как-нибудь и попросить светить поярче, размечталась я, глядя на магический светильник. И почему у меня нет навыков Гарри Поттера с его волшебной палочкой? Сейчас бы взмахнула и сказала… Осознав, чего хочу, сама над собой засмеялась беззвучно. В моей ситуации даже волшебная палочка не поможет. Ей голосовые приказы отдавать надо. Эх, жизнь моя жестянка!

Отсмеявшись, заметила вдруг, что светлячок спланировал чуть ли не на уровень моих глаз. Почему? Заканчивается заряд магический, и он, коснувшись пола, потухнет? Или среагировал на мою мысленную просьбу? Немного больше света, — попросила шарик, потянувшись к нему рукой. Как ни странно, тепла от светильника не почувствовала — напротив, пальцы похолодели, зато света стало больше.

Интересно — интересно… Свет — это энергия, как и тепло. Значит, шарик стал ярче оттого, что взял немного тепла моего тела. Потому и пальцы озябли. С этим разобралась. Понять бы, почему он выполнил мою просьбу ниже спуститься. Но это потом. Сначала ревизия.

Теплая кладовка была ближе к кухне. На полках стояло несколько объёмных горшков и лежали наполненные чем-то мешочки. Сунула руку в одну из крынок и вытащила горсть непонятной крупы. Наверное, и в других запасы хранятся.

Вернусь к ним чуть позже, решила я и открыла вторую дверцу. Оттуда в душную жару прогретого летним зноем коридорчика пахнуло морозной свежестью. Ух, словно в зиму нырнула. На стенах толстый слой изморози и несколько сосулек. На полке чей-то замёрзший до состояния мумии трупик и плетёнка яиц. Морозилка, однако!

Закрыла обе дверцы и пошла на кухню. Очень хотелось спать, но дела необходимо закончить.

Прирученный светлячок полетел за мной. В свете более ярких сородичей, парящих под потолком, шарик стал почти невидим, но мне всё равно было радостно, что он меня слушается.

Уборку кухни оставлю на завтра, а сейчас нужен нож и разделочная доска. Всё необходимое нашлось в напольном ларе, где без разбора лежала небогатая кухонная утварь. Оттуда же достала кувшин и широкую миску.

Проводи меня во двор, — мысленно попросила светлячка, и он послушно поплыл у меня над головой, освещая дорогу. Прихватив найденную посуду, поспешила следом.

Колодец, накрытый крышкой, едва возвышался над уровнем земли и был настолько неглубоким, что воду я смогла черпать кувшинчиком. Сполоснула нож и тщательно поскоблив деревянный кругляш, — ошкуренный спил бревна — вернулась на кухню.

В лукошке, помимо большого круга колбасы, ждал своего часа приличных размеров стейк, которого Пыху хватит дня на два. Мясо порезала на мелкие, удобные для еды кусочки и разложила на шесть кучек. Не так уж и много получилось для подросшего зверька, но я его ещё супом докармливать буду. А в суп для навара стану колбасу класть. Эх, жаль, что пакетов здесь нет, чтобы порционно замораживать. Но это уже капризы, попеняла самой себе и сунула миску с разделённым на части мясом и колбасой в холодную кладовку.

В деревне раньше зорьки меня петух будил, а здесь сама проснулась. И попенять некому. Пых, растянувшись в ногах поперёк кровати, вставать не желал. А я уже выспалась, да и организм своего требует.

В одной рубашке, ещё и босиком на улице зябко. Лето на закат движется. Наверное, середина августа уже, и жарко в эту пору только днём. Ночи стали темнее, длиннее и прохладнее. Вот и вода в забытом с вечера во дворе кувшинчике бодрит до мурашек по коже. Бр-р-р-р!

Забежала в дом и в кухне столкнулась с Осеем, тоже спешащим по утренним делам в дальний угол заднего двора.

— Проснулась уже, стрекоза? — удивился он и, кивнув на мой поклон, поспешил к выходу.

Ну что, пора начинать хозяйничать. То есть завтрак готовить. В доме печь топить, пожалуй, ещё рано. Днём запарюсь. Значит, надо разжечь очаг во дворе. А чем? Спички здесь уже изобрели? Завязав поясок юбки и сунув ноги в самодельные сандалии, вернулась на улицу.

Выдающейся частью уличной печи был встроенный котёл. Большой такой, удобный. Хоть бельё выварить, хоть воды для нужд хозяйственных нагреть. Вот и наполню его сейчас, благо колодец рядом. Вместо зарядки утренней.

К тому времени, когда мэтр покинул место раздумий, я наполнила котёл почти наполовину.

— Да что ж ты так-то? — всплеснул руками чародей. — Не натаскаешься же да обольёшься вся.

Склонила голову к плечу и приподняла одну бровь — а как мне воду носить посоветуете? Что-то буркнув себе под нос, опекун закрутил пальцами в колодце небольшой смерч, который в избытке выплеснул воду в котёл, окатив нас с ног до головы. Вот спасибо, удружил! — мысленно взвизгнула я, вспоминая, что мне даже переодеться не во что.

— Хм, ну да, не рассчитал малость, — почесал в затылке чародей и собрался было идти в дом, но я поймала его за рукав.

Сначала потыкала пальцем в топку, но Осей смотрел на меня непонимающе. Осмотрелась, увидела небольшую поленницу, схватила два полена, сунула в печь и пощёлкала пальцами.

— Ты хочешь, чтобы я зажёг огонь? — совершенно по-детски обрадовался мэтр, поняв мою пантомиму. — Так дрова не нужны. Слишком дорого ими топить. Вытащи поленья и положи в печурку во-о-он те камни, что у стены сложены.

Выполнила распоряжение и, клацая зубами от холода, стала ждать дальнейших действий и объяснений. Чародею и самому в мокрой одежде некомфортно, поэтому он торопливо прошептал что-то, сделал причудливый пасс рукой, и в топке весело заплясал огонь.

— Если тебе надо будет пламя убавить, то щипцами уберёшь несколько камней. Захочешь, чтобы жарче горело, тогда добавишь. Поняла? Пошли в дом. Студёно как-то.

Пропустив старика вперёд, сняла юбку, с которой капало и, осторожно отжав, развесила на поленнице. Туда же пристроила и мокрую обувь. Отжала подол рубашки, косу и только после этого поспешила под крышу. Эх, деда, добрый ты человек, да только чародей бестолковый! Сколько мне сегодня в мокрой рубахе щеголять придётся?

В комнате меня ждал сюрприз. На кровати лежали плотные полотняные штаны и рубаха. Наверное, Осей их в качестве нижнего белья использовал. Видно, что не новые, но всё чистое и целое.

— Дитя, — крикнул сверху мэтр, — если тебе не во что переодеться, то я там тебе одёжку положил. Распоряжайся по собственному усмотрению. Можешь обрезать или перешить, если умеешь. Прости, что ношеное, но всё, что могу.

Последние слова едва расслышала. Неловко чародею за свой неказистый быт, а я и такому рада. Сбросила мокрую рубашку и надела сухую дедову. Ой, как же хорошо-то, граждане! Ткань мягкая, тёплая, не только тело, но и душу радует. Длиной рубаха пришлась мне до середины икр. Горловину завязкой затянула, рукава подвернула, жилетку сверху надела — красота! Гардеробом обрастаю, порадовалась сама себе и побежала разбираться с завтраком.

В теплой кладовке самая большая макитра была наполнена мукой. Не высшего качества, но вполне пригодна, чтобы простых лепёшек напечь. В мешочках сборы травяные обнаружились и грибы сухие. Другие кувшины и крынки стояли высоко, и лезть за ними пока не хотелось. Пыху на завтрак порцию мяса выложила греться. Потом полезла в ларь разбираться с посудой. Чайник найти я не ожидала, а вот обнаруженный небольшой самовар порадовал.

Вытащила красавца во двор, сполоснула от пыли и, затаив дыхание, принялась наполнять водой. А вдруг его за ненадобностью убрали? Вдруг дырявый? Но самовар проверку выдержал — нигде не потекло и не закапало. Ножом настругала лучинок и закинула в трубу. В печи запалила кусок бересты и туда же бросила. Ну?

Эх, фокус не удался. Из трубы валил дым, но разгораться самовар не желал. И что теперь? Я же чай травяной заварить хотела. Ладно, пойду хоть тесто на лепёшки сотворю.

Вчера, обнаружив в холодной кладовке плетёнку яиц, я перенесла их на кухню. Знаю, что после заморозки яйца не портятся. Кажется, только желток густеет, но для простой выпечки это непринципиально.

Пока прокручивала в голове всё, что помню о заморозке яиц, — светлые боги, сколько же всякой всячины память моя хранит! — вспомнилось, что самовар надо раздувать сапогом. О, этого добра в прихожей много валяется.

Выскочила из кухни, схватила тот, что поплоше, и побежала на двор. Мечусь, как кошка угорелая, — недовольно отметила свою беготню, пристраивая на трубу сапожное голенище. Несколько раз вверх-вниз качнула воздух. Через минуту вспыхнуло пламя, загудела тяга, и я подбросила в трубу и веток, и щепок. Хорошо бы шишек сосновых, но где их взять.

Над котлом начал подниматься пар, и если не убавить жар, то скоро вода закипит. Но мне пока не до этого. Вытащила щипцами почти все камни, пристроила у печурки, оставила самый малый на тот случай, когда воды понадобится много — тогда ещё подкину. Зачерпнула кувшином воды горячей и вернулась на кухню.

Уф! День ещё толком и не начался, солнышко едва-едва из-за крыш соседних показалось, а я уже набегалась. Откинула крышку ларя — где-то тут сито видела и сковороду. Вытащила, осмотрела. Сито нормальное, а сковородку немытую, с остатками засохшей еды с глаз убрали. Вот вода горячая и пригодилась. Из печки золы пригоршню зачерпнула, высыпала в посудину грязную и залила кипятком. Хорошо бы прокипятить с раствором этим, но, думаю, что и так отмоется хорошо. Руки сполоснула и к лепёшкам вернулась. Сделаю заварное тесто. В миску просеяла муку, залила водой горячей, размешала до кашицы, присолила. Убедившись, что руке не горячо, вбила три яйца размороженных. Ещё раз тщательно размешала, добавляя муку до той густоты, когда к рукам не липнет. Хорошо бы готовое тесто маслом смазать да салфеткой накрыть, чтобы настоялось, да нет пока ни того ни другого.

Пока месила тесто, в голове крутились планы на день. Надо старое ведро раздобыть и для помоев приспособить, а то куда сейчас воду грязную из сковороды сливать? И тряпочку какую-никакую для мытья посуды найти надо. Щёлок хорошо бы сварить, чтобы всю посуду перемыть и постельное бельё прокипятить. Пол ещё как-то отмыть надо.

Хорошо, когда быт налажен и не задумываешься над такими мелочами, как ведро для мусора, моющие средства, губка для мытья посуды. Все действия привычны и доведены до автоматизма. А когда вокруг разор и запустение, то приходится на ходу всё обустраивать, тратя на это силы, время и нервы.

Но, слава светлым богам, сковороду отдраила и пристроила на печь, добавив в топку пару камней для жара. Самовар закипел, и в больших глиняных кружках я заварила травяной сбор с ароматом мяты. Лепёшки пекла на сухой сковороде. Получилось не очень. Тесто пресное и без начинки. Если мёдом разживусь, то надо будет закваску поставить.

Не знаю, чем занимался мэтр, пока я готовила завтрак, но услышав, что убираю грязную посуду со стола гостиной, спустился вниз.

— Ты с утра за уборку принялась? Давай помогу лишнее отнести.

Он составил стопкой несколько тарелок и добросовестно отнёс их на кухню.

— А чем у нас так вкусно пахнет? — удивился чародей, сгружая посуду на рабочий стол.

Я ткнула пальцем в миску с лепёшками. Изумление на лице Осея было лучшей благодарностью за мои труды.

Потом мы пили чай. Старик разламывал выпечку, за которую мне было стыдно, и с наслаждением вдыхал аромат свежеиспечённого теста. Отломив кусочек, он долго с удовольствием жевал его, запивая ароматным отваром.

— Знаешь, Марья Светозаровна часто выручала меня в трудные дни. Вот и сейчас, когда я стал стар и никому не нужен, она прислала мне тебя. Понимаю, что обихаживать старика не в радость такой юной девочке, но я постараюсь быть тебе полезным. — Он задумчиво пошевелил пальцами, поиграл губами, то втягивая их в рот, то вытягивая в трубочку, а потом спросил: — Дитя, умеешь ли ты читать и писать?

Вопрос, конечно, интересный. По сути, умею. Но это было в той, прошлой жизни. Как здесь у меня с этим дела обстоят, я не знаю. Так и ответила: ткнула себя пальцем в грудь и кивнула, потом показала на Осея и пожала плечами.

— Ты хочешь сказать, что умеешь писать и читать на своём языке? Но не знаешь, умеешь ли на моём. Правильно?

Кивнула. Минута задумчивости, и старик порывисто вскочил из-за стола, чуть не опрокинув стул. Подошёл к книжной полке, выбрал толстенный том и раскрыл передо мной.

— Смотри. Разумеешь ли написанное?

Ух ты! А книжечка-то рукописная! И не на бумаге, а на пергаменте, и буквы заглавные на пол-абзаца выписаны и украшены завитками каллиграфическими с рисунками миниатюрными. Граждане, офигела я от такого чуда больше, чем от магии! Очень захотелось прочитать, о чём книга сия повествует. Но слова, выведенные красивыми буковками, были непонятны. И я с сожалением покачала головой.

— Не умеешь? — обрадовался мэтр, радостно потёр ладошки и торжественно объявил. — Дитя, я буду тебя учить!

Я смотрела на старичка и мысленно снисходительно улыбалась. Добрый ты дедушка, но бестолковый. Хоть бы имя ребёнку придумал, а потом уже грамоте брался учить. Да и запасы в кладовых невелики. Но мэтр Осей в мыслях своих уже был где-то далеко.

Скоро опекун мой ушел в Академию «лоботрясов уму-разуму учить», как сказал он мне на прощанье, а я осталась хозяйничать.

Вода в котле почти кипела — я забыла убрать лишние камни. Вытащила, долила пару кувшинов холодной колодезной, чтобы уменьшить бурление. И вернулась на кухню, с которой решила начать восстанавливать домашний уют.

Первым делом достала и рассортировала всё, что пряталось в бездонном ящике, который называется ларь. Чего же там только не было! Чугунки и сковороды, тяпки и корытца для рубки, ступа и пестик, примитивные противни и разнообразная посуда. От толстостенных кружек и мисок до изящных чашек с блюдцами.

Выбрала котелок побольше и нагребла в него золы из печи, благословляя нерадивость служанки, что не вычистила её перед уходом. Иначе где бы я сейчас моющее средство взяла, чтобы отмыть всё это «богатство»? Хорошо бы золу просеять от угольков, но нечем.

Котелок примостила на очаг во дворе, залила водой, так чтобы сантиметров на десять золу покрыть, и, зачерпнув горячей воды, вернулась на кухню. Пока смесь воды с золою прокипит да потом отстоится и остынет, я обмету стены от тенёт и окно вымою.

Это ничего, что вместо привычного мне стекла в рамы вставлены мутные непрозрачные квадраты, соединённые меж собой оловянными перемычками. Главное, свет пропускают и холод зимой задерживают. Значит, надо о них заботиться. Но где же тряпку взять? Может, те, что в прихожей сгодятся?

Вещи, висящие на крюках в прихожей, собрала в охапку и вытащила на двор. Здесь и света больше и пыль сподручнее выбивать. Но поняв, что именно я вынесла на свет божий, решила тряпки искать в другом месте.

Это были мантии моего чародея. Из хороших тканей, разной степени поношенности. Две — зимние, из тонкой валяной шерсти, очень похожи на утеплённые плащи. Одна — из легчайшего шёлка. Наверное, для летней жары или торжественных случаев. Три попроще, непонятно из какой ткани сшиты, наверное, повседневные. Но почему такая явно дорогая одежда настолько небрежно хранится?

Думая об этом, я принялась поочерёдно вытряхивать пыль из чародейской формы. Начала с самой легкой. Встряхнув пару раз, поняла, что она совершенно чистая. То ли сшита из ткани, на которую не оседают загрязнения, то ли одёжка зачарована. Следующей встряхнула одну из повседневных мантий, и мне показалось, что я услышала характерный металлический звук. Внимательно обследовав форменный балахон, нашла в потайном кармане несколько монет. Две серебряных и семь грошиков. Ха! Денег у него нет. Думаю, что если хорошо поискать, то только по карманам можно будет кое-что найти.

Так и сделала. Выбивая пыль, внимательно прислушивалась, не звякнет ли серебряным переливом мантия старого чародея. В результате «натрясла» шесть серебряных монет и горсть медных грошиков, которые даже пересчитывать не стала, оставив это дело на потом.

Очищенные от пыли и нечаянных «заначек» мантии оставила проветриваться под навесом у мыльни. Пробегая мимо очага, остановилась снять с огня закипевший котелок с золой. Вытащила лишние камни, чтобы уменьшить жар печи. Предупредила весело скачущего по двору за жёлтенькой бабочкой Пыха о том, чтобы не лез к печи и вернулась в дом. Необходимо было продолжить поиски тряпок для мытья полов, окон и прочих хозяйственных нужд.

Начала со своей комнаты. Вчера особо осматриваться не было сил, да и освещения тоже. Даже постель не разбирала, не уверенная в том, что постельное бельё окажется чистым. Так оно и случилось. Пододеяльника, как и следовало ожидать, не было вовсе. Наволочку и простынь, кажется, вовеки не стирали. Стянула всё на пол и внимательно осмотрела матрас и подушку. Светлые боги, как же я вчера устала, что даже не почувствовала всех этих бугров тощего тюфяка? Да и подушка не лучше.

Не теряя времени, отнесла бельё на улицу. Замочить бы перед кипячением. А в чем? Заглянула в мыльню. В предбаннике на лавке высилась горка из трёх шаек, формой знакомых мне по приключениям на реке. Прихватила одну, налила кипятка из котла, разбавила холодной водой из колодца и аккуратно, чтобы угли не попали, слила часть отстоявшегося щёлока. Оберегая кожу рук, размешала смесь оставшейся от растопки самовара лучиной и бросила в раствор ужас, который по недоразумению назывался постельным бельём.

День пролетел одним мгновением, а я только раз присела, чтобы допить давно остывший чай и пожевать чёрствую, как подошва, лепёшку. Изделия из такого теста сносны пока горячие, а как остынут, постоят да обветрятся, только на сухари и годятся.

Вечером, когда мэтр Осей, вернувшись из Академии, открыл дверь, он замер на пороге. Несмотря на свою рассеянность и недостаточное освещение, заметить значительную разницу между тем, что было и как стало, он сумел.

Для того, чтобы отмыть пол прихожей и ступени лестницы, пришлось сначала щедро пропитать их неразбавленным щёлоком. А потом дважды тереть грубой вехоткой, сделанной из мочала, найденного в предбаннике. В особо сложных местах скоблила ножом. Но зато к полу вернулась изначальная красота хорошо струганых, плотно подогнанных досок. И фиг кому я теперь позволю ходить в уличной обуви по дому!

Усадила старика на стул, который поставила у стены с полками, и подала обрезки разношенных сапог. Нашла их, когда разбирала завалы обувные. Почистила, проветрила — пусть пока их дома носит, а потом придумаю какие-нибудь тапочки.

Чародей похмыкал, посопел, но переобулся, аккуратно поставив уличную обувь на полку. Помогла снять мантию и повесила на болтающиеся на крючке плечики, которые смастерила из ровного полена и обрывка ткани. Еще одно хмыканье и задумчивое жевание губами, но без явного выражения недовольства. Вот так, дедушка, привыкай к порядку!

Прежде чем кормить опекуна ужином, я отвела его на задний двор и попеременно слила на руки воду из двух кувшинов над поставленной на чурбак шайкой. В первом кувшинчике был слабый раствор щёлока, разбавленный мятным отваром, а во втором чистая теплая вода. Подала тряпицу руки вытереть. И поманила в дом. Но дед, упрямо мотнув головой в дальний угол, ушел в туалет. Только и успела пальцем ткнуть на воду и полотенце, напоминая о чистоте рук.

Похлёбку я сварила из мумифицированного трупика, забытого в холодной кладовой. Нечего добру пропадать. После разморозки тушка была опознана как то ли заяц, то ли кролик, погибший не менее полугода назад. Так как никаких овощей не нашла, то расчленённое тельце было хорошо уварено вместе с большим количеством пшена и сдобрено сушёной петрушкой урожая прошлого года, хранившейся в одном из мешочков. После супа на стол был водружён горячий самовар и крепкий взвар шиповника, вместо чая.

— Как ты всё успела? — наконец-то заговорил чародей. — Или тебе помогал кто?

Кто мне поможет, если я даже на помощь позвать не могу? Просто в какой-то момент поняла, что хаотично хвататься то за одно, то за другое пользу не даст. Поэтому всю посуду, что сегодня мне была не нужна, вернула назад в ларь. Буду отмывать и расставлять по мере надобности.

Приоритетной задачей объявила чистоту постели и полов. Поэтому деда ещё один сюрприз ждёт — свежие постиранные простынь и наволочка. Хоть и не давал он мне добра на уборку в его комнате, но и запрета тоже не было. Правда, я там почти ничего не трогала. Постель только в относительный порядок привела, пыль смела, паутину со стен и по углам убрала да пол помыла в центре комнаты. Чтобы не нарушить царящий там хаос.

Вторая комната, находящаяся на втором этаже, и вовсе была закрыта, что ничуть меня не огорчило и уменьшило площадь уборки.

В гостиной кресло, заваленное книгами и свитками, тоже трогать не стала. Придет время, и до этих нагромождений доберусь. И так ни рук, ни ног не чувствую. Ещё и поясницу ломит, как у бабки старой.

Очень спать хотелось, но было ещё одно дело. Отнесла грязную посуду на кухню и вернулась с миской, полной денег. Пока занималась уборкой, нашла ещё две большие серебряные монеты под матрацем чародея, несколько монет разного достоинства валялись на полу, прикрытые книгой, и в своей комнате на дне сундука нашла небольшой мешочек с грошиками.

Собрав все монеты в кучу, я было обрадовалась, что с таким богатством можно постель обновить, запасы сделать и безбедно зиму прожить. Но одёрнула себя строго — деньги не мои. На что соберётся их Осей тратить, я не знаю. Поэтому даже пересчитывать не стала. Просто сложила всё в миску и поставила перед хозяином.

— Откуда столько? Ты, что клад нашла? — вытаращился на меня чародей.

Кивнула. Да, клад. И обвела рукой дом. Потом похлопала себя по боку, имея в виду карманы старых мантий.

Мэтр задумчиво разглядывал деньги, жевал губами, а потом решительно отодвинул от себя миску.

— Вот что, дитя, возьми их. Знаю, что ты сможешь распорядиться этой суммой намного разумнее, чем я. — Потом поднял указательный палец и торжественно объявил: — Назначаю тебя своей экономкой. Можешь в доме нашем управлять по своему усмотрению.

Я смотрела на дедулю, слегка опешив. Он что, из ума выжил? Так доверять первой попавшейся девчонке. Да у него тут книги бесценные, свитки дорогущие, мантии волшебные, а он… Растяпа, вот он кто! Но Осей удивил меня ещё больше. Дав мне время попереживать о его непрактичности, опекун захихикал.

— Ты подумала, что я из ума выжил? — хитро прищурив глаз, спросил он меня. — Не отпирайся, вижу, что подумала так. А не подумала о том, что я тебе проверку устроил и все эти деньги сам по дому рассовал? Нет? Ну и правильно. Правда не знал об этом, — кивок в сторону миски. — Но вижу, что ты не корыстная. А ещё утром видел, как ты бережно книгу смотрела. Знаешь, я хоть и рассеянный, но не глупый, умею видеть людей. Да и слова добрые Марьи Светозаровны о тебе дорогого стоят. Она очень мудрая, и я ей верю. Завтра в ратушу зайду, запишу тебя в семейную книгу. Ты имя своё не вспомнила? Нет? Так как же мне тебя назвать-то? — задумался, губами поиграл, пальцами пошевелил и менторским тоном, словно лекцию читал, стал рассказывать. — В нашем роду Грифиных женщины носят три имени. Прабабку мою звали Арина, бабку — Зарина, мать — Дарья, сестру — Арина. Получается, её дочь, которая якобы твоя мать, зовут Зарина, а тебя следует величать Дарья. Значит, быть тебе, дитя, Дарьей свет Милановной из рода Грифиных. И зови меня теперь дедом.

Склонила голову к плечу и улыбнулась. Как я звать-то тебя буду, мил человек, когда немая? И чего дед вдруг решил, что отца моего Миланом звали? Хотя какая разница. Дарья так Дарья.

Помыла посуду, сама в мыльне обмылась, добавила в котёл на уличном очаге воды, оставила в топке самый маленький камушек, чтобы огонь в печи сохранить, и пошла спать. Набегавшийся за день Пых давно уже спал, растянувшись вдоль постели, но услышав, что я зашла в комнату, потянулся за лаской. Спи, маленький, спи. Завтра будет новый трудный день.

Следующий день начался ужасно! Болела каждая мышца, каждый сустав, что было очень странно. Живя в деревне, я ни дня не сидела без дела, значит, тело уже привыкло к нагрузкам. Правда, мой вчерашний героический подвиг нельзя сравнить с неторопливой прополкой очередной грядки или с подметанием двора. Но всё же…

Но хуже всего, что меня тошнило и живот болел нестерпимо. Сначала я испугалась, что заяц всё же испортился и не стоило бы его есть, но потом поняла, что тянущие ощущения внизу живота характерны для другого вида недомогания. Ох, как же не вовремя, — мысленно простонала я. С трудом встала, добрела до сумки, достала и надела сшитые заранее трусы, дополненные полотном от бабы Марыси.

Пых, с жалостью наблюдавший за моими стараниями, громко заскулил. Наверное, это подвывание и услышал метр. Приоткрыл дверь и спросил:

— Дитя, у тебя всё в порядке?

Увидев, что я лежу скрючившись, он присел на край кровати.

— Даша, где болит?

Я показала на низ живота и, ткнув пальцем в сторону окна и вверх, сложила указательный и большой пальцы в круг. Дед немного подумал поиграл губами и спросил:

— У тебя лунные дни?

Хм, интересное название, но мэтр прав. Какая разница — месячные, лунные, главное, что мне очень плохо.

— Целительство не мой конёк, но, думаю, смогу тебе помочь, — подвинулся ближе дед.

Но я испугалась. Да ну! Если это будет как вчера с водой, то о последствиях такой помощи даже думать страшно. Но чародей не ждал моего согласия, а сдвинув сцепленные руки, положил свою ладонь мне на низ живота.

Замерла, дышу через раз, готовая к чему угодно, даже глаза закрыла. Но дед не подвёл. Сначала от его руки по телу разлилось тепло, а потом мышцы мягко расслабились, и боль отступила. Нет, она не ушла окончательно, но стала вполне терпимой.

В порыве благодарности я привстала и обняла своего спасителя. Не ожидавший такого откровенного проявления чувств, старик замер, но через мгновение его напряжение спало, и он в ответ тоже легко приобнял меня.

— Детка, ты не торопись вставать. Самовар я и сам смогу растопить. Отдыхай!

Но я замотала головой, показывая на Пыха. Питомца пора кормить. Дед только усмехнулся и махнул рукой — лежи, а зверика позвал за собой.

Откинувшись на комковатую подушку, я и не заметила, как снова уснула.

Проснулась от стука во входную дверь. Прислушалась к телу и поняла, что от недомогания и следа не осталось. Ноги сунула в сандалии, заботливо поставленные у кровати дедом, завязала пояс юбки, слегка пригладила растрепавшиеся волосы и пошла встречать нетерпеливого гостя.

На крыльце нервно перетаптывался слегка встрёпанный Ерофей. Увидел меня, смутился. Но быстро собрался, откашлялся и, покосившись через плечо на мясную лавку, сказал:

— Ты это… Богдан Силыч приказал узнать, всё ли у тебя по-хорошему. А то, говорит, второй день не видно. Тревожится, значит.

У меня засвербело в носу и слегка перехватило дыхание. Сейчас зареву! Слава светлым богам, что посылают мне таких людей. Постараюсь и я соответствовать такому расположению, — заверила высшие силы.

Шмыгнув носом, покивала отроку, давая понять, что всё у меня хорошо, устраиваюсь помаленьку. Даже дверь пошире открыла, показывая результат вчерашней уборки. Судя по изумленному выражению лица Ерофея, он уже бывал у чародея и видел, что здесь раньше творилось.

— Дед не забижает? — строго спросил мальчишка и, получив отрицательный ответ, успокоился, но на всякий случай предупредил. — Ежли чё, то скажи. Я ему…

Что сделает злому колдуну, Ерофей не сказал. Заметив мою насмешливую гримасу, парнишка смутился, замолчал и начал спускаться с крыльца.

— Ну всё. Я пошёл.

Понимая, что обидела приятеля, не оценив душевный порыв юного рыцаря, я шагнула следом и чмокнула Ерофея в щеку. Ошалевший мальчишка зарделся до корней волос и дал дёру.

А я, глядя ему вслед, едва смогла вдохнуть, так сильно запершило в горле. Гормоны бушуют, — решила, придя в себя, и вернулась в дом.

Покормила Пыха, выпила холодный отвар шиповника, погрызла чёрствую лепёшку. Несмотря на то, что Осей боль снял, слабость в теле осталось. Наверное, поэтому есть не хотелось. И вместо того, чтобы смотреть на стол, я разглядывала гостиную. Пол я вчера помыла, но полки пыльные, книги абы как лежат, некоторые свитки развернулись и свесились до кресла, стоящего под полками. Разберу пока залежи в гостиной, — решила я и пошла за тряпкой.

Завал старого тряпья вчера нашёлся в комнате деда. В нише, которая должна была служить одёжным шкафом, на двух полках стопками лежал небольшой запас чистого белья, а внизу на полу гора ношеного. Похоже, ждала лучших времён, когда у чародея появятся деньги на прачку.

Загнав брезгливость в самый дальний угол сознания, перебрала кучу и выбрала самую ветхую рубашку, которую и пустила на тряпки. А ещё сделала себе зарубку — узнать, сколько стоят услуги прачки. Недостаточно пока сил у моего тельца проводить крупномасштабные стирки. Да и зима скоро. Желания полоскать бельё в ледяной воде нет ни грамма.

Уборка затягивалась. Уже тщательно выполоскала и повесила сушить скатерть, помыла оба окна, смотревших на улицу, собрала всю паутину с потолка и по углам, пыль с полок вытерла, книги по местам расставила, но никак не могла справиться со свитками. На память пришли канцелярские резинки из прошлой жизни, которые могли бы хорошо удержать рулоны. А так, без дополнительного приспособления, бумага капризно раскручивалась и соскальзывала на пол. Вот же пи-и-и-и-и-и!

Вспомнив, что от старой рубахи остался небольшой кусок, разрезала его ножом на ленточки, и дело пошло быстрее. Хорошо, что читать не умею, — подумалось в процессе наведения порядка, — иначе обязательно заглянула в каждую книгу, в каждый свиток, чтобы узнать, о чем же написано, и растянула бы уборку на неделю.

А ещё задумалась о том, что хорошо бы для свитков футляры сшить. Из тонкой кожи, к примеру, или плотной ткани. И хранить удобно, и в библиотеке порядок. Местные что, не додумались до такого? Может, запатентовать и организовать производство?

За одной «умной» мыслью стройными рядами пришли и другие. Если ли здесь патентное бюро? Что нужно для того, чтобы открыть производство? Какова средняя зарплата и продолжительность рабочего дня у работников? Как начисляют и платят налоги? И прочее, прочее, прочее. А ещё где-то на границе сознания болтался вопрос: кто же я такая на самом деле?

К вечеру, в очередной раз выбежав на задний двор, вспомнила, что мантии так и висят под навесом мыльни. Сняла, сложила аккуратно, занесла и оставила на стуле в прихожей. Надо у деда уточнить, где их лучше всего хранить. Может, у него в комнате повесить?

Закончив уборку гостиной, замерла на пороге, любуясь результатом своего труда. В небольшом камине, обнаруженным за креслом и вычищенном от золы и сажи, в ожидании холодных вечеров лежали дрова. Кресла повёрнуты друг к другу и располагают к отдыху и дружеской беседе. Столик бы чайный между ними поставить, чтобы с чашками не бегать, но пока как есть. На обеденном столе на выстиранной скатерти красовался начищенными боками самовар. И, конечно же, свежевымытые полы. Ещё бы ковер для тепла под ноги, а в тот угол растение с большими листьями — и было совсем хорошо.

Мне всегда нравилось обустраивать уют и наводить порядок. И если выпала доля жить в этом мире, в этом доме, то жить хочу в допустимо комфортных условиях. Да, здесь нет теплого туалета и водопровода. Но если подумать, то и в моей прошлой жизни, в двадцать первом веке, миллионы людей живут без «удобств». А здесь и вовсе все. Значит, принимаю с благодарностью что есть и не ропщу.

Вот только не хочется всю жизнь положить на поддержание чистоты в доме и возню на кухне. Дед, увы, не вечен, и мне надо подумать о своем будущем. Первым делом грамоту освоить, узнать, что у них тут с законами. К примеру, какие права женщины имеют.

Вспомнилось, с каким лицом баба Марыся цитировала Черный указ — «Магия не для баб!». Не рвусь я в магини и феминисткой никогда не была, но и маршрут по кругу от церкви до кухни и к колыбели — это тоже не моё. А знания — сила.

Мои размышления прервали шаги на крыльце. Мэтр Осей вернулся домой. Увидел, что я встречаю его в прихожей, и радостно улыбнулся.

— Ах, Дашенька, как же приятно возвращаться домой, когда тебя ждут. Ты же ждала меня, стрекоза?

Покивала с улыбкой. Конечно, ждала. А чародей, хитро прищурившись, вытащил из кармана мантии прямоугольник и торжественно объявил:

— Вот, Дашенька, это выписка из нашей родовой книги. Здесь указано твоё имя, имя твоего отца и мой род, в который я тебя сегодня ввел при свидетелях. Держи.

Взяла, повертела. На одной стороне твердого куска кожи тавро герба. Хм, а орла-то нет. Вместо хищной птицы в центре раскинул крылья гвардеец божий — шестикрылый серафим, держащий в руках щит с начертанными на нём рунами. На обратной стороне ровные непонятные пока строчки. Вот и паспорт у меня теперь есть.

С благодарностью приобняла деда и хотела было усадить на стул, чтобы помочь переобуться, но там лежала стопка чародейских мантий. Увидев их, Осей всплеснул руками.

— Ты зачем это тряпьё назад принесла? Я вчера было обрадовался, когда увидел, что ты его из дома вынесла, но они снова здесь. Унеси и выброси!

У меня глаза на лоб полезли. Какая безобразная расточительность! Схватила в охапку и замотала головой. Одна прекрасная шёлковая мантия чего стоит, а он «выброси!» Ишь какой. Не дам!

— Даша, мне в начале осени выдадут новый комплект: повседневные, утеплённые и для торжественных случаев. Зачем же хлам складировать? — принялся уговаривать меня отказаться от старой одежды дед, но, видя, что я упрямо хмурю брови, махнул рукой. — Поступай как знаешь.

Чмокнула в щёку тяжело опустившегося на стул опекуна и поволокла ворох своих будущих платьев, юбок и жакетов к себе в комнату. Граждане, мне срочно нужны ножницы, нитки и иголки! А ещё кружева, тесьма, ленты и пуговицы. Ой, как же много мне необходимо для того, чтобы сшить себе приличный гардероб.

После ужина, убрав лишнее со стола, взяла с полки книгу и подсела к деду.

— Ты хочешь, чтобы я тебе почитал?

Отрицательно качаю головой.

— Хочешь учиться? Прямо сейчас? Ну не знаю… Я думал, что сначала ты обживёшься, привыкнешь, а потом…

Но я отрицательно качаю головой и упрямо тычу пальцем в книгу, в которой пока ничего не понимаю.

— Ну что же, если ты так хочешь, то…

И мэтр Осей принялся учить меня грамоте. То ли я была не очень понятлива, то ли учитель мой был «заточен» под другие науки, но получалось у нас плохо. Помучавшись какое-то время, я кое-как втолковала деду, что мне нужна бумага и чем писать.

— Не рано ли? — пожевал губы чародей, у которого была привычка в задумчивости «играть» губами.

Но, несмотря на сомнения, всё же принёс из своей комнаты несколько листиков бумаги и грифельную палочку, обернутую в бересту.

— Держи. Только не пойму, что ты писать будешь.

А я стала русскими буквами записывать название, значение и звучание рун, которые мне втолковывал дед. Тем более что рунный алфавит был очень похож на старорусскую азбуку, являющуюся не просто списком букв, а как доказали учёные, зашифрованным посланием о законах мироздания. Может, и в рунах, с которыми я сейчас маюсь, есть нечто сакральное, о чём дед мне пока не говорит, чтобы голову не морочить.

— Ну-ка, ну-ка, — подхватился чародей, увидев мои записи, — это ты на своём языке руну описываешь? Как интересно. А можешь и для меня написать?

Кивнула. Могу, мне не трудно. Тем более что повторение — мать учения. Понятно, что проверить правильность моего чтения мэтр не мог. Пришлось довольствоваться тем, что я быстро находила названную им руну в книге и писала произнесённое им слово. Через декаду я уже могла, пусть и с ошибками, написать просьбу или вопрос, когда не хватало жестикуляции. Осей читал, ругал за промахи или хвалил за грамотность, а потом отвечал.

Попутно с изучением рун мэтр читал мне лекции о мироустройстве. Слушая чародея, я проводила параллели с тем миром, в котором жила прежде. Твердь земная здесь не считалась плоской, но и не была шарообразной. Этакое полушарие, дрейфующеее в Мировом океане под сводом небесным, на которое утром всходит Солнце, а вечером луна и звезды. Конечно, я похмыкала про себя, но спорить, доказывая иное, ломать устои и повторять судьбу Джордано Бруно в мои планы не входило. Даже если бы по местному убеждению диск Земли лежал на спящих черепахах, я не стала бы возражать. Пусть земноводные спокойно почивают.

Изученная суша имеет приличные размеры, и на ней соседствует немало государств. Светлобожск является столицей Южнорусского царства. Как я поняла, в моём мире эта держава заняла бы часть территории Украины, Беларуси и России. Точнее сказать не могу, потому что карты не видела. С запада царство граничит с Мадьярским королевством, на востоке с Северорусским княжеством, на севере с Норманским ярлатом, а на юге, в Чёрном море и на непродолжительном участке суши, соседом был Османский султанат, в состав которого входили степные ханства.

Год неизменно длится триста шестьдесят дней, делится на двенадцать лун по тридцать суток каждая. Луна состоит из трёх декад. Всё просто и незыблемо.

Правит страной царь Василий IV из рода Витославича — основателя Южнорусского царства.

— Думаю, что пока тебе будет достаточно этих знаний. Если ещё что-то интересно — спрашивай. Или сам расскажу, или книгу полезную дам. Читай, детка, и ты сможешь найти ответы на свои вопросы, — закончил мэтр краткую лекцию о мире, в который я попала.

Район, в котором мы жили, был тих и благообразен. Селились здесь люди достатка чуть выше среднего. Полуторо- и двухэтажные разноцветные домики с ухоженными миниатюрными палисадниками, аккуратная брусчатка, которую содержал в целостности и чистоте в складчину нанятый дворник.

Несмотря на то, что улица плавно спускалась к ремесленному району, повозки проезжали редко. Возчики отчего-то решили, что соседняя улица им удобнее.

— А нам и в радость! Шуму меньше и вони от лошадок тоже, — делилась со мной переживаниями соседка тётка Боянка, прихлёбывая чай в нашей гостиной.

Познакомились мы с ней на третий или четвёртый день моего пребывания в доме мэтра Осея, и я получила незаменимого консультанта по житейским вопросам. Соседка была разговорчива, знала всё обо всех, но при этом не злословила, а просто излагала факты.

— Богдан Силыч-то наш великой души человек. Видела у него парнишка работает? Да-да, лохматый такой. Ерошкой кличут. Сирота. — Боянка горестно вздохнула. — У нас тут бабка Лина жила, доброго послесмертия ей пусть боги даруют, она его нашла где-то, да. Совсем малой был. Может, года три або четыре, кто ведает… Приютила мальца, рОстила как родного, да. Мальчишка хороший такой рос. Вежливый. Помогал благодетельнице своей во всём. Дрова там, або вода — всё сам. В школу Лина его определила, да. Бегал года три, наверное. Иных батька розгами гонит, а этот сам в охотку учился. Но померла бабка. В одночасье померла. Да и по правде сказать, стара она была очень. Я, слава светлым богам, давно уже здесь живу, а молодой её и не помню. Во-о-от… Померла, да. И тут, откуда не возьмись, родня налетела как акриды*. То никого не было, а тут вдруг разом внуки, племянники, ещё кто-то. Дом-то у Лины хороший был. Большой, обихоженный, с садом во дворе. Мальчонку, знамо дело, взашей — поди прочь! — а сами за дом такую драку устроили, что старшина приезжал. Стыдил их, сказывают, и повелел в суд идти. Только не дошли они туда. Сгорел дом. Разом полыхнул и сгорел. Говорят, так только чародейский огонь может, да. Но у нас здесь только один чародей — мэтр Осей, да и тот не колдует. Слабый он. Это все знают. Думаю я, что это светлые боги аспидов наказали. За сироту, за корысть, за брань* родовую, да. А Ерошка исчез куда-то. Спрашивала я у соседей о нем, хотела к себе зазвать, но никто не видел, куда делся. Потом уже, через полгода нашёлся. Кто-то из работников мясника рассказал. Приходят утром, откидывают крышку котла, что на улице в очаг вделан, а в нем отрок спит, да. Тощий, чумазый, ободранный. Хотели отлупить да прогнать, но Богдан Силыч не позволил. Спросил, чей он, как зовут. Тут и опознали мальца. Так у мясника и прижился, да.

И такой подробный рассказ о каждом из соседей. Ни газет, ни телевизора не надо.

*Акриды — саранча (старорусск.)

*Брань — война (старорусск.)

Уборка затягивалась. Уже тщательно выполоскала и повесила сушить скатерть, помыла оба окна, смотревших на улицу, собрала всю паутину с потолка и по углам, пыль с полок вытерла, книги по местам расставила, но никак не могла справиться со свитками. На память пришли канцелярские резинки из прошлой жизни, которые могли бы хорошо удержать рулоны. А так, без дополнительного приспособления, бумага капризно раскручивалась и соскальзывала на пол. Вот же пи-и-и-и-и-и!

Вспомнив, что от старой рубахи остался небольшой кусок, разрезала его ножом на ленточки, и дело пошло быстрее. Хорошо, что читать не умею, — подумалось в процессе наведения порядка, — иначе обязательно заглянула в каждую книгу, в каждый свиток, чтобы узнать, о чем же написано, и растянула бы уборку на неделю.

А ещё задумалась о том, что хорошо бы для свитков футляры сшить. Из тонкой кожи, к примеру, или плотной ткани. И хранить удобно, и в библиотеке порядок. Местные что, не додумались до такого? Может, запатентовать и организовать производство?

За одной «умной» мыслью стройными рядами пришли и другие. Если ли здесь патентное бюро? Что нужно для того, чтобы открыть производство? Какова средняя зарплата и продолжительность рабочего дня у работников? Как начисляют и платят налоги? И прочее, прочее, прочее. А ещё где-то на границе сознания болтался вопрос: кто же я такая на самом деле?

К вечеру, в очередной раз выбежав на задний двор, вспомнила, что мантии так и висят под навесом мыльни. Сняла, сложила аккуратно, занесла и оставила на стуле в прихожей. Надо у деда уточнить, где их лучше всего хранить. Может, у него в комнате повесить?

Закончив уборку гостиной, замерла на пороге, любуясь результатом своего труда. В небольшом камине, обнаруженным за креслом и вычищенном от золы и сажи, в ожидании холодных вечеров лежали дрова. Кресла повёрнуты друг к другу и располагают к отдыху и дружеской беседе. Столик бы чайный между ними поставить, чтобы с чашками не бегать, но пока как есть. На обеденном столе на выстиранной скатерти красовался начищенными боками самовар. И, конечно же, свежевымытые полы. Ещё бы ковер для тепла под ноги, а в тот угол растение с большими листьями — и было совсем хорошо.

Мне всегда нравилось обустраивать уют и наводить порядок. И если выпала доля жить в этом мире, в этом доме, то жить хочу в допустимо комфортных условиях. Да, здесь нет теплого туалета и водопровода. Но если подумать, то и в моей прошлой жизни, в двадцать первом веке, миллионы людей живут без «удобств». А здесь и вовсе все. Значит, принимаю с благодарностью что есть и не ропщу.

Вот только не хочется всю жизнь положить на поддержание чистоты в доме и возню на кухне. Дед, увы, не вечен, и мне надо подумать о своем будущем. Первым делом грамоту освоить, узнать, что у них тут с законами. К примеру, какие права женщины имеют.

Вспомнилось, с каким лицом баба Марыся цитировала Черный указ — «Магия не для баб!». Не рвусь я в магини и феминисткой никогда не была, но и маршрут по кругу от церкви до кухни и к колыбели — это тоже не моё. А знания — сила.

Мои размышления прервали шаги на крыльце. Мэтр Осей вернулся домой. Увидел, что я встречаю его в прихожей, и радостно улыбнулся.

— Ах, Дашенька, как же приятно возвращаться домой, когда тебя ждут. Ты же ждала меня, стрекоза?

Покивала с улыбкой. Конечно, ждала. А чародей, хитро прищурившись, вытащил из кармана мантии прямоугольник и торжественно объявил:

— Вот, Дашенька, это выписка из нашей родовой книги. Здесь указано твоё имя, имя твоего отца и мой род, в который я тебя сегодня ввел при свидетелях. Держи.

Взяла, повертела. На одной стороне твердого куска кожи тавро герба. Хм, а орла-то нет. Вместо хищной птицы в центре раскинул крылья гвардеец божий — шестикрылый серафим, держащий в руках щит с начертанными на нём рунами. На обратной стороне ровные непонятные пока строчки. Вот и паспорт у меня теперь есть.

С благодарностью приобняла деда и хотела было усадить на стул, чтобы помочь переобуться, но там лежала стопка чародейских мантий. Увидев их, Осей всплеснул руками.

— Ты зачем это тряпьё назад принесла? Я вчера было обрадовался, когда увидел, что ты его из дома вынесла, но они снова здесь. Унеси и выброси!

У меня глаза на лоб полезли. Какая безобразная расточительность! Схватила в охапку и замотала головой. Одна прекрасная шёлковая мантия чего стоит, а он «выброси!» Ишь какой. Не дам!

— Даша, мне в начале осени выдадут новый комплект: повседневные, утеплённые и для торжественных случаев. Зачем же хлам складировать? — принялся уговаривать меня отказаться от старой одежды дед, но, видя, что я упрямо хмурю брови, махнул рукой. — Поступай как знаешь.

Чмокнула в щёку тяжело опустившегося на стул опекуна и поволокла ворох своих будущих платьев, юбок и жакетов к себе в комнату. Граждане, мне срочно нужны ножницы, нитки и иголки! А ещё кружева, тесьма, ленты и пуговицы. Ой, как же много мне необходимо для того, чтобы сшить себе приличный гардероб.

После ужина, убрав лишнее со стола, взяла с полки книгу и подсела к деду.

— Ты хочешь, чтобы я тебе почитал?

Отрицательно качаю головой.

— Хочешь учиться? Прямо сейчас? Ну не знаю… Я думал, что сначала ты обживёшься, привыкнешь, а потом…

Но я отрицательно качаю головой и упрямо тычу пальцем в книгу, в которой пока ничего не понимаю.

— Ну что же, если ты так хочешь, то…

И мэтр Осей принялся учить меня грамоте. То ли я была не очень понятлива, то ли учитель мой был «заточен» под другие науки, но получалось у нас плохо. Помучавшись какое-то время, я кое-как втолковала деду, что мне нужна бумага и чем писать.

— Не рано ли? — пожевал губы чародей, у которого была привычка в задумчивости «играть» губами.

Но, несмотря на сомнения, всё же принёс из своей комнаты несколько листиков бумаги и грифельную палочку, обернутую в бересту.

— Держи. Только не пойму, что ты писать будешь.

А я стала русскими буквами записывать название, значение и звучание рун, которые мне втолковывал дед. Тем более что рунный алфавит был очень похож на старорусскую азбуку, являющуюся не просто списком букв, а как доказали учёные, зашифрованным посланием о законах мироздания. Может, и в рунах, с которыми я сейчас маюсь, есть нечто сакральное, о чём дед мне пока не говорит, чтобы голову не морочить.

— Ну-ка, ну-ка, — подхватился чародей, увидев мои записи, — это ты на своём языке руну описываешь? Как интересно. А можешь и для меня написать?

Кивнула. Могу, мне не трудно. Тем более что повторение — мать учения. Понятно, что проверить правильность моего чтения мэтр не мог. Пришлось довольствоваться тем, что я быстро находила названную им руну в книге и писала произнесённое им слово. Через декаду я уже могла, пусть и с ошибками, написать просьбу или вопрос, когда не хватало жестикуляции. Осей читал, ругал за промахи или хвалил за грамотность, а потом отвечал.

Попутно с изучением рун мэтр читал мне лекции о мироустройстве. Слушая чародея, я проводила параллели с тем миром, в котором жила прежде. Твердь земная здесь не считалась плоской, но и не была шарообразной. Этакое полушарие, дрейфующеее в Мировом океане под сводом небесным, на которое утром всходит Солнце, а вечером луна и звезды. Конечно, я похмыкала про себя, но спорить, доказывая иное, ломать устои и повторять судьбу Джордано Бруно в мои планы не входило. Даже если бы по местному убеждению диск Земли лежал на спящих черепахах, я не стала бы возражать. Пусть земноводные спокойно почивают.

Изученная суша имеет приличные размеры, и на ней соседствует немало государств. Светлобожск является столицей Южнорусского царства. Как я поняла, в моём мире эта держава заняла бы часть территории Украины, Беларуси и России. Точнее сказать не могу, потому что карты не видела. С запада царство граничит с Мадьярским королевством, на востоке с Северорусским княжеством, на севере с Норманским ярлатом, а на юге, в Чёрном море и на непродолжительном участке суши, соседом был Османский султанат, в состав которого входили степные ханства.

Год неизменно длится триста шестьдесят дней, делится на двенадцать лун по тридцать суток каждая. Луна состоит из трёх декад. Всё просто и незыблемо.

Правит страной царь Василий IV из рода Витославича — основателя Южнорусского царства.

— Думаю, что пока тебе будет достаточно этих знаний. Если ещё что-то интересно — спрашивай. Или сам расскажу, или книгу полезную дам. Читай, детка, и ты сможешь найти ответы на свои вопросы, — закончил мэтр краткую лекцию о мире, в который я попала.

Район, в котором мы жили, был тих и благообразен. Селились здесь люди достатка чуть выше среднего. Полуторо- и двухэтажные разноцветные домики с ухоженными миниатюрными палисадниками, аккуратная брусчатка, которую содержал в целостности и чистоте в складчину нанятый дворник.

Несмотря на то, что улица плавно спускалась к ремесленному району, повозки проезжали редко. Возчики отчего-то решили, что соседняя улица им удобнее.

— А нам и в радость! Шуму меньше и вони от лошадок тоже, — делилась со мной переживаниями соседка тётка Боянка, прихлёбывая чай в нашей гостиной.

Познакомились мы с ней на третий или четвёртый день моего пребывания в доме мэтра Осея, и я получила незаменимого консультанта по житейским вопросам. Соседка была разговорчива, знала всё обо всех, но при этом не злословила, а просто излагала факты.

— Богдан Силыч-то наш великой души человек. Видела у него парнишка работает? Да-да, лохматый такой. Ерошкой кличут. Сирота. — Боянка горестно вздохнула. — У нас тут бабка Лина жила, доброго послесмертия ей пусть боги даруют, она его нашла где-то, да. Совсем малой был. Может, года три або четыре, кто ведает… Приютила мальца, рОстила как родного, да. Мальчишка хороший такой рос. Вежливый. Помогал благодетельнице своей во всём. Дрова там, або вода — всё сам. В школу Лина его определила, да. Бегал года три, наверное. Иных батька розгами гонит, а этот сам в охотку учился. Но померла бабка. В одночасье померла. Да и по правде сказать, стара она была очень. Я, слава светлым богам, давно уже здесь живу, а молодой её и не помню. Во-о-от… Померла, да. И тут, откуда не возьмись, родня налетела как акриды*. То никого не было, а тут вдруг разом внуки, племянники, ещё кто-то. Дом-то у Лины хороший был. Большой, обихоженный, с садом во дворе. Мальчонку, знамо дело, взашей — поди прочь! — а сами за дом такую драку устроили, что старшина приезжал. Стыдил их, сказывают, и повелел в суд идти. Только не дошли они туда. Сгорел дом. Разом полыхнул и сгорел. Говорят, так только чародейский огонь может, да. Но у нас здесь только один чародей — мэтр Осей, да и тот не колдует. Слабый он. Это все знают. Думаю я, что это светлые боги аспидов наказали. За сироту, за корысть, за брань* родовую, да. А Ерошка исчез куда-то. Спрашивала я у соседей о нем, хотела к себе зазвать, но никто не видел, куда делся. Потом уже, через полгода нашёлся. Кто-то из работников мясника рассказал. Приходят утром, откидывают крышку котла, что на улице в очаг вделан, а в нем отрок спит, да. Тощий, чумазый, ободранный. Хотели отлупить да прогнать, но Богдан Силыч не позволил. Спросил, чей он, как зовут. Тут и опознали мальца. Так у мясника и прижился, да.

И такой подробный рассказ о каждом из соседей. Ни газет, ни телевизора не надо.

*Акриды — саранча (старорусск.)

*Брань — война (старорусск.)

Метр — одна из основных мер длины, узаконенных французами в восемнадцатом веке. Но это в моей прошлой жизни, а здесь другая действительность и меры длины тоже другие. Аршин! Граждане, кто помнит, сколько это в граммах? То бишь, в сантиметрах. А может быть, есть те, кто знает, сколько это в пядях? Вот и я повторно зависла, когда ткач спросил меня:

— Сколько аршин полотна тебе надо, девица?

Первый раз это случилось, когда мастер Баль привёл меня в амбар, где на полках лежали рулоны ткани различного качества. От грубой крапивной и конопляной мешковины до тонких льняных небеленых полотен. Я ходила от полки к полке, осторожно прикасаясь к истории. Это вам не музей старинного народного быта, где за стеклом стоит манекен в домотканом расшитом петухами сарафане и висит пара полотенец. Это натуральное, посконное*, если хотите. И запах на складе был соответствующий, природный.

*Посконное — сотканное из конопляных волокон.

Кажется, именно там, в амбаре, я полностью осознала, что попала в другой мир и в другое время. Колени мелко задрожали, руки непроизвольно вцепились в надёжность деревянной полки, а лицом я уткнулась в тканый свёрток, который впитал мои слёзы.

— Эй, девица, ты выбрала али как? — позвал ткач, оставшийся с Боянкой у входа.

Его окрик привел меня в чувство. Выбрала, дяденька, выбрала. Окончательно осознала, что это не игрушка компьютерная, не бред и не сон, а реальная жизнь. Моя новая жизнь. Данная мне то ли в качестве наказания, то ли в качестве премии и второго шанса. Вытираю слёзы, делаю глубокий вдох и медленный выдох, после чего выхожу из лабиринта стеллажей к ожидающим меня людям.

И вот опять — сколько вешать в граммах? Да не помню я, а скорее всего, и не знала никогда длину аршина*.

*Аршин — длина от кончиков пальцев до плеча. Но руки у всех разные, поэтому был определён стандарт. В переводе на понятную меру длины — 0,71 м.

Обратила внимание, что в основном ширина ткани меньше метра. Может быть, это и есть пресловутый аршин? Если так, то…

Ох, никогда математические расчёты не были моим коньком. Беру тонкую веточку, присаживаюсь на корточки и на тонком слое пыли земляного пола пытаюсь просчитать, сколько же мне всего нужно. Дано: две кровати длиной около двух метров, приблизительно метровой ширины. Мне нужна мешковина для двух матрацев и двух подушек, которые я набью вычесанной овечьей шерстью. Ещё нужны два наматрасника и две наволочки, которые будут предохранять лёгкую ткань постельного белья от трения о мешковину. Такую же ткань я возьму и на одеяла. Более мягкая и тонкая материя для двух комплектов, состоящих из простыни, наволочки и пододеяльника. К тому же, натуральные ткани — а здесь других не существует — при первой стирке сильно «садятся». Значит, и это необходимо учесть. Да твою ж пииииииииииииииии… с такой математикой!

Поняв, что окончательно запуталась в пересчёте метров в аршины, я ногой стёрла незаконченное решение сложной задачи. Призналась себе в неготовности прямо сейчас дать точный ответ. Я запомнила стоимость нужных мне видов ткани и кое-как жестами объяснила, что вернусь позже с деньгами и с размерами заказа. А еще, сложив молитвенно ладошки, выпросила аршинный прутик из пучка, стоящего у двери. Палочки были похожи на контрольные весы, обязательные в магазинах былых времен. Мне же примитивная линейка нужна для того, чтобы в доме измерить все комнаты, мебель, двор и подвал. Надеюсь, это хоть как-то поможет мне быстрее привыкнуть к местной мере длины.

Соседка, уставшая от нашего похода, едва плелась, и последний квартал мне пришлось поддерживать её под руку.

— Ох, уморила ты меня, старую, девонька, — пожаловалась она, дойдя до своего крыльца, но, получив в качестве благодарности легкий головной платок, разулыбалась, слегка обняла и предложила почаще заглядывать в гости.

Заждавшийся Пых чуть с ног не сбил. Мы с ним впервые расставались надолго. На грани сознания я постоянно чувствовала питомца и время от времени мысленно посылала ему свою любовь и нежность. Но Пых ещё маленький и не забыл пережитый страх одиночества. Поэтому, бросив покупки на пороге, схватила зверька на руки и крепко прижала к себе. Милый мой, я не оставлю тебя, но нам следует привыкать к тому, что иногда я буду выходить из дома. А когда ты подрастёшь, тоже будешь гулять один.

Пых отстранился от меня и недоверчиво посмотрел в глаза, словно спрашивая, как это — одному без тебя гулять. Скоро ты будешь быстрым и сильным, захочешь много двигаться, и я не смогу догнать тебя, малыш. Тогда уже я буду ждать тебя дома и волноваться о том, когда же ты вернёшься. Кажется, такая перспектива успокоила питомца, и он радостно лизнул меня в нос.

Метраж… хм, или аршинаж необходимого количества ткани для устройства комфортной постели я пересчитывала раза три. И каждый раз получала разный результат. Окончательно осознав, что математика это ни разу не моё, приняла решение выдать данные задачи ткачу. Пусть сам считает, сколько какой ткани отрезать надо, а результат я оплачу.

На следующий день рано утром в двери постучался молочник. Невысокий плотный мужчина лет сорока в свободных штанах и рубахе держал в руке смятый колпак, служивший ему головным убором.

— Уважаемая Боянка сказывала, что вам молоко трэба. Так вот я… — он мотнул головой на тележку, укрытую полотном.

Было заметно, что торговец робеет. Всё же в дом чародея постучался, а не простого горожанина. Я кивнула, одобрительно улыбнулась и пошла на кухню за корзинкой, в которую по доброму совету соседки заранее поставила крынку под молоко, глубокую миску под творог и кувшин под сливки. Во внутреннем кармане жилетки лежало двадцать пять грошиков. Увидев, что я прикрываю зевок ладошкой, мужчина смутился.

— Ты это, хозяюшка, когда нужда в молоке или ещё в чём будет, то на крыльце корзинку с вечера оставляй. Улица у вас тихая, метельщик смотрит за порядком исправно, никто не возьмёт, — рассказывал молочник мне о методе бесконтактной торговли, откидывая край полога, из-под которого дохнуло зимней прохладой.

Но я только головой покачала. Вставать рано привычно, общаться с новыми людьми в радость, а то так и одичать недолго. Наливая молоко и сливки, щедро накладывая большой деревянной ложкой желтоватый рассыпчатый творог в миску, мужчина рассказывал:

— Меня Миродаром зовут, но все давно уже Млекодаром* кличут. А шо? Я не против. Хай так. — Взял деньги, не считая сунул в кисет, висевший на шее, и продолжил. — Так я это, во второй и восьмой день десницы приезжаю. Могу ещё яичек свежих привести, если нужда есть. По четыре гроша за дюжину. Надо? Ладненько, в другий раз захвачу. Молоко завсегда брать будете? Тоже хорошо. Прощевайте, барышня. Доброго здоровьичка вам и господину чародею.

Он снял колпак с головы и низко поклонился, прощаясь.

*Миродар — дарующий мир, Млекодар — дарующий молоко.

Завтракая свежайшим творогом, политым густыми сливками, я мечтала о том, чтобы по утрам в дверь стучался ещё и булочник. Хорошо бы мёд, поданный к травяному чаю, на кусок свежей выпечки мазать. О чём мечтал дед, я не знала, но видела, с каким удовольствием он вкушает — иначе не скажешь — каждую ложку творога.

— Дарья, я не устаю благодарить светлых богов, что привели тебя в мой дом, — сказал Осей перед тем как уйти в Академию.

Обычно чародей был молчалив, сдержан и скуп на похвалу, и тем приятнее были его слова.

Пых визитом молочника тоже был доволен. Слопав мисочку творога, разведённого молоком, он убежал во двор гонять бабочек и воробьёв.

А я, убрав со стола и вымыв посуду, пошла навестить Богдана Силыча.

— Хорошо, что зашла, девица, — обрадовался мне мясник. — Сам уже хотел наведаться, попрощаться.

Увидев мои вскинутые от удивления брови, Силыч повёл меня во двор, усадил на лавку в тени, присел рядом.

— Со следующего первого дня начинается Вересеньский двудекадный пост. Лавку на это время закрыть придётся — приказ старшины. Мы с Михасем по сёлам поедем закупки скота делать, а Ерофея за домом присматривать оставлю. Он парень самостоятельный, вот только готовить совсем не умеет. Кашу с очага снимет, похлёбку помешает, если накажешь — и всё. Хочу просить тебя кормить отрока эти дни. Осей Глебович сказывал, что ты готовить мастерица. Возьмёшься?

Хороши дела! О таком не у меня спрашивать надо, а у хозяина дома. О чём и намекнула просителю, начертав на земле четыре руны имени деда.

— Господин чародей согласен, — понятливо кивнул Богдан Силыч. — И ты, девица, если что помочь надо будет, Ерофею говори. Он сделает.

Помочь? О, это мы завсегда! У меня гора мусора под окном своего часа ждёт. И сильные свободные руки очень ко времени придутся.

«Долог день до вечера, коли делать нечего» — мудро сказано. Времени не хватало катастрофически, хоть и вставала с петухами. Да-да, некоторые соседи держали небольшие хозяйства: кур, коз, свиней. Благо, что между нашей и соседней улицей красовался густым кустарником, пышными лопухами и цепкими репьями большой пустырь, где можно пасти мелко-рогатый по видовой принадлежности, но крупно-вредный по характеру скот. Трижды вылавливала во дворе коз, которые как заправские бандиты преодолевали забор, больше похожий на частокол, пусть и покосившийся. Хорошо, что на момент набегов я не сушила бельё и не проветривала наши тщедушные матрацы. Точно бы сожрали. И не сытости ради, а пакости для.

Устав гонять вредную скотину, собралась силами и накатала деду «телегу» на рогатых вражин с просьбой принять меры. Осей, откинув руку, держащую доску с посланием, прищурил дальнозоркие глаза и вчитался в мои корявые руны. Поджал губы, вытянул их трубочкой, отложил досочку и, закрыв лицо руками, всхипнул. Я напряглась — неужели так безграмотно написала, что чародей расстроился от бестолковости ученицы?

Но мэтр не плакал — он хохотал.

— Даша, как ты такое придумала? «Рогатые агрессоры», «безмозглые оккупанты», «дойные террористы», — дед смахнул слёзы с морщинистых щёк. — Это где ты такие слова слышала? Даже наши пьяные студенты, начитавшись трудов латиняских мудрецов, так не выражаются.

Я пожала плечами — мало ли слов на свете — и ткнула пальцем в сторону заднего двора, мол, проблему надо решать. Своими силами я укрепрайон против вредных коз не воздвигну.

Что там чародей наколдовал, я не знаю. На вид всё как было, так и осталось. Но с того дня ни одна рогатая скотина больше не посягала на суверенитет нашего заднего двора.

И вовремя. Потому что мастер Баль разобрал каракули моего заказа, посчитал и прислал ткань. Не мудрствуя лукаво, всё запрошенное ткач на складе скатал в один рулон, а его сын с облегчением сгрузил в прихожей. Дело за малым: постирать, чтобы кроить, не думая об усадке, купить, разобрать, вычесать несколько мешков шерсти и сшить, подрубить, простегать безмерное количество аршин будущих постельных принадлежностей.

Фингал был свежим, ярким, с лёгким отёком и покрасневшим белком глаза в центре. Кажется, носу тоже знатно досталось. Перелома, похоже, нет, но припух знатно, и на рубашке следы застиранной крови. Офигеть! И ради чего, и с кем это Ерофей так сцепился?

— Тут это… к-хе, к-хе… — Дела! Немая я, а слова у парня в горле — или где? — застревают. Но не тороплю. Склонила голову к плечу, демонстрируя доброжелательное внимание. — Ну вот… Богдан Силыч велел отнести тебе. Сказывал, что с первого дня в вашем дому кормиться буду, пока они с Михасем в походе будут. Так вот, шоб было…

На крыльце у ног парня стояла объёмная корзина, прикрытая холстиной, и наполовину наполненный чем-то мешок. Похоже, не только за помощь кормить попросил сосед, но и продукты прислал. Что очень даже кстати. Обещанное мэтру Осею довольствие пока не поступало, а былые запасы к концу подошли. Сегодня последнюю муку на сырники выгребла.

Кивнула на ношу и в дом поманила. Не оборачиваясь, иду на кухню, слыша, как за спиной сопит Ерофей. Показала, куда продукты поставить, и жестом пригласила присесть, отдохнуть. Хоть и недалеко нёс, но видно, что нагрузили парня знатно.

Предложила освежиться прохладным фруктовым отваром, налив из запотевшей крынки в большую чашку. Парень привстал с табурета, поклонился неловко, буркнул «благодарствую» и спрятал полыхающее смущением лицо за кружкой.

А я откинула с корзины тряпицу и беззвучно ахнула. Мяса тут на полгода хватит, а не на две недели! Несколько кругов колбасы, ощипанная, но не потрошёная курица, две свиные рульки и немалый кусок говядины. В мешке была мука. Налеплю и наморожу пельменей, из курицы лапшу сварю, рульки на холодец, что ли… Или бульона наварить и в запас заморозить? А там хоть для каши, хоть для супа пригодится, — тут же мысленно начала я планировать, как распределить нечаянно полученное богатство.

— Так это… — вывел меня из задумчивости Ерофей, — помогать-то чё?

Прямо сейчас? Ну пошли, дорогой, — кивком зову за собой парня. Вот это — показываю пальцем на кучу и грустно вздыхаю. Тот хмыкает, что-то бормочет под нос и идёт к мусорной горе. С деловым видом осматривает и спрашивает:

— Всё выбрасывать или ненужное в сторонку отложить?

Конечно, отложить! — китайским болванчиком киваю я.

— Ну ты это… иди. А тот тут сейчас пыльно будет, — предупредил мой работник, осматриваясь, и посоветовал: — Котёл бы прикрыть чем, шобы сора не натрусить.

Для котла кем-то рачительным была припасена крышка, сколоченная из нескольких досок. Форма круга грубовато обтёсана топором, вместо ручки вбита железная скоба, края слегка обуглились. Каждый раз, когда брала её в руки, думала, что несмотря на долгие годы службы, вещь, сделанная со старанием, послужит ещё долго.

И сейчас тоже эта мысль в голове промелькнула, а ещё вспомнился рассказ соседки Боянки, о том, как Ерофею, чтобы не замёрзнуть, приходилось ночевать вот в таких котлах. Хорошо, что к Богдану Силычу попал, а то неизвестно, как бы у него судьба сложилась.

Я уже заканчивала рубить тяпкой в деревянном корытце мясо на фарш, когда в кухню со двора заглянула лохматая чумазая голова.

— Принимай работу, хозяйка, — солидно, без привычных пауз, позвал на улицу Ерофей, где обстоятельно доложил о результате. — Это хлам древесный: лавка сломанная, стул, ещё что-то. Я его порублю и в поленницу сложу. Это надо в мешки или корзины скласть и метельщику в телегу вынести. А это… — Парень шевельнул ногой узел грязного тряпья. — Сама решай. Посмотрел я, одёжа там чародейская. Почти новая. Грешно такое выбрасывать. Она же зачарована — не рвётся, не гниёт. Портки из такой пошить, так сносу не будет.

Дела… Это что же, мэтр Осей каждый год комплект мантий выбрасывал? Щедра, однако, Академия ведовства и чародейства государства Южнорусского.

Заглянула в освободившийся проход подвала. Всё не так плохо, как мне представлялось. Мусор только с краю, да и тот мой добровольный помощник уже разгрёб. Правда, полки, затянутые пыльной паутиной, тоже завалены каким-то хламом, но это поправимо. Веник, тряпка, вода со щёлоком плюс немного усилий, чтобы чистота и порядок вернулись в эту часть дома.

— Здесь тоже убрать? — сам напросился трудолюбивый Ерофей.

Кивала и улыбалась ему со всей искренней благодарностью, какую в эту минуту чувствовала. Вот шайка с водой тёплой, вот тряпка. А это метёлка, скрученная мною из мочала. Ну, всё. Светлые боги в помощь, а я побежала обед готовить.

На обед решила налепить пельмени. Мясо уже порубила, сейчас лук добавлю, посолю, водой разведу, веселкой взобью хорошо и дам настояться, пока тесто творить буду. Пельмени должны получиться сочными — мясо-то свежайшее. Жаль, перца чёрного нет, но пока так.

Из подвала Ерофей вылез, как шахтёр из забоя — только глаза и зубы в радостной улыбке — ура, закончил! — сверкали на грязном лице. К чему-то такому я была готова. В мыльне уже стояли две шайки. Одна с горячей водой, вторая с холодной. Кувшинчик со щёлоком, разведённым мятным отваром, полотенце чистое и взятые напрокат у деда штаны и рубаха.

Пока парень мылся, я добавила в уличный очаг камней горючих и поставила горшок с водой на плиту. Сейчас закипит, закину пельмени и буду кормить работника — заслужил.

Ел Ерофей широко расставив по столу локти, шмыгая не до конца зажившим носом, чавкая и шумно втягивая бульон с ложки. М-да, политесам отрока не обучали. Сначала я было подумала — откуда этикету в эти времена взяться? Но вспомнила, как аккуратно ел Осей, как сервировала стол баба Марыся, и поняла, что некому отрока учить было.

Конечно, можно оставить всё как есть, но нам предстоит две недели за одним столом три раза на дню трапезничать. М-да… И какой пантомимой объяснить парню, что негоже человеку по-свински чавкать? Ещё и не обидеть при этом. Вздохнула.

На этот вздох и оторвался Ерофей от еды. Посмотрел на меня вопросительно. Я под его взглядом ещё больше спину выпрямила и локти к бокам прижала. Зачерпнула пельмень в ложку и, откусив половинку, принялась жевать, плотно сомкнув губы. Делала я всё это немного нарочито, демонстрируя правила поведения за столом.

Парень, наблюдая за мной, даже рот приоткрыл. Потом тоже подобрал локти и выпрямил спину. Я одобрительно улыбнулась и кивнула.

По всему было видно, что непривычно так Ерофею есть, но он мужественно держался. Чавкал пока ещё, но это следующий этап привития манер.

Выловив последний пельмень из чашки и допив бульон через край, парень с облегчением расслабился и откинулся на спинку стула.

— Вкусное кушанье и сытное очень. Спасибо, хозяюшка! — он привстал и поклонился. — Тебе ещё помощь нужна?

Помощь? Я планировала продолжить лепку пельменей, чтобы отправить их в холодную кладовую. Чем бы Ерофея занять? Посмотрела на книжные полки.

Несмотря на то, что писать у меня получалось коряво, читала я хорошо. Жаль только времени на это почти не было. А что, если посадить помощника рядом с книгой? В школу он ходил, значит, читать умеет. Вот и будет двойная польза — ему развитие навыка, мне развлечение.

«Описание земель, круг Южно-Русского государства расположенных» — гласило заглавие на красивом фолианте размером в шесть моих ладоней. Отличное чтиво и полезное. Надеюсь.

Угол стола, куда намеревалась посадить Ерофея, вытерла самым тщательным образом. Постелила полотенце и уже на него книгу водрузила. Парня заставила руки хорошенько вымыть и вытереть. Ну всё — читай.

— Идир, саз, ка, аси, жаль, ур, — начал чтец, краснея и почёсываясь, — и с-к-а-ж-у… яхо, вес, аси, мор я в-а-м…

Ох… эдак я за один абзац все дела переделаю, но смысл услышанного вряд ли пойму. Была бы возможность говорить, объяснила бы парню, что не надо произносить название руны целиком. Достаточно звука, который она обозначает. А ещё лучше сразу слог, если пока слово целиком не читается.

Вздохнула. Кажется, на мои вздохи Ерофей реагировал как на окрик. Поднял от страницы несчастные глаза, рукавом смахнул пот.

— Плохо, да? Я мало учился и читать нечего, даже когда охота есть, — словно оправдываясь, объяснил он.

Понимающе кивнула. Подумала секунду и поманила, чтобы ближе подошёл. Припорошенная мукой поверхность стола вполне сошла за писчую доску. Показала на глаза и ткнула на стол — смотри. Старательно вывела большую руну «саз».

— Саз, — послушно произнёс ученик.

Киваю и от руны веером рисую три чёрточки, рядом с которыми мельче изображаю руны «саз», «аси», «зея». Поочерёдно тыча пальцем в каждую, сжимаю над ними руку в кулак и разжимаю над большой руной. Ерофей чешет затылок, и мне кажется, что я слышу, как скрипят его мозги, непривычные к такой мыслительной работе.

— Ты хочешь сказать, что… — удивлённо уставился на меня парень, — … что руна «саз» состоит из трёх разных рун.

Нет, качаю головой. Не сама руна, а её произношение. Блииииин! Но как же без голоса объяснить, что такое звук?

— Мяффф! — позвал меня Пых, вернувшийся со двора. Проголодался, маленький, но потерпи немного, мне мысль в голову пришла.

Пишу на столе рунами «мяф». Смотрю на Ерофея.

— «Мор», «яхо», «фа», — послушно читает парень. — М-я-ф.

Пых, наверное, подумал, что его дразнят и более громко повторил свой возглас.

— Мяф!

А я стираю руны и тычу пальцем в питомца.

— Хочешь сказать, что не надо руны отдельно проговаривать?

— Да! — киваю я головой

— Разом читать, что ли?

— Да! — и радостно чмокаю ученика в щёку.

Дыхание мгновенно сбилось, и горло словно удавкой затянуло. Задыхаясь, беззвучно закашлялась.

Что это?

Дни летели за днями, и каждый новый день становился короче. Уже не только ночи напоминали о скорой осени, но и днём в тени зябко было долго оставаться. Мысли о скорой зиме тревожили. Одежда теплая нужна, обувь. Продукты, обещанные дедом, так и не подвезли.

Зато дом радовал чистотой и порядком. Чистоту подчёркивал потрясающий аромат. По совету хозяйственной Боянки, часто забегающей на чай, мы с Ерофеем пропитали полы горячей смесью воска со льняным маслом, после чего тщательно натёрли доски обрезками старых валенок.

Одна я вряд ли с таким объемом работ за два дня справилась бы, а с помощником… Нет, не запросто, и вдвоём тяжело было. Освободить комнату от мебели, горячей водой тщательно два раза пол помыть. После этого кистями мочальными щедро промазать каждую доску и каждую щель. Дождаться, когда смесь впитается и подсохнет, и натереть пол до матового сияния. Потом занести и расставить мебель, которую тоже по мере возможности освежили.

Начали с гостиной и прихожей. Едва успели закончить к возвращению чародея из академии. Мне очень хотелось до конца навести порядок в комнате деда, в которой чистым островком оставалась только отмытая мною в первый день середина комнаты. Но для получения разрешения от упрямого старика нужны были веские доводы. Надеялась, что золотистый цвет пола и благолепный аромат мастики смогут сломить непонятную строптивость мэтра.

— Как же хорошо-то, — вымолвил дед, устало опустившись на стул. — Никогда не думал, что запущенная берлога старого бобыля сможет превратиться в уютный дом.

Он поманил меня к себе, а когда подошла, приобнял и чмокнул в макушку.

— Спасибо, тебе моя хорошая. — Я, согласно кивая, слегка отстранилась и показала глазами на Ерофея, заслужившего не меньшую похвалу. — И тебе, отрок, благодарность сердечная. Скажу Богдану Силычу, что достойный у него воспитанник. Вежливый и работящий.

Пользуясь моментом, ткнула пальцем в сторону лестницы. Осей со вздохом отрицательно покачал головой.

— Не надо, Дашенька. Мне и так хорошо. Не трать силы и времени на пустое.

Да пиииииииии! Хотелось упереть руки в бока, топнуть ногой и сказать, что в доме везде должно быть чисто. От чердака до подвала. Но поступила иначе. Надула губы, бровки собрала домиком, изображая моську несчастного ребёнка, и шмыгнула носом. Вот как зареву сейчас! Будешь, дедушка, знать.

Чародей и вправду испугался.

— Девочка моя, не обижайся на старика. Не плачь, пожалуйста. — Я, не поддаваясь на уговоры, старательно пыталась выжать из себя слёзы, и мэтр сдался. — Ох, делай ты всё, что хочешь, только не плачь, светлых богов ради!

Тут же перестала кукситься, чмокнула старика в щёку и, поманив за собой Ерофея, поспешила на кухню. Пора ужинать.

Хм… Деда поцеловала без последствий, а за безобидный «чмок» щеки приятеля прилетело дважды. Он что, неприкосновенный для меня? Перепроверять желания нет. Постерегусь…

После еды Ерофей поблагодарил и ушёл домой, а я решила покаяться опекуну в растрате. Артефакт, купленный за серебряную монету, оказался не совсем пустышкой. Разрезав ставшую мягкой после стирки мешковину на куски, из которых планировала сшить матрасы, и оценив объем работы, вздохнула о швейной машинке. Вздохнула и вспомнила, что валяется у меня на дне короба, в котором я храню иглы, нитки и тесьму, палочка волшебная.

Достала, покрутила в руках, да и провела вдоль намеченной линии соединения. Проверила, что получилось. Как ни странно, но полотна между собой соединились. И очень даже крепко, но не более, чем на пять сантиметров. То есть артефакт рабочий, но то ли разрядился, то ли работать им может только магически одарённый человек.

— Ты где такую вещицу взяла? — удивился Осей, рассматривая блестящую палочку на вытянутой руке.

Махнула в сторону торга и вздохнула. Но дед не обратил внимание ни на ответ, ни на мой покаянный вид. Он что-то бормотал себе под нос, замирал, прикрыв глаза и, спрятав мою покупку между ладонями, сжимал и вытягивал губы. Наконец оторвался от забавлявшей его вещицы и вынес вердикт.

— Как я понимаю, ты это на торжище купила? — Киваю. — Много заплатила? — Виновато киваю. — Золотой? — Нет! Даже руками отмахнулась: — Серебром платила. — Смотрю в пол. — Сколько? — Пальцами показываю маленький кругляш и один палец.

Теперь у чародея лицо вытягивается от удивления.

— Малую серебряную монету?!

Да, о чем искренне сожалею.

— Присядь. — Дед указал на стул. — Года два назад в Академии факультет артефакторики получил большой заказ на изготовления артефактов, скрепляющих ткани. Указ вышел, что Армию срочно в новую форму переодеть требуется. Сама понимаешь, что иглой ковырять долго, портных потребуется много. Решили, что так дешевле будет. Нашим выдумщикам задание только дай. Сутками из лаборатории выходить не будут… Придумали, сделали. Заказ был на сто штук. Их честь по чести под опись сдали, защитив государственным патентом. Но пока изобретали, смастерили немало опытных образцов, которые куда-то исчезли. Скандала не было, но разговоры ходили. И образцы эти время от времени появляться стали. Задорого продавали. Не меньше золотого. Как ты за серебрушку сторговала?

Плечами пожала и показала на образце, что артефакт слабосильный. Может, поэтому?

— Это да, — согласился чародей, — тут немного магии надо, а ты у меня неодарённая. Ну, да к лучшему это.

Он взял палочку в руки и провел по обрезкам. Края сцепились лучше сшитых. Эх, мне бы так.

— Возьми. Зарядил я его. Не знаю, на сколько хватит. Потом ещё подойдёшь.

Работало устройство отлично. Хватило, чтобы скрепить все швы матрацев, наматрасников и простыни подрубить. Остальное решила оставить на другой день. Да и рука от чего-то озябла.

Другой день начался со встречи с молочником. Вот странность-то. Пост ведь. Торговля мясом и мясными продуктами запрещена, зато молочку и яйца этот запрет не касается. Но пока вникать в это нет ни желания, ни времени. Я на завтрак блинчики с творогом затеяла.

Мука, полученная от Богдана Силыча, была отличной — лучше не найти для моей задумки. Белая и помол тонкий.

За час, оставшийся до завтрака, успела напечь стопку блинчиков, завернуть в них протёртый с мёдом творог и, сложив рулетики на противень, слегка запечь. Духовки или печи русской с подом, горнилом и сводом, где томят, запекают и пекут пироги или хлеб, в хозяйстве нашем не было. Поэтому противень поставила прямо на дно топки, оставив в ней для жара два небольших камня.

— Ох и мастерица ты, внученька! — смазывая очередной блинчик взбитыми сливками, хвалил меня Осей. — Смотри, Ерофей, хорошая невеста подрастает. Не упусти.

Дед шутил, как это часто делают старики по отношению к молодёжи, но отрок, старательно повторяющий за чародеем правила поведения за столом, отложил вилку. Едва заметно стрельнул в меня взглядом, внимательно посмотрел на мэтра. Потянулся утереть рот рукавом, но опомнился и промокнул губы салфеткой.

— Осей Глебович, я смотрю, — серьёзно ответил парень. — Вы правда отдадите за меня Дарью?

Мы с дедом закашлялись. Не знаю, отчего опекун подавился, а у меня опять горло сдавило. Да что за фигня-то?

Мэтр отдышался, утёр выступившие слезы, глотнул чаю, поджал и пожевал губы.

— Ерофей, я пошутил, — честно признался он, но, увидев, как нахмурился парень, успокаивающе похлопал его по руке и продолжил. — Пошутил потому, что всерьёз ещё не думал о замужестве Дарьи. Молода она слишком.

— Так и я не завтра свататься буду. С пониманием, — буркнул «жених».

— Знаешь, вижу, что ты человек серьёзный. И всё же рано о таком вам думать. Тебе на ноги встать надо. Ты о жизни своей размышлял уже? Богдан Силыч тебя не бросит — он человек справедливый и благородный. А вот Михась, случись с отцом что, вряд ли тебя при доме оставит.

— Знаю, — кивнув нечёсаной головой, вздохнул Ерофей.

— А если знаешь, то чем полагаешь заниматься? К чему твоя душа лежит? Ремесло какое освоить хочешь? — настаивал на ответе старик.

— В Академии на чародейских воев учат, — потупившись, но не снижая голоса, ответил парень. — Хотел бы…

Дед удивлённо поднял брови, поиграл губами, потянулся было затылок почесать под жиденьким, стянутым чёрной лентой хвостом, но не стал.

— Дар у тебя есть? — осторожно спросил Осей.

Вместо ответа парень раскрыл ладонь. Над ней ровным жемчужным светом сиял шарик величиной с теннисный мяч.

Не знаю, что это должно было значить, но брови мэтра поползли ещё выше.

— Даже та-а-ак… — прошептал он и, не отводя глаз от Ерофея, спешно допил чай.

После чего суетливо заторопился, объясняя спешку тем, что опаздывает. Я проводила деда и, не заходя в гостиную, поднялась в его комнату, чтобы собрать и вынести на улицу постель старика. Кажется, впервые за всё время всерьёз пожалела, что голоса нет. Хотелось орать. Громко, может быть даже матом.

От одного жениха едва-едва сбежала, как второй нарисовался. Что им всем неймётся? Гормоны работу мозга блокируют? Я ещё маленькая! Ну, не сознание мое, понятное дело, а тело, подаренное судьбой. Не собираюсь свой второй шанс потратить на раннюю беременность, тяжёлые роды и смерть от послеродовой горячки.

Руки чесались взять что-нибудь тяжёлое и пойти отбить охоту к женитьбе у притихшего приятеля. Останавливало воспоминание о жемчужном файерболе над рукой Ерофея и реакция на него Осея. Если парень и вправду неслабо одарён, то загребут его в Академию. А учатся там, дайте светлые боги памяти, шесть лет.

Уж точно не до женитьбы всё это время будет.

Перехватил меня Ерофей на лестнице, когда из-за вороха постельного белья не видя ступеней, я медленно спускалась в прихожую. Взял сверток в одну руку, вторую подал мне, намереваясь поддержать. Но я помощь не приняла. Сузив глаза, зло зыркнула на парня и проскользнула мимо него во двор.

— Даша, не бойся — не обижу. — Дежавю? Пётр, помнится, так же говорил. — И никому не позволю обидеть.

Резко поворачиваюсь, чуть не столкнувшись с идущим следом «женихом», и пальцем тычу в подбитый глаз. Насыщенный фиолетовый цвет местами позеленел и стал по краям жёлтым. Отёк спал, но вид у парня всё ещё далёк от пристойного.

— Ему больше досталось, — дёрнул головой Ерофей, но, увидев, что я брови хмурю, признался. — Сын ткача. Я его на крыльце вашем заприметил. Спрашиваю, чего надо? Ну, мало ли. Осей Глебович в Академии всеми днями, ты одна дома, а тут всякие шляются.

Я за голову схватилась — балбес! И на простыни показала, что помощник всё ещё держал в руках, — заказ он тогда приносил.

— Ответил бы нормально, не словил бы, — буркнул парень, укладывая ворох постельного на чурбачки, стоящие у поленницы, — а он свой поганый язык распустил.

Безнадёжно махнула рукой и жестом отправила Ерофея за матрасом. Возясь с замачиванием простыни и наволочки, доливая воду в котёл, подкладывая камни в топку, думала о том, что я действительно не боюсь парня. Если от Петра хотелось бежать, как от собаки бешеной, то Ерофей внушает надёжность и спокойствие.

А ещё я верю Пыху. Звериная интуиция более чуткая. Питомец даже Осею старается на глаза не показываться. Когда соседка Боянка на чай забегает, он и вовсе из комнаты моей не выходит. Ерофея же питомец не сторонится. В руки пока не даётся, но пару раз позволил себя погладить.

То, что о женитьбе парень заговорил, так менталитет тут другой. Как и брачный возраст. Если он в Академию поступит, то статус невесты будущего боевого мага убережёт меня от нежелательных матримониальных планов лет на шесть.

А за шесть лет «или ишак сдохнет, или эмир умрёт»*.

*Известная цитата из притчи о Ходже Насреддине.

«Однажды эмир позвал Ходжу Насреддина и спросил: «Можешь ли ты обучить моего любимого ишака богословию, чтобы он знал столько же, сколько я сам?». Ходжа отвечал: «Я знаю твоего ишака, я проверил его способности и убедился, что этот замечательный ишак не уступает остротой своего ума ни одному из твоих министров. Я берусь обучить его богословию, и он будет знать столько же, сколько знаешь ты, но для этого потребуется двадцать лет».

Эмир велел выдать Ходже из казны пять тысяч таньга золотом и сказал: «Бери этого ишака и учи его, но, клянусь аллахом, если через двадцать лет он не будет знать богословия и читать наизусть Коран, я отрублю тебе голову!»

Друзья услышали про это и пришли к Ходже, жалея его и упрекая за такой глупый поступок.

— Ты заранее можешь проститься со своей головой! — воскликнул его друг чайханщик. — Да где же это видано, чтобы ишаки учились богословию и наизусть читали Коран!

— Не горюйте, друзья, — ответил Ходжа Насреддин. — Скажу, что получить пять тысяч таньга золотом и хорошего ишака в хозяйство — это человеку не каждый день удается. А голову мою не оплакивайте, потому что за двадцать лет кто-нибудь из нас уж обязательно умрет — или я, или эмир, или этот ишак. А тогда поди разбирайся, кто из нас троих лучше знал богословие!»

Вечером дед вернулся крайне озабоченным. Скинул мне на руки мантию, тяжело опустился на стул, стянул сапоги, сунул ноги в домашнюю обувь и замер, глядя в одну точку. Жевал губы, шевелил пальцами и мыслями своими был где-то далеко.

Пожала плечами в ответ на вопросительное подёргивание бровями Ерофея и поманила парня за собой на кухню. Там вручила ему тарелки, двузубые вилки, перекинула через руку салфетку, которую стелила на стол, сдвинув нарядную скатерть, и отправила сервировать стол к ужину. А сама пошла на улицу к очагу.

Поняв, что духовки мне не хватает, стала для этой цели пользоваться топкой, регулируя температуру количеством горючих камней. Сейчас там ждала подачи на стол картошка с мясом, которая томилась в чугунке. Аромат горячей еды вывел чародея из задумчивости, и Осей пошаркал на задний двор мыть руки. Ели молча, но, выпив полчашки чая, мэтр не выдержал.

— Ерофей, через месяц в Академии начнутся вступительные экзамены, — сказал дед и замолчал, изучающе глядя на будущего претендента, а тот только плечами пожал. — Надо будет показать комиссии навыки чтения, письма, землеведения, умение решать арифметические задачи и продемонстрировать магический резерв.

Сказал и опять на парня уставился. И, кажется, я знаю, чего Осей от него ждёт. Отказа принять участие в испытаниях. А вот фигушки, дорогой мэтр! Лично за руку парня в Академию потащу, а прежде к экзаменам подготовлю. Мне необходима защита от замужества на шесть лет.

Беру книгу, что ежедневно мне Ерофей читает, открываю на заложенной странице и тычу пальцем — читай! Ерофей привычно вздохнул и вполне уверенно продолжил с того места, где остановился:

— «С южной же стороны земли Южно-Русского го-су-дар-ства омывают солёные воды Чёрного моря. Названо сие море так за мрачность вод своих и за то, что все пред-ме-ты, бывшие в пучине сей становятся черны».

После того, как я методом научного тыка объяснила парню систему быстрого чтения, прошло всего три дня. Но ум у моего помощника цепкий и быстрый, знания впитывает, словно губка. Немного поборовшись с привитой в школе привычкой, к концу второго дня Ерофей читал бегло, изредка тормозя на длинных или незнакомых словах.

— Так ты читать обучен? — радостно шлёпнул себя по коленям Осей. — А я было подумал, что ты неграмотный, и хотел предложить тебе постараться за год к экзаменам подготовиться. Но вижу, что и книгу ты нужную читаешь. Землеведение по ней вполне сдать можно. Как у тебя с цифрами дела обстоят?

— Давно не упражнялся, — честно ответил Ерофей. — В пределах двух десятков посчитать смогу легко, а дальше не знаю.

Беру на заметку, что надо таблицу умножения на досочке моей нацарапать, потом заставить «жениха» вызубрить и научить ею пользоваться.

— Другая беда, Осей Глебович, — понурился парень, — пишу плохо. В классе только на чернёной доске мелом писал, когда учился, но давно это было. А перо, — Ерофей покрутил крепкими мозолистыми ладонями пред своим лицом, — не удержу, наверное.

Обрадовавшийся было чародей смотрел на нас глазами ребёнка, у которого отняли игрушку. Должно быть, хотел сенсацию в Академии устроить, приведя на экзамен парнишку с сильным даром чуть ли не улицы. Но детальная проверка резерва проходит только после того, как претендент продемонстрирует общую подготовку. Какой бы дар ни был, но если студиоз не умеет читать и писать, то учиться он не сможет.

Выставляю вперёд ладошки — спокойно, мальчики, разберёмся.

Любая тренировка начинается с легких упражнений. Завтра же на столе, припорошенном мукой, буду проводить уроки чистописания. Диктовать не смогу, но пальцем тыкать на предмет сумею отлично. Палочку для начала возьмём потолще, чтобы пальцы Ерофея приучить к непривычной работе. Постепенно привлеку деда. И чтобы тексты диктовал, и чтобы выделил бумаги немного, для отработки навыка.

Все эти мысли экспрессом пронеслись в сознании, пока я, успокаивающе улыбаясь, подливала Осею чай.

Уснуть в этот вечер, несмотря на усталость, не могла долго. Всё пыталась сложить в целую картину пазлы срочных и важных дел. Хорошо, что закончили с полами. Но остался вопрос с постелью. Необходимо купить шерсть и сделать нормальные матрасы, одеяла и подушки. Сандалии мои на ладан дышат, да и погоде не соответствуют уже, а я до сапожника никак не дойду. Одежда моя хороша была для жаркого лета, но уже несколько дней поддеваю под рубаху бриджи, переделанные из дедовых штанов.

Да и не соответствует мой гардероб понятию «барышня» и статусу внучки чародея. Так, селянка в услужении, и только. Как бы то ни было, а истина, что встречают по одёжке, актуальна и в этом мире.

Ещё и ответственность за подготовку Ерофея к экзаменам на себя взяла.

Как всё успеть?

С этими мыслями я и уснула.

Утро, как это часто бывает, внесло свои коррективы в намеченные ночью планы.

Ожидая повозку молочника, я открыла входную дверь, и в прихожую, прямо под ноги ввалился скрюченный, кое-как завернувшийся в тонкое лоскутное одеяло Ерофей. Оказалось, что под утро домой вернулся Михась. Один. Заявил, что Богдан Силыч остался в селе, встретив там вдовую молодку. Дом, лавку и производство колбас мясник передал под руку сына. Пока на словах, но обещал позже приехать за вещами и всё в ратуше выправить. А так как новый рачительный хозяин не намерен в доме своём держать дармоеда, то, грозя плетью, выгнал сонного парня на улицу, даже не позволив одеться.

Практичный Ерофей, однажды уже переживший подобное, и зная отношение к себе сына хозяина, давно уже сделал на всякий случай тайник. В углу сарая, куда мог пробраться с улицы, припрятал старую корзину, сложил в неё запасные штаны, рубаху, сапоги ношеные, покрывало старое и выписку из городской книги. Так как парень был найдёнышем и о родных никто ничего не знал, то внести его имя в родовую книгу, отметив новую веточку на генеалогическом древе, было некому. Таких людей, если были они свободными, а не кабальными холопами, вписывали в городскую книгу.

В документе, мало чем отличающимся от моего, было начертано, что зовут моего «жениха» Ерофей Васильевич Найдёнов, лет ему на сегодняшний день без трёх месяцев пятнадцать. Отец и мать неизвестны.

— Если ты не помнишь своих родных, то как же отчество тебе вписали? — полюбопытствовал Осей.

— Баба Лина сказывала, что когда нашла меня на берегу, грязного, в тине и до синевы замёрзшего, домой привела. Отмыла, за стол кормить посадила. Смотрит, как я ем и спрашивает: «Как же зовут тебя, дитятко?». А я хоть и малой был, но важно так ответил: «Ерофей Васильевич». Удивил тогда бабулю сильно. Она ко мне иначе и не обращалась никогда. Так и говорила: «Ерофей Васильевич, драть тебя некому, а у меня сил нет», — с грустной улыбкой, окунувшись в давние воспоминания, ответил парень. Потом словно встряхнулся: — Осей Глебович, понимаю, что нет у меня теперь поддержки, но прошу, ради светлых богов, помогите в Академию поступить. Отслужу. Хоть вам, хоть Дарье Милановне на верность присягну. — Сделав это эмоциональное заявление, Ерофей зарделся, но продолжил. — Понимаю, что женихом теперь быть не могу…

Что?! Он меня на произвол местных брачных обычаев бросает? А вот ошибаетесь здесь, Ерофей Васильевич! Назвался груздем, полезай в кузов. Я уперла руки в бока, нахмурила брови и едва сдержалась чтобы фигу парню под нос не сунуть.

— Похоже, что невеста с твоим решением не согласна, — захихикал дед. — Быть тебе обручённым, Ерофей. А как с Академией получится — это, мил человек, только от тебя зависит. Готовься, пока время есть.

Парень, соглашаясь, кивнул, а я старательно подавила вздох — предстояли новые хозяйственные хлопоты. Вопрос первый: где обустроить спальное место для нового жильца?

Стук в дверь и вопрос торговца, будет ли барышня сегодня молоко брать, вернул к текущим делам.

После завтрака пошла в подвал и, тщательно отерев влажной тряпкой пыль с трёх пар ношеных чародейских сапог, сложила их в мешок. Надо нам с Ерофеем обувь заказать. Пусть сапожник скажет, возможна ли реконструкция или придётся новую кожу покупать.

— Хорош материал, — сказал мастер Родим, изучив голенища со всех сторон. — Для кого заказывать будете?

Тычу пальцем в Ерофея, с самым независимым видом изучающего разбросанные по низкому рабочему столу инструменты сапожника.

— Что желает молодой господин? — спрашивает мастер. Вот вроде бы и слова вежливые в вопросе, но иронию не прячет.

Оно и понятно. Материал на обувь принесли не новый, а тот, что перелицевать надо. Одеты слишком просто, в поношенные вещи. Чего от нас сапожник ждать может? Только, что за каждый грошик торговаться будем.

Ерофей отвлёкся от созерцания дратвы, ножей, кусков кожи и удивлённо-вопросительно на меня посмотрел. Он не ожидал, что взяла его с собой не в качестве носильщика, а заказчиком. А я несколько раз мелко покивала — да-да, тебе сапоги закажем.

Приняла я это решение после просьбы парня помочь ему с поступлением в Академию. Если претендент придёт на экзамены в том, что на нём сейчас надето, то вряд ли заслужит благосклонность господ чародеев. Да и насмешек от претендентов-конкурентов мой вспыльчивый жених не потерпит. Полезет в драку, что несовместимо со статусом будущего студиозуса.

Может быть, благодаря светлым богам, события развернутся не так трагично, как я себе придумала, но лучше перестраховаться. Поэтому толкаю парня в спину — заказывай!

— Э-э-э… я не знаю. — Под ехидным взглядом сапожника Ерофей сник..

Достала из сумы досочку свою и нацарапала: «Спроси, что сейчас носят».

— Что сейчас носят? — озвучил прочитанное парень.

— Дык, это ж смотря кто. Те, что верхами часто ездют — сапоги с высоким и узким голенищем. Желаете? Нет? Купцы и люд торговый — те любят, шоб гармошкой у вот здеся сбиралось, — мастер показал на свою костлявую щиколотку. — Тоже нет? Чиновники короткие сапожки заказывают. А вы куда устраиваться будете, молодой господин?

— В Академию поступаю, — коротко ответил Ерофей.

— Студиозусом, значится, будете? — накрутил на чёрный от вара палец кусок дратвы Родим и взглянул на подмастерье, который, делая вид, что разговор ему неинтересен, старательно пришивал заплатку на чей-то сапог. — Хорошее дело чародеем быть. Но каждому своё. — Бросил нить на стол и сказал: — студиозисы носят короткие сапоги. Разувайся, Ерофей, мерку снимать буду.

Так и не поняла, зачем он перед этим комедию ломал, если знаком с парнем? Посадил клиента на стул, поставил босую ступню на кусок бересты, обвел угольной палочкой — нам бы такую для уроков письма — сначала левую, потом правую. Что-то ещё замерял устройством, похожим на циркуль деревянный, верёвочкой обматывал, узелки завязывал. Потом острозаточенным ножом распластал старые сапоги, что-то прикидывал, бурчал себе под нос, крутил на пальце дратву. Наконец, вынес вердикт:

— Справлю тебе, парень, обувку за две декады. Вот этих хватит, — он отложил в сторону две пары сапог. — Надо будет ещё материал на подошву, подмётки и каблуки. Из этого, — кивок в сторону сбитых и протёртых подошв, — ничего не выкроить. Возьму с тебя за всё по-соседски, тридцать пять грошиков.

Сказал и ждёт, что делать будем. Ерофей потянулся было затылок почесать, но я дёрнула его за рукав и показала на свои ноги.

— Ещё невесте моей, Дарье, надо обувку справить, — вместо торга объявил заказчик.

От неожиданности затянув дратву на пальце излишне туго, сапожник зашипел от боли.

— Неве-е-еста? — покрутил головой и опять зыркнул на своего помощника Родим. — Скор ты, паря, ох, скор! Что Богдан Силыч скажет?

— В селе Богдан Силыч решил остаться, не до меня ему, — спокойно ответил Ерофей и поторопил мастера. — Мерки снимать будете?

Оставшейся пары мне на ботиночки хватало, и цену сапожник ломить не стал. Шестьдесят грошиков за обе пары попросил. Отдала двадцать пять задатком и на покупку необходимого материала. Поклонились, распрощались и пошли на торжище. Надо шерсти купить да заняться постелью.

На ходу пишу на доске: «Расскажи, что помнишь из прочитанного». Нет у нас времени просто так гулять. Надо каждую минуту с пользой проводить.

— Э-э-э… — завел было привычное вступление Ерофей, но я дернула его за рукав и нахмурила брови. Ученик мой понял без дополнительных объяснений. — В былые времена Южно-Русское царство и Северо-Русское княжество были единым государством…

Пересказывал прочитанное будущий абитуриент почти без запинок и длинных пауз. Хоть и вплетались в его речь слова простонародные, но он замечал это сам и поправлялся, тут же заменяя на литературные. На ходу искоса посматривала на жениха и радовалась тому, что несмотря на все трудности, парень не скатился на дно, стремится к мечте и готов трудится для того, чтобы она сбылась.

Торг оглушал разноголосицей, манил яркими красками, соблазнял ароматами, но у меня была чёткая цель, и я, не отвлекаясь на искушения, шла к ряду, где надеялась купить шерсть для матрацев и одеял. Спать на тюфяке, набитом жёсткими комками невесть чего, то ещё удовольствие. По ночам хотелось отдыхать, а не бороться за удобство.

Наверное, это желание заставило меня остановиться у телеги, груженой перинами. Семейная пара, продававшая мою заоблачную мечту, не расхваливала свой товар, призывая взглянуть, потрогать и, убедившись, что лучше во всём свете нет, купить. Мне даже показалось, что они сожалеют о том, что решили расстаться с результатом своих трудов.

Увидев мою заинтересованность, женщина поклонилась и всё же позвала посмотреть, потрогать и купить.

«Спроси, почему продают?» — написала Ерофею.

— Почём продаёте, люди добрые? — спросил у селян мой переводчик.

— Дык, эта, — почесал затылок мужик, — сторгуемся, ежели пондравится.

Жена кивнула, соглашаясь с ответом мужа, и обратилась ко мне:

— Ты, девица, не сумлевайся. Перины все чистым гусиным пухом набиты. Ежели на приданое себе хошь, то самое оно и будет. — Сказала и вдруг отвернулась, прикрыв глаза рукой.

Не понимая, что могло заставить женщину плакать, мне захотелось выяснить, почему с такой неохотой продают. Вопрос-то как раз об этом был. Посмотрела на свои каракули — вроде правильно написано. Парень читать разучился, что ли? И ещё раз сунула досочку жениху под нос, ткнув пальцем в неправильно понятое слово. Ерофей внимательно перечитал написанное, даже губами шевелил от усердия, понял и переспросил:

— Почему продаёте?

— По нужде, — печально ответил селянин. — Дочкам на выкуп собираем.

— Как это? — озвучил мой вопрос Ерофей.

— Дык покрали их, разом обеих, — мужик отвечал, а сам гладил плечо жены, по лицу которой текли слёзы. — Мы в двух днях пути от столицы живём. Почитай, у самой границы. Дочери у нас младшие. Близняшки напоследок случились, — вспомнив о дочерях, отец светло улыбнулся через неотступную печаль. Кивнул на воз: — Это приданые ихние, сговорены были дочки, а оно вишь, как вышло. Жонихи в отказ пийшлы. Да хай им…

Собеседник махнул рукой, хотел было ещё что-то сказать, но его перебила жена, пристально рассматривающая меня.

— Дочерей наших степняки покрали, — недобро прищурившись, сказала она. — Ты, погляжу, ихней породы.

— Дашину бабушку тоже увозили, — заслонил меня собой от злого взгляда жених, попутно немного переврав историю сестры чародея. — Она несколько лет в плену жила, но выкуп за неё не просили. Сбежать смогла и вернулась к родне с дочерью, прижитой от степняка. Вот почему невеста моя чертами вам ворогов напомнила.

Женщина охнула. Должно быть, представила, как её кровинушки принесут в подоле чернявых и раскосых внучат. Но муж осадил её одним взглядом.

— Нам бы только денег собрать, если выкуп объявят. А ты, девушка, не думай, бери. Хорошие перины.

Достала из внутреннего кармашка две малые серебряные монетки и протянула сельчанину. Он покосился на притихшую жену, вздохнул, но отрицательно качнул головой.

— Много даёшь, девица.

Но я, впечатлившись горем родителей, тоскующих по дочерям, упрямо совала деньги в твёрдую мозолистую руку.

— Даша, постой, — остановил меня Ерофей. — Подумай, как мы до дома всё это дотащим.

— Далече живёте? — живо поинтересовался крестьянин, пока ещё не взявший плату и понимающий, что мы в любую минуту можем уйти, испугавшись большого веса будущей покупки.

— Четыре квартала по прямой, — махнул в сторону нашей улицы парень.

— Дорогу покажешь — до самого дома доставлю, — предложил хваткий селянин.

Похоже, его сильно утомил базарный шум, тревожило отсутствие вестей из дома и мучили сомнения, как взять огромные деньжища, не поступившись совестью.

Я осмотрелась и увидела, что крестьяне на торг привезли не только перины. К ним прилагались комплекты вышитого по углам постельного белья, стопка белёных полотенец и несколько объемных мотков пряжи. Показала пальцем на всё увиденное, вопросительно посмотрела на хозяина добра и опять протянула монетки. Хватит ли?

— Ну, ежели так, тоды… — и селянин махнул рукой, — забирай! Показывай, паря, куда править. Неча нам здеся прохлаждаться. Дома ждут.

Вспомнив ещё обо одном деле, дернула Ерофея за рукав и жестами показала, что отойду на пять минут, пока они грузятся. С сомнением, но меня отпустили.

Ряд, где продавали гребешки, ленты и заколки, был недалеко, но пока я делала выбор, забыла и о времени, и о том, где нахожусь. В реальность вернул сердитый голос жениха:

— Нельзя же так, Даша! — он твёрдо взял меня за руку и повёл за собой к выходу, где нас поджидали сельчане.

М-да… А Ерофей-то и впрямь женихом себя почувствовал. Контролирует, заботится, опекает. Смешной, взъерошенный мальчик, — выдало оценку ситуации моё взрослое сознание. Но ничего, скоро я его причешу. Два славных гребня лежали в моей суме. Один для моей иссиня-чёрной косы, другой для пшеничных с рыжиной кудрей моего кавалера.

Мы шли за гружёной телегой, которую тянула уныло плетущуюся в гору лошадка с коротко стриженой гривой.

— Похоже, что хозяин рыбарь, — нарушая затянувшееся молчание и пытаясь сгладить неловкость от короткой, но эмоциональной отповеди, сказал Ерофей.

Приподняв вопросительно брови и чуть склонив голову на бок, показала, что готова к общению.

— Видишь, грива у коняги ёжиком? — киваю. Скорее всего, на удочку срезал, чтобы рыбу удить.

Одновременно пожала плечами и головой покивала — может быть. А может, срезали, чтобы продать конский волос. Видно же, что готовы на всё, чтобы денег собрать на мифический выкуп. Маловероятный — потому что если девочки хотя бы вполовину матери своей хороши, то как пить дать будут ближайшие годы украшать гаремы знатных богатеев.

Казалось бы, селянка простая, но откуда что в её стати, в лице и в движениях. А глаза какие! Под густыми, идеальной формы соболиными бровями — очи цвета аквамарина, опушённые густыми ресницами. Коса, хоть и убрана под плат, но видно же, что не жиденький хвостик голову короной оплетает. Именно такие гордые красавицы из бесправных полонянок становятся любимыми жёнами восточных правителей и матерями великих военачальников.

— Не думаю, что они дождутся дочерей своих, — сказал Ерофей, словно мысли мои прочитал. Постаралась заглянуть ему в лицо, чтобы понять, с чего такие выводы. — Подумай сама, чуть ли не перед свадьбой украли девчонок, которые выросли в приграничье и знают, куда не след ходить, чтобы в беду не попасть. Женихи, которые с радостью отказались от наречённых, вряд ли с великой охотой под венец шли. Случись с тобой такое, я бы не отступил и искал. — Последние слова парень сказал, наверное, для себя. Но я расслышала, хоть и вида не подала. — А ещё сказывали, что красивые девицы сами в полон бегут от тяжкой селянской доли. Верно или лжа, не знаю, но на пустом месте слухи не родятся.

Слушала размышления и согласно кивала. Очень на правду похоже, поэтому не стоит мне сильно печалиться о судьбе девчонок, но родителей их жалко.

Ерофей с селянином споро разгрузили телегу, свалив гору покупок прямо в прихожей. Расплатилась, распрощались, помахали вслед и пошли обедать.

Пых, хоть и без особой охоты, но оставался один дома куда спокойнее, чем в первый раз. Правда, это не мешало радоваться моему возвращению так, словно мы года три не виделись. Рос зверёк скачками. То в один день у пушистого комочка появляются длинные лапки, то ушки с кисточками вытягиваются, то детский пух превращается в блестящую на солнце пятнистую шкурку золотистого цвета.

Однако, несмотря на все изменения, Пых всё ещё ребёнок: иногда в лапах неуклюже путается, а то жука рогатого испугается и бежит ко мне защиты просить. Но любопытный нос уже суёт в щель забора, за которым пустырь. И знаю, что как бы страшно мне ни было, скоро придётся отпустить его побегать на воле.

Понимая, что Пых не домашнее животное, а потомок диких хищников, ежедневно внушаю ему, что нельзя охотиться в соседских курятниках и крольчатниках. Иначе несдобровать всем обитателям дома.

После обеда каждый занялся своим делом. Питомец убежал во двор, где забрался на поленницу у мыльни. Заняв удобную позицию, Пых тихо мявкал и, причмокивая и подвывая, азартно наблюдал за пасущимися на пустыре козами. Должно быть, мечтает о будущей охоте, — подумала я, с улыбкой глядя на любимца. А мы с Ерофеем принялись рассматривать и сортировать мои спонтанные покупки.

К каждой перине комплектом шли три разновеликих подушки и пуховое же одеяло. Все сшито с любовью и большим мастерством — безупречная ткань и наполнение мягкости невероятной. Только куда нам столько подушек? Самая большая размером на половину кровати. Убедившись, что деньги потрачены не зря, показала парню пальцем на перину, подхватила подушку, новое постельное бельё и поднялась в комнату чародея, которая радовала чистотой и порядком.

Старую постель свернула и, чтобы не толкаться вдвоём на лестнице, выставила в коридор. Пыхтя, отдуваясь и что-то бормоча под нос, в комнату ввалился Ерофей — тащил в охапке норовившую выскользнуть из рук перину, которую с облегчением сгрузил на кровать, и пошёл за одеялом.

Застилая простынь, облачая подушку в нарядную наволочку и встряхивая одеяло, чтобы оно правильно распределилось по пододеяльнику, я думала о том, где же устроить спальное место для жениха. О закрытой комнате чародей даже упоминать запретил. В гостиной, как и на кухне, неудобно.

Вопрос парень решил сам.

— Даша, посмотри, — позвал он меня из коридора, — здесь я никому мешать не буду?

Раскатав старый тюфяк деда на полу под запертой дверью, Ерофей примеривался, как будет здесь ночевать. А что, отличный вариант. Но только не на этом пыточном инструменте, ошибочно названным матрасом. Мы теперь можем себе позволить комфортную постель.

Из сундука в своей комнате достала подготовленный для набивки шерстью чехол, сунула в карман швейный артефакт и одну из больших подушек и с трудом поднялась наверх. Жестами попросила парня принести вторую и задумалась, как смастерить ещё одну перину.

Есть два варианта: распороть края подушек и сшить их в одно целое или без заморочек засунуть обе в готовый чехол. Думаю, стоит начать с более простой версии.

Не получилось. Матрас планировала делать из шерсти, поэтому мешковину кроила без лишних припусков. Подушки же были огромными и никак не хотели втискивать свое роскошество в скромное ограничение мешковины. Пришлось переходить ко второму варианту.

Аккуратно распоров верхний наперник, обнаружила под ним ещё один. Ну, это понятно. Чтобы пух не вылазил. Ого! Это сколько же мне шить придется? Слава светлым богам, что я купила, пусть и сдуру, честно говоря, швейный артефакт. Да ещё, как оказалось, по дешёвке.

Дед, обожавший всякие ребусы и головоломки, долго разбирался в ситуации. Как мне это удалось? А потом пришёл к выводу, что помогло действие оберега, подаренного чародеем в тот день. Спорить не стала, но к забавному амулету стала относиться с большим уважением. Кто знает, может быть, Осей прав.

Артефакт не работал. Похоже, снова разрядился. Я чуть не плакала от собственной глупости. Сначала надо было его проверить, а потом уже подушки распарывать. А теперь что? Легчайший пух при малейшем движении воздуха норовил разлететься по всему дому.

— Ну, что ты расстроилась? — присел рядом жених и забрал у меня из рук капризную волшебную палочку. — Как это работает?

Я повернула его руку так, чтобы скрепляющий ткань конец расположился параллельно полу и, сложив края нижней наволочки, показала, где нужно палочкой провести. Парень пожал плечами, мол, что тут сложного, и сделал так, как я показала. Края скрепились!

Всё верно! Ерофей же маг, дар у него, по словам деда, редкого качества и объема. Почему бы мне этим не воспользоваться? Только надо к делу практично подойти. Двух зайцев разом прихлопнуть.

Из комнаты деда вынесли стул, я сбегала за книгой, которую будущий претендент на звание студиозуса читает. Показывая собственным примером, как сесть, как руку держать, куда книгу положить, подготовила рабочее место.

А придумала я вот что. Если воспользоваться методом швейной машинки, то палочкой по ткани можно не водить. Протягивая скрепляемые края под артефактом, получим тот же результат. Помощника усадила на пол, велев для удобства опереться на стену. Руку, чтобы меньше уставала, положила на согнутое колено. На другом лежала книга, которую следовало читать. А еще, повинуясь моим прикосновениям, надо кулак с зажатым в нём палочкой опускать и приподнимать.

Казалось бы, всё так просто, но пока приноровились, я уже терпение потеряла и хотела было за иглу схватиться. И тут наше почти безнадёжное дело стронулось с мёртвой точки. Перину собрали за полчаса. Дольше процесс организовывала, — мысленно ворчала я, но в целом была довольна.

По моим планам шить предстояло немало. Каждый раз ждать и просить деда зарядить палочку хлопотно. А пользоваться Ерофеем в качестве аккумулятора для швейного артефакта практично. Пока читает или таблицу умножения учит, я ему портков и рубах нашью.

Трудолюбие и усердие Ерофея приводило меня в восхищённое удивление.

Привычный уклад городских обывателей мало чем отличался от жизни сельской. Вставали с рассветом, почивать укладывались скоро после заката. Тут и ритм природный хорошо вписывался, и экономия присутствовала — расточительно дорогое масло для светильников без великой надобности жечь.

Чародейские шары, освещавшие наш дом, были, но или в домах одарённых, или у тех, кому подобное затейство по карману. Только мало таких. Вот и погружались кварталы городские, те, что от центра неблизко, в тьму непроглядную на всю ночь.

Наш будущий абитуриент осветительный шар создавал даже пальцами не щелкнув. Осей, взявшийся каждое утро до завтрака учить будущего зятя простым магическим приёмам, не мог на ученика нарадоваться.

— С первого раза получается! На лету всё схватывает! — хвалил он Ерофея, макая горячий румяный сырник в густую сметану.

Я кивала, но думала, что полноценный отдых растущему организму тоже необходим. Ночами жених мой читал, учил таблицу умножения и тренировался в начертании рун. Уже какую ночь, вооружившись скалкой, гнала его из гостиной наверх, тыча под нос досочку с одним-единственным словом: «Спать!»

Таблицу умножения в начальных школах этого мира не учили. Появилась она в общем доступе недавно, и относили сие знание чуть ли не к высшей математике. Но узнала я об этом, когда уже выклянчила у деда кусочек бумаги, иглой расчертила и аккуратно пёрышком расписала известную всем российским школьникам матрицу. От единицы до десяти в верхней строке и так же в крайнем левом ряду, а на пересечениях вписала произведение чисел. Говорят, что ещё в Древнем Вавилоне придумали это хитромудрое считание удобное, зубрёжка которого испортила лето не одному поколению будущих второклашек.

После завтрака, натаскав воды в котлы мыльни и дворового очага и удобно пристроив полные вёдра на кухне, Ерофей без напоминаний и понуканий садился за правописание. Первые дни, когда он описывал рунами предметы, окружающие нас, части тела и всё, что видел, мне приходилось каждые полчаса разминать ему кисть левой руки. Да, граждане, жених мой был левшой.

Мир, заточенный под праворуких, людям с левосторонним восприятием осваивать сложно. Хорошо, что здесь пока ещё нет автоматов, приборов и гаджетов, которыми в большинстве своем левшам пользоваться несподручно. С другой стороны, леворукий воин — неожиданность для противника, а значит, больший шанс на победу.

Мне очень хотелось всё это рассказать парню, который смущался своей необычности, но могла помочь лишь тем, что массировала кисть, задеревеневшую от непривычной работы.

Недаром говорят, что терпение и труд всё перетрут. К концу второй декады интенсивной подготовки Ерофей легко решал примеры и задачи, споро писал под диктовку Осея и очень точно, без раздражающих «э-э-э», «ну как бы», «короче» и прочего словесного мусора пересказывал прочитанное до конца «Описание земель, круг Южно-Русского государства расположенных».

Радуясь успехам парня, я всё же дивилась тому, как невзрачный подросток, живущий в доме благодетеля из милости, зарабатывающий свой кусок хлеба суетясь на побегушках, вдруг превратился в спокойного, рассудительного, заинтересованного и целеустремлённого молодого человека. Помнится, в прошлой жизни, читая умную книгу по психологии, запомнила фразу, что успех человека на десять процентов зависит от его знаний и навыков, на сорок процентов от мышления и на пятьдесят от окружения.

Получается, что, живя в доме, где о нём заботились, уважали и верили в то, что сможет он стать воем чародейским, Ерофей получил дополнительную мотивацию для реализации своей мечты. А мэтр ему примером служит. Осей хоть и происходит из древнего рода, который проживал в городе с времён основания, но семья была небогата. Быть бы деду моему мелким клерком в ратуше, как и отец его, но искру дара своего он решил знаниями укрепить.

— Пусть не стал я сильным чародеем, но историю магии в Академии уже не один десяток лет преподаю. Знаю, что посмеиваются над рассеянностью моей. Но коллеги уважение выказывают, а студиозусы… не слишком шалят на лекциях моих. Есть, чем гордиться на склоне лет, — как-то вечером, разомлев от вкусного сытного ужина, выдал Осей, выслушав отчёт Ерофея о прошедшем дне. — И ты, отрок, стремись к желаниям своим. Под лежащий камень вода не втечёт.

Вот точно, всё, что Господом делается — всё к лучшему. Останься жених мой в доме мясника, то пример там другой был бы. Михась без отца словно с цепи сорвался. Старшина уже дважды приезжал и стыдил парня за буйство и пьянство, которое тот учиняет. Пригрозил, что если будет продолжать, то прикажет розгами поучить. Притих, кажется.

Чем хороши дела домашние, так тем, что руки делают на автомате и думать можно о чём угодно. Я распарывала очередную мантию. В подвале на дальних полках нашлось их изрядно. Тому, что сохраняются они годами и ни тлен их не берёт, ни моль не точит, я уже удивляться перестала. Чародейство на них безвременное наложено. А вот тому, что мантии не только чёрные бывают, удивилась немало. Поманила деда за собой в подвал и показала на тюки аккуратные.

— Ох ты! — всплеснул руками Осей. — Я и забыл, что матушка тут склад устроила. Давно сюда не спускался.

Он провёл рукой по воздуху вдоль полок. Словно влажную уборку сделал. Вмиг все, что на полках находилось, очистилось от пыли, тенёт и мелкого мусора.

— Не знаю, зачем тебе это старьё, но так будет лучше, — кивнул дед на очистившиеся тюки, направляясь к выходу. Но я как цепкий репей ухватила за рукав. — Что ты ещё, стрекоза, хочешь?

А я хотела узнать, почему мантии многокрасочные. Поочерёдно потыкала пальцами в разные цвета, пожала плечами, развела руками и потрясла головой демонстрируя своё недоумение.

— Почему цвет разный? — догадался Осей. Кивнула. — Всё просто, дитя. Это сейчас все учителя носят чёрные мантии. В былые же годы, согласно уставу Академии, первые пять лет службы преподаватель был обязан носить серую мантию. Следующие пять — синюю, потом коричневую, пурпурную и, наконец, чёрную. Матушка очень гордилась тем, что я дослужился до пурпурной. Жаль, что не дожила до того дня, когда я чёрную надел. Порадовалась бы. — Я сочувственно погладила его по руке. Заметив мою печаль, чародей легко прижал меня к себе. — Не грусти, стрекоза. Все смертны. Матушка прожила хорошую жизнь. Хлопотуньей была, как и ты. Недаром её имя носишь.

После того разговора я выбрала и извлекла на свет божий две мантии. Для себя серую повседневную, а для Ерофея — коричневую суконную. Простирнула их, высушила и принялась мастерить жениху куртку, а себе платье, фасоны которых давно уже вынашивала в голове. Да и пора было уже за гардеробы наши браться. Время и погода поджимали.

Приданое абитуриенту приготовила знатное. Сшила три смены белья, типа трусы-майки. Смех один, на мой взгляд, но жениху понравилось. Свободные бриджи чуть выше колен с незашитым гульфиком для удобства за неимением резинки бельевой на шнурок затягивались. Туники просторные с короткими цельнокроеными рукавами. Портков двое. Широкие, чтобы на тренировках движения не стесняли. Не шальвары османские, но для воя будущего удобны. Две рубахи, простые по крою, зато украшенные по воротнику-стойке тесьмой покупной и рядом пуговиц из ракушек, на воздушные петельки застегивающимися.

Незнакома я с местной модой. На торгу все в одинаковые фасоны одеты. Разве что ткани разнятся. Кто побогаче, из заморских узорчатых полотен сарафаны и рубахи носят. Те, что победнее, изо льна местного белёного или окрашенного в простой цвет одежду шьют да вышивкой трехцветной по подолу и вороту украшают. Беднота так и вовсе нечто дерюжное на себя пялит — не до красоты, лишь бы наготу прикрыть.

— Невместно студиозису как девка красная рядиться. Одежда должна быть удобной и не требовать излишнего времени на уход. То, что Даша нашила, достойно, — одобрил мэтр мой труд.

Не хватало только куртки. Не хотелось мне во всё черное парня одевать. Чёрный цвет коварный и с претензией. Недаром же раньше только преподаватели с большой выслугой имели право на этот цвет. Ерофею предстоит в Академии друзьями обзавестись, а строгость чёрного может оттолкнуть простых, дружелюбных ребят, но приманить заносчивых гордецов. Оно ему надо?

Куртку сшила по принципу однобортного сюртука без излишеств в виде широких манжет и отложного воротника. Карманы в боковых швах выкроила. По отрезной спинке до талии для свободы движения заложила встречную складку, по низу шлицу. Плюнув на экономию — столько в подвале ещё тюков таких валяется — подкладку сделала из шёлковой мантии. Шёлком же обработала все края и обтянула простые деревянные пуговицы. Скромно, но стильно и со вкусом.

— Эх, сапоги новые не догадались заказать, — сокрушался дед, рассматривая Ерофея, которого я заставила надеть обновки.

— Даша заказала. Из ваших старых сапог мастер Родим тачает. Завтра забирать пойдём, — доложил немного смущённый нашим вниманием парень.

— Огонь-девка! Всё помнит, всё подмечает, обо всём заботится. Вот что, Ерофей, слово даю: закончишь Академию в пятёрке лучших — отдам за тебя Дарью замуж, — постановил дед, прихлопнул ладонью по столу, но взглянув на меня, добавил. — Если она сама против не будет.

Жених кивнул, а я фыркнула. Делят мои мужчины шкуру неубитого медведя. Поступи сначала, потом уже о выпуске мечтай, — подумала с ехидцей, но условие мне понравилось.

Непритязательный серый в тусклом освещении подвала при дневном свете оказался благородным цветом старого серебра, с чернотой в складках. Хотелось из него сшить нечто этакое — эффектное, струящееся. Но мечтательную эфемерность развеяла единственным словом: зачем? Как мама дяди Фёдора говорила — «коров очаровывать?». Да и не стоит выделяться излишне. Неужели мало того, что я степнячка и внучка чародея? Чужих нигде не любят, зачем ещё и одеждой акцентировать своё отличие.

Прямая юбка, собранная на талии в мелкие складки, вырез под шею, прямые рукава. Даже вытачки можно было не делать — нет пока у тела моего особых изгибов. Украсила платье просто. Правда, пришлось для этого одно из купленных полотенец изрезать. Ткани для постели приобретённые сероваты, небелёные, а мне хотелось порадовать себя пусть незатейливой, но нарядной деталью. Выкроила три воротничка разной формы, два обшила кружевом, что на рушнике с двух сторон пришито было, третий воротник тесьмой серебристой украсила. Аксессуар сей бесхитростный хорошо освежал платье, и его легко менять и по ситуации, и по настроению.

Жакет-душегрею с баской и воротником-стойкой из зимней мантии того же серого цвета сшила. Сплела тесьму серебристую в замысловатые петли и пуговицы. Спасибо роликам с ютуба об умелой китаянке. Мне так понравилось, как она быстро и ловко навязала застёжек для стёганой куртки, что нашла схему и научилась нехитрой премудрости. Вот и пригодилось. Неприметное, но украшение. Хотелось мне душегрею мехом обшить для тепла и уюта, пусть бы и простеньким, заячьим, да где взять? Всё богатство комплекта — в подкладке из шёлка для жакета и в подъюбнике к платью. Ну и пусть не видно никому — я-то знаю.

Пока возилась с шитьём, всё время спрашивала себя: может, я портнихой в прошлой жизни была? Но понимала, что крой мой далеко не профессионален и шью абы как. Есть в арсенале кое-какие представления да навыки примитивные, и только. Так кто же я? КТО?! Ни имени, ни судьбы…

— Даша, обувку пойдём забирать? — из кухни позвал Ерофей.

В светлицу мою девичью он ни разу не заходил. Невместно это по обычаям местным. Дед зайти может — он родич и старший в семье, а жених, да наедине — ни-ни.

Ещё раз на ощупь поправляю воротничок на платье, подхватываю жакет и павой выплываю из комнаты. Зеркал здесь не видела. Смотрятся красотки в маленькие полированные металлические пластины, но в них или глаз виден, или нос, так малы они. Оценить же себя с головы до ног, увы, нереально.

Зато оценил Ерофей. Вспыхнул, как умеют краснеть только рыжие. Даже на шее пятна красные появились. И заорал:

— Осей Глебович, быстрее сюда!

Перепугал старика, балбесина стоеросовая, тот аж за сердце схватился. Но посидев немного, выпив остывшего отвара и успокоившись, чародей разулыбался:

— Дашенька, красавица моя. Как же ты хороша, стрекозка.

Так и пошли за новыми сапожками. Я в сандалиях своих разбитых в хлам, Ерофей в стоптанных сапожищах с чужой ноги, но в новой, ладно сшитой одежде.

— Вот что я скажу тебе, барышня. Не надейся на Ерошку. Он как чародеем станет, забудет о тебе. Чародеи, оне знашь, какие? У-у-у-у… Гордячие. То, что дед твой простой да вежливый, это редкость великая. Не жди журавля в небе, бери синицу в руку, — горячо нашёптывал мне мастер Родим, с опаской оглядываясь на дверь, за которой на крыльце над чем-то своим смеялись парни — жених мой и подмастерье сапожника. — Прождёшь его понапрасну, перестарком станешь, кому тогда нужна будешь? Выходи за Митьку маво. Не сичас — мала ты пока, не созрела. А через пару годков в самом соку будешь, так и свадебку справим.

Мужчина так плотоядно облизнулся, что я шарахнулась от него к двери. Странный какой. Сына сватает, а такое впечатление, что сам жениться хочет.

Тут и парни вошли. Веселье Ерофея в одно мгновение испарилось. Взглянув на покрасневшее от возбуждения лицо и масляные глаза сапожника, он спрятал меня себе за спину.

— Обувка наша готова? — строго спросил мастера, тот кивнул. — Показывай.

Сапоги были выше всяких похвал. Удобные, лёгкие, аккуратные, правда, большеваты немного.

— На вырост сшил. Молодые вы ещё, растёте. Носок поддень, або портянку наверти, и хорошо будет, — мрачно ответил на претензию Родим, пересчитывая полученные за работу грошики.

Поблагодарили, поклонились, вышли.

— Снохач хренов, — зло сплюнул Ерофей. Увидев вопрос в моих глазах, пояснил. — Думаешь, он зачем тебя за Митьку своего сватает? Ты ему приглянулась. Понятно, что не басурман какой, второй женой не возьмёт, а вот сноху в углу зажать… Вымеск колобродный!*

*Вымесок — выродок, колобродный — тупой. (древнерусские ругательства)

Читала я о таком, у Лескова, кажется, но никак не ожидала столкнуться с подобным лично. Пожалела будущую Митькину жену. Заступник из парня никакущий — рохля и отца смерть как боится. Значит, злую ревность на жене срывать будет. Избавьте, светлые боги, от участи такой страшной, — мысленно помолилась я и покрепче ухватила Ерофея за рукав.

— Не бойся, голубка моя, — куда-то в макушку прошептал жених. — Я тебя никому в обиду не отдам.

Ох, как же стыдно-то, граждане! Стыдно мне за то, что по сути пользуюсь я хлопчиком. Прячусь за его широкую спину, за статус невесты будущего студиозуса, а у самой даже мысли нет, что замуж за него когда-то пойду. Пока у меня другие цели.

Главной целью после осознания того, что я попала, было выжить. Найти еду, прикрыть нагое тело, встретить добрых людей. Спасибо светлым богам этого мира, всё по желаниям дали. Теперь следующая задача: необходимо научиться зарабатывать, чтобы самостоятельной стать. Здесь большинство женщин зависят от мужчин. Девочки и девушки от отцов или братьев, взрослые тётки от мужей, сыновей взрослых или, опять же, от братьев. Мало кто своей жизнью сам распоряжается. На нашей улице только соседка Боянка сама себе хозяйка. Содержание от казны получает за героически погибшего мужа. Был он военачальником средней руки. Погиб, границы от супостатов защищая. Сыны тоже помогают, но живут отдельно.

У меня кроме деда Осея никого нет. Мужем обзаводиться пока рано. Значит, есть время организовать свою жизнь так, чтобы быть независимой.

А Ерофей… Хороший парень, но пока моё взрослое сознание к нему кроме дружеского участия, толики материнского инстинкта и благодарности за помощь ничего не чувствует. Надеюсь, что шесть лет отсрочки что-то изменят. «Или ишак сдохнет, или эмир умрёт».

— Зачем мы опять на торжище идём? — уже подходя к распахнутым воротам в высокой ограде базара, поинтересовался спутник.

Показала движение пальцами, на вязание похожее.

— Спицы купить хочешь, чтобы носки связать?

Спицы хочу купить, правда, не знаю, есть ли здесь такие, а вот носки вязать не хочу.

Моя странная память «здесь помню, здесь не помню» выдала мне чёткую информацию — носки и рукавицы вязать не люблю. Лучше покрывало два на два метра, чем пара носков. Поэтому носки мы купим. Приценимся, поторгуемся и купим шесть пар: деду, Ерофею и мне.

— Эй, малец, — позвал жених мальчишку, старательно делающего вид, что мы его так сильно не интересуем, что третий раз прошмыгнул рядом с нами совершенно случайно; но на окрик он обернулся. — Подь сюды. Хочу тебя и друзей твоих предупредить, что эта барышня внучка чародея. Прежде чем на торг отпустить, мэтр заколдовал наши карманы и кошельки. Сунется кто, враз рука отсохнет.

— А у мене нету интересу до твоих карманОв, — деланно беззаботно отозвался мальчишка, шмыгнул носом и вытер его грязным рукавом.

Хотел было в толпу нырнуть, но вопрос Ерофея его остановил:

— Денежку хочешь заработать?

— А то! Чё сделать?

— Проводи ближайшим путем к рядам с вязаниями, — попросил парень и кинул мальчонке грошик.

Выбор чулочно-носочных изделий был на любой вкус. Хм, а теплые чулки — это дело. Только колючие очень, — размышляла я, рассматривая и трогая вязанье. Мы прошли почти до конца длинного прилавка — цена у всех одинакова. Десять грошиков за чулки, пять за носки. Женский труд всегда дёшево ценился. Кто думает о том, что прежде шерсть нужно очистить, промыть, вычесать, спрясть и только потом связать что-то. Мороки и затрат временных, на мой взгляд, на серебрушку, но кто же за носки столько заплатит.

Мы хотели было уже назад повернуть, к присмотренным мною носочкам, когда чумазый проводник, пряча руки за спину, позвал Ерофея:

— Дядь, а дядь…

— Чего тебе? — пряча улыбку, вызванную предусмотрительными действиями пацана, отозвался парень.

— Вы же носки ищите? Купите у сеструхи моей, — шмыгнул носом юный зазывала.

— А где она торгует?

— Туточки, рядом, — обрадовался мальчишка и поманил нас в конец ряда, куда мы так и не дошли.

Девчушка лет семи выложила своё вязание на тряпицу, расстелив её прямо на земле. Носки светло-серого цвета даже на вид были мягкими. А когда их в руки взяла, то выпускать уже не хотела. Эти точно не будут колкими.

Мне не хотелось торговаться с малышкой, но Ерофей знал законы рынка, поэтому спросил:

— Сколько просишь, хозяйка?

— Дык как и все — пять грошиков за пару. — На тряпице высилась стопка носков, я готова была забрать все, но игра продолжилась.

— А сколько здесь?

— Дык сами, господине, считайте, — девочка шустро разложила стопку на пять пар.

— Не пойму, сколько платить-то надо, — строя из себя бестолкового покупателя, размышлял парень.

— Дядь, ты чего? — вмешался в торг шустрый малец, заступаясь за сестрёнку, которая расстроилась, что не может ответить на вопросы. — Вишь, пяток пар. Плати… э-э-э… — мальчишка замялся. Похоже, в уме этакая сумма складывалась с трудом.

Я толкнула Ерофея в бок и, когда он на меня посмотрел, нахмурила брови: не мучь детишек. Вспомнила, в каком из кармашков у меня отложено тридцать грошиков, выгребла и высыпала в не очень чистую ладошку девочки. Да, умею я считать. Умею. Но если ко мне этот мир добр, то и мне хочется немного от себя добавить.

Достала досочку свою и написала: «Чья шерсть?»

— Дык Машкина, — ответил мальчик, который так и стоял рядом с сестрой, на озвученный Ерофеем вопрос. — Коза у нас Машка. Молока мало даёт, зато пухлатая страсть какая. Дуняша чешет её, пух прядёт и носки вяжет. Зимой хорошо покупают, а сейчас не очень.

Мальчишка вздохнул, шмыгнул носом и стал складывать тряпицу.

— Родня-то у вас есть?

— А как же, есть, конечно. Не безродные же мы. Бабка у нас имеется. Стара, правда, но сердитая страсть какая. Клюкой на нас с Дуняшей стучит, но мы не боимся. Ходит плохо и слепая почти. — Управившись с тряпицей, взял сестру за руку. — Ну мы пойдем?

Я отрицательно замотала головой и нацарапала: «Спроси, чулки вязать умеет?»

— Могу, — потупившись прошептала девочка, — но они дороже выходят.

Кивнула, да, знаю, но мне надо.

— Когда свяжешь? — вслух прочел Ерофей мой следующий вопрос.

Дуняша что-то прикинула, посчитала на пальчиках и ответила:

— Постараюсь через декаду. Сюда принесть?

Я опять замотала головой и, стерев прежде написанное, принялась выводить: «Начнёшь вязать, принеси примерить. Хочу, чтобы по ноге были».

Брат с сестрой переглянулись, уточнили, куда прийти и, поклонившись, убежали. Посмотрела им вслед, куда пострелята рванули. Не петушков на палочке покупать, а в ряды, где продают крупы, соль и муку. Похоже, голодно им.

— Вернётся Богдан Силыч, в ноги поклонюсь и попрошу за мальца. Пусть к котлу вместо меня возьмёт, — сказал жених, который тоже взглядом проследил за ребятишками.

Домой возвращались молча. Я, может, и сказала бы что, но не могу, а Ерофей, скорее всего, вспоминал свою недавнюю беспризорную жизнь. Кстати, таких бесприютных детишек, как Дуняша и её брат, я почти не видела. Или внимания не обращала? Всё же худо-бедно, но родовая связь в те времена сильной была. Вон как малышня за бабку свою цепляется, несмотря на то, что стара она и немощна. Думаю, за столом, как бы голодно ни было, первый кусок ей отдают.

Одновременно с нами к дому подкатило три подводы. Запряжённые в телеги каурые лошадки с тёмными гривами и чёлками размеренно цокали подковами по булыжнику мостовой. Возницы животинок не понукали, должно быть, руководствуясь принципом: солдат спит — служба идёт.

— Барышня, не ты ли будешь внучкой мэтра Осея? — спросил худющий мужичок, останавливая переднюю телегу рядом с нами. — Мы содержание на зиму привезли. Принять трэба и подпись поставить. Ну или крестик, ежли неграмотна.

Грамотная, дяденька. Грамотная и въедливая. А если ещё и подпись поставить надо, то… Беру бумаги со списком выданного и жестом предлагаю начинать разгрузку.

— Да ты не сумлевайся, барышня. Подписывай, а мы сгрузим. — Спрыгивает на землю дядька и ухмыляясь протягивает мне грифель, завёрнутый в бересту.

С самой радушной улыбкой киваю. Конечно-конечно, вы сгружайте, дяденьки.

Ерофей, успевший переодеться в домашнее, открыл проход между нашим домом и соседним забором, чтобы бочки, корзины и мешки через дом не таскать.

— Что нести? — спросил он у меня.

Первой в списке была мука пшеничная. Четыре мешка. Но с телеги сгрузили три. Вопросительно поднимаю брови и пальцем показываю на цифру.

— Ну я не знаю, сколько кастелян выдал, всё здесь, — разводит руками мужчина, невольно стрельнув глазами на крайнюю телегу.

Ерофей отлично научился меня понимать без дополнительных объяснений, и когда я кивнула ему в сторону последней подводы, то спокойно пошёл искать недостающий мешок именно там. Нашёл.

— Надо же, — всплеснул руками старший возница, — должно быть, ошиблись повозками.

Я понимающе покивала.

— Ох и ушлая ты девка! — забирая подписанные бумаги, одобрительно хмыкнул худой дядька. — Своего не пропустишь. Повезло Осею с тобой.

Ещё бы не повезло. Половина груза в последней телеге была тем самым «недогрузом» в двух первых. Подписала бы не глядя, кому-то неплохой прибыток сегодня был бы. А я не могу быть легкомысленно расточительной. Детишки с торжища из головы не шли.

Не просто так я попросила Дуняшу с примеркой прийти. Накормлю, отдам «случайно завалявшиеся» вещички, с собой какой-никакой снеди дам. Мы с дедом с голоду не помрём, и деткам не позволю. Понятно, что всех сирот накормить-обогреть не смогу, но не случайно светлые боги свели меня с этими двумя.

Оставшиеся полдня мы заполняли подвал мешками, корзинами, коробами и бочками с припасами. Щедра Академия к своим преподавателям. Выделенных запасов нам хватит не только на зиму. Радовало и количество, и разнообразие. В мешках мука ржаная, пшеничная, гречневая и овсяная, крупы и бобовые, в корзинах овощи и яблоки, бочонок мёда, короб солёного сала, ароматно пахнущий чесноком, три больших кувшина с растительным маслом, плотно закрытая бочка, которая источала такой запах солёной рыбы, что ошибиться было нельзя.

Дух пряного посола вызывал нестерпимый аппетит, и я упросила Ерофея открыть бочку. Ворча, что без этого дел полно, парень снял верхнее дно. О-о-о-о… Крупные серебристые тушки сельди, плотно уложенные в тёмном рассоле, напомнили, что рыбу я в этом мире не ела очень давно. И вот прямо срочно-срочно необходимо пополнить запас Омега-3 в организме. А клубни картошки в больших корзинах, стоящих ровными рядами на нижней полке подвального стеллажа, скромно демонстрировали готовность мягко оттенить рыбный вкус, смягчить солёность и добавить сытости в сегодняшний ужин.

— У нас селёдку никто брать не хочет, — укладывая себе на тарелку очередные розовато-серебристые кусочки напластанного рыбного филе, щедро укрытые белоснежными кольцами маринованного лука, рассказывал чародей о дележе припасов в Академии. — Все бьются за кур и гусей. Я же никогда не спорю, вот мне её каждый год и привозят. Правда, не знаю куда она потом девается. — Он подумал немного, вздохнул о том, что слаб человек, и подцепил вилкой ещё один кусок. — Кто бы подумать мог, что это так вкусно!

Кстати, о том, куда что исчезает, я уже задумывалась. Дед сам не готовит, три телеги продуктов, пусть даже ополовиненные, привозят три или четыре раза в год. Мышей и крыс в доме и подвале нет. Испариться продукты тоже не могут. Где?

Ответ пришёл — нет, ворвался в дом поутру. Кто-то барабанил в дверь так, что казалось, крыша рухнет. Открыла дверь и была сметена с дороги здоровой бабищей, рвавшейся в гостиную.

Осень уже полностью заявила права на своё время года. Листья желтели и опадали, птицы с грустными криками тянулись в сторону моря, буйные заросли пустыря пожухли и поредели, а по утрам землю покрывал иней. Но затяжных дождей, что напитывают землю до состояния жидкого месива, ещё не было.

Где эта тётка умудрилась найти на свою обувь комья грязи на нашей чистой мощёной улице? И такая неряха по моим намытым полам?! Куда?! Стоять!!! Я ухватила бабищу за юбку, не давая пачкать полы.

— Шо? — не поняла ранняя гостья. Я показала на её обувь. — И шо? — непритворное непонимание в глазах. — Я к господину чародею, — попыталась вырваться тётка, но я не дала.

— Кто там? — вышел в прихожую дед. Удивился, увидев бабу. — Люта? Ты же сказала, что ноги твоей в моём доме больше никогда не будет.

— Ой, господин чародей, чего прошлое ворошить? Говорят же: кто старое помянет — тому глаз вон.

— А кто забудет — тому оба, — проворчал Ерофей, неся кипящий самовар к столу.

— У вас, смотрю, в доме людей прибавилось, так и забот, наверное, тоже, — сделав вид, что не слышит слова парня, продолжила гостья. — Вот я и уберу, и постираю, и приготовлю. Как раньше, за копеечку малую. И позвольте из сундука в комнате моей заберу забытое.

Говорила она так, словно хозяйка в дом вернулась. И сразу стало понятно, куда запасы исчезали вместе с бочками и мешками, откуда мешочек грошиков в сундуке взялся. Обворовывала тётка эта моего опекуна самым бессовестным образом. При этом грязь, вросшая в пол, пыль, покрывавшая столы и полки, паутина, прижившаяся по углам, гора грязного белья и запущенная постель говорили о том, что работница в доме чародея палец о палец не ударила.

Дед вопросительно посмотрел на меня, а я решительно покачала головой. Деда, гони её в шею!

— Нет, Люта, не нуждаемся мы в твоих услугах. И в сундуке том твоего ничего не было. Уходи. — Осей повернулся и как-то потерянно побрел в гостиную.

— Ой какие важные стали, забогатели, никак? Ой вспомните ещё Люту, позовёте, а я ещё подумаю! — начала визжать тётка. Было видно, что орать ей привычно и делает она это с удовольствием. Гадости слетали с её губ легко, звук нарастал.

— Вот что, тётенька, — оторвался от стены Ерофей, молча наблюдавший за происходящим, — рот закрой, а то шарик в него влетит и всё нутро выжжет. — Парень легко подкидывал на руке тот самый светящийся белым цветом файербол, который показывал деду, демонстрируя свой дар. — Или проклятье какое словишь вдруг да помрёшь в корчах мучительных. Сказано было уйти, так иди. Или проводить надо?

Люта мелко затрясла головой, отказываясь от провожатого, и попятилась к двери. Задом на ощупь нашла выход и едва не грохнулась с крыльца, сбивая с обуви налипшую грязь. Я думала, что, выскочив из дома, она начнёт орать непотребства на улице, но нет. Подхватила юбки и рванула вниз по улице в сторону торжища.

Когда я ставила на стол горшок с молочной кашей, чародей взглянул на меня как-то понуро и виновато. А когда взяла черпак в руки, чтобы по мискам разложить ароматное варево, он отрицательно покачал головой:

— Не хочется что-то.

Умоляюще посмотрела на Ерофея: скажи что-нибудь. Не дело, что дед себя виноватым чувствует за то, что Люту привечал.

— Когда бабка Лина померла, — медленно помешивая кашу в своей миске, тихо начал парень, — я остался совсем один. Было мне тогда лет десять-одиннадцать. Бабка точно мой возраст не знала и всегда говорила, когда спрашивали, сколько мне лет: пять-шесть или восемь-девять. Родичи бабушкины турнули меня, дав полчаса на сборы. Малой был, но понял, что выписку взять надо, а то за беглого холопа принять могут, одежду теплую, что к зиме справили, но сложить желательно всё в узелок малый, иначе отберут. Завернул необходимое в зипун да верёвочкой покрепче затянул. Сапоги новые обул и золой из печи вымазал, чтобы старыми и потёртыми казались. На себя две рубахи надел и портов тоже двое. Знал, где бабуля деньги на чёрный день прячет, взял оттуда всего три серебрушки, не тронув остального. Подумал, что рано или поздно тайник найдут, и, если увидят, что пуст он, то объявят меня вором. Ушёл со двора, а идти некуда. Постоял в толпе, которая развлекалась тем, что наблюдала, как родичи бабки Лины лаются, деля незаслуженное наследство, плюнул и побрёл куда глаза глядят.

Дед, внимательно слушая рассказ будущего зятя, незаметно для себя взял ложку, машинально зачерпнул кашу, отправил её в рот и на автомате принялся жевать. Ну вот, а говорил, что есть не хочет, улыбнулась я про себя. А Ерофей, всё так же не глядя на нас, продолжил рассказ:

— Недалеко я отошел, как окликнул кто-то. Смотрю, мужичок вёрткий какой-то. Одет опрятно, но не в новое, волосы чистые, но нечёсаны давно. Непонятный. «Куда идёшь?» — спрашивает. Пожал плечами в ответ да рукой неопределённо махнул: «Туда». «А пойдём со мной, я тебя штукам разным научу», — говорит, а сам хитро так посматривает. «Воровать не буду!» — это я слово бабуле дал, что лучше голодать стану, но на воровской или разбойный промысел не выйду. «Так и не надо, — смеётся, — много других интересных занятий есть». Мал был да глуп. А ещё страшно мне тогда стало и одиноко. Вот и пошёл.

Ерофей замолчал, вспомнил, что каша остывает и сноровисто принялся завтракать. Эй, так нечестно! Дальше-то что было? — хотелось крикнуть мне, но я, увы, не могла. Почему дед не задал эти вопросы, я не поняла. Доели кашу, парень собрал миски и унёс на кухню, а я разлила по кружкам чай.

— Прав Ерофей, — отпив ароматный напиток, сказал дед, — от страха одиночества можно не на ту дорожку свернуть.

Допил чай и засобирался в Академию. На пороге остановился, посмотрел на нас с улыбкой и сказал:

— Хорошо, что вы у меня есть.

И ушёл. Я поймала жениха за рукав и требовательно на него посмотрела: рассказывай, мучитель! Но парень только усмехнулся в ответ.

— Не сейчас, стрекозка. — Увидел удивлённо поднятые брови и объяснил: — Осей Глебович прав. Ты на стрекозу похожа. Глаза раскосые, сама легкая, быстрая, — задумался на мгновенье, словно слово подыскивал, и сказал, — неуловимая.

Пока я в себя приходила от слов таких, парень ушёл в подвал расставлять, раскладывать, развешивать, перебирать и готовить к длительному хранению полученные вчера продукты. А я, поняв, что продолжение рассказа откладывается на неопределённое время, засучила рукава и стала замывать следы пребывания незваной гостьи.

Когда я домывала последнюю ступеньку крыльца, меня окликнула тетка Боянка:

— Даша, это от вас Люта убегала?

Кивнула со вздохом и показала на комья грязи на дорожке, которые, вооружившись довольно потёртой метлой, смела под куст сирени. Туда же и воду грязную вылила. Отряхнула руки, подхватила ушат и с поклоном пригласила соседку в дом.

— Эта Люта, пока у деда твоего жила, со всеми соседями перессорилась, да, — рассматривая неведомое кушанье на своей тарелке, рассказывала Боянка. А я с удивлением рассматривала её. Болтушка она знатная, но я от неё дурного слова ни разу ни о ком не слышала. А тут открытым текстом склочную бабу скандалисткой называет. Чудны дела ваши, светлые боги! — Даша, не хочу о дурной бабе говорить. Объясни, чем ты меня угощаешь.

Граждане, вот скажите мне, как я ей объяснить могу, когда она неграмотная? Поманила за собой на кухню и показала целую картошку, сваренную в мундире, и селёдку. Пантомимой показала, что картошку очистила, на кругляши порезала и сверху кусок рыбного филе уложила, украсила колечком маринованного лука.

Если честно, то угощать мне соседку нечем было, вот я остатки вчерашнего ужина и оформила в бутерброды без хлеба.

— И что, вкусно? — заинтересовалась женщина. Попробуйте, — поставила перед ней тарелку. — Вкусно, да, — прожевав угощение, согласилась Боянка. — В другой раз тоже сельди на торжище куплю.

Но я замахала руками, жестами попросила посидеть пять минут и, прихватив миску, побежала в подвал. Выловила вилкой три рыбки поаппетитнее и поманила за собой Ерофея.

— Даша просит принять в дар этих рыб, — вслух читал мои каракули парень соседке, на что женщина благосклонно улыбнулась, — и хочет узнать, не осталось ли у вас от внуков обуви старой или одёжи какой. Лет на семь или десять.

Ерофей прочитал и с удивлением посмотрел на меня, а я пожала плечами: ну вот так… Не принято было в те времена отдавать и выбрасывать одежду и обувь, когда ребёнок из неё вырастал. Семьи многодетные были, по старшинству всё передавалось. Иной раз пока до младшего повседневная рубашка дойдет, заплат на ней больше, чем основной ткани. И обувь детям покупали только в зажиточных и богатых семьях. Но и сама Боянка и сыновья её как раз к таким и относились. Один в страже городской начальник, другой в ратуше не простым писарем заседает.

— А тебе на что? — удивилась соседка моей просьбе.

Тут мне уже и писать не надо было. Ерофей присел к столу и рассказал о вчерашней встрече с детишками на торжище.

— Главное, что не попрошайки какие, а стараются заработать трудом своим. Помочь хочется ребятишкам, — закончил рассказ мой жених.

— Девочка, говоришь? — задумчиво переспросила Боянка, потом спросила: — Как думаете, пойдёт она ко мне жить? Скучно мне одной. Внуки редко бывают — учатся все. Кто воинскому делу, кого в Мадьярское королевство в Университет отправили, да. А так бы я её одела-обула и всем женским премудростям обучила. Если бы сладилось у нас с ней, то и приданое какое-никакое смогла б за девочкой дать, да.

— Не знаю, — покосившись на меня, ответил Ерофей, — но вряд ли она родных бросит.

— Да, это понятно, — печально протянула женщина. Кажется, она уже загорелась идеей взять девочку на воспитание, но парень её остудил. — Но всё равно спросите. А мальчонке я присмотрю чего-нибудь, да.

Мы пошли проводить соседку до порога, но, когда открыли дверь на улицу, застыли, как каменные изваяния. У дома Богдана Силыча из повозки доставали носилки с нашим мясником. Ерофей одним прыжком сорвался с крыльца и побежал через дорогу, Боянка, сунув мне в руки миску с рыбой, заторопилась следом. Я же осталась нервно топтаться на месте. Помочь я там ничем не смогу, а суетиться, создавая толпу, считаю неразумным.

Печальная соседка к крыльцу вернулась минут через десять.

— Не пустили меня к нему, да, — всхлипнула она. — Говорят, не бабье дело на раненых мужчин пялиться. А я же не любопытство тешить, помочь чем хотела.

Женщина утерла слезу уголком платка, махнула рукой и побрела к своему дому, чуть ли не на каждом шагу оглядываясь на людей, всё ещё суетящихся около лавки мясника. На эмоциях я сильнее прижала к себе миску с сельдью и, ругнувшись про себя на то, что не отдала подарок, побежала догонять Боянку.

Вернувшийся через час Ерофей только что не плакал — у Богдана Силыча был сильный ушиб спины. Настолько сильный, что ноги отказали. «Лекарь что говорит?» — торопливо пишу на доске.

— Какой лекарь? По дороге с ним это случилось. Телега сломалась, полез поправить что-то, а она ещё сильнее осела, да на спину ему. — Парень глухо застонал и выдал неожиданное: — Даша, из-за меня это! Я виноват!

Чуть мимо стула не села, услышав такое признание. В чём виноват?

— Проклятый я, Даша, проклятый! — уткнулся лицом в ладони Ерофей. — Все, с кем меня жизнь сводит, умирают. Сначала баба Лина, потом Гнат, теперь Богдан Силыч. Все, Даша, все!!!

Он сполз по стене, на которую спиной опирался, и сел на пол прихожей, где мы вели столь занимательную беседу. Понимая, что у парня истерика, побежала на кухню, зачерпнула воды в кружку. Сунула в руки — пей! А сама за досочку схватилась. Написала вопрос и ткнула парню под нос — читай!

— Сколько лет было бабе Лине, когда она умерла? — едва слышно прочитал жених. Прочитал и задумался, по глотку отпивая воду. — Ну… не знаю даже. Стара она была очень. Может, и сто лет было. Не удивлюсь даже.

Торопливо пишу следующий вопрос.

— Сколько лет я у неё жил? Почти десять. Она говорила, что нашла меня у реки на Ивана Купалу. За травами пошла в ночь, а нашла меня. — Ещё один едва слышный всхлип, пустая кружка поставлена рядом на пол, и лицо парня светлеет от воспоминаний о славной женщине Лине, что не дала ему сгинуть.

Но у меня ещё есть вопросы.

— Гнат? Ох, Даша, не след тебе такие вещи знать, ну да ладно. — Ерофей немного позу сменил, но я видела, что не совсем ещё отпустили его призраки прошлого. Держат пока, не давая расслабиться. — Тот мужик, что за собой позвал, привел меня… Он сказал, что это школа для умных мальчиков. Дом за высокой оградой, кобели цепные злющие во дворе, суровые парни с плетьми и человек десять пацанов, погодков моих. Учили там мальчиков быть угодными и женщинам, и мужчинам. А потом или продавали желающим, или устраивали в трактиры работать, куда ходят… — парень поморщился брезгливо, и его передернуло от отвращения. — Мне об этом в первый же день мальчишка рассказал, который в доме том уже полгода «науку» проходил. С усмешкой гаденькой, со смешками ехидным. А главное, сказал он тогда, что убежать отсюда невозможно. Вот не знаю, как бы дальше сложилось, не скажи он так. Иногда думаю: а вдруг бы смирился? Но слова были сказаны, и я сбежал. Не спрашивай, как. Не помню. Будто сторожам глаза кто отвел, точно на собак морок сонный навели, словно на крыльях забор перелетел. Даже узелок свой сохранить сумел.

Я слушала, затаив дыхание, мысленно благодаря светлых богов этого мира, что спасли и направили Ерофея на дорогу, ведущую к добрым людям.

— Сбежал и огородами пробрался к дому бабы Лины, чтобы оставшиеся деньги из тайника забрать. Решил я тогда, Даша, из города сбечь. В деревне, думал я, жизнь куда как проще и безопаснее. Деньги те хотел потратить на покупку домика небольшого, да на обзаведение хозяйством…

Внезапный стук в дверь и требовательный крик прервали рассказ.

— Ерошка-паршивец, чего прячешься? Выходь!

Двери открыла я, отмахнувшись от жениха, рвавшегося разобраться с очередным гостем. На крыльце стоял Михась. Помятый и лицом, и одеждой, ещё и запах источал чисто бомжатский. Смесь перегара, давно не мытого тела, гниющих зубов на миг оглушила, заставив отшатнуться.

— Не боись, — гыгыкнул визитёр, — мелких не обижаю. Ты мне Ерошку покличь. — Приподняла вопросительно брови и немного голову набок склонила. — Что зачем? — правильно понял мою мимику Михась. — Пусть возвращается. Отцу уход надобен.

Кривя рот в ехидной усмешке, понимающе покачала головой. Понадобился, значит, а то, что на улицу ночью в одном исподнем выгнал — это забыть надо. И такая злость меня накрыла, жаром разрастаясь где-то в районе пупка, что мысленно от души пожелала гостью: «Чтоб ты всрался, паршивец окаянный!»

У Михася нагловато-требовательное выражение лица вдруг сменилось на удивлённое, а через миг на испуганное. Тут же к уже знакомым «ароматам» добавился новый. Подтверждающий, что моё нечаянное проклятие сбылось.

Бежали мы с Михасем в разные стороны примерно с одинаковой скоростью. Он в сторону своего дома, а я, чувствуя, как густая теплая струйка потекла по внутренней стороне бедра, в мыльню. Хорошо, что недавно в предбаннике на полке дальней пристроила берестяной туесок с запасами полотна и трусов на лунные дни. Иначе металась бы сейчас кошкой угорелой, оставляя за собой неприглядные следы.

Приводя себя в порядок и прислушиваясь к тянущей боли внизу живота, думала, с чем внезапность такая связана. То ли у юного тела пока ещё цикл неустойчивый, то ли колдовство моё так подействовало.

То, что случившаяся с Михасем неприятность не совпадение, поняла сразу. Почувствовала, как выплеснулась злость в пожелание, оставляя на месте жара холодную пустоту. Так я магичка, что ли?

От неожиданного вывода рухнула на лавку, ушибив руку о шайку, стоящую тут же. Ой, нет! Они же одарённых женщин магии лишают и на кострах жгут. Кто «они», я не знала, но страшно стало до дрожи в коленях. Едва до комнаты своей добралась.

Пока я, накрывшись с головой пуховым одеялом, приходила в себя после непроизвольного выброса силы и пережитого страха, двое мальчишек сочувственно поскуливали по поводу моего состояния. Один — звериный, свернулся клубком в ногах и тихо мявкал, транслируя мне свою привязанность и любовь. Второй — человеческий, неприкаянно слонялся по кухне, ежеминутно заглядывал в распахнутую дверь и спрашивал:

— Чем помочь, Даша?

Граждане, скажите, можно ли в такой обстановке нормально предаваться страданиям и самозабвенно жалеть себя, любимую? Может, кто-то и может, а я нет. Пришлось вставать. Тем более что боль и страх отступили, а обед сам себя не сварит.

Видя, что из комнаты я вышла здоровой и бодрой, Ерофей, облегчённо выдохнув, пошел в подвал, а Пых ускакал следом. «Мужики!» — подумала я и принялась чистить овощи. Сварю-ка я сегодня борщ. Яркий, ароматный, наваристый, чтобы разогнать хмарь эмоциональную незадавшегося утра, запастись позитивом и, насладившись вкусом, понять, что жизнь продолжается.

Вечером у крыльца остановилась повозка. Свесив ноги, приобняв друг друга за плечи, на ней сидели два пьяненьких чародея и о чём-то горячо спорили. За их спинами возвышались две бочки и лежал объёмный узел. Флегматичный возница, управляющий такой же флегматичной лошадкой, совершенно не обращал внимание на своих пассажиров. Похоже, нетрезвые маги ему не в диковинку.

— А я говорю, — вещал мэтр Осей своему товарищу, — надо зайти и попробовать.

— Невместно так поздно в дом вламываться, — слабо отбивался от него собеседник.

— Тебя, уважаемый Горислав Борисыч, хозяин дома зазывает, а ты кочевряжишься. Не уважаешь, что ли? — настаивал дед.

— Уважаю, — покладисто признался чародей, — но поздно уже. Демира Казимировна у меня знаешь, какая? У-у-у-у… Строгая. Поеду я.

Но Осей уже спрыгнул с повозки и потянул упирающегося гостя за рукав. Увидел меня на крыльце, призывно помахал рукой.

— Даша, иди познакомься. Это мой старинный приятель и коллега Горислав Борисович Светлобожский, — я хотела было поклониться, но, вспомнив, что не простая горожанка, а барышня — внучка чародея, сделала книксен. А дед продолжил. — Зови гостя в дом, внучка.

Жестом приглашаю, мужчина вздохнул и поднялся на крыльцо.

Пока мы знакомились и раскланивались, возница, приладив к повозке крепкую доску, спустил по ней на землю обе бочки и, следуя указаниям деда, закатил их во двор. Я вопросительно дёрнула бровями.

— Так рыбы ещё дали. Я рассказал, как ты её вкусно приготовила, так кастелян обрадовался и ещё две выделил. Ты же не против, Даша?

Я не против. Посмотрю, что ты, дедушка, запоёшь, когда каждую неделю сельдь под шубой есть станешь.

От борща чародеи отказались — сыты.

— Ты нам селёдочки, стрекоза, по своему рецепту сделай, — попросил дед.

Беру миску, вилку большую и спускаюсь в подвал, чтобы в бочковом темном рассоле наловить рыбки.

— Что скажешь, друг любезный, — отчётливо вдруг слышу над головой голос деда. — Увидел чего интересного? Есть в девочке магия?

— Не увидел, как и крови твоей следа в ней нет. Ты зачем степнячку в род ввел, Осей? Вы же чужие друг другу абсолютно, — строго и совершенно не пьяно спросил гость.

Упс! Это я сейчас невольно, но подслушиваю? «Павел Андреевич, вы шпион?» — прозвучал в сознании неудобный вопрос из старого фильма. В нём герой тоже в подвал за информацией спускался. Но я-то не нарочно.

— Ты же сам сказал, что безвредная она. Да и рекомендация надёжная. Пусть живет, а? — чуть заискивающе попросил мой опекун. — Смотри, какая красота в доме стала и кормит вкусно. Постель смастерила чудесную — у меня спина болеть перестала. Сплю как младенец. — Понимая, что аргументы слабые в защиту мою, Осей заторопился: — Я же за девочкой приглядываю, ты не думай. Тихая она. Подрастёт, замуж отдам. Дом завещаю. Будет на несколько несчастных людей на земле южнорусской меньше.

— Не понял? — хмыкнул гость. — Ну ладно, сиротка эта, а ещё кто?

— Меня не считаешь, Горислав Борисыч? Не знаешь ты, каково бобылём жить. И дай светлые боги не знать тебе этого. Мальчонка, опять же, жених Дашин, тоже сирота. Вот нас уже трое. Разве мало? — выдал простой расклад старик.

— Ох, Осей, только ради нашей дружбы не стану в Совет докладывать о нарушении. Но смотри, если что заметишь недозволенное, сразу же ко мне! — строго предупредил гость.

Шаркнули ножки стула по полу, послышались шаги.

— Поеду я, возчик заждался. Не провожай, сам дорогу найду.

Хлопнула входная дверь. А я, забыв зачем в подвал спускалась, побежала в гостиную.

Дед сидел, сложив перед собой на столе кисти рук, и задумчиво жевал губы.

— Слышала? — не поднимая головы спросил он. Я кивнула. Чародей вздохнул. — Проверка это была, Даша. Всех, кого в семью чародейскую берут, прежде до седьмого колена шерстят. На благонадёжность. Ты же найдёныш безродный. Как тебя проверить? Вот и встревожился дружок мой, что я самовольно тебя в семью ввел. Самолично Горислав Борисович пожаловал. А чтобы ты не встревожилась да щиты ментальные на себя не наложила, велел пьяными притвориться, — мэтр горько улыбнулся, — на слово мне не поверил.

Я всплеснула руками. Какие щиты, когда я светлец обычный не в силах зажечь. Артефактом швейным пользоваться не могу. А то, что Михей… хм, расслабился, так это чистая случайность — наверное, несвежее что-то съел. Но дед мои хлопанья понял по-своему. Поймал меня за руку, притянул к себе и тихо-тихо, так, что я больше догадалась, чем услышала, сказал:

— Не бойся, Дарья. Даже если бы ты была даром переполнена, я им тебя не отдам.

Я гладила Осея по худой спине и думала, что ошибся приятель его, сказав, что мы чужие друг другу люди. Сколько родных братьев-сестёр рвали отношения из-за лишнего квадратного метра или тысячи долларов наследства, сколько детей забывали о своих родителях, живущих в далёких деревнях, из-за их непрестижной внешности и малограмотной речи, скольких детей оставили в роддомах из-за несоответствия Х-хромосомы или отсутствия абсолютного здоровья. И ведь все они родня кровная. Но дальше друг другу, чем самые дальние незнакомцы, живущие в другом полушарии.

Как жаль, что не могу сказать сейчас эти слова деду, но мне кажется — нет! я уверена — он и без слов понимает меня.

Мы еще некоторое время не размыкали объятий, но чародей отстранился и спросил:

— Ерофей где?

А Ерофей убежал к Богдану Силычу. Чувство вины гложет парня, как голодный пёс сахарную кость. И рычит так же, когда пытаешься объяснить, что не виноват он перед мясником ни в чём. Боюсь, что этак он и в Академию раздумает поступать.

Взяла досочку и быстро как смогла написала, что случилось с соседом нашим и всё, что думаю по этому поводу. Получилось сумбурно и малопонятно. Дед прочитал, задал пару уточняющих вопросов, на которые можно было кивками ответить «да» или «нет», пожевал губами задумчиво и сказал:

— Утро вечера мудренее. Пошли спать, стрекозка.

Утром, увидев, что Ерофей дома не ночевал, чародей задумчиво поиграл губами, и отмахнувшись от завтрака, сказал:

— Пойду навещу соседа.

Эка невидаль, что время всего лишь часов семь. Жизнь другая и этикет своеобразный. После заката по гостям ходить не принято — поздно уже. А вот с рассветом визит нанести — норма жизни.

С собой меня дед не позвал, но всё равно я переоделась в платье, надела сапожки и вышла на крыльцо. По мостовой у своего крыльца нервно прогуливалась Боянка.

— Хорошего дня, Дашенька! — поздоровалась она, а потом, надумав что-то, поспешила ко мне, — пойдём, сходим навестим Богдана Силыча. — Увидела мой вопросительный взгляд и заторопилась, аргументируя наш визит. — Ты идёшь за дедом, а я тебя провожаю, да.

Пожала плечами — пошли. Только душегрею наброшу, зябко.

Женщина всегда женщина. Даже обеспокоенная здоровьем знакомого, соседка внимательно рассмотрела мою одежду.

— Баское* у тебя платье, и душегрея славная. Покажешь, где покупала? — Когда же я отрицательно покачала головой, даже обиделась слегка. — А что так?

*Баское — красивое.

Я задумалась, как бы объяснить, что сама сшила. Но пока размышляла о постановке пантомимы, мы пришли. Дверь в лавку закрыта на большой, внушающий уважение замок, но Боянка потянула меня к входу в жилую часть дома.

Калитка была приоткрыта, и не было необходимости стучать, чтобы нас пустили. Тихими мышками проскользнули мы во двор, оттуда на высокое крыльцо, а потом и в сени просторные. Похоже, что соседка хорошо ориентировалась в доме мясника. Уверенно проходя через лабиринт полутёмных комнат, вывела меня к покоям хозяина дома.

Перед закрытой дверью спальни стояли Михась с Ерофеем, зло сверкая друг на друга глазами. Казалось, что воздух в комнате накалился от их ненависти. Резкое движение, слово неприятное как малая искра к взрыву приведут. И сорвутся в драку, и биться будут нешуточно, не до первой крови, а до зубов выбитых, костей сломанных, а то и того хуже.

— Утра хорошего вам, хлопчики! — словно не замечая настроения парней, заворковала Боянка. — Как Богдан Силыч почивал? Что лекарь сказал? Когда лавку открывать думаете?

Михась перевёл взгляд на досужую тётку, и было заметно, что каждый вопрос для него гвоздь в сердце. На какие-то вопросы он отвечать не желает, а на какие-то у него ответов нет.

— Помочь батьке надо, Михасик, да. Присмотреть, чтоб хозяйство не порушилось. Это строится долго, а завалиться может одним днём, да, — продолжала ворковать женщина. — Ты подводы за мясом на бойни отправил? Нет? А чего ждёшь? Пойди, распорядись по-хозяйски, чтобы ехали, да. Остальных работников на уборку поставь, чтобы двор к работе готовили. Проверь, хватит ли соли и чеснока, приправ там каких. Ступай, ступай, хлопчик, подпирая стену батьке не поможешь, да.

Парень хоть и хмурил брови, но к советам прислушался. Кивнул, не то соглашаясь, не то кланяясь, ещё раз зыркнул на Ерофея и ушёл.

— А ты, голубь сизый, чего здесь? — обратилась Боянка к Ерофею. — Слыхала, что в Академии спытание завтра-послезавтра будет, да. Готов ли, отрок?

Ерофей упрямо сжал губы и отвернулся к окну. Соседка обошла его, в глаза упрямые заглянула. Что уж она там увидела не знаю, но продолжила разговор другим тоном:

— Это ты чего удумал, малец? Мало с тобой Осей Глебович с Дашей возились, готовили, чтобы ты, фофан* этакий, смог на чародейского воя спытание пройти? Думаешь, что сидя у постели болящего кому-то пользу принесёшь? Жизнь ты себе сломаешь, баляба* несчастный! За Богданом Силычем я сама присмотрю — не впервой мне раненых выхаживать — а ты ступай учиться, да. Сдюжишь спытание, придёшь благодетеля порадуешь.

*Фофан — простофиля. *Баляба — рохля, разиня (старорусский).

После такого эмоционального монолога тётка Боянка чуть ли не взашей вытолкала нас с Ерофеем из дома.

— Накорми его и пусть за учёбу берётся, — напутствовала меня соседка, а сама вернулась туда, куда рвалась ещё с вечера.

Молча перешли через дорогу, поднялись на крыльцо, зашли в дом. Достала и подала чистое бельё и полотенце, кивнула в сторону мыльни.

Ерофей выглядел виноватым. Трудный выбор у него сейчас. Ох, трудный! То ли забыв мечту, остаться прислуживать в доме человека, приютившего его, отрабатывая милость. То ли решиться перешагнуть через чувство вины и пойти путём неизведанным к желанной цели. Кто бы и что бы ни говорил сейчас парню, что бы ни советовал, а решать эту сложную задачу самому придётся.

Вспомнив о шубе для селёдки, задумалась и о майонезе, что просто необходим для этого блюда. Масло растительное у нас есть, яйца свежайшие Млекодар каждую декаду привозит, даже уксус был — я его нашла, когда делала ревизию тёплой кладовки в первые дни жизни в доме Осея. Горчицы нет, но она не основной ингредиент, а только вкусовая добавка. А вот то, что взбивать вручную придётся — это да. Но где наша не пропадала?! Вон у меня жених сомнениями терзается, душой мечется. При этом давно и всем известно, что лучшее лекарство от хандры — физическая работа.

Приняв решение порадовать семью вкусным салатом, переоделась в домашнюю одежду, прихватила большую миску и пошла в подвал.

Овощи вкуснее запечённые, а уличная печь всегда тёплая. Не умея самостоятельно активировать горючие камни, я самый малый камушек из набора оставляла в топке, укладывая его подальше от котла, чтобы вода не выкипала. Температуру до необходимой регулировала количеством и размером камней. Для того, чтобы запечь свёклу, картошку и морковь, добавила ещё три небольших, разложив их вдоль внутренних стенок печи.

Пока возилась с овощами, краем глаза наблюдала за Ерофеем. Парень ушёл в самый дальний угол двора, присел на чурбачок и не то медитировал, не то задумался. У его ног пристроился Пых. А вот это чудно. Не заболел ли мой зверик? «Пыша, — мысленно потянулась я к питомцу, — ты в порядке, малыш?». В ответ пришла успокаивающе-тёплая волна, приправленная толикой тревоги за приятеля.

Мой подросший найдёныш всё больше и больше становится похож на представителя семейства кошачьих: серо-зелёные глаза с вертикальными зрачками, острые ушки с длинными тёмными кисточками, песочно-золотистого цвета с чёрными подпалинами шкурка, длинные сильные лапы с острыми когтями, которые он с наслаждением точил о поленья. Мне очень хотелось думать, что мой Пых детёныш каракала, неведомо как попавший в южно-русские леса. Но ментальные способности питомца и странный костяной шип на кончике длинного хвоста говорили, что я могу и ошибаться.

Разделка сельди на филе дело для меня малоприятное. Поэтому надумала я начистить рыбки с запасом, чтобы каждый раз, как захочется пополнить запас Омега-3 в организме, не возиться с кишками и шкурой. Бр-р-р-р…

Занималась этим, по ощущениям, около часа. Изгваздалась чуть ли не по уши, но почистила десяток тушек. Осталось порезать, сложить в горшок с широким горлом, залить соусом и в холодную кладовку поставить. Ах, какая я умничка, трудяжка, рукодельница!

Вышла во двор. Жених всё ещё в думах своих витает. Пора его из этого состояния выводить. «Пых, мне помощь Ерофея нужна», — обратилась я питомцу. Тот боднул парня в колено, а когда взгляд поймал, то мотнул головой в мою сторону. Тут уже я начала призывно махать, требуя немедленной подмоги.

Сливая мне на руки слабый раствор щёлока, разведённого отваром мяты, наблюдая, как я отмываю следы рыбных потрохов, помощник вынырнул из задумчивости и хмыкнул:

— Вот как ты всё славно делаешь. И щёлок у тебя мятой пахнет, и постель дух приятный имеет. Даже полы воском пропитала, и в дом сейчас как в храм светлых заходишь.

Я улыбнулась благодарно за похвалу, правда, не считая сделанное великим достижением. В прежней жизни приятных запахов было много. Маркетологи этому направлению привлечения покупателей уделяли много внимания и доказали, что когда в магазине витает дух свежеиспечённого хлеба, то люди охотнее тратят деньги. В домах, где часто пекут пироги, наполняя жилище ароматами сдобы, ванили и корицы, меньше ссорятся, а домочадцы охотнее общаются друг с другом. Вот так всё просто, и никакой магии.

В этом мире натуральности и экологии моему сознанию ароматов не хватало. Душистые мыла и гели, разнообразная парфюмерия и масла… Сколько же отрады было для обоняния! Здесь с этим почти никак. Вот и добавляю мятный отвар в щёлок, а саше с лавандой и вовсе не моя заслуга. Этими славными мешочками было проложено купленное нами постельное бельё. Глупой надо быть, чтобы таким нечаянным подарком не пользоваться. Лежат теперь под нашими подушками и сон навевают милые сумочки, сшитые сгинувшими невесть где девочками.

Может быть, мне стать основательницей парфюмерного производства Южно-Российского царства? Внезапно пришедшая в голову мысль слегка оглушила. Ох, какие перспективы мгновенно развернулись в сознании, подогретые буйной фантазией и прочитанными книгами. Один «Парфюмер» Зюскинда при удачном раскладе чуть ли не мировое господство сулил.

Холодные капли воды, которые жених стряхнул мне с ладони в лицо, вернули в реальность.

— Даша, с тобой всё хорошо? — заботливо, с лёгкой тревогой заглядывает мне в глаза Ерофей. На моё непонимание объясняет: — Ты словно привидение увидела.

Беззаботно махнула мокрой рукой, в отместку обрызгав парня, забрала с его плеча полотенце и пошла в дом.

Оставшись одна, со всхлипом вдохнула и медленно выдохнула. Ничего себе фантазии! Это я склонна к диктаторству и тирании, что ли? Чингисхан в юбке, блин! Нафиг, нафиг! Не надо мне такого «счастья».

Отмахиваясь от неведомо откуда появившихся иллюзий, я сунула Ерофею в руки миску, ткнула пальцем на печь и показала загребущими движениями, что надо овощи достать. Сама же принялась пластать филе, укладывать его в горшок, пересыпать нарезанным кольцами луком и заливать смесью масла растительного, мёда и капельки уксуса. В таком маринаде, в холодной кладовке, рыбка может храниться долго. Но думаю, что мужчины мои всю съедят за декаду.

Хвала светлым богам, что живу я в доме чародея, а на подхвате одарённый, пусть и необученный, отрок. Мне, избалованной бытовой техникой двадцать первого века, категорически не нравилось, что в холодильнике нашем на всех полках одна температура, которая приближалась к отметке абсолютного нуля. До состояния окаменелости всё положенное на хранение замерзало чуть ли не мгновенно. Я же очень хотела иметь и морозилку, и легкое охлаждение одновременно. Дня три вынашивала и прописывала на своей досочке техническое задание. Ещё три дня мои маги думали, как это исполнить. Конечно же, думал Осей, а Ерофей накидывал идеи. Порой самые безумные, вводящие деда в ступор.

Но в конце декады, не единожды исправив сделанное, чародейская бригада в составе опекуна и жениха наконец-то торжественно распахнула предо мной дверцы обновлённой холодной кладовки. Не буду скромничать и сознаюсь, что разделить холодильник на камеры предложила я. А что? Ждать пока они «велосипед» изобретут недосуг — молоко киснет. Зато теперь у меня идеальная по местным меркам холодная кладовка.

Дед за неё даже премию немалую от Академии получил, передав информацию на факультет артефакторики. Теперь в горшочке тайном ещё и золотая монетка появилась.

Все полученные деньги чародей отдавал мне, не требуя взамен отчёта.

— Со смерти матушки не жил я так чисто, комфортно и сытно, Дашенька, — не уставал повторять опекун, смущая меня.

Я-то в ответ ничего сказать ему не могла, хоть и хотелось. Хотелось поблагодарить, за то, что принял в дом свой, за легкий, отзывчивый характер, за отсутствие капризов, свойственных старикам, за то, что замечает изменения и не стесняется благодарить. Поэтому и старалась сделать наш быт более удобным, а меню разнообразным.

Эти привычные мысли и воспоминания роились в голове, пока я ровными кубиками нарезала овощи и наблюдала, как Ерофей взбивает майонез.

Вот точно говорят: «Сила есть — ума не надо». В который раз показываю, что веселку следует вращать мягко и равномерно, без особых усилий, время от времени понемногу подливая масло. Хоть и ворчит, но взбивать не бросает. Вот уже густота и цвет у соуса начали приближаться к желаемым. Ещё немного и… Стоп! В награду за труды советую облизать веселку. Мало какому мужчине вкус майонеза не нравится.

— О, стрекозка! Ты, должно быть, чародейка. Из ничего такую вкусность сделала. А дай ещё немного? — жмурясь, как сытый кот, просит помощник.

Но я отрицательно качаю головой и сначала показываю на живот парня, а потом в сторону скворечникообразного домика в дальнем углу двора.

Вот ещё один вопрос. Не срочный, но и откладывать решение нельзя. Зима не за горами, бегать по морозу «до ветру» удовольствие ещё то. А если ночью приспичит? Горшок под кровать ставить желания нет. Эх, как бы тёплую уборную обустроить?

Сколько задач, сколько планов, сколько вопросов — только успевай поворачиваться.

Ах, да! Прачку же ещё найти надо. Хотела Боянке этот вопрос задать, но ей сейчас не до меня.

— Ну, что, вьюноша, готов ли предстать завтра перед комиссией приёмной? — заявил дед с порога.

Вернулся чародей домой намного раньше обычного и был нешуточно взволнован. Словно это ему завтра испытание проходить. Об абитуриенте нашем и говорить нечего. Глаза таращит, кулаки сжимает, пот рукавом со лба утирает. В атмосфере их смятения вскоре и меня мандраж накрыл и колени подрагивать начали.

Понимая, что нам необходимо успокоиться, я заварила мятный чай, поставила на стол мёд и овсяное печенье.

История с этой выпечкой получилась забавная. Захотелось чего-то эдакого к утреннему чаю. Надоело блины-оладьи печь. Заодно утилизировать надо было остатки продуктов, проведших ночь на кухонном столе из-за простаивающего на тот момент «холодильника». Волшебники мои тогда в очередной раз над его улучшением колдовали.

В горшочке сливки скучали, превращаясь в сметану, по миске растекалось масло. Добавила два яйца, ложку мёда, капельку чистого щёлока, чтобы излишнюю кислоту загасить, и муки сыпанула пару пригоршней. Муку мне с вечера Ерофей принёс, чтобы я по темноте в подполье не бродила.

Подумать о том, что в подвале нашем мука разная есть и мне не пшеничную помощник принёс, а какую-то другую, должно быть, опыта не хватило. Удивилась немного цвету, и всё. Поняла, что у меня получилось, когда противень из печи достала. Знакомое, золотистое, с характерными трещинками по корочке и пахнет неповторимо. Овсяные, знакомые мне с детства печенюшки понравились и деду. Ерофею же любое моё новое блюдо чародейством казалось.

Вот и сейчас, несмотря на волнение, потянулись за выпечкой, захрустели задумчиво.

— Осей Глебович, — со вздохом начал жених, — может, мне на следующий год на испытание пойти?

Дед допил чай, смёл с салфетки в ладонь сладкие крошки, закинул их в рот, пожевал. Только после этого поднял на парня глаза.

— Ты, Ерофей, не малец бездумный. Поэтому сам решение принимай. Одно скажу: в Академии давно поговаривают, что пора кончать с обучением худородных. Чтобы только боярские да дворянские дети учились. Ибо они и грамоту лучше разумеют, и за обучение их родня заплатить сможет. А с худородных какой спрос? Никакого прибытку, большинство ещё и учатся через пень-колоду. В этом году пока приём для всех, а как дальше будет, только светлым богам известно. — Дед замолчал, побарабанил пальцами по столу, пожевал губами и продолжил: — Далее… Ты, Ерофей, хоть и умный вьюноша, но по причине лет своих бываешь несдержан. Для «пустого» человека это нормально, для одарённого может горем великим обернуться. Как для него самого, так и для окружающих. — Увидев, как вскинулся на эти слова собеседник, чародей слегка приподнял уголки губ и кивнул. — Вот и подтверждение словам моим. Как солома вспыхиваешь. Так и перегореть недолго.

И опять замолчал Осей. Смотрел он куда-то в сторону, то ли вспоминая своё что-то, то ли думая, какие ещё аргументы привести упрямому мальчишке.

— Не-е-е… Перегореть не должен. Гнат меня учил, — хмуро проворчал Ерофей, а мы с дедом уставились на него, ожидая объяснений. — Я Даше рассказал о том, как от мужика того маракушного* сбежал и решил забрать все деньги из тайника бабкиного. Чтобы в деревню уехать, дом купить, хозяйством обзавестись… — слушая во второй раз это заявление, я хмыкнула про себя: «Трое из Простоквашино» в одном лице! А парень продолжал: — Огородами пробрался к дому, а там во дворе драка. Родичи бабулины наследство меж собой делят. И так мне стало необытно*, что подумалось: «Пусть бы дом этот сгорел пламенем ясным, чтобы не позорила родня память бабы Лины». Зло так подумал, ещё и рукой махнул. А с руки шарики полетели. Жаркие, огненные. Сначала мелкие, как искры, но всё крупнее и чаще. Мне разом и страшно на них смотреть, и радостно. Радостно, что дом полыхает по желанию моему, а страшно, что остановиться не могу, и чую, что сам скоро сгорю огнём этим — одежда на мне уже тлеть начала. Тут кто-то, не боясь обжечься, руки мне на плечи положил сзади и тихо так, спокойно говорит: «Всё хорошо. Всё получилось. Теперь вдохни медленно и глубоко. Я считать буду, а ты вдыхай. Только глаза закрой». Хоть и напуган был, но послушался, не рванул в сторону. Может, потому что голос был хороший такой, душевный, а может, потому что сил почти уже не осталось. Закрыл глаза, дышать начал на счёт и в тьму провалился. Проснулся не пойму где. Стены бревенчатые, тёмные, матрас подо мной соломой шуршит, свет из окошка маленького тусклый, псы за стеной лают. Ох, я как собак услышал, подумал, что назад меня в дом тот проклятый притащили. Хочу встать, а сил нет. Подошел кто-то, приподнял за плечи и отвар горький в рот вливать ложкой стал. По голосу понял, что этот человек сгореть мне не дал. А он поит и приговаривает ласково, но слова обидные говорит: «Остолбень* ты баламошный*. Тебе боги светлые дар великий дали, а ты, королобый*, его чуть было не угробил. И дар, и себя заодно». Напоил, укрыл тулупом старым и спать велел. Выхаживал он меня почти две декады. Рассказал, что зовут его Гнатом, служит он у купца сторожем при складе речном. Собак кормит, за порядком следит, живёт тут же. Он мне о воях чародейских и поведал. Сам ранее служил, только самоучкой был. Пока мальцом бегал, огонь в печи для матери разжигал, траву сухую для отца палил, светляки в доме и хлеву вешал. Так и жил, пока в ихнем селе на отдых отряд не остановился, что на границу шёл от ярловых набегов людей защищать. Подсмотрел, как вои тренируются, как ловко с шарами огненными управляются, и захотелось Гнату таким же непобедимым и могутным стать. Из дома убежал, увязавшись за отрядом, не испросив благословения родительского. Сначала у обозников на побегушках был, потом тренироваться стал, даром управлять учился. Через год в отряд взяли. На его счастье, затишье на порубежье тогда было. Вои службу несли, но битв не было. Лет через пять разом всё рухнуло. Новый ярл решил земли свои расширить за счёт соседних. Северорусские леса его манили, пашни наши тучные да рабыни молодые, которых на рынках османских продать можно. На камнях-то норманских холодных много зерна не вырастишь. Весь прибыток из моря черпают, а оно не всегда милостиво. Вот и повёл ярл воев своих в шлемах рогатых в поход новый. Только встало на пути их чародейское войско царское. Где мечом, где огнём, где стрелами отбивались богатыри от ворога лютого. Много их полегло, но отстояли землю свою. Кто голову сложил, а кто выгорел, исчерпав до дна дар магический — как Гнат. Лекари чародейские в отрядах, на подмогу пришедших, хорошие были, умереть не дали, но и жизнь перестала бывшего воя радовать. Пить он начал. Горько пить. Домой к родителям возвращаться постыдился. Решил в столицу идти, место себе под солнцем искать. По дороге с купцом познакомился, помогал ему, как мог. Сторожил, за лошадками приглядывал, еду готовил. Тот воя бывшего к себе и взял. Правда, за пьянку сильно его ругал, даже бил несколько раз и держал из-за собак только. Никого они, кроме Гната, не слушались, а охраняли добро чутко. Меня спаситель мой случайно заметил. В кабак огородами ходил за шкаликом, а тут я магичу. Вспомнил, как сам с силой не справился, выплеснув разом, пожалел и помог остановиться. Принёс в сторожку, выходил. Потом учил, как мог и как сам знал. Осень всю и зиму я у него прожил, а весной ранней сгинул Гнат. Пошёл в кабак, да и пропал. Я два дня ждал, потом понял, что не вернётся учитель мой. Не стал дожидаться, когда погонят, собрал, что моего было и ушел из сторожки. — Ерофей с жадностью допил остывший чай и закончил. — На подворье Богдана Силыча по запаху забрёл. Колбасы коптили в тот день, дух по всей округе плыл. Только не перепало мне ничего. Работники, перед тем как уйти, все копчёности в амбар крепкий на выдержку заперли. Соскоблил со стен котелка немытого каши немного, да корочку кем-то брошеную сухую водой запил. Хотел было уйти со двора, но заглянул в котёл, большой крышкой накрытый. А оттуда таким теплом дохнуло, что не удержался я, залез погреться. И проспал всю ночь. Поутру меня работники чуть не прибили за такое, но Богдан Силыч не позволил. При себе оставил. Как же я теперь его бросить могу, когда он болен и слаб?

*Маракуша — противный человек

*Необытно — скверно

*Остолбень — дурак

*Баламошный — полоумный

*Королобый — тупой, глупый

Никто не спешил отвечать на вопрос. Тишина в доме была такая, что мягкие шаги Пыха, прошедшего по прихожей, показались тяжёлым топотом. Зверёк остановился в дверном проёме, обвёл всех взглядом, словно решая, что дальше делать, да так и остался на пороге сидеть.

Отчего-то мне показалось, что дышать легче стало. Отступили жалость и сожаление, оставив понимание, что нет нужды страдать по прошлому, когда вся жизнь впереди. Какой же она будет, зависит только от нас.

От волнения сна не было ни в одном глазу. Покрутившись какое-то время в постели и посетовав, что «подушка душная, одеяло кусачее», я встала, приоткрыла дверь в кухню и приманила дежурный светлец в свою комнату.

Сама зажигать шарики осветительные так и не научилась — неодарённая, слава светлым богам. Зато мысленно могла воздействовать на них, делая ярче или бледнее, приказывала приблизиться или удалиться, а ещё следовать за мной, освещая дорогу. Для походов в дальний конец двора в тёмное время суток это было бесценным навыком.

Бессонница — неисчерпаемый кладезь разнообразных идей. Например, вдруг вспомнила, что у Ерофея нет шапки, а это даже как-то неприлично. Дед носит шапочку форменную, похожую на «котелок» без полей, но с ушками. На торжище на мужиках разнообразные головные уборы видела. От треухов разной степени поношенности, валяных цилиндров, сильно помятых жизнью, до ярко расшитых шелками по бархату тюбетеек османских.

Исправляя упущение, срочно задумала сшить жениху шапку, какие в сказках из моей прошлой жизни царевичи носили. С виду дорого-богато, а по сути колпак с отворотом. Достала из сундука обрезки шёлковой мантии и остатки зимней коричневого цвета, тесьму, бусины и нитки. Прикинула, какого примерно размера голова у парня, и принялась рукодельничать.

Самой сложной работой было украсить отворот шапки так, чтобы не переборщить, но в то же время чтобы смотрелось достойно. Шапка, как и пояс, в эти времена считались показателем родовитости и достатка. Ох ты! Ещё и пояс…

Поутру, встречая повозку молочника, мечтала о том, как было бы славно к свежим сливкам где-то раздобыть большую чашку крепкого кофе. Ночью поспать не удалось ни минутки. Зато было чем жениха отвлечь от треволнений по поводу предстоящего события.

Наряд Ерофея, включая кушак и шапку, был выдержан в благородном цвете тёмного шоколада. Концы широкого шелкового пояса украшали кисти, а отвороты шапки расшиты тесьмой и бисером. А ещё я смастерила три ленточки, для непослушных рыжеватых кудрей. Тонкие шёлковые полоски, не больше сантиметра шириной, заканчивались узелками, тесьмой вшитой, бусинами чёрными, пуговичками мелкими. Пришивала украшения и узелки вязала с наговорами обережными, с пожеланиями сердечными, заговаривая на успех и от глаза дурного. Откуда только взялись знания такие? Точно не из моей прошлой жизни. Чую, что не простое мне тельце досталось! Словно ларчик с секретом, который мне ещё предстоит разгадать.

Вернувшегося из мыльни Ерофея усадила на стул, достала гребешок новый и стала плести ему косы. Будем считать, что мужские. Заплетала в непослушные влажные пряди ленточки заговорённые, формируя причёску необычную. По моему замыслу парень должен быть непохож на других претендентов. Поэтому и шапка фасона мною здесь не виданного, поэтому и косы. Две над ушами к затылку, одна ото лба к темени, где и переплетались ленты и косы, собирая волосы в сложный узел.

Осмотрела дело рук моих, деда притянула полюбоваться. Хорош, чертяка?

— Хорош! — оценил чародей. — Тебе следует так волосы прибирать, Ерофей. Благородство в лике подчёркивают косы. Попроси Дашу, пусть поучит.

Мы синхронно кивнули. Я, подтверждая слова деда, парень, что согласен поучиться. Радовало, что спорили мы с женихом редко. Он умел уступать, а я невольно молчала даже тогда, когда хотелось сказать что-то резкое. Вот он, секрет мирной семейной жизни, фыркнула я на пришедшую мысль. И пошла за подарками.

Пока мужчины мои обувались да застёгивали одежду, руки я держала за спиной. А когда Ерофей хотел было на выход шагнуть, вот тут-то и предъявила ему сюрприз свой.

Глаза парня подозрительно заблестели, и он по-детски шмыгнул носом.

— Шапка… — это было так сказано, что я ни секунды не пожалела о том, что ночь была бессонной, в глаза словно песку насыпали, а пальцы в кровь исколоты. Артефакт артефактом, но бисер он не пришивает.

Дед взял из моих рук головной убор. Осмотрел со всех сторон, поцокал языком и сказал:

— Впервые жалею, что обязан форменную тафью носить. — Передал шапку Ерофею и приказал: — Примерь!

Как же всё-таки жаль, что нет зеркала. Думаю, что парень придумал бы вариант ношения колпака самостоятельно. А так ему мэтр помог. Зато кушак поверх куртки повязал сам. Дважды вокруг талии обернул и красиво концы расправил, чтобы кисти видны были.

— Ну, что, вьюноша, пусть помогут нам светлые боги! — напутственно сказал Осей и вышел на крыльцо.

А я, незаметно перекрестив их спины, пошла спать. Сил волноваться больше не было.

Разбудил меня Пых. Ткнулся мордочкой в моё лицо, усами пощекотал и пробормотал что-то. На своем кошачьем. Я, не желая просыпаться, обняла его и потянула под бочок, но питомец вывернулся, требовательно мяукнул. Ну, что ещё-то? — мысленно простонала я и не открывая глаз села, свесив ноги с кровати.

Зверёк не отставал и даже слегка прикусил за щиколотку. Да иду я, иду — и с трудом, как зомби из фильма ужасов, чуть ли не на ощупь побрела к входной двери, в которую кто-то настойчиво стучал.

Перед тем, как открыть, потрясла головой, разгоняя сон, потёрла глаза и провела рукой по волосам, чтобы придать себе мало-мальски пристойный вид.

На крыльце ожидал человек в форме городской стражи. Обрадовавшись, что наконец-то достучался и ему отворили, он слегка поклонился.

— Доброго здоровьица, барышня. Меня старшина послал, — и опустил глаза.

Я проследила за его взглядом. На две ступеньки ниже стояли мои знакомые по торжищу детки, Дуняша и её шустрый братец. Зарёванные, они, насупившись, виновато поглядывали на меня, а мужчина довольно крепко держал их за руки.

Мысленно охнув, я опустилась на корточки и распахнула руки. Дети бросились ко мне, чуть не повалив на пол.

— Так они правду, чё ли, сказали? — спросил страж. Увидев, что я не понимаю, о чём идёт речь, объяснил: — Бабка ихняя померла надысь, а родичей больше нет никого. Сосед там у них больно шустрый. Давайте, говорит, себе ребятишек заберу. Пусть бегают. А они в рёв — не пойдём. Сестра, говорят у нас есть. В доме чародея живёт. К ней хотим. Вот старшина и послал. Так правда, чё ли, сестра?

Я кивнула, глядя на него снизу вверх и показала два пальца — двоюродная. Служивый, сдвинув шапку, почесал затылок, посмотрел, как детвора крепко в меня вцепилась, а я не отталкиваю их, и выдохнул облегчённо, соглашаясь с увиденным.

— Так старосте и доложу. — Ещё раз коротко поклонился и попрощался: — Бывайте здоровы!

И ушёл, оставив меня в крепком капкане из двух пар чумазых рук.

Первым отстранился мальчишка:

— Прощения просим, барышня, — начал он, шмыгнув носом. — Навязываться не будем, только нельзя нам было к соседу идти. Захолопил бы он нас с Дуняшей, а мы вольные горожане. У нас и выписки есть. Показать могу, — мальчишка схватился было за тощий узелок, что валялся рядом с ним, но я остановила его — успеется.

Погладила по худенькой спинке девочку и попыталась встать. Но сил поднять девчушку не хватило, и я обратно шмякнулась на пол.

— Дуняша, отпусти барышню, — подёргал сестру за рукав пацанчик, — негоже так на чужих людей вешаться.

Мысленно я хмыкнула — какая же я чужая, когда сестрой, пусть и двоюродной, назвалась.

С крыльца раздался возглас мэтра Осея:

— Даша, у тебя тут всё нараспашку!

Подняла глаза на вернувшихся деда и жениха, в недоумении замерших в дверном проёме. Против света были видны только тёмные силуэты их тел, но выражения лиц, по которым можно было бы понять, принят Ерофей или нет, были неразличимы.

— Что тут происходит? — растерялся дед, присаживаясь на стул. Кажется, к такому нашествию в свой дом он не был готов.

— Осей Глебович, я сейчас всё объясню, — шагнул в прихожую мой жених, закрывая за собой дверь.

Но я запрещающим жестом вскинула руки, а потом ткнула пальцем в парня. Никаких рассказов, пока не узнаю результата экзамена.

— А… так приняли меня, — притворно-равнодушно информировал Ерофей, едва сдерживаясь, чтобы не заорать от радости.

Зато я не собиралась сдерживаться. Вскочила на ноги и весёлой козой принялась скакать по прихожей. Ко мне тут же присоединились ребятишки, которым тоже нужно было спустить эмоциональный пар последних дней. Последним не выдержал жених. Он подбросил шапку в потолок, поймал её и, схватив одной руку Дуняшу, второй её братца, закружил, вопя во всё горло:

— Я поступил, Даша! Теперь я студиозус!!!

— Так что вы будете с сиротками делать? — строго спросил дед, когда после обеда детвора убежала на задний двор играть с Пыхом. — Вы же должны понимать, что сами ещё не вполне самостоятельны, чтобы брать на себя такую ответственность.

Ерофей хотел было руку в шевелюру запустить, но, прикоснувшись к косам, раздумал. Ответил степенно:

— За Фому, — оказывается, мальчишку Фомой звали, — у Богдана Силыча попрошу. Им всё равно мальчонка у печки нужен, а этот шустрый — справится. Дуняшу тетка Боянка хотела приютить.

— Гляжу, вы уже всё решили! — всплеснул руками чародей.

— Так получилось, — пожал плечами студент.

Ерофей уже переоделся в домашнее, бережно повесив кафтан на такие же «плечики», на каких висела мантия мэтра. Изо всех сил стараясь казаться солидным и взрослым, но нет-нет, да вспыхивал счастливой улыбкой — поступил!

Глядя на него, и я радовалась. Радовалась и гордилась. Знала, каких трудов стоило парню за такой короткий срок подготовиться к экзаменам. И ещё чуточку грустила — предстоит намного больше. Но он мужчина, у него есть цель, захочет — сдюжит. А нет… Тогда дед меня за него замуж не отдаст.

— Даша, — отвлёк меня чародей от размышлений, — Ерофей во время учёбы жить будет в общежитии. Кастелян всё необходимое выдаст, но подумай о мелочах. Уверен, ты лучше нас в этом понимаешь.

Я кивнула. Задание из серии «пойди туда, не знаю куда». «Необходимым» от Академии может оказаться потёртый соломенный тюфяк в количестве одной штуки, и, значит, остальное надо будет из дома тащить. Понятно, что общежитская комната парней не нуждается в оборчатых зановесочках на окна, в кружевных салфеточках на полочки, в пушистых коврах на пол — но элементарные постельные принадлежности и мыльно-рыльные средства должны быть в наличии. Опять же, я понятия не имею, как будут кормиться студиозусы. В столовой или в комнатах самостоятельно для себя готовить будут?

Взяла досочку, все уточняющие вопросы в столбик написала и вручила деду с женихом. Мелочи, которые могут оказаться вполне крупногабаритными, начну собирать, как только получу ответы. А то ишь какие, нашли самую понимающую. Моё студенчество проходило в другие годы, в другом мире, и опыт незабываемый здесь может быть бесполезным.

По очереди прочитав мои вопросы, дед с женихом переглянулись, похмыкали, недовольно поглядывая на меня. Я же, изо всех сил удерживая на лице самое невинное выражение, в душе ехидно посмеивалась. А не надо забывать, что я девочка.

— Завтра у кастеляна поспрашиваю, — пообещал мэтр. — Вечером расскажу.

Взял с полки книгу, пересел в кресло и погрузился в чтение. Ерофей собрал посуду со стола, принёс мне из уличного котла горячей воды, кликнул Фому и ушёл докладывать благодетелю о поступлении. Дуняша прибежала со двора, увидела, что я посуду мою, спросила полотенце чистое и принялась помогать, натирая вымытое до блеска.

Семейная идиллия, с непонятной тоской подумала я. Интересно, в той жизни у меня семья была? А если была, то как мы ладили? Вот с одной стороны, хорошо, что сознание оставили — навыки из прошлого помогают обустроиться здесь. Но с другой… Кем-то же я была.

Пришёл Пых, боднул головой в колено, требуя внимания, и все мысли о том, чего нет, испарились из сознания, как лёгкий утренний туман под солнечными лучами. Живу здесь и сейчас.

— Даша. Даша? Даша?! — похоже, Дуняша окликает меня уже не в первый раз, а я, думая о своей прошлой жизни, не обратила внимание на робкий призыв. Увидев, что я её слушаю, девочка спросила: — А как же Машка?

Светлые боги! Какая ещё Машка? Кажется, мой вопрос на лице отразился так явно, что ответ последовал незамедлительно:

— Коза наша. Машка.

Со вздохом я подняла глаза к потолку. Граждане, мне только козы для полной гармонии не хватает!

Но даже подумать о решении этого вопроса я не успела. В дом ураганом ворвалась Боянка. Спешно поздоровавшись с Осеем, она влетела на кухню и тихонько присела возле Дуняши.

— Деточка… — выдохнула она, разглядывая девочку. Дотронулась до ветхого сарафанчика, легко погладила по голове, осторожно взяла за руку.

Дуняша растерянно оглядывалась на меня, а я ей ободряюще улыбалась — не бойся.

— Деточка, меня тёткой Боянкой зовут. Я соседка деда Осея и Даши. Вот туточки рядом живу, — женщина махнула в сторону своего дома. — Одна живу, да. Сыны выросли, муж погиб. Тоскливо мне одной-то. Пойдёшь ко мне жить?

Девочка снова оглянулась на меня, словно советуясь, я кивнула — хорошая тётка.

— А как же Фома? — от страха, что разлучат с братом, белёсые бровки поползли домиком вверх, а в серых глазах блеснули слёзы, готовые перечеркнуть все Боянкины мечты.

— Братишка твой, чё ли? Так и он здеся рядышком будет. У мясника нашего Богдана Силыча. В службу его взяли, да. — И не отпуская руку Дуняши, обратилась ко мне: — Михей-то удивил как. Ведь Ерофея живьём съесть был готов, а этого мальчонку приветил. Сам к отцу завел и попросил за него. А потом и вовсе… — соседка, показывая крайнюю степень удивления, легонько шлёпнула себя ладошкой по щеке, да так и продолжила, не отнимая руки от лица, — пойдём, говорит, одёжку какую-нибудь тебе подберу, ибо негоже в нашем дому в рванье ходить, да.

Видя изумление на моём лице, Боянка усердно закивала, подтверждая свои слова.

— А Машка? — едва слышно спросила Дуняша, когда поняла, что никто не собирается разлучать её с братом.

Вопрос для ребёнка был ключевым. «Пухлатая» коза не один день помогала выживать небольшой семье, и бросить её на произвол судьбы было невозможно.

— И Машку возьмём, да, — не вникая в смысл вопроса, на автомате пообещала Боянка.

Я вновь подняла глаза к потолку. Какое легкомыслие! Как держать козу в городе? Ладно летом — выпустил на пустырь, и пусть пасётся. Но сейчас середина осени, скоро зима, где сена взять? Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Теперь в нашей странноватой компании ещё и коза под опеку добавится.

— Даша, невместно гостей на кухне привечать, — заглянул чародей в полуоткрытую дверь, но видя, что мы вполне удобно расположились, и сам присел к столу. — Боянка, как здоровье Богдана Силыча?

— Получше, слава светлым богам и целителю чародейскому, что вы, Осей Глебович, из Академии прислали. Мази хорошие лекарь ваш дал. Показал, как растирать спину надо. Настойку велел пить несколько раз на дню, да. Спал сегодня Силыч хорошо, не стонал и не метался. Покушал немного. Сейчас парни его в мыльню понесли, прогреть и пропарить. Ерофей там ваш с ними.

Обрадовавшись за соседа, невольно для себя отметила, что безродный сирота Ерофей уже в глазах соседки «нашим» стал.

Как и я окончательно стала своей. И не смогли этому помешать моя немота, тело девочки-степнячки и иномирное прошлое моего сознания.

Этот мир полностью принял меня, подарив семью, друзей и даже женихом обеспечил.

Принимая с благодарностью такую щедрость, понимаю — и я должна что-то взамен дать.

ЧТО?

Новолетье-новогодье… Три года я уже здесь, а отмечать буду впервые.

Первый год за хлопотами по обустройству в доме опекуна — чародея Осея Глебовича Грифина, за интенсивной подготовкой к вступительным экзаменам жениха моего наречённого Ерофея Васильевича Найдёнова, за суматохой с оформлением попечения сирот Дуняши и Фомы Требных да заселением их козы «пухлатой» Машки, вспомнили, что наступил новый год через месяц после свершившегося факта. Пригласила соседей на пирог капустный, вот и разговорились.

— Как же так?! — сокрушалась Боянка. — Сочиво не варили, блины в память предков не пекли, подарками не обменялись!

Дед Осей и Богдан Силыч переглянулись, плечами пожали.

— Не до того было, Боянушка, — мягко сказал мясник и нежно погладил подругу по пухлой, но крепкой руке. — О предках и без блинов помним, а главное, что сами живы.

— И здоровы, — светло улыбнулась ему в ответ женщина.

Через месяц после этих посиделок соседка, прихватив Дуняшу, переехала в дом Богдана Силыча. Правда, девочка несколько раз на дню бегала к своей Машке. То почесать, то попоить-покормить, то подоить, то просто навестить кормилицу.

Во второй год мы с дедом не новолетье отмечали, а тризну. Умерла баба Марыся. Как узнал об этом чародей, я не знаю. Только утром разбудил меня страшным известием и, с тяжким вздохом опускаясь на кухонную лавку, посетовал:

— Не поспеем мы к погребенью. А жаль. Хотел проститься с подругой, завещание её исполнить.

«Успеем! Складками пойдём», — чиркнула я на досочке своей и засобиралась в дорогу. Еды на день, воды во фляжку, носки на смену.

Предупредила Пыха, что на день за старшего остаётся, и вышли из дома. Метельщик наш уличный дядька Богша за повозкой сбегал. Дорога до леска на пригорке, где я вышла из складки, почти не изменилась. Подёргала деда за рукав, чтобы приказал вознице остановиться. Щедро высыпав в ладонь возницы десять грошей, Осей попросил на закате забрать нас отсюда, пообещав дать ещё столько же.

Страшилась, что не найду вход в складку, но обошлось. Только дед удивлённо бровь гнул и за руку крепко держал. Вторую тоже с легкостью нашла. Окончательно вышли в огороде, средь облетевшего малинника, под тревожный крик петуха. Тот же или другой горлопан двор охраняет?

Тот же… Признал, подбежал, горестно заклекотал. Всё в глаза заглянуть пытался, словно спрашивал: куда же мы теперь? Осиротели птички.

На крыльце, сокрушённо подперев руками лицо, так, что борода взлохматилась во все стороны, сидел домовой. Покосился на нас, чуть-чуть подвинулся, освобождая проход.

Дед в дом пошёл, а я рядом присела. Не хотелось идти смотреть на мёртвое тело. Пусть баба Марыся в памяти моей живой останется.

Порывалась задать домовому кучу вопросов, но не была уверена, что он читать может.

— Читать не можу, а мыслю слышу, — вдруг сказал домашний дух. — Спрашивай, отвечу.

— Звать тебя как, уважаемый?

— Душаном кличут — добрый значит, — глядя куда-то вдаль, представился собеседник.

— Меня Дарьей дед нарёк.

— Хорошее имя. Правда, не степнячье, но вам виднее, — покивал Душан.

— Ты завещание бабы Марыси знаешь?

— Знаю, — едва слышно ответил домовой. — Просила она чародея огню придать тело её вместе с домом.

— А ты куда?

— Так я ж домовой. Знать, судьба моя с домом сгореть.

— Не хочешь ведь.

— Не хочу, да судьбу не объедешь, — всё так же тоскливо глядя в непонятную даль, ответил домовой.

— Знаешь, у нас в городе в доме домового нет.

— Быват… Чародеи домовых не жалуют.

— Может, к нам пойдёшь? Дед у меня не вредный, дом крепкий.

— Не ты хозяйка, не тебе и звать! — как-то не по-доброму ответил Душан.

Я покивала, соглашаясь. Достала досочку и принялась карябать прошение деду о приюте бездомного домового.

— А этих куда? — вдруг спросил собеседник. — Под нож?

Петух, гулявший неподалёку и гребущей землю в поисках зёрнышек и червячков шипастыми крепкими ногами, замер, издав странный звук, похожий на кряк.

— Зачем под нож? — мысленно спросила я и оторвалась от письма. — У нас коза есть, теперь ещё и курочки жить будут. — Петух так внимательно смотрел на меня темным зрачком в золотой обводке, что пришлось уточнить: — С петушком.

— Корзину каку аль мешок надоть найти, — захлопотал домовой. — Не в руках же несть.

— А для себя лапоть найди или башмак старый, — посоветовала я, помня, что именно так «путешествуют» домовые из дома в дом.

— Думаешь, примет меня чародей-то? — с надеждой спросил Душан.

— Приму, — гундосо ответил дед, вытирая слёзы и сморкаясь в платок. На крыльце он появился неожиданно и слова домового хорошо расслышал. — Пойди собери что с собой взять хочешь, да пора делом заняться, пока сельчане не набежали.

Так в нашем доме появился домовой, коза Машка обзавелась соседями по сарайке, в котором обитала, а я, хоть и не нуждалась, горластым будильником.

Новогодье-новолетье… Были ли в моей прошлой жизни такие праздники? Наверное, были, но я этого не помнила. Понимание того, что я с каждым днём всё больше забываю прошлую жизнь, меня не только не тревожило, но помогало воспринимать жизнь так, как следует это делать юной девушке. Спасибо, что необходимые навыки остаются со мной. А ещё рецепты, идеи и модели одежды. Особенно важны для меня сейчас идеи моделирования.

Теперь я хозяйка мастерской «Счастливое платье». Дорого и только для избранных. Не потому, что я зазналась или подхватила «звёздную болезнь», а дабы не тратить время на тех, кто не сможет надеть наряды от нашего ателье из-за отсутствия должной смелости — одежда далека от существующих традиций.

Благо, что в столице живём и здесь смешалось множество народов, культур и стилей. Вот и для моего творчества ниша нашлась.

Боянка сдала мне свой пустующий дом, дед помог оформить документы на ремесло и торговлю, Дуняша стала главной помощницей и переводчицей в общении с купцами, мастерицами и клиентками. На каждом изделии моей мастерской стоял магический знак — изящная стрекозка.

Помогая примерять новые платья, невольно обратила внимание и на бельё заказчиц. Вернее, его отсутствие. Нет-нет, сорочки там всякие, рубашки нижние изо льна тонкого в наличии были, но и только. Чисто утилитарное назначение без толики кокетства. Ни тебе бантиков-рюшечек, ни кружевной нежности соблазнительной, ни цвета, глаз радующего. Чуть ли не солдатское бельё.

Нам с Дуняшей я шила комплекты из тонкого отбеленного льна, украшая прошвами тонкими и такими же белоснежными ажурными фестончиками, которые девочка создавала крючком со скоростью вязальной машинки. Шортики укороченные для лета и доходящие почти до колен в зиму и топы разной длины удивляли тётку Боянку, но на моё предложение сшить ей такие же, она отмахивалась:

— Баловство и перевод ткани!

Однако для клиенток решила ввести моду на изящное бельё. И сделала это я просто. Купила шёлк подходящий, кружев к нему, сотворила комплект из свободных штанишек с короткой маечкой, упаковала красиво и вручила Мирославе подарком к свадебному наряду.

Моё первое платье, сшитое для боярышни, на малом приёме у будущей свекрови произвело незабываемый фурор.

— Даша, они как ни старались, не смогли удержать своё восхищение, рассматривая крой, ткани и отделку. Забыли о ехидстве и насмешках. Каждая подошла спросить, где батюшка такое чудо купил, — хвасталась девушка, заказывая очередной наряд.

На сей раз девушка хотела зелёное. Но выбрала не те тона, и я голову сломала, думая, как же ей объяснить, что эти оттенки сотрут с её лица очарование молодости, превратят нежную свежесть лица в серовато-усталую маску, притушат блеск глаз и даже золотистая коса на этом фоне станет тусклой, словно пылью припорошенной.

Граждане, каприз боярской доченьки — это вам не кот начхал. Это «хочу» такое «хочу!», что куда бежать и где прятаться. Выслушав все аргументы и доводы о том, что у какой-то там вяжихвостки* Улады Ютровой сарафан такого же цвета бесстыжие глазюки соперницы зеленью подсветил, а Мирославе тоже так нужно, я просто закатала рукав её вышитой рубашки и на обнажившуюся руку набросила ткань из предложенного отреза.

Мало рот не закрылся, но ещё и лицо вытянулось.

— Это как? — только и смогла выдохнуть ошеломлённая боярышня. Нежная розоватая кожа рядом с зеленью ткани вдруг приобрела сероватый оттенок. — Это у меня и на лице такое будет? — Я кивнула. — Дашенька, миленькая, не хочу! Сделай же что-нибудь!

Сделали. Поехали покупать зелёную ткань другого оттенка. После того случая Мирослава была самой примерной клиенткой. Советовалась, не капризничала, понимая, что мои предложения ей будут на пользу. И не уставала нахваливать меня своим подругам и их маменькам.

Поэтому, взяв подарок, она торопливо развязала ленты упаковки, предчувствуя, что ждёт её нечто замечательное. А увидев комплект шёлкового белья нежно-розового цвета, отороченного тончайшим кружевом, мгновенно оценила убойную мощь подарка и с визгом бросилась меня обнимать.

— Рознег с ума сойдёт от такого!

Не знаю, остался ли в умственном здравии молодой муж, но то, что подруги Мирославы, а за ними и их матушки немного свихнулись на модной фишке, это точно.

*Вяжихвостка — сплетница (древнерусский).

Теперь почти все заказчицы хотели к платью новый комплект белья. Дабы соответствовать. А мне и в радость.

«С улицы» в мастерскую не приходили. Но, несмотря на рекомендации, далеко не все клиентки могли похвастаться тем, что смогли заказать у меня больше одного наряда. Помня, как аристократы отказывали от дома неугодным, запятнавшим репутацию или тем, с кем не желали продолжать отношения, я отказывала некоторым вздорным бабам в обслуживании.

Фасон, цвет и отделка, заведомо уродующие заказчицу, настаивающую именно на таком варианте платья, отметались без обсуждения. И здесь на руку играла моя немота: я просто переставала жестикулировать и Дуняше нечего было озвучивать.

«Откуда во мне эта жёсткая неуступчивость?» — часто удивлялась сама себе после визита очередной капризной боярской дочки, одевающейся в стиле «дорого-богато, и много всего сразу». Наверное, от понимания, что популярное мнение, будто сшитые мною наряды счастливые, легко можно испортить всего лишь одним уродливым сарафаном.

Удивительно, но именно моя несговорчивость заставляла столичных модниц терпеливо ждать очереди на обслуживание. А потом хвастаться подружкам, что «немая мастерица» взяла в работу второе или даже третье платье. В декаду в мастерской шили не более одного наряда, но каждым я искренне гордилась.

Слава светлым богам, методом проб и ошибок смогла за год найти отличную кружевницу, хорошую вышивальщицу и двух аккуратных и расторопных швей. Моделировала и кроила сама, попутно обучая этому Дуняшу. Платила работницам хорошо, но требовала от них и безупречного качества, и срочности выполнения. Хозяйкой была строгой. Могла спокойно оштрафовать за брак и с работы безжалостно прогнать за леность.

— Даша, какая ты разная на работе и дома! — удивлялась Дуняша. — Другим человеком становишься, когда в мастерскую заходишь. Даже я тебя побаиваюсь.

Ласково обнимая девочку, мысленно успокаивала её, что на работе иначе нельзя, хоть и сама толком не понимала, почему именно нельзя. А в памяти из неведомых глубин всплывали непонятные слова: дефолт, конкуренция, рейтинг, стагнация. Они большими хищными рыбами кружили в сознании, не давая расслабиться, нагнетая страх за будущее.

Всё чаще дамы заглядывали в «Счастливое платье» не только наряд заказать, но и взглянуть на необычное исподнее. Чтобы смягчить восприятие шокирующей новинки, решила называть бельё «Комплект для спальни». При желании клиентки могли дополнить набор солидным вышитым халатом из тяжёлого атласа или легкомысленным кружевным капотом.

За два дня перед праздником покупательский ажиотаж закончился, и, наверное, можно было бы закрыть мастерскую на четыре праздничных дня. Но я никак не могла на это решиться. Мастериц, чтобы не сидели без работы, отпустила, Дуняша бегала между двумя домами и сараем с «пухлатой» козой Машкой, а меня словно держал кто. То пересчитывала остатки ткани, ниток и кружева, то писала списки необходимых покупок, то ставила греть воду, чтобы заварить себе чаю.

Измучившись вконец, вспомнила, что хотела проверить, сколько спальных наборов осталось в наличии. Предполагая, что на праздники обязательно найдутся любительницы делать себе необычные подарки, я за месяц до новолетья посадила работниц за пошив комплектов. Расчет оказался верным — почти все запасы белья закончились. Немного осталось для барышень-боярышень или молоденьких женщин стройных, да для матрон солидных с объемами впечатляющими, а в самом ходовом размере не купили только наиболее смелые модели.

Топот конский и гомон людской за окнами дали понять, что к дому подкатил кто-то. Выглянула в глазок смотровой, что упросила плотника в дверях входных сделать, и ахнула беззвучно.

Простые горожане и даже купцы зажиточные в мастерскую ко мне не ездят, только бояре да дворяне. А они народ спесивый, друг перед другом не только родовитостью и богачеством хвастаются. Лошадки и повозки у них тоже предметом похвастушек являются. Поэтому удивить меня выездом трудно — насмотрелась. Но такого ещё не видела.

Четвёрка коней, запряжённых цугом, изяществом не отличалась — не скаковые, чай — но были они крепкими и какими-то нарядными. Рыжие с белыми гривами, хвостами и продольными отметинами на мордах. Спокойно стоят, не хрипят нервно, не зыркают по сторонам. Такие вряд ли понесут элегантную карету, в которую их впрягли. Именно карету, а не домик на колёсах, чаще всего для поездок используемый.

Интересно, кто же это ко мне пожаловал? Явно кто-то из ближников царских позволил дочери или жене гардероб обновить. Прогресс, однако! Эти господа самые закостенелые во взглядах своих. Из женской половины дома можно выйти только в храм светлых или по саду прогуляться за забором крепким да высоченным. И то в сопровождении толпы мамок-нянек. Домострой.

Решительный стук в дверь возвестил, что открыть следует немедленно. На крыльце стоит воин лет немалых. Седые пряди из-под шапки выбились, лицо обветренное морщинами изрезано, в бороде в косички тонкие обереги вплетены. Варяг, что ли? Их часто в охрану нанимают.

Отодвинул меня бережно, шагнул в дом не спросив разрешения. Легко взбежал по лестнице, быстро осмотрел второй этаж. Спустился, заглянул на кухню, в гостиную, где я с клиентками работаю, потом у меня спросил:

— Ещё кто в доме есть?

Качаю головой отрицательно — ушли все, одна я.

Сбежал с крыльца к карете, попутно делая какие-то знаки. Верховые, сопровождающие мою гостью, спешились. Челядь бросилась дверцу открывать и ковёр стелить под ноги. Ого, — подумалось мне, — крутизна невероятная! Готова была увидеть кого угодно. От царицы шамаханской в шальварах прозрачных до богообразной матроны в кике рогатой, но на ковер по ступенькам, откинутыми слугами предусмотрительными, скатился карла в пёстрых одеждах. И уже следом лебёдушкой белой выплыла боярыня светлая, закутанная в традиционные одежды, с накинутой на плечи тяжёлой меховой шубой, золотой парчой крытою.

Встала, спину распрямила, словно дух перевела, и что-то тихо приказала. Охранник, что дом осматривал, дернулся было возразить, но женщина только бровью начернённой повела, тот и скис. Вдобавок лёгким движением шубку ему на руки сбросила.

Слегка склонив голову, дабы почтение выказать, я ожидала гостью на крыльце. А когда поднялась она, то, присев в реверансе, жестом пригласила в дом.

Этикет в столице для каждого сословия свой. Холопы, сняв шапки, кланяются поясно, земли рукой касаясь. Горожане, равные друг другу, либо кивают, поклон изображая, либо кланяются, но не особо низко и с достоинством. Перед боярами высокими и шапки «ломают», и в пояс кланяются почти все. Но вот купцы заморские, посольские служащие и прочие гости иноземные здороваются согласно традициям своего народа. Кто ладони молитвенно перед грудью складывает, кто дотрагивается до глаз, губ и сердца, кто пируэты ногами выписывает и шляпой пол у башмаков метёт. Приемлемо всё. Ведь главное уважение, а как оно выражено — вторично.

Вот и я, определив для себя статус не простой горожанки, а внучки чародея и хозяйки модного ателье, приветствовала клиенток либо книксеном, либо реверансом. А что? Если шью, ссылаясь на фряжский* стиль, то пусть и манеры такие же будут.

*Фряжский — европейский (старорусский).

— Говорят, ты не всем шьёшь. Правда ли это? — спросила боярыня, присев в креслице, специально для клиенток дорогих заведённое.

Киваю — да, так.

— Почто завела такое? — не отводит взгляда гостья.

Пожала плечами. Как объяснить, что часто количество влияет на качество, и касается это не только изделий, но и клиентов.

— А мне шить возьмёшься? — показалось или вправду нерешительность в голосе проскользнула?

Киваю без раздумий — возьмусь, конечно. Хоть и без рекомендации приехала, но в людях я разбираться научилась. Этой боярыне вредительство творить честь и гордость не позволят. Прежде, чем продолжить разговор, покосилась на табуреточку, что для меня в гостиной стоит. Это я такой незамысловатой хитростью потакаю гордыне некоторых клиенток. Вроде как она-то в кресле восседает, а я, так и быть, могу скромно рядом присесть.

— Садись, конечно, — заметила мой взгляд гостья. — В ногах правды нет.

Тем временем я досочку достала с заранее написанными вопросами и протянула женщине. А та не то упрела в своих одеждах многослойных, не то душно ей стало — обмахивается платочком кружевным да пот на верхней губе промакивает, белила размазывая. Глянула мельком на руны, кивнула и пообещала:

— Сейчас отдышусь и обскажу всё, — подумала мгновение и попросила: — Воды бы испить.

Посуда в шкафчике кухонном разная есть. Для работниц миски да кружки глиняные, для гостей изящные пары чайные из фарфора китайского драконами красными расписанные и стаканы из стекла цветного, что купцы венецианские привозят. Дорогие без меры, но нельзя иначе. Стиль мастерской требует.

Сходила на кухню, где собрала нужное на поднос и вернулась к гостье. У неё на глазах сполоснула стакан в миске с тёплой водой и из кувшина серебряного налила воды студёной. Точно так же и со вторым стаканом поступила.

Боярыня с легкой улыбкой смотрела за моими манипуляциями. Когда оба стакана были наполнены, потянула к себе один из них, а я второй взяла и отпила из него несколько глотков.

Об обычае таком поведала мне Мирослава:

— Вежество так показываешь гостю и то, что питьём неотравленным угощаешь, — объяснила бывшая боярышня, а ныне жена сына посла мадьярского королевства.

Хотела было закатить глаза и мысленно посетовать на варварство средневековое, но одёрнула себя и поклоном поблагодарила за учёбу. Вот и пригодилось.

Утолив жажду, боярыня более внимательно на мой опросник посмотрела. Составила я его, чтобы не писать вопросы каждый раз, когда Дуняши рядом не будет или когда по какой-то причине не хотелось девочку к разговору привлекать.

Первой строкой шло объяснение, для чего мне необходимы точные и честные ответы. Должна же я понимать, какую цель хочет поразить клиентка, заказывая наряд. Очаровать жениха или мужа, довести соперницу до сердечного приступа или просто привлечь к себе чьё-то внимание. Как показала моя личная статистика, это были самые популярные ответы.

Вторым вопросом я изучала вкусовые пристрастия в отношении тканей и украшений. Увы, многие никак не могли отказаться от традиционной парчи, россыпи каменьев, широкой оторочки из меха, и чтобы всё разом в одном изделии.

Третий вопрос — о платёжеспособности заказчицы. То, что потенциальная клиентка родом из древнего и славного рода, известного своим богатством, не значило, что батюшка или муж оной готовы оплачивать все её прихоти и капризы. Есть у меня несколько платьев, которые так и остались невыкупленными. Хоть и не особо меня это расстраивает, но открывать магазин готового платья не собираюсь.

Отвечать боярыня начала с конца.

— Деньги у меня есть. Не волнуйся, Дарья. Платья, что ты шьёшь, видела, посему положилась бы полностью на твой вкус. А вот зачем мне наряд такой… — гостья сначала нашла какие-то совершенно невидимые глазу соринки на рукаве платья, потом зачем-то разгладила несуществующие складки на скатерти чайного столика, потом, расправив плечи, решилась на прямой ответ. — Завтра в посольстве мадьярского королевства приём с танцами. Естественно, что мы приглашены. Но я не хочу, как прежние разы, сидеть в кресле куклой ряженной и смотреть, как другие танцуют, прохаживаются по залу, общаются, веселятся. — Прекрасные очи под насурьмлёнными бровями блеснули было слезами, но гордость не позволила уронить чести боярской — негоже эмоции перед всеми выказывать — глубокий вздох, глоток воды, и дама готова продолжить разговор. — Я сама не понимаю, зачем приехала. Не дурка безмозглая всё же, а… — собеседница сама себя прервала, ещё раз разгладив складки, — понимаю, что за ночь невозможно сшить платье достойное… — боярыня вдруг порывисто сложила ладони на груди в порывистом жесте, — но, может быть, сможешь как-то помочь мне?

Я-то могу. Даже мысленно уже примерила одно из платьев на страдалицу. Но вот сама-то она себе сможет ли помочь? Ведь не так просто отказаться от привычного, пусть и неудобного, но одобренного окружающими образа. Белила скрывают естественную красоту кожи, сурьма меняет природную форму и цвет бровей, многослойная тяжелая одежда надёжно прячет фигуру от взглядов.

Под мои платья ни макияж такой не подойдёт, ни кокошник на волосник надетый и шалью прикрытый. Сможет ли измениться разом? Захочет ли?

В ответ на вопрос киваю осторожно и сдвигаю в сторону тяжёлую занавесь, что отделяет часть комнаты. Святая святых мастерской. Здесь и шкафы специальные устроены, в которых комплекты для спальни хранятся, и вешалка с халатами, и три манекена с невыкупленными и доведёнными мною в творческом порыве до совершенства платьями.

Гостья замерла, словно я дверь в другой мир открыла. Переводила жадный взгляд с одного наряда на другой, и казалось, что вскочит сейчас и с криком «Моё!» схватит в охапку все три.

— Хотите примерить? — споро пишу вопрос.

Кивает, с трудом отводя взгляд от желанных убранств. И неловко — непривычно самой-то — начинает расстегивать жемчужные пуговицы на душегрее.

А вот здесь я наловчилась уже. Не все клиентки догадываются с собой горничных брать, чтобы помогли раздеться-одеться. Приходилось помогать — сами-то не управятся. Протянула руки к застёжкам, но остановилась, ожидая согласия.

— Да-да, конечно, помоги! — горячо и страстно шепчет боярыня. Такими словами впору любовнику согласие давать, а не на примерку рваться, мысленно фыркнула я, помогая женщине освободиться от бесконечных слоёв ненужной одежды.

Каждый снятый покров словно года прожитые с женщины убирал. Юницей, конечно, не стала, но лёгкость и гибкость тела стали заметнее. А ещё с лица стёрся слой ненужных белил и без меры ярких румян. Светлые боги, зачем же себя так уродовать? Что за радость малевать грубый кукольный лик вместо живого лица? Достала полотенчико чистое, смочила в теплой воде и протянула гостье.

— Так как же я без румян и белил на люди выйду? — чуть ли не отшатнулась от меня боярыня.

Жаль всё же, что Дуняши нет, чувствую, что писать много придётся: «Жена посла тоже так лицо выбеливает?»

— Нет. У них по-другому принято. Иначе красятся. Губы краснющие, словно кровь пили, и точки чёрные по всему лицу, — поделилась впечатлениями дама, и, поняв к чему я веду, отрицательно закачала головой, — но я так не хочу!

Никто и не предлагает. Зачем из крайности в крайность бросаться, когда сама по себе хороша? Ещё вопрос, из чего эту косметику делают.

Первый раз мы этот вопрос с Мирославой обсуждали. Но просто выразить «фи!» и не предложить ничего взамен было некорректно. Вот тогда-то и пришлось изобретать натуральную экологичную косметику на коленке из подручных средств.

Первое, что мне хотелось сделать, это изменить моду на радикально чёрные брови, которые рисовали всем одинаково. Согласно моде, чуть ли не на середине лба выводились два широких полукружья, делая выражение лица вечно изумлённым. Вторым действием планировала изжить белила плотные, делавшие лица модниц клоунскими масками.

Хотеть я могла что угодно, но пока не было альтернативной декоративной косметики, мои желания оставались мечтой. Измучила себя, пытаясь вспомнить хотя бы приблизительный состав пудры и тонального крема. Получалось как в той сказке: «Пользоваться-то я этим пользовалась, а из чего оно делалось, не ведала». В голове крутились смутно знакомые названия, но вспомнить, что они значат, я не могла.

Как всегда, помог случай.

Решила посуду обновить. Надоели грубые, тяжёлые, пористые миски. Захотелось чего-то более эстетичного. Позвала Дуняшу и пошли мы к горшене Вистану в мастерскую на изделия посмотреть и, если сговоримся, то или купить что-то или заказ сделать. А у того во дворе сутолока — глину привезли и в ямы специальные сгружают.

— Вот не думала, что глина разная бывает! — воскликнула девочка, наблюдая за суетой. — Смотри, Даша, вон та прям красная, а эта белая. А зачем так, не знаешь?

Начала было объяснять, что из разных видов глины получаются разные изделия… И тут я вспомнила, что значит каолин. Слово, последние дни преследовавшее меня даже во сне. Белая глина, которую используют во многих косметических средствах. Вот она, основа нового макияжа для женщин Южно-Русского царства!

Я так увлеклась идеей, что погрузилась в опыты и изыскания с головой. Ступки, сита разной частоты, бутылочки с маслами и миски с не единожды топлёными жирами, воск, комья разноцветной глины, туески с сушёными ягодами громоздились на столе в моей комнате. Измельчала, просеивала, смешивала, пробовала на тыльной стороне руки, не удовлетворялась результатом и начинала всё сначала. Залипла так, что чуть было не забросила мастерскую. Но однажды увидев заплаканную мордашку Дуняши, прибежавшую жаловаться на вздорную новую клиентку, сняла рабочий фартук, тщательно вымыла руки и пошла восстанавливать порядок.

Работе время — потехе час, говорит народная мудрость. Вот и я расставила приоритеты. Косметика — это хочу, а мастерская — надо. Но даже час-полтора в день, потраченные на мои исследования, результат дали.

«Пробу снимала» Мирослава. Примчалась узнать, нет ли у меня чего нового и стала первой моделью. Светлые брови молодой женщины, подкрашенные смесью воска с коричневой глиной, измельчённой в пудру, и капелькой репейного масла сделали глаза выразительнее, а лицо более благородным и утончённым.

— Знаешь, а мне нравится! — внимательно рассматривая себя в зеркале, одобрила приятельница.

Зеркало размером в четыре ладони Мирослава подарила мне после свадьбы. Я отнекивалась от дорогого презента, на что та отмахнулась:

— Нанесли, словно других подарков нет. Пять штук! Мне их теперь солить, что ли? Ещё и своих два было. Бери, пусть будет. Не таскать же за собой постоянно, коли посмотреться захочу.

Эх, если бы мне пять штук подарили, я бы знала, как ими распорядиться. В одно бы большое собрала, чтобы клиентки могли себя с головы до ног видеть. Ну и пусть не цельное, зато большое, — думала я, слушая капризное возмущение и припудривая пуховкой из меха белого кролика раскрасневшуюся от эмоций мордашку молодки, которая не нуждалась в румянах.

— Ой, какая прелесть! Продай мне такую штучку! — тут же забыла о зеркалах Мирослава. — Свекровь от зависти умрёт, когда увидит.

Вспоминая, как расширила ассортимент товаров и услуг модного ателье, я тщательно укрывала платье боярыни плотной накидкой, дабы случайно не испачкать его косметикой. После этого аккуратно откинула спинку кресла в более удобное положение и положила на лицо клиентки теплое влажное полотенце.

Кресло было сделано по принципу шезлонга. Сколько же мне крови мастер выпил, пока взялся делать его!

— Барышня, так никто не делает! — топал он ногами и стучал по верстаку молотком, злясь на дуру-девку и её капризные выверты.

— Вам жалко, что ли? Или не умеете? — спокойно «переводила» Дуняша мои вопросы. — Если не можете, то мы к другому мастеру пойдём. Более опытному.

После этих слов столяр «сломался». А когда я ему показала эскиз, то и вовсе в раздумья погрузился, вцепившись в лохматую бороду обеими руками. Бурчал что-то, сам в рисунке чиркал и пометки делал.

— Зайдите через декаду, — отмахнулся он, вдруг осознав, что мы ещё не ушли и ждём ответа.

Зато теперь у меня есть этот необыкновенный предмет мебели. Кресло-трансформер, которое лёгким движением руки из строгого трона превращается в удобную кушетку.

— Ты здесь ночевать собралась чё ли, матушка? — строго спросил от входной двери неслышно вошедший мужчина, заставив нас вздрогнуть от неожиданности.

Думаю, не хотел он нас напугать. Просто мы с боярыней увлеклись её преображением и не услышали шагов на крыльце.

Вошедший слегка пригнул голову, чтобы пройти в низкий дверной проём, и показалось, что он склонился, приветствуя нас. А когда выпрямился, то я поняла, что ошиблась — этот кланяться не приучен. Напротив, я присела в глубоком реверансе, едва сдержав себя, чтобы в пояс не поклониться.

Кажется, раньше я это называла харизмой. Такой мощью веяло от мужчины! Стать, взгляд, голос — всё говорило, что наделён он властью огромной. Это видно было даже несмотря на то, что сейчас гость выглядит немного ошарашенным.

Первые секунды смотрел боярин на женщину не узнавая — так изменили её макияж, причёска и платье. А когда понял, кто перед ним стоит, слегка голову в почтении склонив, то не смог сдержать восхищения.

— Анна, как же ты хороша! — обошёл по кругу, рассматривая и дивясь изменениям неожиданным, а потом припечатал: — Чтобы той гадости белой никогда больше на лице твоём не видел! Поняла?!

— Да, государь, — кротко, аки голубица, молвила с легким поклоном моя гостья. Ресницы, слегка подкрашенные — я только густоту и длину подчеркнула — опустила, скрывая радость от произведённого эффекта. — Позволишь ли, супруг мой, в таком виде на приёме завтрашнем в посольстве присутствовать?

— Дозволяю! — согласился мужчина, чем несказанно восхитил меня. Разрешить жене выйти в люди с непокрытой головой — это поступок. Не сильна я в парикмахерском искусстве, поэтому не стала ничего менять в причёске клиентки. Достаточно было снять с головы шаль и волосяник богато расшитый, чтобы увидеть, как к лицу ей коса, короной уложенная.

А ещё меня накрыло понимание, что боярин едва сдерживается, чтобы не выкинуть нечто неподобающее от счастливого осознания — этакая краса ему принадлежит. Например, заорать от восторга или схватить жену в охапку и закружить радостно, или впиться жадным поцелуем в уста сахарные. Даже жаром обдало от эмоций чужих. И не только мужских.

Боярыня Анна под горячим взглядом мужа раскраснелась, грудь в целомудренном вырезе платья вздымалась от взволнованного дыхания, пальчики трепетно теребили платочек кружевной. Вот прям не дама замужняя, а дева невинная на смотринах.

Захотелось мне выскользнуть из комнаты и гостей наедине оставить, да самой эмоции успокоить, но, двинувшись к выходу, привлекла к себе внимание боярина.

— Твоих рук дело? — спросил. Киваю, что ж очевидное отрицать. Боярин же из-за пояса достал кошель и на стол бросил. — За работу твою, мастерица!

Звякнуло достойно. Только золотые монетки такой звук издают. Числом не менее пяти. Ещё раз приседаю в низком реверансе. На сей раз с благодарностью. А выпрямившись, показала на ещё одно платье.

— Не понимаю, — хмурится мужчина. — Скажи нормально!

— Дарья немая, государь, — объясняет ситуацию мужу боярыня, а потом ко мне обращается. — Это платье тоже могу забрать? — усердно киваю. — А то? — тонкий пальчик тычет в дальний угол, где приткнулся третий манекен.

Нет, качаю головой, а потом жестикулирую, объясняя причину. Ладонью вдоль лица провожу, морщусь и отмахиваюсь.

— Не к лицу будет? — переспрашивает мужчина, разгадав ребус моей пантомимы. Киваю усердно и улыбаюсь его догадливости. Но следующая фраза обращена уже не ко мне: — Забавная какая, — говорит он Анне и берет её за руку. — Домой пора, матушка. Загостилась ты здесь. Грег уже тревожиться начал и гридня за мной послал, боясь ослушаться твоего приказа не беспокоить. Не бывало такого.

— Прости окаянную, государь мой. И впрямь времени счет потеряла. Хорошо здесь, спокойно. Суеты нет, Дарья молчит, но работу свою споро делает. Не прогневайся, но теперь я сюда часто наезжать стану.

— Да во благо, ладушка. Если тебе в радость, то чего ж мне противиться? Но предупреждай допрежь.

Боярыня голову склонила, выказывая покорность мужу, и пошла уже было за ним к выходу, но обернулась:

— Прощай, мастерица. Это всё, — она махнула в сторону одежды, в которой приехала, и на платье новое взглянула, — челядь заберёт.

Очередной реверанс на прощанье. А потом выдох: «Нифига себе! А что это было?». И ещё один вопрос в голове крутился с первой минуты, как боярина увидела: где я могла его видеть? Лицо, манера говорить и двигаться были очень знакомы. Но в то же время я понимала, что он совершенно чужой дядька. Словно память затуманило.

От размышлений отвлек цокот каблуков подбитых, и в дом вновь вошёл воин, боярыню охранявший.

— Царица приказала поутру забрать всё, что следует. Я повозку с рассветом пришлю. Готово будет?

Киваю растерянно, а сама едва челюсть от падения удерживаю. Кто царица? Боярыня вот эта, что платья у меня купила? А муж её, значит, царь? Граждане, да это же полный «Пииииииииииииииии!»

Я сидела, тупо уставившись в одну точку, дивясь собственной глупости. Все очевидно было, а я не признала. Профиль царя нашего Василия многократно на монетах видела. И царицу Анной зовут. Всё очевидно, но я не поняла.

Развязала кошель, желая ещё раз посмотреть на чеканный профиль самодержца, и на стол высыпалось семь золотых монет. Щедро!

Чтобы завтра не метаться кошкой угорелой, аккуратно расправила и сложила наряды царские, завязала в узел. Платье на манекене пока оставила, только накрыла чехлом, чтобы завтра не залапали руками грязными ткань нежную. А ещё достала с полки комплект спальный нестерпимо алого цвета, упаковала в мешочек шёлковый, обвязала лентами атласными. Пусть царская чета порадуется подарку.

— Что так поздно, Даша? — встретил меня вопросом дед. — Говорят, выезд царский у мастерской твоей стоял. Правда ли?

Новости с телеграфной быстротой по городу распространяются. Так оно и понятно: событий значительных мало, а тут целый царский выезд, да на нашей улице. Явление невероятное!

Покивала с улыбкой, подтверждая известие. И только было собралась переобуться, как со стороны кухни вошёл с самоваром в руках Ерофей.

— Здравствуй, невестушка! — легко поклонился мне жених. — А нас на праздники распустили. Гуляют студиозусы.

Глядя во все глаза на парня, с трудом удерживала отвисающую челюсть. Второй раз за вечер такое потрясение — это как-то слишком. Вспомнила я, где царя видела. По нашему дому уже который год шастала слегка уменьшенная и сильно помолодевшая копия Василия IV из рода Витославича. И опять всё на поверхности — и схожесть, и то, что парень Васильевич, и моя невнимательность.

С отчаянием посмотрела на чародея, пусть скажет, что у меня глюки на нервной почве. Но Осей и не думал успокаивать, напротив, подтвердил мою догадку, прошептав на ухо:

— Позже поговорим. — А потом нарочито громко и строго спросил: — Ужин в этом доме сегодня будет?

Как же хорошо, что я упросила Душана к нам переехать, а дед на это «добро» дал. Нет нужды постоянно отвлекаться на хлопоты домашние, ежедневно голову ломать над извечной женской проблемой «что приготовить?». Домовой был работящий, смекалистый и инициативный. В первые же дни расспросил нас с Осеем, чем мы завтракать любим и что на ужин предпочитаем. Подсмотрел, дотошно выспросил и запомнил, как готовятся диковинные кушанья типа пиццы, супа-пюре из тыквы на сливках, фаршированных перцев и прочие изыски, рецепты которых застряли в моей памяти намертво.

Чистоту поддерживал идеальную. Пользовался тем, что нас с чародеем днём дома не бывает, и чуть ли не каждый день вычищал строение от чердака до подвала. Раз в месяц натирал полы, вызнав рецепт самодельной мастики. Где-то нашёл банника не у дел и рекомендовал позволить тому в мыльне поселиться. Чародей разрешил и теперь дважды в декаду наслаждался лёгким паром, хорошим жаром и ароматным веником. А после парилки — невероятно вкусным чаем, который заваривал нам Душан.

Вот всё же хорошо было. Быт налажен, у меня дело доходное, у деда служба любимая, у Ерофея учёба нужная. Откуда и зачем на нас свалилась эта заноза — родство парня с царём? Васильевич он, видите ли, иголку ему при примерке в зад! — безосновательно злилась я на жениха, который, не ведая о моих эмоциях, с наслаждением доедал второй кусок фаршированной щуки и сетовал на то, что редко студиозусов домой отпускают.

— Не сказать, что голодаем, но разносолами в трапезной не балуют. Щи да каша — пища наша, — объяснял он нам свою досаду, сыто отодвигаясь от стола.

За годы учёбы Ерофей вытянулся, возмужал и стал чувствовать себя намного увереннее. Ежедневные интенсивные тренировки тело подростка превратили в атлетическую фигуру. Теоретические занятия помогли развить логическое мышление, дали массу знаний в разных областях жизни. В разговоре он больше не бэкал и не мэкал, а излагал красиво и доходчиво. Одновременно, правда, при помощи артефактов, успешно изучал языки ближайших соседей: тюркский и мадьярский. Опыта пока парню не хватает жизненного, но это дело наживное. Ему ещё три года учиться.

Я хоть и продолжала иронично фыркать, слыша «невестушка» или «суженная моя», но всё чаще тайком засматривалась на наречённого и ловила себя на том, что скучаю по Ерофею, когда его долго из Академии не отпускают. А ещё злюсь, когда боярышни-клиентки начинают ему глазки строить. Безсоромные* девки!

*Безсоромная — бесстыжая (старорусский).

Как же дальше-то жизнь наша сложится? Не просто так сын царский потерян был. Пусть даже незаконнорожденный, но помешал же кому-то? А мать его где сейчас? Или он Анной рождённый? Сколько вопросов и ни одного ответа, который мог бы не только прошлое прояснить, но и тревогу о будущем разогнать.

— Даша, пойдём к ратуше погуляем? — предложил жених. — Там торговля праздничная, карусели поставили, скоморохи представления дают. Пошли?

Отрицательно покачала головой. «Давай завтра, устала сегодня, не до гуляний мне», — подумала я, глядя на Ерофея, и пальцами изобразила нечто невнятное. Но он меня понял.

— Завтра так завтра. Отдыхай, лапушка. Тогда я к Силычу сгоняю, Фомку проведаю, — согласился парень, споро натягивая сапоги и набрасывая на плечи легкий зипун.

Фр-р-р! И упорхнул сокол ясный. А я смотрела вслед и думала: не то громко думать начала, не то научился мысленную речь студент слышать. Ведь из хаотичных движений пальцами вряд ли можно было понять, что конкретно я излагала.

— И думаешь громко, и его хорошо в Академии учат, — объяснил дед, закрывая дверь. — Пойдем поговорим.

Я резко обернулась и уставилась на деда. В голове мелькнуло непонятное: «И ты, Брут?»

— Не знаю, кто или что такое Брут, но я тоже тебя слышу.

Чай обжигал губы, щекотал ноздри ароматным сбором разнотравья, жаром чашки согревал ладони. Тишину, воцарившуюся в гостиной, нарушало только размерное тиканье огромных напольных часов, недавно поселившихся в нашем доме.

Студиозусы, куратором которых Осей был на протяжении всего обучения, решили память о себе оставить. Сбросились деньгами, упросили коллег-артефакторов и заказали им это монстровидное чудовище, притворяющееся хронометром. Дед велел водрузить короб на видное место, раз в три дня торжественно доставал из встроенного выдвижного ящичка ключ и аккуратно заводил механизм, внимательно считая обороты.

— Даша, согласись, что это очень правильно — отслеживать время, — каждый раз, дирижируя ключом, обращался ко мне чародей. Я соглашалась. Да, правильно. Но зачем же такие куранты, когда есть более компактные и менее громкие модели? Осей объяснял: — Часы соответствуют размеру уважения.

Пусть так, но когда каждую ночь с предварительным натужным хрипом старого астматика вреднющий механизм в час пополуночи выдавал громоподобное «Бом!», мне хотелось разобрать его на составляющие, проклясть вечным недержанием каждого из студентов выпускной группы и залепить уши воском. Сдерживало только то, что дед часами гордился, а я любила деда и потакала всем его капризам.

— Я вот что хотел сказать, стрекозка… — Осей долго собирался с мыслями, жевал губами, складывал пальцы в мудры и вновь играл губами. Наконец-то решился. — Почти три года, как ты часть моей семьи и моей жизни. Всё это время я наблюдал за тобой. Не по воле приятеля моего Горислава Борисовича, а интереса своего ради.

Изучал как неведому зверушку, мысленно хмыкнула я, но дед «услышал».

— Не совсем так, Даша. Множество несоответствий возбудили моё любопытство. Волей случая я степняками интересовался. Хотел знать, как сестра моя после замужества живёт. Наверное, поэтому ведаю об этом народе немного больше, чем другие. Что-то Арина в письмах повествовала, что-то из книг вычитал, что-то от путешественников самолично слышал. Так вот, стрекозка, ты не степнячка. Телом легким тонкокостным, разрезом глаз, смуглостью природной и волосом тёмным да тяжёлым — один в один. Но знаниями, ухватками, норовом странным ты кто угодно, но не дочь степей.

Я опустила кружку на стол и уставилась на чародея. Невесть откуда в сознании промелькнули слова: «Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу». Что к чему? Но Осей не глядя на меня продолжил:

— Степняки, даже оседлые, живут в шатрах войлочных. Не могла девочка юная знать, как дом вести, как быт обустроить. Кухня у них тоже другая. Ты ни разу не приготовила столь любимую кочевниками шурпу. Не умеешь? — Я пожала плечами, умею, но как-то даже не вспомнила о ней. — Самовары, опять же, у них не в чести, а ты наш первым делом растопила. Далее… — дед задумчиво вытянул губы трубочкой, втянул между зубами, пожевал, собираясь с мыслями. — Я очень внимательно изучил бумажку, где ты руны по-своему записала. Неведомы такие письмена. Не только о себе говорю. В Академии многие профессора языки чужие знают. Показывал я им те буквицы. Не разом, конечно, а так, словно в манускрипте старом встретил. Никто не признал. — Чародей потянулся к чашке, но отставил, увидев, что она пуста. Я же, притихшая, как мышь под метлой, даже не дёрнулась долить старику свежего чая. — И шьёшь ты иначе. Словно смешала османское с мадьярским, добавила русского и ещё чьего-то. Красиво, слов нет, но не по-нашему. А мастерскую как держишь? Не всякий опытный муж так сможет. Строга, расчётлива, сметлива. Книги учётные с тщанием ведёшь, как купец опытный. И делаешь ты всё, Даша, без огляда на других. Словно опыт у тебя и в делах, и в жизни есть немалый.

Чародей посмотрел на меня внимательно, будто хотел ответы услышать на вопросы свои, но я взгляд отвела. Говорить не могу, а подумать о том, кто я есть, страшно. Пусть больше пятидесяти лет не палят в Светлобожске на площадях костров жутких, пусть открыто на ведьм не охотятся, но я слишком хорошо помню слова, в подвале подслушанные, что Совет ждет доклад о моих поступках недозволенных. Может, всё, что сейчас Осей перечислил, как раз такими являются?

— Но главное другое, — мэтр встал, прошёлся по комнате, подошёл к окну, так и остался стоять спиной ко мне, глядя в нечто размытое мутными стёклышками. — Ты колдуешь, Даша.

Я?! Да ни в жисть! Пусть спасут меня светлые боги от «счастья» такого. Не умею и не пробовала даже. Сам сто раз говорил, что я без дара. И этот приятель старинный из безопасности магической тоже так сказал. Я же слышала! Мысли встревоженными птахами метались в сознании. Дед, словно услышав мои оправдания, вернулся к столу, налил себе остывшего чая, отпил и объяснил:

— Твою магию Пых прикрывает.

После этих слов мы оба невольно оглянулись на дверной проём. Привыкли уже, что когда семья собиралась в гостиной, питомец часто возлежал на пороге в позе сфинкса, словно хранитель домашнего покоя и душевного равновесия. Сейчас животинки не было. Всё чаще гуляет он сам по себе, иной раз исчезая на пару-тройку дней. С взрослением Пыха наша связь стала более осознанной. Иной раз я получала от кота послание о том, что он видит: играющие на поляне зайцы, дикие утки, садящиеся на воду, цветок с капелькой росы.

За это время трогательный пушистик превратился в большого, сильного, ловкого и необычного зверя. Ростом крупнее большой собаки. Чёрная шелковистая грива прикрывала мощную шею, а густая кисть на кончике хвоста — опасный костяной шип. Мускулистые лапы с длиннющими когтями. А когда питомец зевал, можно было любоваться пастью, полной белоснежных зубов, и языком, раздваивающимся на конце. Ни в одной книге, которых в доме немало, не смогла найти подсказку, к какому виду кошачьих относится мой воспитанник — что не мешало мне любить его не меньше, чем в первые дни знакомства.

И вот тебе «здрасти» — он мою магию прикрывает. Которой у меня нет.

— Есть, Даша. Есть. Другого объяснения быть не может. Только дар твой непохож ни на один из знакомых мне. Это не чародейская волшба и не ведовство ведьмовское. Непохоже оно ни на шаманство степняков либо норманов, ни на фряжское магичество. — Дед глотнул чая, смачивая пересохшие губы, задумчиво поцарапал ногтем пятнышко на салфетке и продолжил: — У тебя волшба словно сама по себе творится. Как в сказке. Захотела — получила. Вот не хочешь ты каждый раз писать, объясняясь, хочется, чтобы без досочки понимали. Так? — Я кивнула. — Сначала Дуняша, потом я, теперь и Ерофей слышим тебя.

Я уставилась на деда: это как? Тот только плечами пожал:

— Знать бы. Наверное, это можно как-то по-другому назвать, не чародейством. Милостью богов светлых, например.

Со всхлипом вдохнула воздух: «Дела…». Получается, всё, что я делаю, не моя заслуга? Кто-то третий для меня старается, а я лавры пожинаю? Но если в волшбе заподозрят, то отвечать всё равно я буду.

— К-хе, к-хе… — стеснительно из-под стола донеслось. Душан привлекал наше внимание.

— Говори уже! — ворчливо приказал Осей.

— Не чародейство это и не шаманство, — домовой материализовался на стуле. — Доля такая. Предначертано что-то деве. Пока идёт путём назначенным, помощь получает и от богов, и от духов, и от природы. Но ежели свернёт куды и своеволие явит, то лихо может быть. То, что зверь ейный рядом живёт, тоже неспроста — охраной приставлен.

— А как мне понять, что по Доле живу? — мысленно задала я вопрос домовому.

— Дык, кто ж знает-то? Сама смотри. Как только начнутся кочки да ухабы на пути, так и знай: делаешь не то и не так.

Сказал и пропал, словно не было. Мы с чародеем только глазами друг на друга хлопали.

— Ишь, вещун какой! — Фыркнул дед. — Одно слово, нечисть.

Отчего Осей недолюбливал домового, я так и не поняла. Да, разрешил жить в доме своём, но относился к его присутствию более чем прохладно. Душан, чувствуя это, старался не показываться деду на глаза. Хотела было уже распрощаться и спать отправиться, да вспомнила, что разговор не закончен ещё.

— Давно знаешь, что Ерофей царю родичем приходится? — глядя чародею в глаза, задаю мысленный вопрос.

— Давно. С того дня, как он испытания в Академии проходил. — Я руками всплеснула, ну ничего себе. А мне и словечком не обмолвился! — А зачем тебе знать такое? У нас при входе парсуна* царская висит. Гордимся знатным выпускником. Я как рядом с ней жениха твоего увидел, чуть сердце не остановилось. Одно лицо! Хорошо, рядом никого не было. Отвел подальше, да на бусину, что на ленточке твоей висела, заклинание отвода глаз нашептал. Смешное такое, почти детское. Первокурсники в прятки так играют. Чтобы не увидели что-то те, кому видеть не следует. Рядом будут стоять, не признают. Потому и предложил парню научиться косы плести, чтобы ленту с оберегом носил всегда. Самолично регулярно заклинание обновляю. Но на тебя не подействовало.

— Наверное, мне можно, — мысленно предположила я, а потом спросила: — А кто он, ты знаешь?

— Могу только предположить. Ерофею идет девятнадцатый год. Василий правит почти шестнадцать лет. Женился он перед самым восшествием на престол на княжне норманнской, чуть ли не с рождения за него сговоренной. Значит, рождён парнишка вне брака. Бывает так, знаешь ли… — дед слегка смутился, затронув щекотливую тему. Неприлично такие вопросы с девицей незамужней обсуждать. Но я отмахнулась — дальше рассказывай. — Помню, что сплетни тогда по Светлобожску ходили, что престолонаследник не то обвенчался тайно, не то грозил отцу, что женится на ком-то неподходящем. Точно не скажу, никогда слухами не интересовался. Так вот, смею предположить, что Ерофей наш дитя запретной любви Василия. И кому-то, тут я даже загадывать не стану, кому, очень не хотелось, чтобы Анна осталась не у дел.

Вот это да! Страсти какие в тихом граде столичном.

— А мне-то как теперь быть? — вдруг мысленно охнула я. — Мне что, судьба матушки Ерофеевой светит? Кто же мне позволит за царевича замуж пойти?

— Не торопи события, стрекозка. Доля, она такая, что суждено, то и сбудется.

Так и порешили — живём, как прежде жили. У меня мастерская, у деда служба, у Ерофея учёба. А завтра Новолетье.

*Парсуна — ранний «примитивный» жанр портрета в Русском царстве.

Праздничное гулянье шумело пёстрой толпой, призывно манило пряным ароматом горячего сбитня, нарочито заливистым смехом скоморохов и влекло обещанием чего-то радостного и необычного.

Мы с Ерофеем подходили к площади около городской ратуши в ожидании удовольствия, которое получим, балуя Дуняшу и Фомку. Им уже было обещаны катания на каруселях, печатные пряники и жаренные в меду орехи. Мальчишка, хоть и деланно фыркал, что всё то детские забавы, но глаза отрока светились в предвкушении. Девочка не скрывала восторга от весёлого шума и тянула нас за руки, требуя ускорить шаг.

По очереди подошли к разукрашенным воротам, где стражник и чиновник из ратуши проводили фейсконтроль. За ограду пускали только «чистую» публику, отсекая безденежных, бедно одетых зевак.

— Как у нас в мастерской, — фыркнула Дунечка.

Нашу платёжеспособность видно было невооружённым взглядом. Мы с помощницей надели на прогулку душегреи и шапочки, отороченные куньим мехом, расшитые по подолу и рукавам золотистым бисером, в цвет кафтанов наших кавалеров. Молодцеватость парней подчёркивали алые шёлковые кушаки с кистями и лихо заломленные парчовые шапки.

В центре площади кружила ярко раскрашенная карусель, мелодично звеня разновеликими колокольцами, закрепленными под шатровой крышей. Рядом пёстро одетый зазывала без устали выкрикивал:

— Подходи, народ честной, покружись на карусели! Коники точёные, гривы золочёные. Побегут они по кругу, не догоните друг друга. Барышни и хлопчики, доставайте грошики! Веселись, народ честной, Новолетие идёт.

— А ты на лошадке не хочешь прокатиться? — склонился к моему уху жених.

Я с удивлением на него взглянула. Кто же взрослую девицу на карусельку-то пустит? Но оказалось, что пускали не только девиц, но и дородных матрон, и солидных бояр в шубах. Многие хотели покружиться под заливистый звон колокольчиков.

Но меня не привлекала перспектива веселить зевак. Многие после аттракциона, укачавшись, самостоятельно не могли спуститься по ступеням. Непривычные к таким забавам, зеленели лицом и долго пытались сфокусировать взгляд. Страдал морской болезнью каждый третий. Отдать кровно заработанное, чтобы так потом мучиться? Нет уж, увольте.

— Тогда жди нас здесь! — скомандовал Ерофей, схватил за руки ребятню, и они рванули занимать места на деревянных лошадках.

А я что? Могу и подождать. Мне нетрудно. Осматриваюсь и отхожу на пару шагов в сторону, чтобы не стоять на пути людского потока. Карусель, которая постепенно наполнялась желающими покататься, отсюда видна намного лучше. Достаю из кармана белоснежный платочек, подаренный мне Дуняшей, чтобы помахать нетерпеливо ожидающим начала заезда друзьям. Вещица настолько хороша, что использовать её по прямому назначению мне совесть не позволяет. Края обвязаны изящными фестончиками, повторяющими рисунок тонкой прошвы, а в углу белым шёлком вышита стрекозка.

Вкус и чувство стиля у девочки невероятные. Если я предлагаю фасоны, которые хранятся в моей памяти, и мне всего лишь надо немного скорректировать выбранный под клиентку, то Дунечка свои модели придумывает сама. Крой у неё уже получается не хуже, а порой и лучше моего. Очень талантливая девочка. Ещё пару лет, и я с радостью передам ей управление мастерской.

Резкий сильный толчок в спину выбил воздух из лёгких, хорошее настроение из души и платочек из пальцев. По инерции пробегаю несколько шагов вперёд, одновременно пытаясь восстановить дыхание. Уф! Оборачиваюсь. На меня подбоченясь и счастливо улыбаясь смотрят две одинаковые с лица матрёшки. Белила, румяна, брови дугой, губы ярче яркого.

— Чё безпелюха* колупайтая*, на пути расщеперилась? Не видишь, дурка, что боярышни здесь гуляют? — визгливо кричит одна под одобрительное хихиканье другой. — Батюшка сказывал, что нищебродов на гульбище пускать не будут. Эта-то как здесь?

— Она, должно быть, под оградой пролезла, — «догадалась» вторая и заголосила: — Держите воровку!

На крик скандалисток начали подтягиваться любопытные. Девицы, не смущаясь всеобщего внимания, раззадоривались всё больше. А я, напротив, растерялась. Случались у меня в мастерской разные инциденты неприятные, но до брани площадной заказчицы не опускались. Да и была я там на своей территории. Здесь же меня окружали незнакомые люди, охочие до скандала, а я слова сказать не могла.

И ещё я не могла отвести глаз от платочка, выпавшего из моих рук. Белым беззащитным пятном выделялся он на затоптанной мостовой. Одна из боярышень, заметив, куда я смотрю, сделала шаг, готовясь наступить на Дуняшин подарок.

Внутри меня что-то на мгновение замерло и медленно, тягуче стало скручиваться в тугой клубок в районе чуть ниже пупка. Такое я уже чувствовала, когда Михася на понос прокляла. Умом понимала, что нельзя, но сила, собравшаяся во мне, желала вырваться на обидчиц, презрев то, что вокруг десятки свидетелей.

*Безпелюха — разиня.

*Колупайтая — медлительная.

— Дарья! — отвлёк меня звонкий женский голос, который я в своём состоянии никак не могла узнать. — Дарья Милановна, как же я рада нашей встрече, голубушка!

Ко мне быстрым шагом приближалась Мирослава. Она с лёгкостью ледокола раздвигала толпу, не прилагая к этому никаких усилий. Просто люди понимали, что перед этой женщиной мало что отступить следует, но ещё и поклониться нужно. Следом, увешанный свёртками, сумками и корзинками, плёлся сын мадьярского посла и по совместительству муж моей приятельницы — князь Рознег Пясто-Мышковский.

— Что здесь происходит? — обведя строгим взглядом окружающих людей и безошибочно выделив матрёшкообразных девиц как зачинщиц, спросила княгиня.

— Так эта… — не смея молчать перед высокопоставленной особой, начала оправдываться первая скандалистка.

— Не «эта», а Дарья Милановна, любимая портниха нашей царицы-матушки Анны, — строго поправила её Мирослава.

Казалось, что под белилами побледнеть невозможно, но охальницы умудрились продемонстрировать, что это убеждение ошибочно. Рисованые дугообразные брови уползли под блестящие кокошники, а яркие губы исказились от ужаса.

— Даша, быстро приходи в себя. Дыши! Не хватало ещё чувств здесь лишиться, — зашептала мне приятельница, роясь в напоясном кошеле в поисках нюхательной соли, а потом к мужу повернулась и голосом, полным нежной беспомощности, пролепетала: — Государь мой, Рознег Любомирович, распорядись, светлых богов ради, пусть этих девок скапыжных* стража вон прогонит.

*Скапыжный — сварливый, вздорный.

Зеваки, не желая быть замешенными в скандале с участием стражи, начали быстро расходиться, торопясь удалиться подальше.

А я, стараясь не обращать внимания на накатившую слабость, наклонилась и подняла свой платочек, который каким-то чудом никто не затоптал.

Одновременно с караулом подошли Ерофей и ребятишки. Мне показалось, что не было их бесконечно долго, хотя карусель кружилась не больше пяти минут. Дуняша тут же «перевела» мой рассказ о случившемся. «Матрёшки», поняв, что в буквальном смысле не на ту напали, понуро молчали. Начальник охраны, достаточно быстро разобравшись в ситуации, распорядился вежливо, но со строгостью проводить девиц на выход.

— Удивительные дела творятся! — ахала княгинюшка, когда мы остались одни. — Боярышни на гульбище без мамок-нянек явились. Да чьи они такие? И почему на тебя напали, Даша?

Старательно изображая беззаботность, я только пожала плечами — неведомо мне сие. Но внутри всё дрожало от страха — ещё мгновение, и я бы ударила скандалисток магией. Чем бы всё закончилось, даже представить страшно. Светлые боги, за что мне это? Неужели я уже с пути, начертанного Долей, сошла? Мне безудержно захотелось остаться одной, накрыться с головой одеялом или уткнуться в гриву Пыха, чтобы подумать и успокоиться, но Дуняша с Фомой ждали обещанных пряников и орехов. Не хотелось их разочаровывать. Новолетье бывает только раз в году, и следующего праздника ждать долго.

Обменявшись взаимными пожеланиями и поздравлениями, мы простились с княжеской четой и продолжили прогулку по нарядно разукрашенной площади.

Оказывается, магия это не просто рукой взмахнуть или пальцами щёлкнуть. Это ещё и немало сил физических потратить надо. Преобразование одной силы в другую, что ли? Вот не потратила ни капли, только потревожила в себе дар, но едва плетусь, цепляясь за руку Ерофея. А отказаться от задуманного не могу — обещание дала.

Прилавки празднично украшены гирляндами из веток еловых, перевитых лентами разноцветными, с выпечкой миниатюрной, яблоками и кистями красных ягод. Торгуют тем, что принято дарить на Новолетье: сладости разнообразные, свистульки глиняные ярко раскрашенные, украшения недорогие мужские и женские — стоит сбор такой грошики, но радует пестротой, вкусом и звучанием приятным.

Можно купить уже собранный комплект, но куда приятнее выбрать каждую мелочь самому, со значением тайным или явным. Поэтому у прилавков, где продают коробочки берестяные, в которые набор праздничный складывают, торговля бойкая идёт. Закупаемся и мы, а потом следуем в ряды, чтобы заполнять их гостинцами.

Радостная суета постепенно возвращает и настроение хорошее, и силы. У меня уже приготовлены дары и деду, и Ерофею, и Боянке с Богданом Силычем, и Дунечке с Фомой — но вот этими традиционными коробочками хочу подарки дополнить. Да и работниц порадовать надо. А ещё Михей с женой молодой. Боги светлые, да мне же рук не хватит!

За месяц перед Новолетьем в Южно-Русском царстве принято свадьбы гулять. Широко и с размахом, не меньше трёх дней. На нашей улице — совпало так — одновременно женили троих парней. Михея нашего, Дмитрия — сына сапожника, да Захара — сына ткача. И то давно пора было, по двадцать лет каждому. У иных ровесников по двое деток уже, а эти всё в холостяках ходили.

Михею Богдан Силыч полдома отделил и приказал жить своей семьёй, дабы учился тот рассчитывать на себя. Дмитрий удивил несказанно. Пошел перед самой свадьбой к старшине квартальному, упал в ноги и умолил помочь от отца уйти. Похоже, о Радиме слава шла не только как о сапожнике отличном, но и как о блудяшке* известном. Поэтому староста самолично приказал выделить парню его долю ремесла и определил на постой к деду одинокому, чтобы и пригляд за стариком был, и крыша над головой у семьи молодой. Мудрый у нас старшина. Захар из-под воли отца выходить не собирался. У них семья крепкая, дружная. Придёт время — само собой всё сладится, если самостоятельности захочет.

*Блудяшка — гуляка (старорусский).

Погоды стояли замечательные, и парни, посоветовавшись с родителями, решили праздновать совместно — чтобы веселее было и запомнилось надолго. Столы и лавки ставили посреди улицы, угощение и хмельное несли от каждой семьи, не боясь, что кто-то чужой к пиршеству присоединится. Не принято в Светлобожске незваным к столу присаживаться. Независимо от причины. Родины ли аль именины, хоть свадьба, хоть тризна — только родня и близкие хлеб преломляют.

Ох, и погуляли! Но всё чинно-благородно было. В первый день за невестами съездили, в храме благословление богов через жреца вняли, у порогов отчих родительские наказы выслушали. Как ни злился на сына Радим, но против устоев старинных пойти не посмел. И хлеб молодым вручил, и наказ зачитал.

Потом гостей к столам позвали да потчевать стали. «Горько!» кричать не принято, как и целоваться прилюдно. Только на клич «Слава!» вставали новобрачные и в пояс гостям кланялись. На вечерней зоре подъехали три повозки, дабы молодых по домам развести, где они завершили обряд свадебный и познали друг друга.

На другой день новоиспечённых супругов поздравляли да подарки вручали. За спиной у каждой пары стояла телега, куда подношения складывали. Чего только не дарили! Одежду и обувь, украшения и ткани, утварь различную и постельные принадлежности, живность мелкую и инструменты рабочие. Всё сгодится молодой семье, несмотря на приданое жены и выделенную часть от родителей мужа.

В третий, завершающий день свадебного торжества свекровь переплетала снохе косу, обвивая пряди лентами с символами нового рода, с оберегами и амулетами заговорёнными. После покрывала платом бабьим, передавая убор девичий следующей по возрасту в семье родительской.

Каждый день ели и пили, пели и плясали, соревновались в ловкости и силе, молодёжь знакомились под присмотром родительским, а те приглядывались к кандидатам в мужья-жёны для детей своих.

Всё бы ничего, но больно уж утомительно три дня праздновать. Хорошо, что нечасто такое бывает.

Вспоминала я об этом, присматривая, для кого что купить, да красиво в коробочки уложить.

Новолетье хлопотный праздник.

Традиционное праздничное угощение Новолетья — блины, сочиво, соленья разнообразные и свежеиспечённый нарядный каравай. Ещё и гусь. Несчётное количество безвинно убиенных птиц съедалось в эти дни. Наш домовой был ярым поклонником обычаев, и сейчас на кухонном столе красовалась безголовая тушка, нафаршированная приваренной до полуготовности перловкой с яблоками и орехами, обмазанная смесью мёда с топлёным маслом и полностью готовая для запекания.

— Зачем нам гусь? — «выговаривала» я Душану. — Курицы бы вполне хватило на троих.

— Не расстраивайся, стрекозка, — как чёрт из табакерки возник рядом Ерофей. — Что не съедим, я с собой в Академию заберу. Мы с парнями вскладчину второй день праздника отмечать будем.

Появление жениха отвлекло меня от кулинарных дел и дало возможность задать мучающий меня вопрос. Я резко развернулась и ткнула парня пальцем в грудь:

— Ты когда научился меня «слышать»?

Тот легкомысленно плечами пожал:

— Со второго курса у нас ментальную магию преподают. Предмет новый, сложный. Раньше его в Академии не изучали. Не каждому дара хватает одолеть сию премудрость. Тренироваться много надо, но мало кто соглашается, чтобы его «читали». Мне же всегда хотелось понимать тебя без записок. Вот я когда домой приходил, на тебя и настраивался. Сначала плохо получалось. Потом лучше стало. Поначалу «слышал» только когда ты на меня смотрела. Сейчас без разницы, как стоишь. Хоть боком, хоть спиной. Ты очень «громко» думаешь. Правда, когда далеко, то совсем не чувствую. Как сегодня было.

Парень очень переживал, что не смог защитить меня от гадких девок, и уже который раз винился за это.

— Обещал же никому не дать тебя в обиду, а сам… Как дитё малое лошадками соблазнился.

— За ребятишками тоже пригляд нужен был, — успокаивала я Ерофея, но его мои доводы мало утешали.

— Хозяйка, хлеб в печь ставить пора! — позвал домовой, управившийся с гусем.

Вот кому некогда и незачем было предаваться душевным терзаниям, ибо твёрдо был убеждён наш домашний дух в том, что любая хандра — от безделья.

Каравай во все времена не просто хлеб. Это символ жизни, благополучия и достатка — всё то, что вмещает в себя Солнце. Поэтому и выпекают его круглым и никак иначе. Душан ловко скатывал из дрожжевого теста небольшие шары и выкладывал их на противни, чтобы перед выпечкой колобки приняли форму классического каравая. А я из простого постного теста лепила колосья, собирала их в миниатюрные снопики, вырезала листья, цветы, бордюрные косы и ажурные полоски. А после на смазанные желтком хлеба лепили приготовленные украшения, как того душа хотела.

— Красиво получилось, — похвалил совместную работу домовой, и я с ним согласилась. — Пусть расстоятся немного, и в печь.

Направилась было в свою комнату, чтобы отдохнуть недолго и подумать о происшествии на площади, но в двери кто-то постучал. Вот не пойму, что за необходимость биться так, словно в доме глухие живут, попеняла я неизвестному гостю, но даже не подумала выходить в прихожую. Понадоблюсь — позовут.

Позвали.

— Дарья, тут в тебе нужда. Собирайся, — заглянул дед на кухню.

На крыльце топтался вчерашний воин, сопровождавший царицу, а сама она осторожно выглядывала из окна кареты.

— Будь здрава, барышня! — слегка склонил голову охранник. Я сделала книксен. — Государыня Анна тебя к себе требует.

Набрасываю на плечи душегрею и легко сбегаю по ступенькам навстречу открывающейся дверце. Приседаю в низком почтительном реверансе.

— Оставь церемонии, Даша! Мне срочно помощь твоя нужна, — строго объявляет царица и жестом приглашает в карету. И как только я села на откидную скамейку напротив, сказала: — Вот что. Мне нужно накраситься так, как вчера было. Бал через час. Успеешь?

Киваю. Успею, конечно. Рисую в воздухе ключ, показываю на дом деда, а потом изображаю двумя пальцами быстрые шаги.

— За ключом сбегаешь? — с улыбкой озвучивает расшифровку моей пантомимы Анна.

Киваю и показываю в сторону выхода — я пошла?

— Поторопись, — подгоняет царица.

Рассматривая в зеркале результат моей получасовой работы, государыня засыпала меня вопросами:

— А где ты притирания берёшь? Сама делаешь? А из чего? Девок моих сможешь научить такие делать? Нет? Продавать будешь? И красить научишь?

Я только успевала или кивать, или отрицательно головой качать. Средства делаю сама, из чего — секрет, учить изготавливать никого не собираюсь, продавать, конечно, буду и красить научу. Кстати, сделала себе зарубку — немного позже можно обучающий курс организовать. Думаю, боярыни не скупясь заплатят, чтобы их служанок научили новыми притираниями пользоваться.

Долой клоунскую раскраску на женских лицах! Даёшь натуральный макияж!

— Хорошо у тебя, Даша, но пора мне, — отложила зеркало Анна. После чего, словно только что вспомнила, достала из напоясного кошеля серебряный кругляш с ушком. Медаль, что ли? — Это ярлык мой. Носи на виду, чтобы каждый знал, с кем дело имеет. Не желаю повторения сегодняшней безместной* свары. — Заметив, как удивлённо взметнулись мои брови, царица с едва уловимой хвастливостью сказала: — Да, мне уже доложили. Это подстроила боярыня Луготинская, желая за несговорчивость твою отплатить. Девок подручных боярышнями нарядила, растетёха*, с наказом ославить прилюдно. Спасибо Мирослава рядом случилась.

Царица с благосклонной улыбкой приняла мой почтительно-благодарный реверанс и величественно двинулась к выходу. На пороге обернулась и деланно равнодушно, чуть ли не зевок изображая, распорядилась:

— Сшей мне ещё тех забавных одёжек, что в подарок прислала. Я куплю.

Оставшись одна, я внимательно рассмотрела подаренный мне царский оберег. На одной стороне знака распластал крылья гербовый шестикрылый серафим, на другой меленько рунами отчеканено два слова: «Высочайшее покровительство». На выдохе плюхнулась в гостевое кресло. Я фигею, граждане!

*Безместный — неприличный, непристойный (старорусский).

*Растетёха — толстуха (старорусский).

Растерянно осмотрела мастерскую, где несколько минут назад царице макияж делала. Остановила взгляд на часах и заторопилась. Пора стол накрывать, платье праздничное надевать, косу переплетать — а я рассиживаюсь тут. Подхватилась, тщательно закрыла плотными крышками и притёртыми пробками все пузырьки и баночки. Расставила аккуратно по своим местам в ящичке под декоративные средства выделенном и от любопытных на ключик закрыла. Ещё раз проверила замки и запоры на задней двери, вышла на крыльцо.

Ой, мамочки! — мысленно взвизгнула я. У кареты мирно беседовали царица Анна и Ерофей. Она с интересом рассматривала моего жениха, спрашивала о чём-то. Парень почтительно шапку в руке держал, с приветливой улыбкой голову склоняя при каждом ответе. Помнится, кто-то на бал торопился. Чего тормознулась? Светлые боги, пусть она поскорее уедет! Ох, не к добру эта встреча, ох, не к добру! Что, если царица в собеседнике сходство с мужем обнаружит?

Спустилась с крыльца, остановилась поодаль, недвусмысленно напоминая, что разговоры пора заканчивать, время каждому своим делом заняться.

— Даша, подойди! — окликнула Анна. Спешу на зов покровительницы. Три шага, и я рядом. — Ерофей твой жених? — Киваю. — Вы очень красивая пара. Рада за вас. Матерью посажённой готова на свадьбе быть. — Увидев наши округлившиеся глаза и приоткрывшиеся рты, по-девчоночьи захихикала. — Почему бы и нет? Давно на свадьбах не гуляла.

— Так и наша не скоро будет, Ваше Величество, — с почтением поправил её студент. — Мне ещё три года в Академии учиться. Раньше Осей Глебович Дарью не отдаст.

— И правильно сделает! Пусть барышня девичеством насладится. А то знаю вас, мужей — из-под венца под замок сразу, — кокетливо сверкнув изящно подчёркнутыми глазами, шутливо погрозила пальчиком и повернулась к карете. Ерофей, склонившись в поклоне, подал руку, чтобы государыня могла опереться, чем та с видимым удовольствием и воспользовалась. Перед тем, как дверца закрылась, мы услышали: — Не забудьте пригласить!

Оглушённые разговором и перспективой пусть нескорой, но необычной свадьбы, мы смотрели вслед удаляющейся кавалькаде. По-моему, у меня даже мыслей никаких в голове не осталось. Постепенно приходя в себя, осознаю, что давно уже и крепко кулаки сжимаю, дабы свой страх ненароком собеседникам не выказать. Чтобы не начали вопросы ненужные задавать.

Оно, может, и стоит Ерофею рассказать, кто отец его, но не знаю, как это сделать. Да и дед попросил повременить. «Не время пока», — сказал, а почему, не объяснил. Что ж, буду молчать. Мне не привыкать.

Для проводов года уходящего за стол принято садиться с первой звездой. Молча — каждый за своё признателен — вознести молитву богам светлым. После благодарности всевышним самый старший с пожеланиями и напутствиями наделяет присутствующих кусочком свежеиспечённого каравая. Кус следует съесть немедля, выказывая готовность принять благословение рода.

Почти три года я здесь, но так и не смогла разобраться в местной религии. Тесно переплелись в Южно-Русском царстве исконно славянские божества, начиная с Рода с христианскими святыми. В храмах мирно соседствуют иконы с изображением Богородицы и сына её, безусловную любовь символизирующего, с идолами Ярилы, Перуна и Макоши. Особо не выделяя никого, обращаются обобщённо в молитвах к светлым богам.

Добрососедствуют и с нечистью мелкой. Идя в лес, обязательно оставляют подношение лешему, весной бескровную жертву водяному приносят, луговым и полевым кланяются, домовых подкармливают.

И всё это органично в жизнь каждого человека вплетено, мироустройством почитается.

Вот и в ночь смены одного года на другой, не называя поимённо, через ритуальное преломление хлеба, через пожелания добрые, через молитвы благодарные приобщаются люди к высшей благости. Потому и не приняты в этом застолье напитки хмельные и речи пустые. Торжественна и свята ночь Новолетья. Тризна по уходящему году.

Зато завтра с утра начнутся потешки скоморошьи да беготня из дома в дом с подарками и угощениями. Завтра весёлым шумом и гамом новорожденный год приветствовать будут, веря в то, что будущее намного лучше прошлого.

Несмотря на то, что на Новолетье еловыми гирляндами, венками и букетами украшали всё, до чего могли дотянуться, в домах и на площадях ели наряжать было не принято. Поэтому подарки я решила попросту положить на стулья.

Как-то сложилось, что у каждого из нас было облюбовано своё место за обеденным столом. Дед сидел во главе, лицом к входной двери, по левую руку от него, спиной к стене, занимал стул Ерофей. А я, наверное, потому что позже всех обычно за стол садилась и часто во время трапезы вставала, чтобы на кухню сбегать, заняла место по правую руку чародея, поближе к выходу.

Вот на стулья деда и жениха поутру положила подарки, а на них традиционные подарочные коробочки поставила.

— Дашенька, как же угодила старику, как же угодила! — Осей поглаживал мягкие теплые рукава домашней кофты, связанной из пуха козы Машки.

Прясть я так и не научилась, но Дуняша мне помогла. Пух девочка свивала с шёлковой нитью, которую я надёргала из ношеных мантий чародея и намотала в клубки. Чего добру пропадать? Правда, даже такие большие запасы не бесконечны. Синие уже закончились. Мы с мастерицами из повседневных мантий форменные платья для себя нашили. Строгие, но удобные фасоны, элегантно отделанные шёлковыми кантами, демонстрировали заказчицам деловой стиль ателье. Наши с Дуняшей платья выделялись только воротничками. У девушек они были из белёного льна, а у нас кружевные.

Мирослава, будучи любительницей всего нового, быстро переняла мой замысел и тоже переодела слуг в своём доме в одинаковую форму. Глядя на неё, многие боярские семьи меняли многослойные сарафаны служанок, в которых женщины были громоздкими и неповоротливыми, на более легкие и удобные платья.

Ерофей взял со стула и вертел в руках небольшой плотный сверток чёрного цвета с цветной отстрочкой и не мог понять, что же это такое. Пришлось помогать. Компактная форма упаковки держалась на небольшой петельке и пуговице в цвет сложенной ткани.

— Расстегни и встряхни, — мысленно посоветовала жениху.

Выполнив мою инструкцию, парень удивлённо уставился на компактный по виду, но вполне вместительный рюкзак со множеством внешних карманов. И да, сшитый из той же зачарованной ткани выброшенных дедом на помойку мантий.

Давно хотелось ввести в обиход этот незаменимый предмет. Носят тут поклажу, в основном, в корзинах разных форм и объемов. Или в сумах холщовых, через тело перекинутых. В дальних переходах использовали заплечные короба плетёные из лыка и мешки с привязанными к углам верёвками, которыми затягивали верхний край. Для простого люда, может быть, и приемлемо, но студенту Чародейской Академии не по статусу как-то. Вот и таскают парни тетрадки и учебники под мышкой, для верности связывая ношу ремешком или верёвкой.

Ерофей крутил рюкзак и так и этак, не понимая, как подарок мой применить и зачем он нужен. Демонстрируя полезность подарка, взяла с полки несколько книг среднего размера, засунула их внутрь, свитки в чехлах вставила в патронташем пришитые по лицевой стороне карманы, сгребла со стола вилки-ложки и для примера сунула в боковые карманы. Затянула шнур, застегнула верхний клапан на пуговицу и, сложив ремни в один, забросила на плечо. Прошлась по гостиной, помахивая в такт движения свободной рукой, а второй придерживая лямки. Приподняла брови: «Понятно?». Студент кивнул. Продолжила презентацию. Сняла ношу и надела уже на оба плеча, показывая, что руки свободны, а груз никак не мешает.

Рюкзак Ерофей снимал с меня сам, бесконечно приговаривая:

— Даша, ты даже не понимаешь, какая это нужная вещь. А удобная какая, вместительная, сподручная. Вот только лямки короткие. Можно исправить?

Кивнула, зашла за спину и ослабила продетые через кольца ремни до удобной длины. Металлические колечки увидела в лавке шорника, когда хотела заказать для парня в подарок ремень. Вдруг вспомнилось, как через них можно увеличивать, уменьшать и надёжно фиксировать длину пояса. Тут-то меня и накрыла идея с подарком. Пояс он себе сам может купить в любое время, а вот рюкзак в этом мире и в это время чудо диковинное.

Порадовались мои мужчины и безделицам, что в коробочках лежали. Для Ерофея из ремешков тоненьких да плоских камней поделочных фенечки на запястье сплела. Какие сама заговорила, как смогла, какие деда попросила. От глаза дурного, от хвори приставучей, от девок липучих. А что? Жених он мне или как? Должна же я заботиться о суженом. Чародею для его хвоста жиденького сшила ленту нарядную. По виду бант строгий, а под ним тонкие шнурки, которые хорошо волосы стягивали.

Когда эмоции немного улеглись и я вознамерилась позавтракать спокойно, слово взял дед.

— Стрекозка, не вместно в девичей светёлке проводить исследования. Это и мусор, и пыль, и запахи разные. Поэтому решил я подарить тебе свою лабораторию. Вижу, что для тебя это не шалости, а серьёзная работа. Владей!

Осей жестом фокусника чуть ли не из воздуха достал узорчатый ключ и вложил мне в ладонь. Я непонимающе хлопала глазами. Лаборатория? Да кто же меня в Академию пустит? Чародей хитро улыбнулся и поманил за собой. Бодро поднялся на второй этаж и остановился у постели Ерофея, что так на полу и ютилась.

Вот сколько раз предлагала парню поставить здесь кровать. Всё равно той комнатой, под дверью которой он разместился, никто не пользуется. «Не надо, мне так удобно, — отмахивался студент. — Я же редко дома ночую. Вдруг Осею Глебовичу комната понадобится?».

Закрытая комната! Так вот о какой лаборатории говорит дед. Ерофей тоже понял. Привычно быстро плотно скрутил тюфяк вместе с периной и подушкой, в мешок засунул. Одним движением спустил выдвижную лестницу с чердака, закинул баул в лаз и задвинул стремянку назад.

Наблюдая за его ловкими действиями, за крепкими мускулами, перекатывающимися под легкой домашней рубахой, я на мгновение забыла и о деде, и о лаборатории, которую мне только что подарили. Хорош, чертяка! Как же хорош. Но чародей, предвкушающий мой восторг по случаю подарка, поторопил:

— Дарья, открывай!

Ключ повернулся легко, дверь распахнулась бесшумно, словно не простояла столько лет запертой, охраняя мечту любого алхимика. Осторожно вдыхаю воздух комнаты, ожидая почувствовать смесь не самых приятных запахов: пыль, затхлость, забытые реагенты.

Но воздух в комнате свежий. Слышу за спиной щелчок пальцев, и под потолком вспыхивает гроздь осветительных шаров. Их яркий свет отражается в чистейших колбах, пробирках, ретортах причудливых форм и размеров, ровными рядами расположившихся на полках над большим рабочим столом. На отдельном стеллаже стоят подписанные емкости с ингредиентами.

Видно было, что задумал чародей сделать мне этот подарок не здесь и сейчас, обуреваемый эмоциями. Он готовился. Об этом говорил идеальный порядок, царивший в лаборатории.

— Ну вот, стрекозка, владей! — с едва уловимой нотой сожаления говорит дед и легко подталкивает меня вперёд.

Наверное, такие чувства переживает человек, потерявший ноги, даря сыну или брату ненужные больше сапоги. Вроде порадовал родича, и самому не пригодятся, но как же досадно, что так судьба сложилась.

— Почему, дед? — поворачиваюсь я с мысленным вопросом к Осею.

Обойдя меня, по-прежнему стоящую на пороге, чародей прошёл в комнату, кончиками пальцев провел по каменной поверхности стола, поправил чуть кривовато стоящую в подставке пробирку, слегка сдвинул горелку, выдвинул и снова закрыл ящик стола. Опустился на стул, поморщился его скрипучести, сплёл пальцами непонятную мне мудру, пожевал губами. Было видно, что разговор для него предстоит нелёгкий. Вот зачем спросила? Какая мне разница? Подарил и радуйся, но нет же, причину знать надо, — попеняла я самой себе. Подошла к деду со спины, обняла за плечи.

— Прости меня за вопрос неуместный, — повинилась, целуя старика в щёку.

— Нормальный вопрос, Дашенька. Трудно отвечать на него потому, что сейчас я подарил тебе свою мечту. Я же не просто чародеем быть хотел. Грезил алхимиком великим стать. Замыслы эпохальные воплотить жаждал. Да только дело это не дешёвое. Лабораторное оборудование больших денег стоит. Вот и собирал по колбочке, по пробирочке. Что-то сам покупал, что-то в Академии списывали, а я себе тащил, что-то артефакторы по дружбе дарили. Смешно, но со временем собирательство пересилило тягу к опытам и экспериментам. Боялся, вдруг что-то разобьется, испортится или закончится. Потом в какой-то момент почувствовал, что даже видеть не хочу свою несбывшуюся мечту. Запер дверь и ключ убрал подальше. Пожалуй, лет десять не открывал, чтобы сердце не рвать. А тут услышал, как ты в ступочке что-то мельчишь, заглянул в комнату к тебе и ахнул. Вот она, истинная тяга к опытам. Чуть ли не в утвари домашней создаёшь. И ведь получается! Понял я тогда, что для учёного не должно быть никаких преград. А моё собирательство — это был просто страх. Искал повод, чтобы не делать, боясь неудачи и провала. Пользуйся, девочка. И пусть у тебя всё по задуманному сложится.

— О таком я даже мечтать не могла, — я опустилась на колени около сидящего на стуле чародея, взяла его морщинистую, в крупных жгутах вен, руку и поцеловала с почтением. Благодарила за всё сразу: и за то, что принял мою «неправильность», и за то, что не доложил обо мне в Чародейский Совет Безопасности, и за то, что отдал самое ценное, что имел — материальное воплощение своей мечты, лабораторию.

От моего порыва Осей растерялся. Заморгал глазами, стараясь удержать слёзы, попытался отнять руку, к которой я склонилась, а второй прижал мою голову к себе и поцеловал куда-то в макушку.

— Девочка моя, — только и смог прошептать растрогавшийся старик.

Не знаю, сколько мы так сидели, но во входную дверь кто-то громко постучал и развеял волшебство единения двух одиноких душ.

— Сеем, веем, посеваем, с Новолетьем поздравляем… — раздалось снизу.

— Пойдём, Даша. Сеятелей приветить надо, — встал дед. Огладил новую кофту и поспешил вниз.

Первым одарить ходоков должен был глава дома.

Группа из трех девчат и двух отроков топталась на крыльце. Подростки были нарядно одеты, в руках у одного парнишки был мешок, другой держал шест с изображением солнца на верхушке. У девушек корзинки, из которых они щедро «сеяли». Пол в прихожей уже засыпали смесью пшеницы, кукурузы и семечек. Ерофей с радостной улыбкой выслушивал пожелания, держа за спиной припасённые заранее дары.

— Дайте светлые бога дому всякие блага, — звонко выводила весёлая сеятельница, — и житья, и здоровьЯ. С Новолетьем, господа! — подхватывали её товарки. — Новолетье прославляем, радость в дом вам добавляем! — басили парни, а потом дружно: — Пусть пришедший новый год счастье в дом ваш принесёт, греет лаской и теплом, чтобы горя вы не знали и в достатке пребывали!

Ну как за такие пожелания не одарить сеятелей? Первое, что подают — это каравай. А потом уже чем хозяева богаты.

Дед, склонив голову, протянул выпечку парню, тот, сунув мешок подмышку, с поклоном принял, куснул от украшения листик и только после этого положил к уже собранным дарам. Я протянула ворох мужских и женских лент, а Ерофей высыпал в ладонь парню пять грошиков. Не одарить сеятелей или не открыть им двери, когда хозяева дома, было невместно. Считалось, что после такого поступка весь год семье счастья не будет.

Правда, сами сеятели щедростью хозяев не злоупотребляли. Группы собирались заранее, чтобы сделать солнечные шесты и поделить между собой улицы. Два раза в один дом заходили крайне редко.

— Кормить сегодня будут? — строго спросил дед, как только за ходоками закрылась дверь.

А ведь и верно, время к обеду, а мы ещё и не завтракали.

Отшумело Новолетье, пролетела зима, на крыльях перелётных птиц из южных краёв пришла весна.

Мы с Дуняшей сидели на домотканом половичке на опушке леса и перебирали собранные цветы фиалок. Я начала экспериментировать с ароматами, и мне нужны были исходные материалы. Сейчас цветут фиалки, потом ландыши появятся, позже расцветут чубушник и розы. Хвойные ветви и мох для мужских ароматов были доступны круглый год. Лимоны на базаре прикупить можно, мята на пустыре растёт с ранней весны до поздней осени.

Вдыхая свежесть леса, просыпающегося после зимней спячки, я наслаждалась покоем, щебетом птиц и отдыхом.

Масленицу мы едва пережили. Пришла нужда срочно расширять мастерскую. Дом Боянки внезапно стал нам мал, и пришлось переехать ближе к центру, в бывший дом купца Алексакиса, что стоял на углу ратушной площади — тот самый, со стеклянной витриной.

Умер старый торговец, любивший редкости, а наследники жили в далёкой и жаркой Элласе. Переезжать в неведомые холодные земли полудиких руссин никто из них желал. Послали стряпчего разобраться с этим вопросом. Несчастный грек почти полгода не мог выполнить порученное ему дело. Отчего-то местные купцы считали, что торговать выгодно только на рынке, а лавка в центре города дело убыточное.

А на меня чуть ли не на другой день встречи Новолетья заказы посыпались. На платья, на комплекты для спальни, на новые притирания. Пометавшись пару дней бешеной белкой, загнанной в колесо, сама себе скомандовала: «Стоп!» Закрылась в лаборатории, взяла бумагу, грифельную палочку и начала планировать.

Конечно, я и до этого занималась распределением времени. Но как-то вяло, намечая основные пункты и не акцентируя внимание на мелочах. Не могла я себе больше позволить такую небрежность. Надо было принять решение. Или я по-прежнему тихой сапой обслуживаю десять клиенток, или расширяю дело.

Мысленно покрутив ситуацию и так и этак, пришла к выводу, что необходимо развивать три отдельных направления. Первое, это модные наряды для царицы и её окружения. Второе, бельевое направление. Пока не до конца исчерпан ресурс комплектов для спальни, и на них ещё можно хорошо заработать. Но уже стоит задуматься о чулках шёлковых, подвязках к ним, корсетах и прочих женских ухищрениях, что скрываются под платьями. Третье, развитие косметики и парфюмерии. А что? Любое притирание приятнее, когда оно не жиром воняет, а розой благоухает.

На каждую деятельность необходимо ставить ответственного человека. Дуняша хоть и не достигла возраста совершеннолетия — девочке всего-то одиннадцатый год пошёл — но в крое, отделке и стиле разбирается лучше меня. С управлением у неё пока не всегда получается — стесняется тёткам в два, а то и в три раза старше себя твёрдо приказывать. Иногда ещё просит жалостливо, но начальственный рык уже проскакивает порой. Ничего, научится.

За пошив комплектов для спальни старшей назначу Екатерину. Женщина она хваткая — справится.

Привела её судьба ко мне в трудную минуту. Ливень в тот осенний день был невероятный. Потоки холодной воды хлестали по крышам, деревьям, текли по мостовой. На улицу выходить жуть как не хотелось, но в мастерскую идти надо. Дождь рано или поздно закончится, а завтра клиентка за платьем приедет. Необходимо проверить качество швов, вышивки, поставить на лоскуток, пришитый к нижней юбке, свой знак магический — стрекозу.

Набросила на голову старую мантию чародея, висящую для таких случаев на крючке в прихожей, и вышла на крыльцо. Под кустом сирени, пытаясь укрыться от пронизывающей влаги под жидкой, наполовину облетевшей листвой, на корточках сидела женщина. На голове шаль поношенная, концами которой она, как птица крыльями, укрывала от сырости и холода двух девочек.

Увидев меня, женщина хотела было подняться, но, похоже, ноги отсидела и чуть не упала от резкого движения.

— Простите, барышня. Мы сейчас уйдём. Хотели дождь переждать, — начала было она оправдываться, но я не дала ей закончить.

Очень хорошо я помню, каково это, когда холодно и голодно. Спасибо светлым богам, что милостивы ко мне оказались и послали добрых людей. Бабу Марысю — светлого посмертия ей и деда Осея — долгих лет жизни чародею. Даже думать не хочу, что могло бы со мной случиться, если бы не они. Наверное, поэтому не могу пройти мимо, если есть возможность помочь.

Поманила несчастных в дом. Не знаю, решилась бы Катя тогда на такую дерзость, если бы не дети. Но девчонки промокли до нитки и дрожали от холода. Не веря самой себе, женщина шагнула на чужое крыльцо.

А я уже хлопотала и мысленно приказы нечисти домашней раздавала:

— Душан, быстро самовар разжигай и отвар согревающий готовь. Баннику скажи, чтобы мыльню срочно распалил — деток согреть надо.

Мои гостьи стояли на пороге, боясь пройти дальше — с них натекла целая лужа, и женщину это страшно смущало. Я притащила и бросила им под ноги половую тряпку, показала жестами, чтобы обувь сняли и шаль, насквозь промокшую, на стуле оставили. Потом поманила на кухню.

Самое тёплое и уютное место в доме. В печи камни горячие, на столе пирог капустный, свежеиспечённый. В углу самовар трубой гудит, воду греет.

Дуняши нет. Как объясняться стану, если неграмотные? Но попробовать надо. Беру досочку, пишу: «Читать умеешь?»

— Умею, барышня, — коротко отвечает гостья.

Отлично! «Идите сейчас в мыльню, детей пропарь хорошенько, чтобы не заболели. Вернёшься, чай пить станем». Глаза, до этого наполненные тоской и болью, распахнулись от удивления.

— Правда в мыльню можно?

Киваю и маню за собой.

Двор уже больше года частично крытый. Навес построили над проходом к мыльне и тёплому туалету, так же он укрывал от непогоды очаг, трубу которого печник вывел над кровлей, дабы дым не стелился по двору.

Прежде чем в баню проводить, показала на двери уборной. Мало ли, может, есть нужда. Конечно, была. Походи-ка по лужам холодным. Потом открыла мыльню. Ткнула пальцем в кувшинчики с щёлоком, в свежие мочалки, из лыка сплетённые, достала с полки полотенца чистые.

«Одежду здесь оставь. Потом постираешь. Чистую сейчас принесу», — написала на досочке и отдала её женщине. Неловко было слушать благодарности, погладила только по руке, улыбнулась и пошла искать, во что бы одеть гостей.

Когда мы с Боянкой на Дуняшу с Фомой опекунство оформили и к себе забрали, я, стараясь нарядить ребятишек, шила круглыми сутками. В результате у девочки осталось полно ни разу не надёванной одежды. И бельё, и платья, и обувь домашняя. Не успела сносить — выросла. Я же со своей патологической бережливостью ничего не выбрасываю. Лежат запасы в сундуке, карман не тянут, а пригодиться в любую минуту могут.

Девочки несчастной женщины или двойняшки, или погодки и по возрасту, как Дунечка в те времена была. Два комплекта белья, два платьица, две пары скроенных из овчины чуней. Эта задача легко решается. А вот как с женщиной быть? Она хоть и не в теле, но объемы у неё поболее моих, поэтому ничего из моего гардероба ей не подойдёт. Разве что…

Как Боянка ни отмахивалась от нас с Дуняшей, но белья мы ей нашили. Сорочки не в пол, а до середины бедра, свободные и с лифом, грудь фиксирующим, панталончики на завязочках, все края кружевом плетёным и прошвой тонкой украсили. Но привычка вторая натура, не смогла наша добрая тетушка носить «причуды боярские». Оставила себе один комплект под платье выходное, остальное назад вернула: «Может, кому сгодится». Как в воду смотрела — сгодилось. А вместо платья или халата дам женщине пока мантию дедову, серую.

С ворохом одежды ввалилась я в предбанник в тот момент, когда мои распаренные гостьи из мыльни вышли. Пока помогала девочкам волосы подсушить и одеться, женщина сама управилась. Краем глаза видела, что не спускает она с меня настороженного взгляда. Что можно ждать от немой чудачки, которая мало что от дождя укрыла, но и в мыльню пустила париться, ещё и одежду принесла новую.

— Барышня, мне нечем заплатить за милость такую, — сказала гостья на кухне, удерживая за руки девочек, чтобы за стол накрытый не сели.

Те, хоть и не смели матери ослушаться, но такими голодными глазёнками смотрели на миски с горячей кашей, на куски пирога, на вазочки с мёдом и вареньем, что я просто сама перехватила их ручонки и отвела за стол: «Ешьте!». Туда же подтолкнула и женщину.

Тут Дуняша в дом ураганом ворвалась:

— Даша, ты куда пропала? Дождь закончился, а тебя всё нет… — и увидела, что я не одна. — Ой! Здрасти!

И вежливо в книксене присела. Мои уроки этикета девочка назубок знала. Знала, что неважно, кто перед тобой — крестьянин или горожанин, боярыня или дворянка, — младшие всегда здороваются со старшими. Да, мы поясные или земные поклоны не отбиваем, но от книксена или реверанса ноги не подломятся.

С приходом помощницы беседовать стало проще. Она «переводила» мои бестолковые жесты, и мне не надо было выписывать руны, чтобы задать вопросы.

— Зовут меня Екатерина Дрёмина, дочерей моих Алёна и Арина. Родились они в один день почти семь лет назад. По отцу я из купеческого рода Никитиных. Раньше жили мы в Киеве. Городок есть такой небольшой выше по реке. Отец и муж лодьи торговые гоняли до самых границ норманских. Туда зерно везли, мёд и воск. Оттуда меха и рыбу. Богато жили, вольно. Да видно, прогневали мы богов светлых, и всё разом кончилось.

Из последнего похода почти вся дружина купеческая больными вернулись. Но на это мало кто внимание обратил. Ранняя весна, лед с рек едва сошёл, легко лихоманку на воде подхватить. Но потом заболели те, кто лодьи разгружал, и семьи их. Тут-то и всполошились горожане. Страшное слово «мор» как лесной пожар по городу разнеслось. Боролись с этим просто: забивали окна и двери в домах болящих и ждали сорок дней. Выживут — хорошо, а нет, так спалят трупы вместе с домом, чтобы заразу выжечь. И никому неинтересно, что в доме вместе с покойниками могли быть живые.

Екатерина с девочками были теми выжившими, которым предстояло сгореть в очистительном огне. Женщина собрала в узел какую-никакую одежду попроще, чтобы не выделяться среди путников на дороге, деньги рассовала по ладанкам да поясам, украшения, те, что помельче в тряпицы закрутила, дабы не звякали призывно, и через тайный ход вышли беглянки из родного дома.

Ушли они в ночь, и куда дальше идти, женщина не знала. Решила до утра укрыться у тётки по матери, а утром уйти из города навсегда. Куда? Да куда светлые боги приведут. Работы Екатерина не страшилась, многое делать умела. И не только золотом да бисером вышивать, что уместно дочери купца тароватого*, но и обед приготовить могла, и постирать, и убрать. Отец всегда напутствовал дочерей, что белоручки богато не живут.

Постучалась тихонько, им открыли и даже в дом пустили. Да вот только вышли они из дома под утро без грошика ломаного в запасе. Откупилась от тётки, грозившей донести на неё страже, всем, что с собой было. Донага сама разделась и с девочек всё сняла, чтобы доказать бабе жадной, что нет у неё больше ничего. Спасибо, что одежду и обувь не отобрали.

Шли до столицы больше двух месяцев. Как выжили? Так мир не без добрых людей. Кому огород прополола, кому коровник вычистила, где-то со стиркой помогла, кто-то просто так накормил. Трудно было, но детей сберегла и сама чести не утратила.

Екатерина с нежной любовью посмотрела на дочерей, прикорнувших на лавке. Согревшиеся, сытые девочки разрумянились и сладко посапывали, положив головы на колени матери.

— Барышни, может, знаете, кому служанка нужна? Я и прачкой могу, и кухаркой. Да хоть скотницей на худой конец. Хорошо бы с углом каким-никаким, а то мне пока за жильё платить нечем, — закончила свой грустный рассказ нечаянная гостья.

Мы с Дуняшей переглянулись. Вчера ушла от нас швея. По-доброму уходила, замужем она за человеком служивым, а его из Светлобожска комендантом в крепость малую на границу с османами перевели. Тепло распрощались с мастерицей, подарила я ей комплект шёлковый и премию выдала — три серебряных монеты. Чай с пирогом попили, напутственных слов наговорили… Теперь швею ищем. Нам же не просто мастерица нужна, а с даром. Артефакт-то наш постоянной подзарядки требует, и шьём мы много.

*Тароватый — успешный, богатый. (старорусский).

Екатерина сама не осознавала, что у неё дар есть. Принесённую ткань скрепила с легкостью, и ни голова после не кружилась от слабости, ни рука не зябла, как это бывает у слабо одарённых.

Так наша команда пополнилась ещё одним человеком. Вернее, тремя. Девчушки, особенно Арина, стали любимицами чародея, с готовностью проводившего с ними все вечера. Да не просто так, а с пользой. Сестрички вскоре научились довольно бойко читать и считать до ста, старательно выводили руны и наизусть рассказывали незатейливые вирши.

Поселила я их в мастерской, разобрав комнату возле кухни, которую до этого вместо кладовки использовали. Освободили от разного хлама, вымыли, вычистили, поставили кровать большую, на которой Екатерина с дочками свободно размещались, да сундук небольшой, куда их небогатый скарб свободно уместился.

— Неправильно ты решила, Даша, — раскритиковала мой план Дуняша. — Вот смотри, комплекты мы из шёлка вручную шьем, ибо там нельзя иначе. А ты старшей Катю ставишь, единственную, кто с артефактом управляется. Что-то ты недодумала, сестрица.

После того, как я в присутствии представителя старшины признала их с Фомой роднёй, ребятишки часто меня когда шутя, когда всерьёз, сестрицей называли. А я и не возражала. Раскосая жгучая брюнетка и белёсые, как одуванчики, дети. Чем не родня?

Но Дунечка права, что-то я недодумала. Нельзя такие важные вопросы в спешке решать.

«Кадры решают всё» — выплыл в сознании яркий лозунг. Невольно кивнула, соглашаясь с утверждением. Патентных бюро здесь ещё не изобрели, но промышленный шпионаж был во все века во всех мирах. Наверное. Не могу я пока никому доверить рецептуру притираний. Умыкнут, глазом моргнуть не успею.

Артефакт слушается Катю, но она не модистка, а вот управленец отличный. Опыта хватает. Все дела на ней держались, покуда муж торговать уезжал. И челядь домашнюю строила, и работу на складе контролировала. Это она с виду женщина слабая, но стержень в ней титановый. Всего-то двадцать три года, а испытаний Доля выдала столько, что иной за всю жизнь не вытянет.

Дуняша модельер от бога, но дар слабенький, силёнок на активацию швейной палочки не хватает. И командовать не любит. Подскажет, поможет, но не лидер. Да и не хочу я её загружать излишне. Девочка же ещё. И погулять хочет, и с подружками поиграть, опять же «пухлатая» коза Машка на попечении.

Вот мне и предстоит решить ту самую хитрую задачку про козу, волка и вилок капусты, которых надо на ту сторону реки в лодке перевести так, чтобы коза капусту не сожрала, а хищник не оставил от парнокопытной на бережке только рожки да ножки.

Не могу я другим довериться. Мне уже рассказывали клиентки, что появились в продаже платья фасонов моего ателье, и комплекты для спальни схожие предлагают. Но и качеством ниже, и изящества в изделиях маловато, а главное, нет моего магического знака — стрекозки, который всё это гарантирует. Думаю, недалёк тот день, когда на рынке появятся косметические средства, копирующие мои.

Исчертив поверхность рабочего стола таблицами сравнительными и схемами распределительными, поняв, что уравнение не решается, пошла за советом к деду.

— Накопитель на артефакт поставить? — пожевал губы чародей. — Как ты себе это представляешь? — Я пожала плечами. — Ну да, ну да…

Осей, строя из пальцев замысловатые мудры, погрузился в размышления, а я вернулась к планированию.

Удивительно, сколько мыслей проносится в голове, когда руки заняты монотонной работой. Это только со стороны кажется, что цветочки перебирать милое дело. На самом деле нудное и безмерно скучное. К тому же спина затекает в одной позе сидеть. Вот и развлекаешься разнообразием воспоминаний.

Купленный дом был крепкий и просторный, но запущенный. Первый этаж — это сам магазин, пара подсобных помещений и обширный склад, заставленный коробами, свёртками и тюками, зашитыми в мешковину. Второй — несколько жилых комнат, в которых вряд ли когда-то кто-то жил. И необъятный пустой чердак, по которому гуляли сквозняки.

Греческий поверенный, уставший от промозглой зимней погоды вдали от родины, рад был избавиться от ненужного никому наследства «всего-то» за пятьдесят золотых.

— Барышня, забирайте всё, что есть в доме: магазин, склад, товары, мебель и ковры, — чуть ли не плача от радости, на очень плохом и малопонятном русском воскликнул продавец.

Поначалу очень удивилась такой щедрости, но оказалось, что я первый человек, спросивший цену. Хотела было ещё поторговаться, а потом рукой махнула. Деньги были, а этот дом мне нужен позарез. Удобное место, простор для размещения мастерских. Подумала было и лабораторию сюда перенести, но решив, что деду вряд ли такое понравится, отказалась от такой идеи.

Чиновник из ратуши заверил сделку печатью, мы с греком внесли в кассу какие-то сборы. Он как продавец, я как покупатель. Хлопнули по рукам, отдала кошель с требуемой суммой, забрала бумаги и ключи. Я — домовладелица.

Удивительное дело, но работающая женщина, по законодательству Южно-Русского царства, могла самостоятельно покупать имущество. А вот продавать купленное — уже только с разрешения мужа или старшего мужчины в семье.

Как выжила в те дни, лучше не спрашивать. Разбор склада решила оставить на потом. Первым делом необходимо жилые комнаты превратить в рабочие места кружевниц, вышивальщиц и швей. Следующим — освободить от экзотики магазин. Вместо чучел, гербариев, коллекций жуков и бабочек, перьев павлинов и страусов полки должны занять баночки с экологически чистой, безопасной косметикой, каталоги с образцами тканей для платьев, изящные сумочки, в которых будут скрываться от нескромных глаз зевак комплекты для спален.

Выставлять их на витрину нельзя. Иначе поборники традиций и морали и стёкла побьют, и дверь дёгтем вымажут. Средневековье, граждане, да-с! Чтобы каждый раз не выкладывать всё бельё для демонстрации цвета, фасона и отделки, к каждой сумочке крепилась лента с образцом ткани, из которой комплект сшит, и кусочком кружева, которым он украшен.

Проследив, как отмыли и выскоблили потолок, стены и пол в торговом зале, распорядилась поставить вдоль стен стеллажи, отделив их от основного пространства узким прилавком. Выставленный на полках товар освещали гирлянды мелких осветительных шариков, которые по моей просьбе создали дед Осей и Ерофей. От себя жених ещё и щиты магические на витрину наложил. Бережёного бог бережёт.

На полу расстелили очищенный от пятен и тщательно выбитый ковёр, ранее украшавший одну из комнат. На нём расставили небольшие мягкие кресла с резными ножками. Между кресел разместились два чайных столика. Мебель тоже перекочевала со второго этажа. Не выбрасывать же хорошие вещи, за которые немалые деньги уплачены. По свободным стенам развесили те самые, ранее никому не нужные, коллекции невероятной красоты бабочек, невиданных в наших краях. Их тоже подсветили шарами, закреплёнными на металлических загогулинах неизвестного предназначения, валявшихся в углу склада. Отмыли, почистили, подкрасили. Сделали красоту из мусора.

Постепенно торговый зал превратился в уютный салон, где клиентки, ожидая своей очереди, могли выпить чай, рассматривая гуляющих по ратушной площади людей, или компаньонка — подождать госпожу, пока той делают макияж или примеряют платье.

Рамки с гербариями, засушенными жуками и разноцветными пёрышками приказала развесить по стенам мастерских. Для вдохновения мастериц. Глядишь, придёт в голову узор замысловатый для кружева, или жужелицу переливчатую в вышивку добавят. «Природа как пример для подражания» — вспомнилась когда-то где-то слышанная фраза, и я с ней согласилась.

Подремонтировав, обновив, отмыв и переоборудовав комнаты второго этажа, мы устроили кастинг. Мастерицы заранее рассказали знакомым о том, что мне требуются работницы. И вот в объявленный день, с самого утра, под дверью нас ждала небольшая толпа желающих получить место в моём ателье.

В пустующем пока помещении рядом с магазином поставили лавки. Каждой входящей давали небольшой обрезок шёлка или атласа. Предлагалось за пятнадцать минут показать своё умение. Кто-то сразу начал шуметь и возмущаться, что времени дают мало, а иголок и ниток не дали, при этом ещё чего-то от бедных девушек хотят. Их вежливо, но решительно попросили выйти вон. Кто-то из претенденток, услышав задание, сам убрался по-тихому, разумно понимая, что не тот у них уровень мастерства. Были такие, что ничего не делая, рассматривали окружающих или пытались заговорить с соседками, мешая работать. Этим тоже указали на дверь.

В результате осталось человек десять. Истинную мастерицу врасплох не застанешь. Шить они предпочитают своей иглой, и она обычно с собой всегда, как и небольшой набор ниток. Через назначенное время мы с Дуняшей и Екатериной рассматривали представленные образцы.

— Вот эту обязательно надо брать в бельевую мастерскую. Смотрите, какой шов тонкий и ровный. Похоже, и шьёт споро, — показала Катя на лоскут, который девушка уложила ровными складочками, и каждую филигранно прошила едва заметной строчкой. В углу еще и метку поставила, дабы обозначить свою работу.

Следующий образец даже не рассматривали. На ткани остались следы грязных пальцев. Неряхи нам не нужны.

— Девочки, смотрите какая вышивка! — восхитилась Дунечка. На белом шёлке белыми же нитками вышита веточка с частыми мелкими цветами и ажурными листьями. Нежно, элегантно, стильно.

Придирчиво рассматривая каждый стежок, мы отобрали четверых. С остальными простились. Они грустной стайкой пошли на выход, но одна задержалась и, сделав шаг к столу, где мы с Дуняшей и Екатериной принимали работу, и присев в книксене, вежливо обратилась ко мне:

— Госпожа Дарья, могу ли просить вас? — Я кивнула. — Полностью согласна с тем, что эти девушки намного искуснее меня в рукоделии. Но не нужна ли вам в магазин продавщица? У меня хорошее воспитание и манеры, я смогу достойно общаться с любой дамой из боярского и дворянского рода. Если в магазин зайдут иноземные гости, я смогу обслужить и их. Помимо русского знаю ещё три языка: мадьярский, тюркский и германский.

— Дуняша, а ведь она права, — мысленно согласилась я с девушкой. — Продавщица нам нужна. Попроси её подождать, мы позже с ней поговорим.

Видя, что за инициативу никто не сердится и вон не гонит, ещё одна отвергнутая претендентка, возрастом немногим старше Дунечки, вернулась от двери, где медлившие уйти конкурсантки наблюдали за тем, как одна из них только что получила работу.

— Можно, я тоже скажу? — поклонившись в пояс, обратилась она. Киваю, обращайся, конечно. — Я плохо шью, — отыскала взглядом свой лоскуток и положила его поверх других, — потому что не швея. Я кружевница.

И пока мы втроём ещё раз рассматривали вполне себе неплохо обмётанный край ткани, на стол перед нами претендентка положила небольшой узелок. Нервно дёргая накрепко стянутые концы тряпицы, девушка пыталась развязать свёрток. Мы терпеливо ждали. И пусть от волнения на ресницах уже заблестели слёзы, мастерица не отступала. Но вот плотная скатка тончайших кружев шириной не менее десяти сантиметров, явно вывязанных на коклюшках, и несколько воротников, исполненных совершенно в другой технике, но не менее чудесных, развернулись на столе во всей своей нежной красоте.

Увидев воротники, я мгновенно представила несколько простых фасонов платьев, которые наши клиентки могли бы носить, например, в пост или в другие дни, когда общество не приветствует яркость и роскошь в одежде. Главным украшением станет сдержанное, но разнообразное украшение ворота и манжет, выполненные в этом очаровательном стиле. А кружева замечательно будут смотреться в любом из бельевых комплектов.

Девушка, поняв, что образцы её работы понравились и мы с удовольствием их рассматриваем, осмелев продолжила:

— Однако работать в мастерской я не могу. — Мы недоумённо переглянулись. Только что просилась и тут же отказывается. Но последовало объяснение: — Если вас устроит, плести буду дома. У меня сестра больная, нельзя её на весь день одну оставлять. Могу за уроком хоть каждый день приходить и заданное сдавать к вечеру. Живём неподалёку, по времени идти недолго, но по-другому мне нельзя.

Последние слова кружевница, ошеломлённая собственной дерзостью, почти прошептала. Катя встала, подошла к девушке погладила по плечу:

— Скажи, где ты живёшь?

— Недалече, — и окончательно смутившаяся мастерица путанно объяснила, как можно найти их дом.

— Ступай, — отпустила её Екатерина, — завтра мы вас навестим. Ты не будешь против?

— Не буду, госпожа. Только житьё наше неказистое, вам неприятно будет.

— Ничего, потерпим, — успокоила её женщина, и взволнованная девица, отвесив поклон, поспешила на выход. Даже узелок с кружевом забыла.

— Даша, прости, что не посоветовавшись решение приняла, — спохватилась моя помощница. — Как ты смотришь на то, если я схожу к ним? Может, смогу чем-то сироткам помочь.

— Я тоже с тобой пойду, — «перевела» Дуняша моё бестолковое мельтешение пальцев, и ещё от себя добавила: — Можно я с вами?

— Куда же мы без тебя, лапушка? — приобняла её Екатерина.

Пока меж собой договаривались о визите, к нам подошли ещё двое. Стояли молча, терпеливо ожидая, когда кто-то из нас обратит на них внимание.

— Вы тоже кружевницы? — с улыбкой спросила Дуняша и покосилась на Катю. Девушки были близняшками.

— Нет, барышня. Но, может быть, вам рисовальщицы нужны? — спросила одна, похожая на сестру, как зеркальное отражение. — Наш батюшка парсуны пишет и нас научил, только заказов мало и платят плохо. Мы можем узоры придумывать для вышивок… — как последний аргумент предложила одна из сестёр.

— Дуня, спроси у них, хотят ли научиться лица красить моими притираниями? — едва сдерживая радость, мысленно попросила помощницу.

Это же какая перспектива открывается! Художниц приёмам макияжа обучить намного проще, чем обычную горожанку. Им же и курсы можно поручить вести. Куда профессиональнее обучать станут, чем я через Дунечку. А времени свободного сколько у меня появится для работы в лаборатории! Спасибо, светлые боги, что послали мне этих девушек.

Но художницы сомневались. Переглядывались, плечами пожимали, едва заметно морщили носики. Понятно. Они же думают, что им предстоит «рисовать» матрёшкины личины. Я бы тоже на такое не подписалась. Мысленно попросив Дуняшу, чтобы они с Катей начали объяснять условия работы томившимся в ожидании мастерицам, поманила девушек за собой.

Комната, где поставили кресло-трансформер и стол с ящиками, наполненными баночками с моими придумками, была готова к приёму клиенток. Шпателем достаю немного «тонального средства» и наношу его на руки художницам. Жестом показываю, что следует хорошенько размазать по коже. Растирают, нюхают, удивляются.

— Это для рук?

Отрицательно качаю головой и дотрагиваюсь до щеки. Открываю следующую баночку — в ней средство на несколько тонов темнее первого — наношу на руки рядом с предыдущим слоем. Потом третий, самый тёмный. И показываю, тыча пальцем в баночку и на своё лицо, что на какой-то участок можно нанести тон темнее, а куда-то более светлый.

— Людочка, так это же живопись! Только не на доске, а на лице! — ахает одна из сестёр, а вторая пристально рассматривает свою руку, пальчиком смешивая оттенки.

— Ещё цвета есть? — интересуется она. Похоже, в их тандеме Людмила главная. Киваю и показываю на глаз, скулу, губы.

— Тоже разные оттенки? — Получив утвердительный кивок, переглянулась с сестрой: — Мы согласны.

Это только кажется, что наняли искусных мастериц и дело само сладится. Ага, как же! Несмотря на строжайшее предупреждение, что за скандалы и склоки будем безжалостно увольнять, притирались работницы друг к другу с трудом. Почти все никогда не работали в коллективе, а у каждой свой характер и свои привычки.

Хорошо, что Людмила и Белослава работать будут отдельно от всех. Богема средневековая, леший их в лес унеси. Меня слушаются только потому, что я хозяйка и в макияже разбираюсь лучше них. Иначе вовсе неуправляемы были бы. Пригрозила, что малейшее недовольство со стороны клиенток — выгоню, и пусть дома парсуны малюют.

Новая вышивальщица Ирина предупредила сразу, что может работать только в одиночестве. Болтовня, обычно царившая в общей мастерской, её отвлекает. Хорошо, что места много, выделили ей самую маленькую комнату с большим окном. Хоть стеклышки и непрозрачны, но сторона солнечная, света достаточно.

Продавщица наша оказалась из обедневшего дворянского рода. Настолько бедного, что даже приданого не могли родители за дочерьми дать. Единственным богатством Ружены и её двух сестёр было хорошее домашнее образование.

— Матушка всему нас сама учила. Наставляла, что любая наука поможет на кусок хлеба заработать. Сестрицы решили искать места воспитательниц в домах богатых, а я у вас счастье попытала. Всегда думала, что хорошо рукоделием овладела, а как оказалось, далеко мне до мастерства, — рассказывала о себе барышня.

— Но торговля — это тоже не просто за прилавком стоять и мило улыбаться, — предупредила её Екатерина. — Ну-ка пойдём, продашь мне комплект какой-нибудь.

Ружена встала у прилавка и, сложив руки на животе, с доброжелательной улыбкой смотрела, как к ней подходит «покупательница». Когда между ними оставалось шага три, девушка сделала книксен и поприветствовала Катю:

— Добрый день, госпожа. Чем могу вам помочь?

— Ничем, — отрезала «покупательница» и не глядя на продавщицу, решительно шагнула к полкам с явным намерением самостоятельно порыться в сумочках.

— Госпожа, в нашем магазине так не принято, — растерялась Ружена.

— И что? — уже тянула руку к приглянувшейся сумочке, попутно «нечаянно» повалив несколько аккуратно выстроенных рядком, «покупательница».

— Я стражу городскую позову… — прошептала чуть не плача барышня.

— Угу, беги! А я тем временем пару комплектов за пазуху запихну и уйду из магазина, — прокомментировала её намерение Екатерина.

Ружена выпрямила спину, проглотила ком в горле и почти спокойно спросила:

— Продавщицей я тоже не смогу работать?

— Сможешь, когда усвоишь несколько правил, начнёшь ими пользоваться и поймёшь, что аристократы тоже люди и бывают разными.

Погрузившись в воспоминания, я не заметила, как к нам через кусты подкрадывался зверь. Цветом шкуры он сливался с прошлогодней травой, двигался настолько бесшумно и незаметно, что даже птицы, с пересвистом шуршащие в ветвях, не вспорхнули тревожно и не притихли выжидательно. Только когда тяжёлая лапа мягко толкнула меня на спину, а лицо обдало теплое дыхание и кольнуло вибриссами, поняла, что в очередной раз проиграла.

— Пых! — мысленно потянулась к питомцу. — Так нечестно. Ты даже эмоции прячешь. Как тебя теперь можно засечь?

— Пыф! — пренебрежительно фыркнул зверь, выпуская меня из захвата.

Прошли те времена, когда я была старшей и опекала его. Теперь Пых считал себя главой прайда. Он редко появлялся в доме, у него была своя жизнь — но мои наставления, что домашних животных убивать нельзя, он помнил. Вот и сейчас пушинка, нечаянно приставшая к морде, свидетельствовала, что обедал зверь дичью.

— Пых, ты Фому с Ерофеем не видел? — спросила Дуняша, и ответом мне прилетела картинка лужайки, покрытой ярко-жёлтыми одуванчиками, и две фигуры, обрывающие цветы.

— Придут скоро, — успокоила я девочку.

Понятное дело, что в лесу мы были не одни. Кто бы отпустил двух девиц по лесу шляться? Парни, хоть и ворчали, что у них своих дел полно, но и с возчиком договорились, и корзинки таскали, и по кустам следом бродили. Отошли только когда Пых на мой зов прибежал, переложив охрану на его когти, клыки и костяной шип на хвосте.

Ожидая спутников, мы с Дуняшей расстелили салфетку, достали туески с закусками, выложили варёные яйца и картошку, два штофа с ягодным взваром и берестяные стаканы к ним.

Люблю изделия из бересты с первого дня, как помню себя в этом мире. Даже сейчас, когда могу купить серебряные столовые приборы, бывая на базаре, захожу в ряды, где продают разнообразные короба, крупеники, корзинки, туеса и шкатулки из этого невероятного материала. Вот и набор для пикника у меня из бересты. Специально заказывала мастеру, чтобы понапрасну не таскать с собой тяжёлые глиняные миски и кружки.

Хоть и старались Ерофей с Фомой подойти к нам бесшумно, но куда им до Пыха. Там ветка хрустнула, тут птица вспорхнула, и когда они вышли на поляну, мы Дуняшей их уже ждали. Но всё равно удивились. В руках парни держали шапки, наполненные солнечными головками одуванчиков. Я-то думала, что они нам букетики собирают, а тут вот какое ароматное богатство.

Интересно, можно ли как-то сохранить этот лёгкий медвяный дух? — мелькнула мысль на грани сознания, когда я склонилась над протянутой мне шапкой. То ли Ерофей перестарался, желая поближе цветы подвинуть, то ли я сама не рассчитала, но «нырнула» в желтую пушистость всем лицом.

А когда выпрямилась, увидела, как у жениха брови домиком съехались над переносицей. Вот прямо почувствовала, что не знает он, что делать. То ли хихикать, то ли умиляться. Провела рукой по щеке, почувствовала крохотные соринки, посмотрела на пожелтевшие пальцы. Должно быть, брови, нос и губы припудрились жёлтой пыльцой и похожа я сейчас на большую пчелу, нектаром загруженную.

Глаза парня становились всё больше, всё ближе, уже ясно видны крапинки золотистые, по зелени радужки рассыпанные, словно отражение одуванчиков, и веснушки едва заметные под загаром — но даже на полшага не отступить не могу. Опьянённая весенними ароматами, птичьим щебетом и близостью непривычной, замерла, забыв о и том, что мы не одни на полянке, и о том, что две предыдущие попытки были неудачными.

Это даже поцелуем назвать было сложно. Только-только губами моих коснулся, а я мгновенным приступом удушья оглушена. Словно удавку набросили и затянули резко. Откинулась, пытаясь хотя бы капельку воздуха втянуть, опустилась на половик от страха сознание потерять, а вот взгляд так и не отвела от глаз Ерофея. А в них отражались эмоции, меняющиеся, как узоры в калейдоскопе. Неосознанное желание и нежность сменились на испуганное удивление, а потом на обиженное недоумение.

«Бог троицу любит» — говорили в моей прошлой жизни, имея в виду вовсе не религиозный праздник всевышнего триединства, а то, что знаковые события зачастую повторяются трижды. Чтобы понял наконец-то бестолковый человек, что делать так не надо. Я усвоила, что целоваться мне с Ерофеем нельзя со второго раза. Но вновь задыхаюсь, кляня весну, гормоны юного тела и собственное безрассудство.

Хорошо ещё, что знаю — сейчас не умру от этого. Но каждый приступ длится дольше, и я понимаю: вопрос с проклятием надо срочно решать. Кто и что там наложил на меня такого, что с женихом даже поцеловаться не могу?! Мне же замуж за него идти, а брак — это не только невинные поцелуи.

Кажется, эта неожиданная мысль помогла мне вдохнуть полной грудью. «Замуж?» — прислушалась я к себе. Но разобраться в душевных метаниях мне не дали. Дуняша с Фомой налетели с воплями:

— Даша, что с тобой? Дашенька, не умирай! — плакали они, хватая меня за руки и плечи.

Сгребла их в охапку, прижала к себе: «Как я умру, когда вы все у меня есть? Ты, Дунечка, Фомка, дед, Ерофей, Боянка и Силыч, Катя и её девочки. И я вас всех люблю!» — мысленно успокаивала я помощницу, а та, размазывая слёзы по щекам, передала брату:

— Сказала, что будет жить.

К дороге, где ждала нас повозка, выходили неспешно. И устали, и настроение у всех после моего приступа было далеко не радужным. До сегодняшнего дня отчего-то не слишком я страдала от своей немоты и проклятья. Есть и есть. Ещё в первые дни нашего знакомства осмотрел меня коллега Осея и диагноз поставил: «Да, проклята девочка. Кем и какое условие снятия, определить сложно. Давайте понаблюдаем. Если будут какие-то проявления — обращайтесь». Проявления-то были, но я деду о них ничего не говорила. Как и Ерофею о проклятии.

«Интересно, он сейчас слышит, о чем я думаю?» — покосилась я на парня, идущего рядом.

— Не слышу. Просто шум, словно лес под ветром гуляет. Вот конкретно на меня мысль направленная легко читается, — угрюмо ответил Ерофей. Потом, прихватив меня за локоть, остановился. — Скажи, неужели я тебе так неприятен, что корчи начинаются от одного только поцелуя?

— Ты дурак? — вспыхнула я и мысленно закричала: — Какие корчи? У меня… на пыльцу такое бывает!

Не знаю, почему я не смогла ему о проклятии сказать. Вот не смогла и всё. Не горло на сей раз перехватило, но будто пустота в голове образовалась. Час от часу не легче. Дальше-то что?

Погрузившись с головой в дела мастерской, я немного отстранилась от Осея. Живя в одном доме, мы почти не виделись. Прибегала домой, переодевалась и, захватив кружку с отваром и кусок пирога, поднималась в лабораторию, где смешивала, пробовала и вновь смешивала масла, жиры и природные красители. Спать ложилась под утро и просыпала то время, когда дед завтракал и уходил на службу.

— Негоже так… — не выдержал как-то Душан. Машинально что-то жуя, я в тот момент была полностью погружена в размышления об очередном проекте. Неожиданный укор вывел меня из раздумий, и я непонимающе уставилась на домового. — Говорю, негоже так со стариком себя вести. Ты когда в последний раз с ним разговаривала? А обедали когда вместе? Не хочешь узнать, как он себя чувствует?

Кусок застрял в горле.

— Дед болен?

— Нет, пока здоров.

— Сердится на меня?

— Нет, но аппетита лишился. Что ни подам — ковырнёт пару раз и отодвинет. Тоскует он. Даже со мной несколько раз заговаривал. Ты, девка, подумай, что творишь. Приучила к теплу сердечному, к заботе ежедневной, он и размяк душой-то. А ты хвостом вильнула и со склянками своим сутками напролёт возишься. Ему дома даже словом перемолвиться не с кем стало.

Отставила чашку с ягодным отваром и задумалась. Прав Душан, ой, как прав! О чужих пекусь, а человека, что приютил-приветил, забросила совсем. Да, в доме тепло, чисто, сытно, но уюта прежнего не стало. «Бизнес-леди, леший в лес унеси! Модным столичным дизайнером стала, курица. Вознеслась до вершин заоблачных — с дедом словом не перемолвишься», — ругала я себя по пути в мастерскую, не слушая, о чём щебечет Дуняша.

— Даша, ты меня совсем не слушаешь! — подёргала за руку девочка. — Я говорю, что через две декады в городе гулянье будет. Пойдём?

— Посмотрим, — пожала я плечами. — А вот то, что дня через три к нам набегут боярышни со срочными заказами, это к жрецу светлых ходить не надо.

— Набегут, — грустно согласилась помощница. — Опять будешь дневать и ночевать в мастерской.

— Не буду! — решительно пообещала я. — Буду с дедом из дома выходить и с ним же домой возвращаться.

Путь чародея в Академию и обратно проходил мимо здания ателье. Поначалу, когда мы сюда переехали, Осей по дороге со службы заходил за мной, но я каждый раз говорила, что ещё немного поработаю. Со временем старик стал проходить мимо, даже в витрину не заглядывал. «А сегодня буду его караулить», — дала себе обещание я и, перешагнув порог мастерской, с головой погрузилась в рабочий процесс.

Ружена, помимо обязанностей продавца, выполняла ещё и работу администратора. Записывала визиты клиенток на определённый нами час. Раньше бывало такое, что боярышня, гуляя мимо, вдруг надумывала заказать себе наряд. Решила — сделала, зашла в ателье, а мастерицы заняты с другой клиенткой. Ждать? Да я такая-то растакая, мой род родовитее рода этой выскочки, вокруг которой вы сейчас вертитесь. Быстро все сюда, я сказала! Очень в таких случаях помогал ярлык царицы Анны. Доставала я его из ларца заветного, цепляла на платье форменное и шла успокаивать Капризу Капризную. Часто даже слова не нужны были: один вид медальона приводил скандалисток в трепет, и они соглашались с моими условиями. Теперь без предварительной записи могли приехать только за покупками.

К вечеру, чтобы не пропустить Осея, спустилась в салон, взяла книгу записей и присела за стол поближе к окну. Хотелось посмотреть, сколько клиенток у нас завтра будет. Сегодня всего-то четверо пожаловали, на завтра и вовсе одна клетка с трёх до четырёх часов пополудни была занята боярыней Судомировой с дочерями. Затишье перед бурей.

Дуняшу Боянка уже домой забрала, значит, придётся писать. «Ружена, передай Екатерине, чтобы она к утру список тех заказчиц составила, что собирались на Весеннее гуляние наряды шить. Завтра им записки отправим, что время для них зарезервировали. Думаю, это их поторопит», — выписываю на досочке. Отдаю записку и вижу сквозь витринное стекло на противоположной стороне улицы сутулую фигуру в чёрной чародейской мантии. Осей идёт домой. На ходу, не глядя в зеркало, набрасываю душегрею и шапочку на голове пристраиваю. На прощание машу рукой продавщице и выскакиваю на улицу.

Ранний весенний вечер. Солнышко уже скрылось за крышами, воздух от закатных лучей кажется прозрачно-розовым, сладким. Хочется губы облизать, чтобы ощутить его леденцовый вкус. Прохожих на улице почти нет, и площадь опустела. Горожане по домам разошлись, и, разгоняя сумрак, то тут, то там разными оттенками загораются окна: теплый жёлтый, где свечами жилище освещают, жемчужный белый, где магические светильники есть, едва заметный синий — где лампаду воскурили для вечерней молитвы. Машинально примечая признаки наступившего вечера и придерживая юбку, чтобы не путала ноги, бегу через дорогу следом за стариком.

Действительно ведь стариком стал Осей, думаю на бегу. Как-то быстро сдал дед, а я и не заметила. Чародей, заслышав торопливые шаги за спиной, останавливается. И настороженно поворачивается лицом ко мне. Замечаю, как заготовленный файерболл мгновенно исчезает с ладони, как только дед узнаёт меня.

— Даша, что случилось? — заглядывает мне в глаза опекун, тревожно ожидая ответа.

— Ничего! — мысленно отвечаю я, беря его под локоть. — Соскучилась, поговорить хотела.

— О чём? — старик всё ещё встревожен.

— Прости меня, дедушка!

Осей удивлённо останавливается:

— За что, стрекозка?

— За бездушие моё. Совсем я тебя бросила на попечение домового. Бегаю, суечусь, делами мастерской занимаюсь, а спросить, как у тебя здоровье, не надо ли чего, времени не выберу. Мне правда очень-очень стыдно. Вела я себя так не со зла, а по легкомыслию.

Как жаль, что не могу это вслух сказать, с интонациями. Не знаю, как мои мысли звучат в головах у тех, кто может меня «слышать», очень надеюсь, что не механическим лязгом.

— Послушай, что я тебе скажу, стрекозка, — погладил меня по руке, лежащей на сгибе его локтя. — Нет у меня права осуждать — сам таким был. Сутками в Академии проводил. То со студиозусами дополнительно занимался, то у артефактеров в лабораториях пропадал, и не задумывался, что матушка одна меня дома ждёт. Возвращался за полночь, а то и вовсе ночевать не приходил. Поэтому не в обиде на тебя. Всё, что мы в мир выпускаем — возвращается к нам многократно усиленное. Но ты мудрее меня, дитя. Я не успел сказать матушке, как благодарен ей за всё, что она для меня сделала. Теперь жалею. А тебе не о чём будет жалеть.

И замолчал надолго. Так в молчании мы и дошли до дома.

— Дед, а чего ты боишься? — допивая отвар, мысленно задала вопрос, терзавший меня с той минуты, как я увидела в ладонях чародея светящийся шарик, которым легко убить несколько человек разом.

— Чего мне бояться? — чересчур беззаботно ответил Осей. И через секунду уже немного другим тоном: — Стар я уже, чтобы бояться. Одно желание, пусть у вас с Ерофеем всё сладится по добру.

Поняла, что не хочет откровенничать старик, а я не вправе настаивать.

С того дня так и повелось — из дома вместе выходили и возвращались тоже вместе. По дороге или молчали каждый о своём, или чародей мне рассказывал что-то интересное о городе, о земле южнорусской, о степняках, быт и традиции которых он изучал большую часть жизни. Нам хорошо было идти рядом, чувствовать тепло друг друга и знать, что есть в мире родной человек.

— Даша, я съезжу в лавку Савы Первушича? Отрок вчера прибегал от него, сказывал, что новые ткани привезли. Посмотрю, может, что интересного есть. — Екатерина старательно прятала глаза, разглаживая завернувшийся уголок бархата в альбоме с образцами тяжёлых тканей. Тех, что мы предлагаем на душегреи и зимние наряды. Ушки моей помощницы алели от смущения. Она купчиха — ложь в их сословии за грех тяжкий почитается.

«Люб он тебе, Катя?» — пишу на досочке.

Подруга вспыхивает ещё сильнее и мелко кивает, стараясь смахнуть слезинку смущения с ресниц. Ничего удивительного в том, что купец нравится Екатерине, нет. Интересный мужчина лет тридцати, успешен в торговле и внешне хорош: высокий, крепкий, русые волосы и ухоженная бородка крупными волнами золотятся, открытый взгляд темно-серых глаз приветлив, улыбается охотно.

Вернее, раньше улыбался. Три месяца назад в послеродовой горячке за два дня сгорела жена купца, оставив его с сынишкой пятилетним и новорожденной дочуркой. Какая уж тут радость? Катя моя и раньше на купца засматривалась, но без надежд и притязаний. А как узнала, что Сава овдовел, то осмелела, в лавку к нему наезжать стала. Со всей скромностью и приличием, исключительно по делу. Но вода камень точит. «Пусть бы сложилось у них по добру жизнь!» — вознесла я молитву светлым богам.

«Поезжай, конечно. И девчонок своих с собой возьми», — пишу. Брови помощницы удивлённо приподнимаются:

— Зачем?

«Катя, Сава вряд ли знает, что ты вдова и у тебя тоже есть дети. Пусть увидит, что вы с ним в равном положении и ты деток любишь», — царапаю я, немного злясь на то, что руны пишут только «печатным» вариантом и нет скорописи. Неловко выводить каждый знак отдельно, записки мои выходят словно курица лапой написала. Для себя, в журналах лабораторных, я по привычке и с целью экономии времени на современном русском пишу.

Женщина порывисто обнимает меня.

— Дашенька, откуда в тебе столько мудрости? Юница же совсем… — удивляется она, а потом, хитро глаза прищурив, добавляет: — Когда мы уже вас с Ерофеем Васильевичем оженим?

Я улыбнулась подруге — всему своё время. А по сердцу словно ножом резануло, вряд ли когда-то. Проклятье моё стоит между нами непреодолимо. Похоже, коротать мне век в этом мире старой девой. Хоть и заходят в мастерскую родичи моих клиенток. Кто любопытство потешить — как дева молодая таким делом управляет? Кто флиртовать пытается. Думают, наверное, что если без отцова пригляда, то и нравы у нас лёгкие. Но никто из визитёров мне не нравится. Специально наняла ветерана седоусого, чтобы отгонять таких озабоченных.

Заметила его на лавочке у фонтана. Целыми днями то на солнышке грелся, то в тень перебирался. Приходил с утра и уходил к закату. В одной руке корзиночка аккуратная с припасами на день, другой на костыль опирается. Военная форма без знаков различия всегда была опрятной и отутюженной. Не слишком новые сапоги при любой погоде без признаков пыли и грязи. Веяло от старого солдата гордой уверенностью и чувством собственного достоинства. Понаблюдала за ним несколько дней, потом позвала Дуняшу и пошла знакомиться.

— Доброго здоровья вам, — присели мы с девочкой в книксене. — Позвольте представиться: Дарья Милановна Грифина, хозяйка мастерской «Стрекозка». — Дуня, озвучивая мои мысли, махнула в сторону ателье.

— Чем могу служить? — неприветливо отозвался ветеран, но привстал с лавки и тоже представился: — Мезислав Жданович Кнур — отставной сотник южнорусской армии.

Мы ещё раз присели в книксене, и я через Дуняшу изложила свою просьбу: хочу нанять его в качестве «пугала» от молодых повес. Конечно же, должность называлась «блюститель порядка». В обязанность входило рычание на зашедших без дела юношей, куртуазные беседы с компаньонками, томящимися в ожидании хозяек, и невмешательство в дела мастерской. К жалованью — пятнадцать грошиков в день — пообещала бесплатный чай с мёдом или вареньем, обед из трёх блюд и часовой полуденный сон в комнате отдыха.

Со старика немедленно слетела напускная суровость, и он без торгов принял моё предложение. Оказывается, около года назад ветеран похоронил жену. Оставаться одному в четырёх стенах сил не было никаких. Тоска такая одолевала, что казалось, сам в гроб лёг. Вот и уходил на весь день к фонтану.

— Тут и няньки с детьми гуляют, и барышни бывают. Когда-никогда кто из служивых заглянет парой слов перекинуться, если возможность есть. Всё среди людей, всё не один. Правда, жестковато на лавке целый день сидеть. Простите, барышни, старика за солдатскую прямоту — седалище не выдерживает. А в кресле день проводить — это по мне, — разоткровенничался бывший сотник, покуда мы не спеша шли к мастерской.

Под нового члена коллектива пришлось спешно делать перестановку. Кресла у нас все изящные, дамские, а для сотника мы всеобщими усилиями вытащили со склада большое, очень уютное, с высокой спинкой. По-хорошему, перетянуть бы его — обивка сильно потёрлась и кое-где войлок выглядывает, но нам не до того. Набросили покрывало шёлковое, по цвету подходящее, где-то края сметали, где-то тесьмой связали и поставили так, чтобы с улицы был виден наш бравый ветеран и его грозный костыль.

Больше всего я боялась, что по армейской привычке станет наш охранник советовать «безмозглым девицам», как делами управлять, но нет. Данное мне слово старик держал крепко, хоть иногда тихонько и хмыкал в усы, когда совсем уж не по душе что-то было, но со временем и это делать перестал. А как-то вечером, когда я присела отдохнуть, ожидая деда, Мезислав, видя, что мы в салоне вдвоём, сказал:

— Дарья Милановна, поблагодарить тебя хочу, за то, что к себе позвала. Я ведь в деньгах совсем не нуждаюсь. Только в людях. Поначалу легко согласился, а потом подумал, что под началом девицы служить стыдно будет. Но вижу, как ты ловко управляешься и боярынями, и девками своими. Без крика, без шума, без плети, а слушают тебя, как меня ранее служивые в сотне. — Я плечами пожала, плеть — это не мой метод. Материальный стимул куда более действенен. Но ветеран продолжил. — Вот ещё что спросить хотел… Нельзя ли мне угол у тебя снять? Живу я неблизко, каждый день ходить тяжко, да и зима скоро. А ночью я бы и за домом присмотрел. Всё равно сплю плохо.

«Тётенька, дайте попить, а то так есть хочется, что переночевать негде», отчего-то вспомнилось мне, хоть я и не была против того, чтобы ветеран при мастерской жил. Места в доме много. Жалко, что ли? Вон часть склада отгородить, уютную комнату обустроить — и пусть живёт человек. Мы присмотрим за стариком, всегда накормим горячим и свежим, скучать в одиночестве он точно не будет.

«А дом ваш куда? За ним же пригляд нужен» — пишу на досочке.

— Куда хошь! — отмахивается Мезислав. — Есть у тебя кто-то, кому жильё нужно?

Задумалась. А ведь есть! Фома у нас подрос настолько, что захотел под рукой Богдана Силыча дело расширить. Если нет в том районе, где бывший сотник проживает, лавки мясной, то почему бы и не переехать братишке. Пообещала поговорить и познакомить ветерана с хорошими людьми.

— Дашенька, ты как солнышко, на всех у тебя тепла хватает, — улыбнулся дед, когда я поведала ему о разговоре с бывшим сотником.

— Мне нетрудно, а людям во благо, и учителя хорошие у меня, — мысленно ответила чародею, погладив его по руке.

Так в трудах и хлопотах ещё год промелькнул. За временем особо не следила, радуясь приятным изменениям у друзей и близких.

Богдан Силыч помог Фоме оборудовать небольшой колбасный цех с коптильней и магазином в доме бывшего сотника, который он передал парню по дарственной. Теперь у мясника под рукой было два цеха. У Михея сын родился. Новоиспечённый папаша ходил гордый, как индюк. Но жену с младенцем обожал и баловал.

Школа кружевниц Неёлы с монастырём, где девушка училась, не соперничает, но мастериц обучает дельных. Алёна помогает сестре со всем старанием.

Спальные комплекты приобрели такую известность среди дам, что даже купцы заморские начали покупать их. Сначала в подарок для своих женщин, а потом один решился партию на продажу заказать. Пытался уговорить меня не ставить магическую метку на бельё, дескать, не принято так у них, но я объяснила, что тогда цена будет дороже. В три раза. Согласился, и недавно первые двадцать комплектов, сшитых в моей мастерской, украшенных кружевом учениц Неёлы, отправились в дальние края радовать иноземных красавиц. Думаю, недалёк тот день, когда придётся проводить дополнительный набор работниц в эту мастерскую.

И вроде всё хорошо, только счастливой себя не чувствую. Ерофей стал реже заходить к нам в гости, оправдываясь занятостью. Поклоны иногда через деда передаёт и не называет меня больше «невестушкой». Понимаю, что он почти взрослый мужчина, что есть у него потребности физиологические, которые могут отвлекать от учёбы. А я даже целоваться с ним не могу. Поэтому не смешит меня больше притча, которую цитировала, радуясь вескому поводу отмахиваться от нежеланных женихов и назойливых свах. Всё больше чувствую себя тем самым ослом, который сдох, так и не выучившись богословию. Ибо кажется мне, что жениха у меня больше нет.

— Дурочка, нашла, из-за чего переживать. Тебе же всего шестнадцать лет, — успокаивал меня дед, с которым я как-то поделилась своей печалью. — У тебя вся жизнь впереди. Ерофей не последний мужчина в столице. Обязательно будет у тебя и большая любовь, и муж самый лучший, и умные, здоровые детки. Не торопись. Твоё от тебя не уйдёт.

Согласно киваю. Да, всего-навсего шестнадцать. Впереди много надежд и планов.

Но позволит ли проклятие, наложенное на меня неизвестно кем, обрести всё то, о чём мечтаю и чего хочу?

— Даша, ты правда не обижаешься? — в который раз спрашивала меня Екатерина, укладывая в сундук одежду близняшек.

Сцепив зубы, старательно растягиваю губы в улыбке и отрицательно качаю головой — не обижаюсь. Хорошо, что рядом Дуняши нет, лгать могу спокойно. Хотя нет, не вру я. Нет у меня обиды на помощницу за то, что переезжает она к мужу и оставляет службу в мастерской. Даже рада за Катю, что обрела женщина семейное счастье с Саввой Первушичем. Большой дом, куда она вошла хозяйкой, выводок из четырёх шустрых деток, младшей ещё и двух лет нет, процветающее торговое дело мужа — всё это не оставит времени для работы в ателье. Да и положа руку на сердце, нет у неё в этом больше нужды. За му́жем она теперь, а не вдова, вынужденная бежать из родного города, спасая от очистительного огня себя и дочерей-близняшек.

Потопталась у порога, пока моя подруга, проследив за погрузкой последнего сундука, в повозку запрыгнула, и помахала ей вслед платочком. А потом уже обессилено рухнула в салоне на ближайший стул. Как я теперь без помощниц справляться буду?

Дуняша подросла, заневестилась, и Боянка, проводя правильную для этого времени и возраста воспитательную политику, привлекла девушку к ведению хозяйства. Хорошо уметь придумывать новые наряды, кроить их и качество шитья контролировать, но нужды в навыке обустраивать быт семейный никто не отменял. Бывает теперь моя названная сестрица в мастерской всего лишь пару раз в декаду.

На какое-то мгновение почувствовала себя так одиноко, словно только-только очнулась под кустом у реки. Но глубоко вздохнув и медленно выдохнув, пришла в себя. Что это я? Тогда у нагой и босой меня другая цель была — выжить. Еду добыть, к людям выйти. Спасибо светлым богам, получилось. Ещё и Пыха нашла и выходила. Теперь в моей жизни есть замечательный дед — чародей Осей Глебович Грифин. Почти два десятка швей, вышивальщиц и кружевниц в ателье работает. Не подруги, конечно, но и в особой недоброжелательности не замечены.

Та же Ружена трудолюбивая, старательная девушка. Прямо сейчас записывает в книгу принесённые со второго этажа свежепошитые комплекты, аккуратно складывает их в сумочки и расставляет на полках. Художницы-визажисты шуршат в своей комнате, проводя ежедневную ревизию оставшихся средств и наводят порядок после визита клиентки. Ветеран, дремлющий в уютном кресле, год назад приглашённый на должность пугала от зевак и повес, прижился в доме, почти родным стал. Почему же я себя чувствую так одиноко?

С управлением, если напрягусь, и одна справлюсь. Правда, не готова я к такому трудовому героизму. Привыкла уже жить и работать без авралов и ночных смен. Дисциплина, она же не только работникам вменяться должна, но и клиентов воспитывает.

— Дарья, — отвлек меня от грустных размышлений Мезислав Жданович, внимательно глядя на меня из глубины своего кресла, — составь компанию старику чайку выпить.

Ну да, «старик»! Кокетничает вояка. Видела я, как он флиртует с компаньонками наших клиенток, скучающими в ожидании хозяек. Усы подкручивает, глазами сверкает, улыбка на чисто выбритом лице, как у кота Чеширского. Опасен для дам наш сторож, ох как опасен!

В ответ на предложение ветерана поманила его за собой на кухню.

Чтобы работницы не вздумали обедать прихваченными из дома припасами на рабочем месте рядом с роскошными тканями и полуготовыми нарядами, по традиции первой мастерской, что была в доме Боянки, еду готовили на всех и обедали в небольшой столовой возле кухни.

— Трудно тебе придётся, девочка, без помощниц, — начал разговор ветеран. На этот очевидный факт я только плечами пожала, а собеседник продолжил: — Когда я сотней командовал, у меня больше десятка помощников было. — И ветеран принялся загибать пальцы. — Один был ответственным за обмундирование: отслеживал срок службы одежды и обуви, чтобы вовремя заменить изношенное, вычеты из жалования произвести за испорченное по небрежению. Другой отвечал за оружие, чтобы всё, что Устав требует, в наличии было, к тому ж чистым, исправным и готовым к бою. Третий за питание воев следил со всем тщанием, еда всегда была свежая и вовремя подавалась. Четвёртый за здоровье наше отвечал. Лекарь-травник у меня был знающий, из потомственных. Степняки в плен увели. Представляешь, пошёл травы заготавливать не сказавшись. Потом уже по следам поняли, что с ним случилось, когда искать бросились. Жаль парня… — отвлёкся от подсчёта бывший сотник, но долго предаваться печали не стал, вернулся к теме разговора. — Пятый за чистотой следил. Баня там, стирка, ну и всякое такое. Писарь ещё был. Указы воеводские хранил, мои под диктовку записывал, счета всякие вёл. Писанина, скажу я тебе, Даша, это ещё та морока, а без неё нельзя. Десятники, опять же, были. Заместитель. Один человек командовать может, но уследить за всем ему невозможно.

Я слушала и согласно кивала. Мне необходимо пересмотреть организацию работы. По цехам старших назначить, бухгалтера нанять, может быть, завхоза — за порядком в доме следить. Тут я дёрнулась: какой такой завхоз? Мне срочно нужен домовой!

И стоило подумать мне о домашнем духе, как кто-то подёргал меня за подол. Опустив глаза, увидела растрёпанного парнишку, едва достающего мне до колена.

— Звала, хозяйка? — спросил он.

Я покосилась на Мезислава, но он не обращал на меня внимания. Не то задремал, не то погрузился в воспоминания о былых сражениях, о боевых товарищах и прошедшей молодости.

— Не знала, что ты здесь живёшь, — мысленно ответила нечисти.

— Да, я недавно заселился, — смутился домовёнок. — Старшие сказали, что пора уже своим умом жить, вот я и нашёл себе дом. Тут почему-то не было наших. Ты не против, хозяйка?

— Только рада буду, — успокоила собеседника. — Звать тебя как?

— Круком меня кличут, хозяйка, — поклонился парнишка, а потом приосанился и доложил: — Жильё я осмотрел. Справное. Мыши завелись, гнездо вьют. Так ты бы, хозяйка, кота завела, что ли, пока не расплодились. А то, если хочешь, я сам тварюшку приманю.

Сдерживая улыбку, киваю. Так забавно Крук хмурит лоб и дёргает едва пробившиеся волоски на подбородке.

— Примани, тебе лучше знать какой нам нужнее. Что ещё посоветуешь?

— А послушаешь? — сомневается домовёнок.

— Послушаю. Знаю, что дурного не посоветуешь.

— Гони кухарку из дома, — решительно заявил Крук и замер, ожидая моей реакции. Вдруг не кухарку, а его погоню.

— Что так? — удивилась я. — Готовит вкусно, на кухне чисто, а если и ворует, то немного.

— Изведёт она тебе людей. Выживет мастериц из дому. Подклады делает, в еду травки кладёт плохие. Не травит, но отваживает от тебя и от работы, — объяснил домовёнок.

— Зачем ей это?!

Крук только ручками развёл — кто знает. Повёл взглядом на Мезислава и исчез как не бывало.

— Вот я и говорю, что помощники тебе нужны, Дарья, — резюмировал нашу странную беседу очнувшийся от дрёмы, ветеран.

Но о помощниках я уже не думала.

Кухарку взяли месяца три назад. До этого обед на всех готовила Екатерина, мотивируя это тем, что ей нетрудно и дочки помогают. Но когда у них с Саввой Первушечем роман воспылал, я отослала её из кухни. Недаром говорят, что у влюблённого повара всегда щи пересолены. С отстранённой мечтательностью Катя могла посолить компот или высыпать в грибную лапшу приготовленные для отвара ягоды. Каша подгорала, пироги не пропекались, лепёшки сушились до состояния жёсткой подошвы. И тут ко времени и месту тётка на пороге нарисовалась: «Кухарочка не требуется ли?». Что бы мне тогда задуматься, откуда дровишки, но я была в жутком цейтноте и просто кивнула головой, а рукой махнула в сторону кухни.

Так, надо подумать, что в ателье плохого за эти три месяца случилось. Дуняша и Катя друг за дружкой переключились на более важные для них дела. Может быть это простым совпадением? Может. Вышивальщица с лестницы упала и сломала руку. Хорошо, что летела не с верхних ступеней, а оступилась на двух последних. «Ох, уж эти длинные подолы!» — попеняла я тогда, вызывая лекаря из Академии. Других не признаю. Кость не пошла на излом, мышцы и нервные окончания не пострадали, но руку целитель порекомендовал держать в лубках не менее месяца. А потом ещё и восстанавливать моторику. Конечно, не брошу несчастную на произвол судьбы, буду треть жалования платить на время болезни, но вышивальщица мне нужна сейчас.

Ссориться чаще мастерицы стали. Причем на пустом месте. Я подумала, что усталость так сказывается, и решила девушек по очереди в недельные отпуска отправлять, но лучше не стало. А причина в том, что мне просто направленно вредят.

«Вот доберусь я до вас!» — пообещала я неведомым пакостникам и пошла собираться домой.

«Беда не приходит одна», мудро подмечает народ. Хотела с дедом по дороге посоветоваться, как кухарку, засланную конкурентами, на чистую воду вывести, но на противоположной стороне улицы чародей ожидал меня не один. Рядом нетерпеливо перебирал ножками колобок в мантии. Рост и объем были практически равными. Помимо круглой фигуры спутник Осея и лицо имел круглое, блестящее от избытка сальных выделений. Волосы из-под шапочки не свисали. Должно быть, лысый или стрижётся под ноль. Отчего-то не стоялось «колобку» на месте, видно, хотелось катиться вниз по улице, продолжая начатую беседу, а тут задержка в виде меня.

— Добрый вечер, Дашенька, — поприветствовал меня дед. При чужих «стрекозкой» не называл, считая такое обращение очень личным. — Позволь представить тебе моего молодого коллегу. Мутимир Чаславович Ёрш учится у меня на преподавателя истории чародейства. Мне-то на покой скоро, вот и готовлю смену.

Последние слова старика были полны грусти. Кому же хочется остаться не у дел? Предчувствуя скорую отставку, ответственный учёный не мог бросить свою кафедру на волю богов и взял практиканта. А то, что он такой неказистый, так надеюсь, на учебном процессе это никак не отразится.

— Дарья Милановна, — поклонился мужчина, мгновенно поменяв скучающее выражение лица на самую радостную личину, которую имел в запасниках, — как же я рад нашему знакомству! Наслышан о вашем уме и практичности, но теперь вижу, что вы ещё и невероятная красавица. Надеюсь, мы станем добрыми друзьями.

В ответ на такое заявление я только плечами пожала. О чём нам дружить?

Неторопливо шагала наша компания в сгущающихся сумерках вниз по улице. Учёные мужи спокойно беседовали о своём, я размышляла о сложившейся неприятной ситуации. Никакой ярлык не поможет, когда тайные вороги хотят извести твоё дело, значит, необходимо срочно проводить расследование и искать, кому это выгодно.

По средневековому этикету, кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро, а визит после заката — это моветон. Но мэтр Ёрш, похоже, правила и приличия имел в виду и поэтому даже не подумал распрощаться с нами у крыльца.

— Осей Глебович, я хотел бы обсудить ещё парочку важнейших вопросиков, — безапелляционно заявил он, на что растерявшийся дед только и смог, что отступить от двери, пропуская непрошенного гостя в дом.

О важности поставленных вопросов судить не собиралась, поэтому поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться в домашнее. Уже больше года минуло, как мы с дедом поменялись комнатами.

— Трудно мне, стрекозка, туда-сюда шастать по нескольку раз на день. А иногда ещё и ночью спуститься приспичит. Так что переезжай в мою спальню, а я в твою заселюсь, — объявил мне как-то воскресным утром чародей.

Весь выходной потратили мы на перенос вещей и обустройство новых мест. Осей радовался, что уборная теперь в шаговой доступности, а я тому, что есть место для платьев. Вопреки местным традициям, не укладывала я наряды в сундук, а хранила на напольной вешалке, которую мне сделал уже без возражений прислушивающийся к моим запросам столяр.

Несмотря на то, что я хозяйка модного ателье, мой гардероб не отличается обилием. Два синих форменных платья, серое с серебряными пуговицами и отделкой, лиловое, украшенное оборками по горловине, рукавам и подолу и чёрное. Это платье было экспериментальным. Благодаря жакету без подкладки или задрапированной накидке, расшитой мелкими камушками горного хрусталя, звёздами сверкающими на пронзительной черноте шёлка, и нижним пышным юбкам, оно трансформировалось от вечернего до строго-делового. На ткань я не тратилась. Зачем, когда запасы зачарованной формы Осея хоть и подходили к концу, но ещё занимали несколько полок в подвале. Достаточно было хорошего кроя, интересной отделки и аксессуаров, чтобы никто даже подумать не мог, что этот великолепный шёлк когда-то был чародейской мантией.

— Хозяйка, ужин подавать? — спросил невесть откуда появившийся Душан. — Гостя кормить будем или чая достаточно?

— Я бы и чая ему не налила, — ответила я. Отчего-то этот Ёрш не понравился мне с первого взгляда и стал как кость в горле. — Но дед со службы и, думаю, что голоден. Поставь всё на поднос, я сама стол накрою.

Оправила домашнее платье, переплела косу, ноги сунула в мягкие домашние туфли и пошла ухаживать за чародеями.

— Деда, отведи гостя руки помыть, — мысленно подсказала я Осею.

И пока мужчины на заднем дворе плескались под умывальником, с помощью домового сервировала стол к ужину.

— Ах, Дарья Милановна, какая вы хозяюшка замечательная! — пел мне дифирамбы гость, громко швыркая чаем, и поминутно вытирая мокрый лоб и макушку салфеткой. Моя догадка оправдалась — Ёрш был лысым. — Всё у вас вкусно, всё красиво и уютно. — И совершенно неожиданно закончил: — Вот бы мне такую жену!

Хорошо, что я уже свой чай допила, а то бы подавилась. Мы с дедом недоумённо переглянулись.

— Деда, это что сейчас было? — мысленно воскликнула я.

Осей скрутил пальцами какую-то особо замысловатую мудру, втянул тонкие губы и задумчиво пожевал ими, а потом ответил:

— Мутимир Чаславович, ваше предложение невместно, ибо Дарья уже невеста.

— Это чья же? — с ехидной усмешкой поинтересовался гость и сам себе ответил. — Ерофейки Найдёнова, что ль?

И уже открыл было рот, желая ещё что-то добавить, но тут дед неожиданно так хлопнул по столу ладонью, что тонкостенные чинские чашечки подпрыгнули в своих блюдцах.

— Довольно! Мне кажется, Мутимир Чаславович, загостились вы. Пора и честь знать.

Ёрш и сам понял, что зарвался. Стушевался, даже лицо блестеть стало поменьше. Встал, с шумом отодвинув тяжёлый стул, поклонился и потрусил в прихожую. Я привстала было проводить, на что дед проворчал:

— Сам дорогу найдёт.

И началась осада. Ухаживал мэтр своеобразно. Он не дарил сладостей, цветов или недорогих украшений, как это было принято в столице, не приглашал на гуляния, но в конце каждой декады приходил в мастерскую пить чай.

— Дарья Милановна, — объявлял он с порога, — как же я рад вас видеть. Чайком угостите? И вот того варенья, что прошлый раз было, я бы ещё отведал.

Варенье, мёд, пастилу и прочие лакомства к чаю мои работницы приносили из дома, чтобы похвастаться друг перед дружкой семейными рецептами и угостить нас с Мезиславом Ждановичем, которого все почитали и любили. Потчевать незваного гостя чужими запасами не собиралась, поэтому после самого первого визита молча ставила на стол чашку с заваренным травяным сбором, которого у меня было в достатке.

Как же хотелось вместо душистого отвара кипрея с мятой или чабрецом подать Ёршу крепко заваренной сенны, но дед запретил как-либо вредить ученику.

— Потерпи немного, стрекозка, ему самому скоро надоест, — пообещал чародей.

Терпела. Всё равно сказать ему ничего не могла, а писать ехидные замечание на досочке бесполезно. Мэтр их не понимал.

Вот не весна вроде, а все вокруг словно с ума сошли. Мастерицы мои, те, что помоложе, шепчутся о своих ухажёрах. Даже у Ружены некая мечтательность во взгляде появилась. Правда, чувство ответственности пока преобладает и ошибается девушка в отчётах крайне редко. Может, это травки так действуют, что кухарка подсыпает?

Надо заканчивать с этим безобразием! И в то же время понимаю, что злюсь от зависти. Мне тоже хочется слушать нежные глупости, которые шепчут на ушко, прятать раскрасневшееся от счастья лицо в букете, что подарил любимый, и знать, что я для него самая-самая. Красивая, нежная, любимая, единственная…

Но тот, от кого хочу слышать эти слова, какой уж месяц глаз не кажет. Вместо него этот несносный колобок на ножках чаи распивает.

— Дарья Милановна, а ватрушки у вас есть? — врывается в мои размышления визгливый голос Ёрша.

«Да чтоб ты всрался!» — мелькает злая мысль.

— Ой! А уборная где? — гость, секунду назад вальяжно прихлёбывающий чай, бледнеет лицом и мгновенно меняет приоритеты.

Хм… а ведь пожелала я без добавления силы. «Всё страньше и страньше», — промелькнула в памяти фраза из прошлой жизни. Вот только не помню, кто и о чём так говорил.

— Кому выгодно, говоришь… — дед поиграл губами, то вытягивая их в плотно сжатую трубочку, то насильно растягивая в широкую улыбку, при этом пальцы его непрерывно плели узор замысловатых мудр. — Согласен, вопрос поставлен верно. Ну и что ты думаешь?

Я перевернула и подвинула по столу лист с коротким списком, и две седые головы, чуть не столкнувшись лбами, склонились над ним.

В салоне ателье проходил тайный совет по раскрытию заговора и устранению кухарки-диверсантки. Совет состоял из моего деда-чародея, отставного сотника, а ныне блюстителя порядка в мастерской Мезислава Ждановича и меня. Был ещё и четвёртый негласный участник — домовёнок, но он таился, а я его свидетелем пока не призывала.

Собрались мы после того, как все работницы разошлись по домам, и никто случайно или нарочно не мог бы услышать наши разговоры. Привлечь к решению этой задачи моего охранника предложил дед, ссылаясь на то, что отставной воин человек бывалый, а мы люди цивильные и опыта в поиске тайных врагов не имеем. Я согласилась.

— Трое из списка рода боярского, а к ним, это все ведают, на хромой козе не подъедешь. Доказательства нужны такие, чтобы отмахнуться не смогли. Иначе в клеветники запишут и кнутами драть у позорного столба прикажут, — задумчиво барабаня пальцами по столу, высказался ветеран.

В комнате вновь наступила тишина. Не было среди нас желающих подвергнуться экзекуции. Значит, дело надо решать не с наскока, а осторожно и аккуратно.

— Даша, а почему ты этих, — дед потыкал пальцем в пять строчек на листке, — в злом умысле подозреваешь?

Для ветерана я только жестикулировала, а чародею ещё и мысленно комментировала. Показала два первых имени и изобразила пантомиму швейного дела: сначала двумя пальцами подвигала, словно ножницами режут, потом как иглой шов прокладывают.

— Эти дамы тоже шьют на заказ? — догадался Мезислав.

— Раньше они боярыням наряды шили, — озвучил мою информацию Осей, — а когда сначала молодёжь, а следом и матроны солидные фряжское носить стали, не захотели переучиваться. Должно быть, надеются, что как не станет внучкиной мастерской, то все вновь в парчовые трёхслойные сарафаны и шубы с рукавами до полу облачатся.

— Это вряд ли, — задумчиво почесал густую бровь сотник. — Не думаю, что столь глупы эти бабы. Злятся, конечно, но слух о том, что тебе царица-матушка благоволит, по столице ходит. Не по силам им, да и головы лишиться можно на таком деле. Но проверить стоит. Пригласи ты их к нам поговорить. В столовой чай накрой и посмотрим, как кухарка реагировать станет. Уверен, что если в сговоре они, то как-то да выдадут себя. А если нет, то сама думай, как жить вам в мире и за богатых заказчиц не драться.

Я кивнула. Давно вынашиваю мысль о панталончиках, корсетах, боди и прочих изящных женских штучках из тонкого льна или хлопковой ткани. Уже и эскизы есть, и выкройки кое-какие сделала. Но сейчас, когда осталась без помощниц, ещё одно новое направление физически не осилю. Почему бы не заключить договор с коллегами? Или целиком идею продать. Пусть развивают перспективное направление. Нельзя быть жадной и стараться целиком охватить весь южнорусский модный мир. Подавиться можно.

— Вот и ладно, — хлопнул ладонью по колену Мезислав, — а я завтра найму возок и проедусь по старым друзьям-приятелям. Погутарить мне с ними треба. День без меня справишься, Дарья Милановна?

Ещё раз кивнула. Отрадно было видеть нешуточный интерес ветерана. В глазах появился азартный блеск, весь как-то подобрался, приосанился, кажется, даже усы встопорщились и стали гуще. Пусть развлекается. Получится или нет изловить злодеев, не знаю, а бодрости у старика уже прибыло.

Почувствовала пристальный взгляд в спину, повернулась и увидела, как Крук манит меня в сторону кухни.

— Вот смотри, хозяйка, — показал он мне на узелок, лежащий на рабочем столе. — Здесь сбор травок разных. По отдельности листики-цветочки, а вместе зелье коварное.

Потянулась было выбросить гадость, но остановилась. Пропажу кухарка сразу заметит, встревожится и затаится. А нам сейчас нельзя объявлять, что мы знаем о её подлых намерениях.

— Положи пока туда, где взял. Хотя постой! Давай немного отсыплем. Отдам деду. Может, алхимики из Академии антидот сделают, — распорядилась я. Увидела, как округлились на непонятное слово глаза домовёнка и объяснила: — Обратное снадобье. Так понятно?

В кухонном сумраке моргнули очи, как у кота подсвеченные жёлтым, а тёплая лапка протянула мне крошечный свёрток, шуршащий сушёной травой.

— Ещё с подкладами что-то сделать надо, — я задумчиво потеребила косу. — Из-за них, наверное, мастерицы ругаются.

— В них причина, — соглашаясь вздохнул Крук. — Попрошу старших, чтобы помогли убрать. Можно?

— Конечно, можно! — обрадовалась я. — И вот что… Скажешь, что они за работу в оплату возьмут. Хоть угощением отдарюсь, хоть одёжку пошью.

На том и сговорились.

Через четыре дня после совещания коллеги-конкурентки смело зашли в ателье, но остановились у входа, не зная, куда идти дальше. Дамы у нас не впервые. И просто так любопытничали, когда только-только «Стрекозку» открыла, и комплекты покупали, чтобы изучить и скопировать. Но сейчас у них другой статус — они мои гостьи.

Мы с Дуняшей ожидали приглашённых на переговоры в салоне и, приветствуя, вежливо присели в книксене. Одна из дам ответила тем же, вторая немного замешкалась, а потом небрежно кивнула.

— Мы рады, что вы откликнулись на приглашение, — начала «переводить» мои бессмысленные жесты Дуняша. — Пройдём в столовую, выпьем чаю, поговорим о делах.

Когда все расселись вокруг большого стола, моя помощница громко позвала:

— Цветава!

Вошла кухарка, обвела всех спокойным взглядом и посмотрела на девочку:

— Зачем звала, барышня?

— Принеси самовар и всё, что к чаю полагается.

Женщина кивнула и пошла порученное исполнять. Я выдохнула. Никак не отреагировала она на моих гостей, да и те на кухарку внимания не обратили. Служанки того не стоят.

— Здесь и работницы ваши обедают? — спросила та, что кивала, оглядывая открытые шкафы с посудой.

— Да. Дарья Милановна строго следит, чтобы в мастерских не было никакой еды, — ответила моя юная помощница.

— Правильно делаете. И я своим запрещаю в мастерской кусочничать. Пусть дома едят, — строго резюмировала собеседница.

Вторая пока молчала.

«Дунечка, спроси, как их зовут, а то неловко беседовать», — мысленно попросила я девочку.

— Ох, как конфузно вышло! — всплеснула она руками. — Мы же не представились…

— Да знаем мы вас! — отмахнулась «активистка». — Ты Дунька, она Дашка.

— А вас как звать-величать? — пролепетала Дуняша, ошарашенная таким хамством.

— Пава Андреевна я, Уйкина. Вдова, владею мастерской, что у центрального базара, — задрав нос и горделиво поведя объемным плечом, отрекомендовалась собеседница.

«С этой ни за какие коврижки работать не станем!» — поделилась я принятым решением с помощницей, и Дунечка согласно кивнула. Но получилось так, будто она на тёткины слова отреагировала.

— Да не кивать, а поясно кланяться надо, когда с достойной хозяйкой знакомство сводишь! — рассердилась Пава, отодвигая по столу чашку с чаем так, что горячий напиток выплеснулся на скатерть. — Не понимаю я, зачем звали, чего хотели.

— Познакомиться, поговорить о делах общих… — начала было Дунечка, но Уйкина не стала её слушать

— Нет у меня с вами дел общих, свиристелки, и не будет никогда. Прощайте! — спешно направилась она к выходу, но в салоне столкнулась с Мезиславом Ждановичем. — Ты тут ещё, козёл хромоногий, под ногами путаешься! — обругала ветерана и, хлопнув дверью, ушла.

От громкого звука все вздрогнули, и вторая гостья словно проснулась. Она посмотрела на меня с грустной улыбкой и сказала, певуче растягивая гласные:

— Простите, Дарья Милановна, Паву. Завистью больна душа её. Вооот и досадует на всех, — говорила женщина спокойно, с доброй улыбкой, и скоро речь швеи перестала казаться тягучей, так гармонично сливалась она со всем её обликом. — Меня зовут Сияна Всеградовна Истомова, и я очень рада нашему знакомству. Давно собиралась, да не решалась.

Сияна честно призналась, что копировала наши спальные комплекты, но не для боярских жён и дочерей, а купчихам и зажиточным горожанкам продавала. Ткани и кружево брала попроще, так и цену ставила на порядок ниже. Когда же я предложила ей возглавить новое направление, она с радостью согласилась. Договорились, что также оставлю за ней производство более дешёвого белья, но немного по другим моделям и за десять авторских процентов.

— Как же хорошо, что совесть теперь меня грызть не будет. Поверьте, Дарья, не со зла делала так. Третью дочь пора замуж выдавать, каждую приданым немалым обеспечить надо. Вот и попутали тёмные духи, — каялась гостья. — Но теперь я оставлю мастерскую дочери, а сама к вам перейду. Мастерицы хорошие у меня есть. Будем ваши боди шить.

На очередном совещании рассказала я моим боевым соратникам, как прошла встреча с конкурентками.

— Как и говорил, не они кухарку прислали. Пава эта скорее в драку ввяжется и косы выдергает, чем тайный умысел затеет. А Сияну совесть замучает, если подлость сделает. Нет, не они это, — решительно вычеркнул из списка два пункта Мезислав.

— А что об этих скажешь? — ткнул узловатым пальцем в оставшиеся строчки Осей.

— Пока думаю, — почесал бровь ветеран. — Небыстрое это дело, лазутчика выследить. С наскоку, атакой не решить. Но люди уже работают.

— Мои люди тоже работают, — похвастался чародей и достал из кармана пузырёк тёмного стекла. — Вот, Дашенька, три дня по капле. Хоть в питьё, хоть в еду добавляй, и не будет больше отвар на работниц твоих действовать.

«Спасибо, деда!» — мысленно поблагодарила Осея, а потом по очереди обняла и расцеловала обоих стариков.

Адреналин, кипевший в крови благодаря расследованию, почти нейтрализовал гормональный шторм юного тела и позволил трезво… хм, относительно трезво взглянуть на свою жизнь.

Я практически забыла, что этот мир мне чужой, как и время, в котором живу, и даже то, что тело не моё, а неизвестной девочки-степнячки, и дед, ставший роднее родного, введший в свой род, всего лишь опекун, а не кровный предок. Меня приняли, и я легко укоренилась, как семечко одуванчика, занесенное ветром в даль далёкую.

Снятся иногда сны странные, непонятные, правда, мгновенно забываются, стоит окончательно проснуться и открыть глаза. Только ощущения после этого муторные: весь день тревожат то страх, то раздражение, то тоска. Но дела и хлопоты не дают времени на страдания, поэтому, отмахнувшись от непонятного, бегу, подхватив юбки, то в лабораторию опробовать пришедший в голову рецепт, то к Неёле с просьбой придумать новый узор кружева для отделки комплектов, то еду в лавку к купцу отобрать ткани для белья.

Всё это необходимо успеть в отведённое для работы время, чтобы вечером не спеша прогуляться с Осеем от мастерской до дома, где спокойно поужинать вкусняшками, приготовленными неугомонным Душаном по моим рецептам. И уже за чаем поделиться тем, что произошло днём.

— Дарья Милановна, — в присутствии посетителей и работниц ветеран обращался ко мне исключительно по имени-отчеству, а когда я остановилась, то прихромал поближе и шепнул: — Вечером погутарить трэба. Непременно!

Согласно кивнула и побежала дальше. Меня уже ждал заказанный возок, чтобы отвезти в лавку Саввы Первушича. Ткани посмотрю новые и с Катей повидаюсь. Настроение такое, что готова горы свернуть.

Лошадка лениво трусит по мостовой, ритмично цокая копытами по плотно уложенным каменным плитам, а я уже в который раз мысленно отрабатываю детали костюмов для первого карнавального бала, объявленного мадьярским послом князем Любомиром Теодоровичем Пясто-Мышковским.

Свёкр Мирославы слыл известным любителем разнообразия и новизны, на чём они со снохой и «спелись». В течение месяца мне необходимо придумать и воплотить три парных маскарадных костюма: для царской четы, для посла с супругой и, конечно же, для князя с княгинюшкой, которые считали меня своей приятельницей и не чинясь заезжали в гости, да и к себе часто приглашали.

В результате двух бессонных ночей пришла идея облачить семейство Пясто-Мышковских в костюмы греческих богов. Любомиру Теодоровичу предложу образ Зевца-громовержца, а супруге его Здиславе Красимировне в пару мужу наряд Геры — покровительницы брака. Мирослава, недавно ставшая матерью, на мой взгляд, отлично сыграет роль Флоры, а Рознег — влюблённого в неё Зефира. Уже и несколько эскизов для обеих пар набросала. Пусть выбирают.

А вот Василий и Анна даже на маскараде должны быть выше всех. Поэтому хочу предложить венценосным особам костюмы Солнца и Луны. Золотой наряд, увенчанный короной из стилизованных лучей светила, для царя и серебряный с диадемой в виде полумесяца и с прозрачной вуалью для царицы.

Погрузившись в мысли, не заметила, что повозка уже несколько минут стоит на одном месте. Что там? Транспортных пробок в этом мире пока нет, значит, впереди происходит нечто, остановившее движение. Женское любопытство во все времена призывает к активности. Привстала с сиденья, желая увидеть причину остановки, приподнялась на цыпочки, вытянула шею, но широкая спина возницы наглухо закрывала обзор. С разочарованным вздохом хотела было присесть обратно, но невзначай повернула голову и увидела то, что пусть на один миг, но остановило моё сердце.

С высоты возка, на котором я стояла в полный рост, забор не скрывал высокое крыльцо дома и людей на нём. Молодой мужчина стоял вполоборота ко мне, ещё и склонился к девушке в накинутой на плечи цветастой шали. Его лица видно не было, а вот её сияющие глаза, счастливую мордашку и припухшие губы хорошо смогла рассмотреть даже отсюда. И то, как потянулась она к нему, нежно обвивая шею руками, и как платок соскользнул к ногам, открывая наготу тела. Пара бесстыдно слилась в долгом и страстном поцелуе. А мне захотелось умереть. Здесь и сейчас.

Тут возок тронулся, я покачнулась и, рухнув на сиденье, зашлась в беззвучных рыданиях. Трудно опознать человека, если видишь только спину, обтянутую форменным кафтаном Академии. Но не всегда нужна необходимость видеть лицо, чтобы понять, кто перед тобой. Шапку и кушак, сшитые собственными руками, я узнаю из тысячи.

— Катя, быстро сюда! — привел меня в сознание громкий мужской голос над головой.

Савва Первушич легко нёс на руках от возка к дому моё бесчувственное тельце и взволнованно звал жену.

Я что, от потрясения сознание потеряла? Глупость какая. Если не нужна жениху, то и он мне не нужен! Подумаешь, какой-то там Ерофей Васильевич. Дед говорил, что в столице таких на метр квадратный три пучка по грошику. А я ему верю.

Похлопала купца по руке, призывая поставить меня на ноги, но богатырь отступил лишь тогда, когда усадил в горнице на лавку и убедился, что больше падать не собираюсь. Тут и Екатерина подоспела с водой студёной. Наверное, послала служанку, чтобы свежей из колодца принесла. Аринка со Светанкой у стенки застыли с глазами, полными слёз — тоже переживают. Какие же они все хорошие! Рядом с такими людьми душой греешься.

— Даша, что случилось? — подруга внимательно смотрела на меня, ожидая ответа.

Я только рукой махнула. Может, и хотела бы рассказать, да не могу, а писать о таком не умею. Ничего, это же не самое страшное, что может с человеком случиться. Отчего-то вспомнились молодые воины на берегу реки, погибшие от жутких ран. Вот где ужас! А меня всего лишь парень бросил. Да и был наш с Ерофеем договор бесперспективным. Какая из меня жена?

Допила воду, тряхнула головой, старательно изобразила улыбку и раскрыла руки, демонстрируя готовность принять близняшек в объятья.

И в тот момент, когда девчонки прижались ко мне и четыре тёплые детские ладошки стали жалеючи гладить по волосам, лицу, плечам, я вдруг вспомнила, отчего потеряла сознание. Когда, скорчившись от боли в душе, беззвучно рыдала, оплакивая свою несчастную жизнь, то почувствовала, как Сила моя жаждет вырваться и поквитаться со всем миром.

Ох, испугалась же я! Ведь никто ни в чём не виноват. Ерофей? Так он живой человек, а не монах, взявший на себя обет безбрачия. Та девчонка, что выскочила проводить парня на крыльцо? Она, должно быть, тоже любит. За что же их?

Борьба по укрощению Силы вымотала меня до полного опустошения и потери сознания. Оно и к лучшему. В топке противостояния сгорела боль. А та пустота, что осталась вместо неё, постепенно заполнится. Да хоть бы и работой. Дел-то полно. И начну прямо сейчас.

Написала записку Савве с просьбой показать новые ткани. Может, что-то для карнавальных нарядов моих знатных клиентов подойдёт. Да и образцы новинок для каталожных альбомов не помешают. Хозяин встал было, чтобы проводить, но Катя почтительно, с мягкой улыбкой аккуратно потянула у него из руки ключ:

— Позволь мне, муж любимый, поводить гостью по складу?

Купец хмыкнул в усы и, отдавая тяжёлую узорчатую металлическую полоску, на несколько секунд задержал руки жены в нежном захвате своих больших ладоней. Встретились взглядами и зависли, не видя никого вокруг.

Отвернулась, чтобы нескромным вниманием не смущать супругов. Прислушалась к себе. Пустота. Нет ни боли, ни завистливой горечи. Правда, и радости за подругу нет. Холодная констатация факта — эти двое счастливы.

Бродя по складу, рассматривая шелка, бархат и атлас, удивилась пониманию того, что такое отстранённое эмоциональное состояние мне привычнее и понятнее, чем то упоение жизнью, которое я испытывала, живя в этом мире. Наверное, повзрослела, сделала вывод о себе самой и вернулась к выбору ткани.

Один из рулонов привлёк внимание непривычным цветом. Так как окраска ткани было делом трудоёмким и затратным, то в яркие цвета окрашивали только дорогие полотна, из которых шили наряды для богатых людей. Простой люд носил одежду более приглушённых, близких к натуральным расцветок. Этот шёлк по цвету был близок к цвету кожи человека. Только я увидела его, сразу поняла, как исполнить задуманные костюмы.

Помнится, в древние века греки облачались в элегантно задрапированные хитоны и пеплосы, а от ветра и холода укрывались гиматиями и хламидами. * В таких же одеждах они изображали и своих богов.

Сложного в исполнении такого костюма не было ничего, но я была уверена, что ни одна из моих клиенток не рискнёт появиться на балу в платье на голое тело. Да ещё и с незашитым правым краем. Можно, конечно, было попрать первоисточники и сшить наряд «по мотивам», но тогда весь смысл терялся.

А теперь я знаю, как и приличия соблюсти, и представить семью приятельницы в истинном облике обитателей Олимпа.

*Хитон — туника без рукавов или с короткими рукавами, подпоясанную на талии (у мужчин) или под грудью (у женщин). Пеплос — женская одежда, похожая на длинное просторное платье.

*Гиматий — накидка в виде большого отрезка ткани, которым обвивали тело.

*Хламида — плащ, верхняя одежда.

«И что у нас плохого?» — именно с этого вопроса хотелось мне начать тайное совещание, но, подумав, что чёрный юмор старички вряд ли оценят, просто вопросительно посмотрела на Мезислава Ждановича.

— Дру́ги мои, — обратился к нам с дедом ветеран, — хочу доложиться, что стало известно о кухарке Цветаве. Попросил я людей, ведающих в тайных делах, чтобы проследили они за бабой зловредной и выведали, с кем в сговоре она.

Бывший сотник подтянул к себе чашку, наполненную отваром кипрея с мятой, сделал пару глотков, прикрыл глаза от удовольствия, вернул чашку на блюдце и взглянул на нас с дедом.

— Мезислав, — дед неторопливо разгладил складки на скатерти, — я хоть и слабый чародей, но сплести заклинание на то, чтобы твой же костыль тебя пониже спины стукнул за то, что жилы мотаешь, сумею.

Отставной сотник независимо фыркнул, но продолжил, достав из кармана бумажку со списком:

— Так вот… Мы смело можем вычеркнуть боярыню Истиславскую — она недавно, после смерти мужа, в монастырь удалилась от суеты мирской. Вряд ли столь набожная женщина станет каверзы строить…

Я мысленно хмыкнула, вспомнив, почему внесла в список эту фамилию. Дама хотела заказать белоснежный спальный комплект в подарок своей дочери. Но на тот момент белого шёлка в лавках у купцов столичных не было. Ружена предложила выбрать из самых светлых образцов ткани, что были в наличии, но боярыня стояла на своём, утверждая, что только белое исподнее приличествует носить добропорядочным женщинам. Продавщица высказывала участие и сожаление, но покупательница сердилась всё больше. Похоже было, что дама чрезвычайно упряма и привыкла получать своё. Наконец, поняв, что купить желаемое не получится, она в сильнейшем раздражении направилась к выходу, бросив напоследок:

— Пожалеете!

«Не она так не она», — подумала я и продолжила слушать доклад.

— Эти, — ветеран ткнул в следующую строчку, — тоже невиновны.

Сестры Яровидовы давно мечтали шить себе платья в моей мастерской, но при этом всеми возможными способами старались сбить цену до малой серебряной монеты. Мне хватило одного раза, когда три платья, заказанные каждой из сестёр, остались невыкупленными в ателье. Отдавать наряды в долг, как предложили ушлые боярышни, я не собиралась. После того случая девицы ещё несколько раз делали попытки уговорить меня на сотрудничество, но я категорически отказывалась и предлагала сначала выкупить первый заказ, который давно уже их ждёт. На что сестрицы только фыркали, а я разводила руками: «На нет и суда нет».

— Осталось только одно имя, — пожевав губами, констатировал дед. И прочитал вслух, отодвинув лист на всю длину руки: — Боярыня Луготинская.

— Она, голубушка! — азартно закивал головой Мезислав Жданович. Выглядел он сейчас как охотник, загнавший в ловушку знатную дичь. Еще чуть-чуть, и можно будет чучело набивать. — Цветава родная сестра одной из приживалок боярыни. Жаль, что нет свидетелей сговора, но не впервой же на тебя Луготинская нападает?

Сотник вопросительно посмотрел на меня, и я через деда поведала о скандальном случае на прошлое Новолетье.

— Ну вот! Я же говорю, что она! — хлопнул себя по коленям ветеран.

— И что? — как-то слишком спокойно спросил чародей. — Не пойман — не вор. Наши догадки — это только наши догадки. Ты же сам предупреждал, что за клевету могут и кнутом выдрать. В таком деле нельзя торопиться, но надо как-то смочь исхитриться.

Мы с сотником согласно кивнули. Дед прав: поспешишь, людей насмешишь.

Решили оставить пока как есть. Старшие домовые убрали и нейтрализовали подклады, я же закончила поить работниц антидотом, и атмосфера в мастерской более-менее наладилась.

— Но оставлять так, как есть, нельзя! — упрямо стукнул костылём в пол воинственный ветеран.

Теперь согласно кивнули мы с дедом.

— Дарья Милановна, к вам скороход из дворца! — ворвалась ко мне в кабинет одна из работниц.

Я сложила и убрала в стол эскизы карнавальных костюмов, заперла дверь на ключ. Бережёного бог бережёт. Не хочется, чтобы на маскараде в посольстве встретились люди в одинаковых масках. Уже продумала, как наряды шить станем, чтобы никто посторонний не понял, что же это будет.

В салоне ждал молодой парнишка в форме служащего дворца. От нечего делать он, в удивлении приоткрыв рот, рассматривал коллекцию бабочек.

— Ох, сотворят же светлые боги такое чудо! — эмоционально воскликнул он, когда я подошла к нему, но, вспомнив, что на службе, смутился. — Не обессудьте, барышня. Вам послание от царицы Анны.

Он с поклоном передал мне обвитый шнурком и скреплённый восковой печатью свиток. Приняла с лёгким поклоном, как того этикет требует, сломала печать, сняла обмотку. Записка была короткой: «Даша, завтра часов в десять заедем. Анна».

Спасибо, что предупредили. Показала послание Ружене и ткнула пальцем в журнал. Умная девочка мгновенно всё поняла и принялась писать клиенткам предупреждения о том, что время их визитов переносится на… Потом сбегает к ратуше, где всегда можно нанять мальчишек-посыльных, и они разнесут боярыням наши извинения.

Несмотря на то, что начальник охраны царицы Анны очень не любит, когда в помещении есть посторонние, работниц из мастерской отпускать не собираюсь. Хватит того, что четырём заказчицам отказать пришлось. Хорошо, если не обидятся и придут в другое время. Но с венценосными клиентами не спорят, значит, готовимся к приёму.

— Что случилось, Дарья Милановна? — поинтересовался бывший сотник, видя нашу суету.

Показала записку. И видя, как глубокомысленно ветеран почёсывает бровь, поняла, что он что-то задумал. Спрашивать не стала. Захочет — сам скажет. А мне надо закончить эскизы костюмов для царской четы и прикрепить к ним образцы тканей, из которых они будут сшиты.

— Дарья, есть ли посторонние? — вместо приветствия спросил меня Грег, обходя салон и поочерёдно открывая двери во все помещения на первом этаже. В ответ на мой деланно недоумённый взгляд охранник тяжело вздохнул. — Когда ты уже будешь слушаться?

Я пожала плечами. Уверена, что от моих работниц царской чете угрозы нет. Но у воина служба такая — бдеть.

Быстрыми точными жестами командир распределил своих подчинённых по местам, где они должны были перекрывать доступ в салон, ещё раз внимательно осмотрелся и только после этого распахнул дверь.

Приветствуя венценосную пару, я присела в низком реверансе, а Мезислав Жданович вытянулся во фрунт. Ветерану Грег доверял и считал его чуть ли не внештатным бойцом своего отряда.

— Даша, давай без церемоний, — сразу предупредила Анна, позволяя распрямиться и усаживаясь в облюбованное креслице.

Василий рядом с женой присел, осмотрелся и насмешливо ко мне обратился:

— Что же ты, хозяйка, такая негостеприимная. Хоть бы чаю предложила, что ли.

Тут-то сотник и влез.

— Дозвольте доложить, Ваше-ство?

Обращался ветеран по-военному, сокращая титул до строевого приветствия. Царь благосклонно кивнул.

— Не советую здесь чай пить, — неожиданно прямолинейно заявил Мезислав. — Со злым умыслом питьё быть может.

Гости округлившимися глазами уставились на меня. Начальник охраны мгновенно подскочил и крепко схватил за руку выше локтя, а я только воздух ртом хватала, с обидой глядя на старика.

— Ваше-ство, — ахнул бывший сотник и начал путано объяснять, — должно быть, я неправильно сказал. Даша никак навредить не хочет. Это на неё злобствуют, а я предупредил, чтобы на вас, спасите светлые боги, не отразилось.

Атмосфера в салоне была ощутимо нервозной, вызывающей тревогу у всех присутствующих. Первым не выдержал царь:

— Да говори толком! — хмурился Василий, обращаясь к ветерану. — И сядь уже, не могу видеть, как на больную ногу кособочишься. Грег, отпусти девчонку, сказал же старик, что не она умышляет.

Старик, сдерживая привычное кряхтение, опустился в своё кресло, почесал бровь и только было открыл рот, чтобы объяснить ситуацию, как в дверь заглянул скороход:

— Ваше Величество, я привёл его!

— Очень хорошо! Грег, пропусти!

Охранник сделал шаг в сторону, освобождая проход, и на пороге появился Ерофей.

— Это ты лучше всех мысленную речь разумеешь? — обратился к нему Василий.

— Так говорят, Ваше Величество, — почтительно поклонился парень.

— Как зовут?

— Найдёнов, Ваше Величество, студиоз шестого курса Академии чародейства.

«Почему шестого? — задумалась я. — Четвёртый же должен быть». Но ответа не последовало. То ли лучший менталист не слышал меня, то ли не счёл нужным отвечать.

— Ступай к Её Величеству, — приказал царь. — Ей со швеёй что-то обсудить надо. Толмачом побудешь. А ты, — Василий поманил пальцем бывшего сотника, — подсядь поближе да толком расскажи, что у вас тут за злодейства творятся.

Чтобы не мешать мужскому разговору, предложила Анне пройти в комнату визажисток, благо они сегодня на выезде работают у боярыни Буриславской. Учат её служанок красить госпожу новыми притираниями. И кресло там удобное, Анной уже опробовано.

Разложила на столе эскизы с тремя вариантами костюмов. Ткань в любом случае одна будет. Но отделка в каждом варианте своя. Где фасон строже — там украшений добавить можно, а где в модели есть складки да подрезы фигурные, дополнительная вычурность будет лишней. Парность тоже разбивать не следует. Костюмы дополняют друг друга и связаны между собой единым замыслом.

Мои объяснения Ерофей передавал слово в слово, не искажая сути и не добавляя отсебятины. У Дунечки с этим похуже будет. Она или общий смысл моего послания улавливает или когда я мысленно чуть ли не каждое слово выделяю. Поэтому перед важными переговорами приходилось репетировать.

— Спасибо, Даша, всё поняла. Дай мне пару минут подумать, — перекладывая с места на место и в который раз рассматривая рисунки, сказала Анна.

Мы с парнем отошли, чтобы не мешать царице принимать решение, в каких костюмах им с супругом предстоит блистать на маскараде.

Не желая выказывать своего интереса к бывшему жениху, присматривалась к Ерофею незаметно. Похудел, синяки под глазами. Должно быть, подружка горячая, — фыркнула про себя, старательно делая равнодушное выражение лица, но отворачиваться не стала. Кушак какой-то непонятный и шапка тоже… Это не то, что я шила!

— Ерофей, — мысленно обратилась я к погрузившемуся в свои думы студиозису. — Ты что в таких обносках ходишь? Неужто настолько не мила, что даже подарки мои выбросил?

— О чём ты, Даша? — едва слышно, чтобы не мешать царице, переспросил парень. — Я, почитай, больше четырёх месяцев из Академии не выходил — занимался. Сегодня прибежали к царю требовать, кинулся за одеждой — а ни шапки, ни кушака, тобой сшитых, нет в сундуке. Вместо них вот это. — Ерофей брезгливо повертел в руках мятую, засаленную шапку. — Надел только чтобы не простоволосым на улицу выходить. Невместно это по форме. А подарки я твои ценю и берегу. Вот смотри. — Поддёрнув рукав на левой руке, продемонстрировал запястье с кожаным браслетом, в который были вшиты камни с наговорами. — И вот…

Студиоз потянул из-за спины отросшую косу, чтобы показать ленту, подаренную мною в день приёма в Академию. Но волосы от быстрой ходьбы растрепались и рассыпались. Амулет легкого морока, отвода и помехи идентификации упал на пол.

Хоть и знала, что на меня магия оберега не действует, но всё равно увидела вокруг парня лёгкое марево. На мой взгляд, ничего не изменилось. Но со стороны кресла, где сидела царица Анна, раздалось приглушённое «Ах!». Увидела?

Увидела. Встала, подошла близко, внимательно всмотрелась в лицо. Ерофей, которого мы с дедом так и не поставили в известность о нашем предположении о его происхождении, взирал с высоты своего роста на царицу с недоумением.

— Стойте здесь! — приказала Анна и быстро вышла из комнаты.

Я схватилась за голову. Если смогла бы, застонала. Что сейчас будет?! Опомнилась и осторожно, на цыпочках подбежала к двери, без скрипа — спасибо хозяйственному домовёнку — приоткрыла щёлочку, припала глазом.

Василий с недоверием слушал, что шепчет ему жена. Отстранился, в глаза супруге заглянул с явным вопросом: «Правда ли?» и шагнул в нашу сторону.

Отскочить и занять своё место я успела прежде, чем дверь распахнулась.

Василий, храня царственную невозмутимость, пропустил в комнату Анну и плотно закрыл дверь. Только после этого он внимательно посмотрел на Ерофея.

— Как зовут тебя, парень? Полное имя. Сколько лет? Кто твои родители? — хрипло спросил царь.

— Ерофей Васильевич Найдёнов, полных лет предположительно двадцать… хм… или двадцать один. Точнее не знаю. Потому что найден приёмной бабкой в ночь на Ивана Купала семнадцать лет назад дитём малым. Родителей не помню, — спокойно отвечал студиоз, но я видела, как сильно он сжимал шапку в руке, скрывая волнение. — Ваше Величество, а вы почему интересуетесь? Что-то о родных моих знаете?

Вместо ответа Василий схватил со стола зеркало, встал вплотную к сыну и вытянул руку так, чтобы в отражении были видны оба лица. И для кого он это больше делал — для себя или для Ерофея — было непонятно. Генетическая экспертиза, если она в этом мире существует в каком-либо виде, была не нужна. «Волос к волосу», как в сказках говорится о похожих людях. Об этих двоих можно было сказать так же.

— Я долго тебя искал… сын. Уже и после того, как на Анне женился, — царь тяжело опустился на край кресла, вертя в руках ненужное уже зеркало. — И вот нашёл.

Последние слова были сказаны с непонятной интонацией. Словно человек, мечтавший о чём-то, наконец получил долгожданное, а что с этим делать, не знает.

— У вас есть сын. Наследник, — как-то кривовато усмехаясь, ответил Ерофей. — Я вам не нужен, Ваше Величество.

Ох, сколько же обидной горечи в словах его было! За всё. За фамилию Найдёнов, за сиротство, за страхи пережитые. И за то, что не видит радости отца от встречи со взрослым сыном. Порывисто, желая скрыть слёзы подступающие, парень обеими руками принялся нахлобучивать на голову маловатую для него шапку, которая не могла скрыть сверкающие влагой и злостью глаз. Ещё минута, и, наплевав на этикет и сословное различие, уйдёт Ерофей, хлопнув дверью.

— Постой! — рявкнул Василий, понимая намерение парня. Осмотрелся, увидел у стены тяжёлую резную лавку, ткнул в неё пальцем: — Сядь! Дождался, когда сын выполнит приказ, и сам к нему подсел. Толкнул плечом и мягко сказал: — Поговорить надо.

Я стояла, боясь вздохнуть поглубже, чтобы не заметили и не прогнали. Хоть и понимала, что не стоит в секреты такого уровня нос любопытный совать, и то, что жених мне потом всё равно расскажет без утайки. Но так хотелось узнать не в пересказе, а из первоисточника.

Василий, прежде чем начать разговор, обвел глазами комнату, остановив взгляд на Анне, а после и на мне. Подумал немного и сказал:

— Идите, девочки, — и когда я, пропустив царицу вперёд, закрывала за собой двери, добавил, — всё равно же всё у нас потом выпытаете.

В салоне Мезислав из своего кресла с видимым удовольствием наблюдал, как двое стражников выводили из кухни Цветаву. Хвала Светлым богам, руки ей не заламывали и тычками не гнали. Женщина хоть и понуро, но шла сама. Увидела меня, остановилась и поклонилась, коснувшись рукой пола.

— Прости, барышня.

И всё. Больше ни слёз, ни слов о помиловании или смягчении участи. Опустошение и тоска. Сквозь прозрачную витрину было видно, как подсадили женщину в возок, как по обе стороны от неё охранники сели, как лошадка споро увозила бывшую кухарку от нормальной жизни в застенки тюремные.

— Жалеешь её? — спросила Анна, внимательно наблюдавшая за эмоциями, отражающимися на моём лице.

Кивнула. Да, жалею. Понятно, что глупость и жадность не лечатся, но то, что невыгодно менять свободу на деньги, и дураку же понятно. А вот эта баба не поняла.

— Не жалей, не стоит того. Вот из-за такой же продажной служанки остался твой Ерофей сиротой. — Царица грустно улыбнулась моим вскинутым в удивлении бровям. — Если хочешь, могу поведать то, что сейчас супруг твоему жениху рассказывает. — Я усиленно закивала и мысленно попросила домовёнка чаю нам заварить. Похоже, разговор предстоял долгий.

В руках Анны чашка с остывающим чаем, а взгляд через прозрачное стекло витрины устремлён не то в даль времени, не то в бескрайность ярко-голубого неба. Да и рассказ безадресный, словно захотелось женщине перебрать воспоминания своей жизни как бусины в шкатулке.

— Невестой царевича Василия я стала чуть ли не в первые мгновения жизни. Он тогда юнцом четырнадцатилетним гостил у моего отца — ярла приграничного — вместе с посольством царским. Во время пира по случаю рождения дочери отец хлопнул слегка захмелевшего отрока по плечу и предложил: «Люб ты мне, парень, и хотел бы я назвать тебя сыном, но есть у тебя отец. Зато теперь у меня дочь родилась, а у тебя пока нет жены. Стань моим зятем, царевич!». И пока пьяненький посол, сидевший рядом, раздумывал, выгоден ли такой брак Южно-русскому царству, Василий, возомнивший себя взрослым и готовым принимать решения, сказал своё решительное «да». Тогда и имя мне дали не норманское, как того хотела матушка, а по совету жреца нового бога, жившего у нас в замке, Анной нарекли. Отец повелел и кормилиц, и нянек, и служанок ходивших за мной, из царских земель брать. Потом и учителей из Светлобожска выписал и приказал, чтобы все они говорили со мной на языке жениха.

Я понимающе кивнула. Так вот почему Анна по-русски говорит так чисто. Мудрое решение принял её отец когда-то, избавив впоследствии от трудности вживания в чужой язык. А так можно сказать, что будущая царица впитала его с молоком кормилицы.

— Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мне объявили, что через год я покину родину. Свадебный караван повезёт меня к жениху, которого я не видела никогда. Долог путь и опасен, но была я покорна воле отца, понимая, что дочь ярла не о себе думать должна, а о предначертании своём. Но тут случилось непонятное. Одним днём, без объяснений, выслал отец из замка всех моих учителей и служанок, оставив только нянюшку старую. Шептались, что пришло какое-то донесение от соглядатаев из Светлобожска, но что в послании том было, точно никто не знал. Ярл же приказал мне усиленно учить язык саксов — соседей западных. «Должно быть, женился царевич, — предположила нянюшка, расплетая мне косы на ночь. — Вот и лютует батюшка». Странно мне было, что из-за такой малости наследник мог отказаться от выгодного союза с приграничным ярлом. Подумаешь, буду не первой, а второй женой — эка невидаль. У отца три жены, и без счёта признанных бастардов от наложниц в замке на разных должностях служат. «Глупость какая! — ответила я тогда няньке. — Главное, чтобы Василий не обделял никого из жён подарками и вниманием». А та только дробным таким старушечьим смешком зашлась и сказала, что я глупенькая. Да удивилась тому, что непонятному и ненужному учителя меня наставляли, а главное упустили. Тогда и рассказала, что в царстве у мужа может быть только одна жена. Гаремы с наложницами тоже жрецами всех богов осуждаются.

Анна отпила остывшего отвара, беззвучно поставила чашку на блюдце и невидящим взглядом обвела салон. Мезислав Жданович притаился в своём кресле, умело притворяясь спящим, Грег проводил стражников и остался на улице, воинов, охраняющих другие входы, не видно. Никто не мешал её откровениям.

— Удивительно мне слышать такое было. Единственная жена. Не могла понять, хорошо это или плохо, и всё у нянюшки расспрашивала, что да как. «Не тревожь сердечко, голубка, — отнекивалась старушка. — Просватают к англам или бриттам, а у их князей по три жены как закон. Не хочу, чтобы думала, что могла единственной стать». Но я всё равно думала. И радовалась, что не сватает меня никто. Не до свадеб стало в наших краях — война началась. В любую минуту могла я стать не невестой, а наложницей или вовсе рабыней. Наверное, отец так же думал, когда велел снарядить два самых больших своих драккара* и загрузить их моим приданым и дружиной для охраны. «Не знаю, что там Василий делает, — сказал мне на прощание отец, — но официального отказа от помолвки не было. Поезжай к жениху, дочь! Верю, что царь русский родичу в помощи не откажет». Как тайно шли, прячась в тени скал и во фьордах, боясь попасть в плен, рассказ отдельный. Труден переход был: дважды по суше на брёвнах катили суда наши от одной реки в другую, отбивались от людей лихих, по берегам добычу стороживших но за три месяца, к концу лета, добрались до Светлобожска. За пять дней на самом резвом скакуне был отправлен гонец с грамотой, что невеста сговоренная прибудет скоро. Пока по морю плыли, пока трудности по рекам преодолевали, почти не думала, как встретят, а тут страшно стало. Так страшно, что хоть поворачивай назад к отцу под крыло. Но я помнила о чести и не могла так поступить. Только плакала по ночам, думая, помнит ли жених о слове своём, не отправят ли меня прямиком в монастырь как постылую и ненужную. Вот и причал виден. Берег людьми усыпан, наверху спуска царь на жеребце белом в плаще алом, а внизу фигура тёмная. Встречают. Как только сходни спустили, споро подошёл тот тёмный, мазнул взглядом по мне, руку подал с поклоном лёгким. Тогда-то я и увидела Василия впервые. Встретили, приветили, в терем проводили, царь грамоты отцом писаные принял, на обед за стол царский пригласили. Всё по вежеству и достоинству, но только чувствовала я, что не рад мне супруг будущий. А потом нечаянно прознала, почему так.

*Драккар — деревянный корабль древних скандинавов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой.

Анна потянулась было к чашке, но она пустой оказалась, а я так заслушалась, что забыла о гостеприимстве и этикете. Вскочила, чтобы на кухню сбегать, но царица остановила:

— Пустое. Недолго рассказывать осталось. — Собираясь с мыслями, оправила кружево на рукаве, серьгу яркую в ушке покрутила и, вздохнув, продолжила. — Хоть и осень пришла уже, но дни стояли тёплые, солнечные. Мне такое дивно и непривычно было. Дома-то уже и заморозки ночные в это время, и солнышко за тучами часто не видно, а тут днём на пригреве жарко. Вышли мы с нянюшкой на балкончик с рукоделием, тихо сидим. Слышим, внизу под нами бабы устроились с работой какой-то. Руки заняты, а языки что помело. Вот и болтают всё, что на ум взбредёт. Тут я и услышала грустную историю о любви царевича Василия и юной травницы Беляны. Как встретились в лесу дремучем, как благословил их Ла́до любовью неизбывной, как решили они с того дня идти рука в руку до костра погребального. Да только где избушка травницы, а где палаты царские. Не рады были такой невестке отец с матерью Васины, отказали в благословлении родительском. Разобиделся царевич и ушёл за любимой. Жили у реки на берегу крутом, хоть и небогато, но в любви и радости. Сыночка родили через год. Жили-не тужили. Может, со временем сладилось бы, полюбили бы царь с царицей внука, кабы не беда страшная. Ссора ссорой, но от дел царевича никто не освобождал — командиром чародейского отряда он служил. А тут вести дошли, что набег большой степняки готовят — вот и отправился Василий ворогов воевать. Как он там сражался, рассказчица умолчала, но о том, как получил грамотку, в которой прописано было, что Беляна его с сыном в огне вместе с домом сгорели, поведала. И о том, что взъярился царевич от такого известия горького, и бросился на врагов в одиночку, и положил всех, но и сам упал бездыханным. Тётка та умела душевно сказывать. После слов её рыдали все. И служанки, что работу внизу справляли, и мы с нянюшкой на балкончике своём. Но сказительница, видно, привыкла к такому, поэтому продолжила повествовать о том, как привезли царевича домой. Слабый — руки поднять не может, ноги не держат, но рвётся к избушке, где они с Беляной жили. Отвезли его туда в телеге, чтобы смог сам пепелище узреть, убедиться, что не обманывают его. Насилу целители чародейские выходили Василия. Долго лечили, а когда оправился немного, стал виновных искать. Не поверил, что молнией дом поразило. И нашёл ведь! Сильным он воем был, боялись его враги. Решили, что если не могут тело ранить, то душу ему порвать надо. Не скрывал царевич любви своей к Беляне и сыну, все знали, как дороги они ему. Этим и воспользовались злодеи. Подкупили девку, что помогала травнице по хозяйству, научили, что и как сделать. Вот в ночь на Ивана Купала и подожгла. Вроде как костров много, искру занесло, дом и вспыхнул. Да не учла дура, что чародеи могут и в шары свои посмотреть, и вода рядом речная, которая ничего не забывает, а чародеи водные с неё говорить могут. Всё увидели, всё тайное прознали. Кроме одного — куда сынок малолетний исчез.

Анна встала, чуть заметно потянулась, разминая спину, прошлась по салону, а потом вдруг спросила:

— Ты почему не сказала Ерофею, чей он сын?

Я встала. Хоть и нет особого пиетета у меня перед коронованными особами — не в то время и не в том мире моё сознание сформировалось, — но понимаю, что сидеть, когда царица стоя тебе вопрос задаёт, невместно.

Хороший вопрос «почему». Да только как ответить? На деда сослаться, что, мол, он запретил, так сама уже девочка взрослая, умею за свои поступки отвечать.

— Мне тоже хочется узнать, почему?

— И мне…

Василий с Ерофеем смотрели на меня вопрошающе с совершенно одинаковым выражением лиц. «Двое из ларца» — мелькнуло в сознании, а потом уже попеняла себе, что не заметила, как они вышли из комнаты визажисток.

— Не была твёрдо уверена в этом. Не хотела понапрасну от учёбы отвлекать. И до сих пор не представляю, чем это может закончиться, — мысленно ответила, глядя в глаза студиозусу.

— Даша говорит, что не была уверена в правдивости догадки, — озвучил часть моего ответа «переводчик».

Но похоже, что такого ответа было достаточно. Анна передала мне выбранный эскиз карнавальных костюмов и последовала за Василием к выходу. Я присела в глубоком реверансе, Мезислав Жданович мгновенно «проснулся», вскочил и вытянулся во фрунт, Ерофей почтительно склонил голову. Еще через минуту ушли расставленные Грегом охранники. Визит царской четы, изменивший наши судьбы, закончился.

— Чаю бы… — жалобно посмотрел на меня парень, и я, согласившись с ним, пригласила его на кухню.

— Даш, ты не подумай чего… — наблюдая, как на столе появляются вазочки и мисочки с печеньем, сладкими сухариками, вареньем и мёдом, заявил Ерофей. — То, что Василий признал меня сыном, не отменяет нашего договора. Так ему и сказал, что жениться ни на ком другом не намерен. Правда, — жених виновато заглянул мне в глаза, — это года через два будет. Не раньше. Понимаешь, я когда учиться начал, понял, что наука чародейского воя мне не очень интересна, что ли… Не знаю, как сказать. Тесно мне в этом как-то. Переговорам не учат. Ведь не всегда обязательно драться. Прежде чем кровь людскую проливать, можно вначале попробовать договориться. Целительских знаний тоже мало. Учат переломы сращивать, раны заживлять, ожоги лечить, но я ещё хочу разобраться, как проклятия снимать. — Сказал и покосился на меня, а я на него уставилась. — Тебя же прокляли на немоту, да? — кивнула, соглашаясь. — И целоваться ты со мной из-за этого не можешь? — пожала плечами. — Скорее всего, так. Вот и надо учиться, чтобы не догадки строить, а точно знать, как убирать гадость эту. Потому-то я и принял решение закончить боевой курс не за шесть лет, а за четыре. А познав основы чародейства и умея управлять Силой, в оставшиеся два года целительство расширенно изучить и ещё что-нибудь полезное. — Ерофей потянулся рукой через стол, аккуратно положил свою большую неухоженную — с мозолями, заусенцами, сломанными ногтями — ладонь на мою. — Ты прости, что долго не навещал. Когда ты рядом, хочу схватить, прижать к себе и не отпускать долго-долго. Чтобы и дыхание твое слышать, и стук сердечка, и вкус губ твоих с пыльцой одуванчика чувствовать… Так сильно хочу, что сдерживаться больно. Но дважды видел, как корчит тебя от такого. Первый раз не понял, и во второй раз не сразу дошло. Вот и решил, что пока не найду способ проклятие снять, не буду тревожить тебя… И себя тоже. Наверное, сказать надо было, предупредить, да всё как-то… Прости, Даш? — парень слегка сжал мою руку. Я кивнула. И уже немного успокоившись, жених спросил: — А что с шапкой-то не так? Случайно услышал отголосок эмоций сильных, с подарками связанный, но не понял причины.

Пришлось вытащить из дальнего угла памяти картинку, увиденную на высоком крыльце чужого дома и «показать» Ерофею.

— Ого! — парень сначала смущённо улыбнулся, а потом поняв, что из-за шапки и кушака я подумала, что это он был, опешил. — Даша, это не я был! Светлых богов свидетелями беру, не я!

Теперь уже я гладила его руку. «Верю. Поняла, что ошиблась. Тот и телом немного плотнее и ростом чуток пониже. Ошиблась и плохо о тебе подумала. Прости».

Так и сидели, протянув руки друг к другу через стол, глядя в глаза и забыв о чае, который остывал в наших чашках, пока у под дверью не услышали нарочито громкий стук костыля и покашливание отставного сотника.

— Даша, девкам твоим обедать давно пора. С голоду, понятно дело, не помрут, но от работы пустое брюхо сильно отвлекает.

— И впрямь засиделись, — с сожалением согласился Ерофей. Встал, взял с лавки подброшенную невесть кем замызганную шапку, поморщился. Пообещал сердито: — Я вора этого непременно сыщу и холку знатно намылю. Чтобы другой раз неповадно было.

Вышли из-за стола гуськом, к двери потянулись. Он впереди, я за ним. Но у порога остановился и резко оберулся:

— Можно я тебя обниму?

Глазищи на пол-лица. Волнуется.

Осторожно киваю — надеюсь, что «простит» мне такую вольность проклятье моё, — и первой делаю шаг навстречу.

Светлые боги, как же у него сердце-то бьётся. Выскочит ведь! Хотя моё в такт ему стучит. Руки нежные, теплые. Вот не отпускал бы никогда. Так и стояла бы…

— К-хе, к-хе!!! — за дверью.

— Да идём уже, идём!

Кажется, ничего не изменилось и всё идёт своим чередом, но краски ярче, ароматы острее, жизнь радостнее. Какая малость — знать, что любима, что Ерофея не отвратило от меня ни проклятие, ни признание его царевичем. Мы по-прежнему редко видимся, но раз в неделю дед с доброй улыбкой передаёт мне свитую в трубочку записку на бересте. Много на клочке, сорванным с полена, не напишешь, но слова «стрекозка моя», с которых начинается каждое послание, дают силы ждать и верить. Верить в то, что найдётся способ снять это про́клятое проклятие и мы сможем быть вместе.

Маскарад наделал много шума. Костюмы, придуманные и сшитые мной для семьи посла, поначалу шокировали всех, но когда разобрались, то долго удивлялись задумке.

Хоть было исполнено всё просто. Из ткани, присмотренной на складе Саввы Первушича, сшили простые платья для женщин. Прямой крой, длинный узкий рукав, скромнейший вырез под горло. И уже на эту целомудренную основу надели цветные эффектно задрапированные хитоны и яркие гематии, украшенные по краям вышивкой. Издали цвет нижних платьев сливался с цветом кожи, и казалось, что дамы, поправ приличия, облачились столь легко и откровенно.

— Слышала бы ты, Дашенька, как дорогая свекровь отчитывала одну из дам, которая пыталась что-то осуждающее сказать о нас. — Милослава очень точно повторила надменное выражение лица матушки Роднега и, чуть преувеличив акцент, сказала: — Удифляюс, сшколь порочшны фашси фантасзии, милейсшая. Не сшледует о подобном публичшно объявлят. Сштыдитесь!

По такому же принципу сшили и мужские костюмы. Прямые рубахи с узкими рукавами, портки, зауженные к низу. Золочёные сандалии с длинными ремешками, которые обматывали икры почти до колен. Конечно же, яркие хитоны и хламиды, скрепленные крупными фибулами. В руках Светлобожский Зевс держал изогнутый в виде молнии посох, а Зефир восхищал дам тонкой тростью с множеством невесомых прозрачных нитей, что развевались от малейшего движения, символизируя ветер.

Василия после праздника стали величать «Наше Солнце». Начали те, кто видел его костюм на балу, а следом подхватили все. Сначала царь сердился на такую приставку к своему титулу, а потом махнул рукой: «Надоест — забудут». Не забыли. Так и остался Василий Четвёртый в памяти народа южнорусского «нашим солнышком».

В суете подготовки к маскараду не забыли и о боярыне Луготинской.

— Вздорная баба, — начал свою речь Мезислав Жданович. — Приходится она нашему солнцу царю Василию не то семиюродной сестрой, не то девятиюродной племянницей. Сама толком не знает, но на каждом углу хвастается родством с венценосной особой. Тем и пользуется. Она и к Дарье ввалилась с требованием не просто обшивать её за три грошика, а ещё и гордиться этим. Когда же от ворот поворот получила, обиделась и поклялась отомстить. Поначалу были мелкие пакости, но Дарья их не замечала, чем злила эту сдёргоумку* до белого каления. Поэтому она и решилась на гулянии девок ряженых подослать. Не выгорело. А злость-то копится, гадюка собственным ядом травится. Послали кухарку. Спасибо, домовой у тебя, Даша, усердный. Ты бы ему молочка ставила каждый вечер и ватрушки клала. — Я покивала: и молоко ставлю, и ватрушку кладу. Как же без этого. — На допросе Цветава без кнута и дыбы рассказала всё, как есть. То, что сестру её, что боярыне служила, в поруб по навету посадили, а ей сказали, если не хочешь, чтобы сестрица сгинула, иди и делай. Вот и делала. Даже и не знаю, то ли жалеть глупую, то ли через задницу розгами учить. Не могла, что ли, к старшине пойти да пожаловаться?

Чародей, внимательно слушавший рассказ приятеля, иронично хмыкнул:

— Хорошо нам рассуждать, когда с царицей чаи распиваем, а царевич к внучке сватается, — помолчал, пожевал губы, покрутил пальцами мудры и продолжил. — А баба бедная, должно быть, верила, что никто против сродни царя-батюшки не пойдёт. Ещё и ей за наговор кнута всыплют.

Сотник почесал бровь и согласно кивнул.

— Так и думала.

— И что теперь? — перевёл мой вопрос дед.

— Боярыню вместе с мужем услали в дальнее поместье…

— Мужа-то за что? — вскинулся дед.

— За попустительство. Женился — воспитывай.

Я мысленно застонала и закатила очи долу. Средневековый мужской шовинизм. Но старички моего феминистского выступления не заметили, и сотник продолжил:

— Сестру Цветавы из поруба выпустили, допросили, отправили восвояси…

— А кухарка? — мы с дедом напряглись, ожидая ответа.

Никогда не знаешь, как поступишь, когда шантажируют жизнью, здоровьем или свободой близкого человека. Ну не травила же она нас, — подумалось мне.

— Всыпали тридцать розг, косы обстригли и отпустили.

И всё равно мне её жалко…

*Сдёргоумка — полудура (старорусский)

Глава 9

— Вот скажи мне… Ох, прости, Даша! Объясни как-нибудь, зачем такую красоту делать, если всё под платьем спрятано? Понятное дело, зачем спальные комплекты нарядны, кокетливы и… хм… соблазнительны. Они же для постели супружеской. А корсеты кружевом дорогущим украшать зачем? Опять же, вышивка нежная на сорочки и панталончики. Расточительство это, по-моему. Всё равно же никто не увидит, — недоумевала Сияна, рассматривая новые образцы белья.

Хоть и ворчала мастерица, но было видно, как трепетно она разглаживает ленточки и оборочки, как заинтересованно изучает застёжку, предназначенную удерживать чулок на свисающей с корсета тесьме.

Правда, пока я вспомнила эту конструкцию, чуть мозг не сломала. Одну из частей — продолговатую проволочную загогулину — я нарисовала сразу. А вот со второй составляющей хитрого устройства просветление не наступало долго. Из чего сделать соединительную пластинку с пимпочкой на конце, которая и будет удерживать скользкие шёлковые чулочки? Измучившись вконец, решила, что скобка будет фиксироваться на обтянутой тканью деревянной пуговице, пришитой на ту же тесьму. Изобретение опробовала лично, проходив целый день в мягком корсете с чулками, закреплёнными на подтяжках. Две спереди, две сзади и по одной с каждой стороны. Не вполне удовлетворившись результатами, сконструировала два фасона поясов. Один был похож на плотные трусы и утягивал только бёдра. Второй, для дам и девушек, не обременённых лишним весом, служил исключительно для поддержки чулок. Зачем дополнительное «утепление» в летнюю жару, когда стройная фигурка не нуждается в корректировке?

«Себя красотой радовать» — нацарапала ответ на вопросы мастерицы. Женщина прочитала, ещё раз посмотрела на манекен, обряженный в полный комплект предлагаемого клиенткам белья, и согласилась.

— Ну, так-то да. Куда как приятно осознавать, что под самым скромным платьем такая красота надета. Не всё же для людей рядиться. И себя радовать надо. — Потом что-то посчитала, чуть ли не на пальцах, и объявила: — Я ещё вышивальщиц найму. Девочек лет десяти. Вот такие мелкие цветочки, — она ткнула пальчиком в вышитые панталончики, — им в самый раз крутить. Опытным умелицам такое не по статусу, да и стоит их работа дороже.

Я согласно кивнула. Права Сияна Всеградовна. «Хорошо, что я её на работу пригласила. Профессионал она в швейном деле. И процесс от «а» до «я» знает, и организовать дело отлично может», — молнией мысли пронеслись, оставив после себя удивление. Вроде бы понятен смысл и согласна с ним, но слова были полузабытые, малопонятные, почти чужие. Мои ли?

Первые шёлковые чулочки, скроенные по косой для лучшего облегания и облегчённый корсет для коррекции слегка располневшей после родов фигуры, я подарила Мирославе. Помогла облачиться в новинки, показывая, как закрепить чулки и как затянуть шнуровку.

— Дашенька, какое это чудо! Я же в платье влезла, что до замужества носила! Ты волшебница, дорогая! — Княгинюшка не могла налюбоваться своим отражением в полный рост в новом зеркале, подаренном ей Рознегом за сына. — А чулочки прелесть как хороши и не сползают. Сошьешь мне ещё таких же? Я дражайшей свекрови пару… нет, две пары подарю.

Вопреки сложившемуся мнению, Мирослава со Здиславой Красимировной жили душа в душу. Не делили любовь и внимание Рознега, не спорили, как правильно купать, кормить, пеленать и воспитывать юного княжича Акамира Рознеговича. Порой мне казалось, что приятельница моя была намного больше расположена к свекрови, чем к матери.

Да и то сказать, Тихомира Ютровна — матушка Мирославы — женщина строгая, взглядов и привычек традиционных. Балов, маскарадов и непонятных нарядов не одобряла и считала непотребством. Ну и что из того, что царская чета в потехах участвует? Оне цари, их кто осудит? А молодой матери не приличествует грецких богинь собой изображать.

— Ты не подумай, Дашенька, я бы и матушке чулки такие подарила, но она и меня, и подарок осудит. Не хочу лишний раз с ней ссориться, — должно быть, подумав о том же, о чём и я, вздохнула княгинюшка. Но взглянув в очередной раз на своё отражение, отбросила грустные мысли и счастливо закружилась, радуясь обновкам. — Как же хорошо-то, что мы с тобой тогда встретились!

Я согласно киваю. Тоже часто благодарю светлых богов за нашу встречу, что помогла мне определиться с ремеслом. Да, мои работницы шьют, вышивают, плетут кружева и общаются с клиентками в разы лучше меня, но это я смогла свести их в одном месте, приставить к делу и обустроить всё так, что наш совместный труд приносит доход, которого хватает на всех.

Могла ли я мечтать, когда голой выползала из-под куста на берегу реки, что буду шить для самой царицы?

Опробовав обновки на Мирославе и получив её одобрение, второй комплект из корсета и чулок, обернутый в шёлк, обвязанный лентами и уложенный в самую нарядную сумочку, я отправила во дворец Анне. На следующий день в мастерской пришлось проводить мастер-класс по правильному утягиванию корсетом и пристёгиванию чулок для приближённых дам царицы-матушки.

Отдарилась Анна миленькими серёжками с зелёными камушками, подозрительно похожими на изумруды, и заверением, что новинки понравились. Заказ на дюжину белых чулок подтверждал слова венценосной клиентки.

После этого заказа я облегчённо выдохнула — ещё одно улучшение женского гардероба ушло в народ. Конец тугим подвязкам, уродующим ноги!

Единственной причиной для моего беспокойства был дед. Излишне задумчив, бормочет что-то непонятное себе под нос и много пишет. Иной раз до поздней ночи сидит. А начну спрашивать — отмахивается:

— Не сейчас. Придёт время, узнаешь.

Нет так нет. Как бы ни было любопытно и слегка тревожно, но не заведено у нас с Осеем лезть в дела друг друга. Поделиться, совета попросить и получить помощь — это да, но у каждого могут быть собственные желания, думы и планы.

Забегала Боянка, прицепом таща за собой Дуняшу в качестве переводчицы.

— Даша, ты слышала, что говорят? Ерофей-то сын царский! Наш Ерошка! Ох, что же такое я говорю?! Ерофей Васильевич, да. — А потом вдруг опустилась на стул, прикрыв ладошкой рот. — Дашенька, а как же ты? Он же жених твой… был, да. Что же теперь-то?

Налив доброй соседке чая и выставив угощения, принялась успокаивать через Дуняшу:

— Всё хорошо. Да, Ерофей сын царский, но попусту болтать об этом не след. Не объявляли ещё, но Василий признал парня.

— Так я и не того… да. Но ведь все говорят!

Удивительное дело, но о нечаянной встрече отца с сыном в «Стрекозке» знал весь город. От клиенток с того дня отбою не было. Не выспрашивали — кто-то стеснялся, кому-то статус не дозволял, но хотя бы побывать на месте событий хотели многие. Показать, что зашла любопытство потешить — невместно, поэтому покупали всё, что было доступно по цене. Самыми ходовым товаром стали платочки и чулки.

Платочки посоветовала пустить в продажу Екатерина, заехавшая навестить нас и убедиться, что слухи верны.

— Покупать будут! — пообещала хитромудрая купчиха на моё удивление. В этом мире, в эти времена каждая женщина старше пяти лет могла смастерить носовой платок. — Это и повод подольше у прилавка задержаться, и будет, чем товаркам похвастаться — вещица от самой Дарьи Милановны. С ценой не стесняйся, проси не меньше пятидесяти грошиков. За любопытство платить надо.

Послушалась и не прогадала. Узкие ученические кружева, что плели в школе у Неёлы, мелкими аккуратными стежками пришивали к стандартным квадратам тонкого отбеленного льна взятые Сияной в обучение девчушки. Они же и белоснежную стрекозку в уголке вышивали. Разлетались платочки, как лепестки яблонь по весне в ветреную погоду.

Покупательниц побогаче, помимо сплетен, интересовали шёлковые чулки, в которых ножки выглядели изящно и очаровательно. Новинка покорила умы и сердца столичных дам благодаря Мирославе — после замужества она стала законодательницей мод — и слухам из дворца, что сама царица Анна ходит только в таких.

Элегантные новинки дамского гардероба отлично вписались в стиль моего ателье. Для самых утончённых клиенток мы предлагали чулки не только белого или телесного цвета, но и в тон заказанного платья.

Если бы не проклятье, я могла бы чувствовать себя совершенно счастливой.

Уже отвыкла выходить из дому одна, но сегодня придётся — дед захворал. Кашлял всю ночь, нос заложен, голос пропал. Нет, не так, как у меня. Шипит нечто нечленораздельное и малопонятное. Злится, что плохо его понимаю. От этого сильнее кашляет. В Академию рвался. Насилу уговорила дома остаться, отлежаться пару дней, а не геройствовать. И без него Ёрш, не к ночи помянут будь, справится.

Уходя в мастерскую, наказала домовому и банному лечить чародея, не слушая ворчаний и не обращая внимание на угрозы, что изгонит всю нечисть со двора. Хорошенько прогреть в бане, попутно устроив ингаляцию из настойки эвкалипта, растереть ступни и ладони «вонючей мазью», после чего надеть тёплые носки, бельё и уложить в постель. Поить чаем с малиной и мёдом. Через час переодеть в сухое, постель тоже поменять. И потом, по необходимости, ещё раз. Бельё и постельное выварить, чтоб заразу истребить на корню.

— Потеть будешь, как мышь под метлой! С потом болезнь выходить станет. Нельзя в мокром белье ни лежать, ни ходить. Ещё хуже заболеешь, — объяснила вытаращившему на меня глаза деду. Не умеет старик болеть.

Вдобавок шутливо пригрозила, что, если будет сопротивляться, то я лично займусь целительством. И тогда ему точно не поздоровится.

«Вонючую мазь» — от запаха её морщились все — я изобрела случайно, уронив как-то коробку с горшочками, в которых хранила разнообразные масла. Никак не могу смириться с мыслью, что парфюмерия — это не моё. Бывая на базаре и в лавках с редкостями, продолжаю скупать ароматные масла и настойки в надежде «а вдруг получится!»

Большинство сосудов или разбились, или треснули. Содержимое растеклось и смешалось. Ругая себя за криворукость, бросилась на ликвидацию последствий катастрофы. Вдохнула аромат нечаянно полученной смеси, и вспомнились вдруг ощущение жгучей прохлады на висках и между бровей, пощипывание крыльев носа и слезящиеся от резкого запаха глаза. А ещё неудобная миниатюрная коробочка, открывая которую умаешься.

Вдруг озарило, что смесь этих масел может стать основой замечательной мази, помогающей при простуде. Собрала всё до капельки, тщательно процедила от осколков и мусора, смешала с воском. Полученное разлила по малюсеньким горшочкам, заказанных для косметических притираний.

Дед, учуяв необычный аромат, обозвал бальзам «вонючей мазью», но пользу признал и при нужде пользовался, растирая на ночь грудь или натирая на теле точки, которые я ему показала.

Идя по улице, по сторонам головой не крутила — невместно это благовоспитанной барышне, да и задумалась о том, что надо мальчишку с запиской от деда в Академию отправить. Поэтому не заметила, как выбежала из приоткрытых ворот подворья Богдана Силыча Дуняша.

— Даша, постой же! — схватила меня за руку запыхавшаяся девочка. — О Ерофее замечталась? Не слышишь ничего.

Я отмахнулась от шутницы. Что мечтать, если время не пришло вместе нам быть. Год ещё учиться жениху моему. Да и нет пока никаких подвижек в снятии проклятия.

— Все книги и свитки по наложению и снятию заклятий, что есть в Академии в свободном доступе, прочитал. В отдел тайных знаний пока не пускают, но я обязательно туда прорвусь. Не может быть, чтобы никто ничего о таком не знал, — рассказывал парень во время нашей последней встречи, когда он вырвался навестить меня. — И вот в чём беспроторица*. Везде, понимаешь, Даша, везде указ есть — не навреди! То есть, если точно не знаешь условий, не видишь плетений, не уверен в силах своих — лучше не лезть. А у тебя такое… — Ерофей горестно вздохнул. — Всё разом: условий не знаем, плетений не вижу, поэтому и не уверен.

Помню, погладила я тогда жениха по руке, переплела мои тонкие пальцы с его сильными, а он ещё и своей большой тёплой ладонью этот узел накрыл. Прижались плечами, словно воробьи на ветке. Так и просидели молча, пока время не прошло отпущенное. Приникла на минутку к груди широкой, послушала, как сердце гулко бьётся, и убежал мой милый в Академию — дальше учиться и искать возможность снять с меня злосчастное проклятие.

*Беспроторица — безысходность (древнеславянский).

— А ты чего из дома убежала? Боянка отпустила? — вынырнув из воспоминаний, мысленно спросила подружку.

— А! — теперь уже отмахивается она. Но, помолчав немного, ответила. — Сватать меня сегодня придут. Вот я и сбежала.

Остановилась, развернула Дуняшу к себе лицом, в глаза посмотрела:

— Как сватать?! Тебе же всего …

— Скоро четырнадцать будет! Еще год, и старшина разрешит замуж отдать. А эти, — Дунечка кивнула за спину, — заранее решили застолбить. Славная у вас девка, говорят. И у Дарьи Милановны училась, и брат у неё работящий да самостоятельный, не бзыря* какой. И собой хороша, со всех сторон справна.

— И что?

— Даша, там жениху едва-едва десять годков минуло! Стоит, глазёнками моргает, сопли рукавом утирает, на котят пялится. Жо́них-баламошка*.

*Бзыря — повеса, шатун (древнерусское).

* Баламошка — дурачок, полоумный (древнерусское).

— Неужто Боянка тебя за такого отдаст?! — мысленно ахнула я.

— Не отдаст, конечно, но и я позориться не хочу, привечая таких сватов.

— Самой-то по сердцу ли кто? — поинтересовалась у девочки, но та равнодушно пожала плечами.

— Рано мне о таком думать. Я как ты хочу. Сначала самостоятельной стать. Лавку свою открыть или мастерскую, а потом уже присматривать мужа. Да не абы какого, а чтоб ровней был. Вон как Савва Первушич у Катюшки нашей. И не беда, что вдовец с дитя́ми — посмотри, он жену сильно любит и к девчонкам нашим как к своим относится.

Согласно кивала словам подружки, удивляясь её рассудительности. Об одном жалела — что рано она повзрослела. Сначала в сиротстве своём, а потом работая рядом со мной и Катей.

— Ох, Дашенька, посмотри! — вдруг дёрнула меня Дуняша.

Мы уже подходили к «Стрекозке», а навстречу нам через ратушную площадь шествовала кавалькада пёстро одетых всадников.

— Степняки! — выдохнула девочка.

— Родичи Дарьи Милановны в гости пожаловали, — ехидно фыркнула за спиной одна из близняшек-визажисток, которые одновременно с нами подошли к ателье.

Но мне было не до девиц. Я во все глаза смотрела на группу странных людей, которые в центре города выглядели неуместно и чужеродно.

Впереди на лохматой низкорослой лошадке трусил забавный человечек преклонного возраста в лисьем малахае, в тёплом полосатом халате, подпоясанном ярким платком с кистями и в узорчатых сапогах с загнутыми носками. В одной руке он держал поводья, с ладони другой не сводил глаз. «По азимуту идёт» — мелькнула малопонятная мысль.

За стариком следовали шесть всадников на коняжках потрясающей красоты. Лёгкие, тонконогие, с диким взглядом пронзительно-чёрных глаз. Казалось, позволь, так они не только галопом поскачут вдоль по улице, а взлетят к облакам низким и скроются в них, слившись серебристо-серым цветом. Воины, восседающие на этих волшебных кониках, взирали раскосыми глазами на происходящее с невозмутимыми лицами, словно ничто их не касалось. Только ворсинки меха в пышных лисьих хвостах, свисающих с верхушек шеломов, играли на ветру, да по матовой глади тонкой кольчуги изредка солнечный луч скользил.

— Красота какая! — шёпотом восхитилась Дуняша.

— Дикари, — высокомерно прокомментировала Людмила, но с места не тронулась, ожидая развития неожиданной ситуации. Всё же не каждый день увидишь такое.

— Ну что ты, Людочка. Посмотри, какие краски, какая композиция, — принялась увещевать старшую сестру Белослава. — Такое хоть на холсте, хоть на доске писать.

И художницы заспорили, стоит ли подобная картина расхода красок.

Мне было не до них. Чуть дыша, смотрела, как спешился чудной старик, как, не отрывая глаз от своей раскрытой ладони, двинулся в нашу сторону. Не доходя шага три, поводил рукой, словно ища что-то, и вдруг рухнул наземь у моих ног. Распластался по мостовой и забубнил что-то непонятное.

— Дуня, беги за Руженой. Она тюркский знает, — мысленно распорядилась я, не представляя, что дальше делать. Не то поднимать старика с холодных камней, не то рядом падать, не то сбежать и закрыться в «Стрекозке», надеясь, что степняки ошиблись и не меня они вовсе искали.

Растерянно обвела взглядом площадь. Несмотря на то, что день только-только занимался, народ, пока ещё жидкой толпой, собирался поглазеть на редкое зрелище, окружая нас живым кольцом. Всадники, припавшие на одно колено, старик, раскинувшийся у моих ног морской звездой, и я в полной растерянности.

Правда, за спиной, помимо ехидных сестричек, уже стоял отставной сотник, грозно опирающийся на костыль, цокали по мостовой каблучки Ружены и Дунечки, бежавших на помощь, да ещё несколько работниц выскочили из мастерской.

Как хорошо, что я не одна.

— Даша, он говорит, что ты Мелек Кютсаль рода. Что после твоего исчезновения боги от них отвернулись. — Наклонившись к старику, стоя чуть ли не на четвереньках, Ружена вслушивалась в бормотание посланника и переводила мне его слова. — Он от имени Метин-кагана умоляет тебя вернуться в род.

— Дуняша, пусть Ружена попросит старика подняться и пригласит его в салон. Там и поговорим, а здесь мы только людей забавляем.

Отдав распоряжение, резко повернулась и пошла в ателье. Какой каган? Куда вернуться? Мой дом в Светлобожске.

— Крук, — позвала я, едва переступила порог, — растопи самовар да собери на стол что-то к чаю на… — я прикинула, кого на переговоры пригласить следует, — … на пять человек. Да поставь на огонь большой котёл воды для отвара. Нам ещё отряд воев покормить надо.

— Так, может, сготовить что? — тут же отозвался работящий домовёнок.

— Не надо. Пока чаем обойдёмся. Сейчас кого-нибудь пошлю в пекарню и к мяснику, прикупить колбасы и хлеба. Перекусят с дороги, а там будем решать, что с ними дальше делать.

— А кто они, Хозяйка? — не смог скрыть любопытства домашний дух.

— Утверждают, что родичи.

Крук только лапками изумлённо всплеснул и умчался выполнять поручения.

Прибежала Дуняша:

— Даша, Руженка со Жданычем ведут старика к нам. Всадники, что с ним прискакали — ох и красивущие! — с колен встали, на улице под оградой ждут. — Призадумалась на секунду и спросила: — Да-а-аш, а кто такая Мелек Кютсаль?

— Не знаю я, Дунечка! Не спрашивай меня ни о чём, и так голова кругом, — взмолилась я и, вспомнив, что хотела накормить охрану посланника, попросила: — Пошли кого-нибудь из девочек-учениц в пекарню и к мяснику. Пусть купит три каравая и шесть колец колбасы.

— Двоих отправлю, — кивнула помощница и, взметнув подолом, умчалась вверх по лестнице.

Оставшись одна, я на минуту закрыла глаза и потёрла лоб. Граждане, что происходит?

Старик-посланник, завидев меня в салоне, вновь попытался распластаться на ковре у моих ног. Хорошо, что Мезислав Жданович, увидев моё испуганное лицо, крепко ухватил степняка под локоть и что-то залопотал тому на ухо.

Мы с Руженой удивлённо переглянулись.

— Не замечала за нашим воякой таких знаний, — тихо сказала продавщица, встав у меня за спиной.

Но сотник её услышал, хитро прищурился на девушку и ус залихватски подкрутил.

В голове роилась масса вопросов, но по законам гостеприимства степняков, прежде чем гостя расспрашивать, следует его накормить или хотя бы напоить чаем. А тот, в свою очередь, если путешествует с охраной, не сядет за стол, пока слуг не накормят. Спасибо тебе, дедушка, что ты так интересовался жизнью кочевников и мне об этом рассказывал. Вот и довелось применить знания на деле.

— Всё сделала, — прибежала Дуняша и громким шёпотом спросила: — А вы что здесь?

— А мы тебя ждём, барышня! — ответил ей ветеран.

Через полчаса, когда все приличия были соблюдены, а представитель рода уже не пытался под каждым моим взглядом к ногам падать, я задала первый вопрос.

— Как зовут тебя, уважаемый?

Озвучивала меня Дуняша, переводила на тюркский Ружена, а Мезислав Жданович кивал, не то одобряя мои вопросы, не то подтверждая правильность перевода.

— Зеки-ага́, прекрасная госпожа, — склонил голову чуть ли не до столешницы старик. — Я дядя по отцу и второй советник нашего господина. Ссылаясь на наше родство и мой опыт, поручил Метин-каган, да продлят духи степей его года, найти и вернуть в род нашу Мелек Кютсаль. Только мне доверил господин амулет поиска, созданный шаманкой Кара Умут*. Твоей прабабкой, прекрасная госпожа.

— Объясни толком, уважаемый Зеки-ага́! Я ничего не могу понять, — взмолилась я.

Как оказалось, пять лет тому назад, во время кочевья, исчезла единственная дочь великого Метин-кагана. Все жёны и наложницы правителя дарили ему только сыновей. И было это гордостью правителя. Но восемнадцать лет назад в гарем была взята юная девушка, найденная каганом во время охоты. Хоть и без желания красавицы, но стала она наложницей господина и в положенный срок родила дочь. Правда, недолго прожила после этого. Малышке ещё и года не исполнилось, как истаяла юная мать. Прорицатель, читающий судьбы по звёздам, предрёк новорожденной невероятную судьбу и объявил, что станет она хранительницей степи. Те, кому следует выслушивать предсказания, покивали, пряча улыбки за рукавами богатых халатов, да и отмахнулись. Кто же в наше время верит астрологам?

А девочка действительно стала ангелом-хранителем рода. Каганат начал прирастать землями и людьми, в степи паслись отары с неисчислимым поголовьем овец и коз. Таких прекрасных коней, какие рождались в табунах в эти годы, не помнил никто. У оседлых землепашцев урожаи были настолько богатые, что с лихвой хватало не только до нового урожая, но и оставалось на продажу.

Конечно, люди старели, болели и умирали, но со дня рождения девочки в течение двенадцати лет ни разу не случилось какого-либо поветрия или мора, нередко посещающих селенья степняков.

Как это часто бывает, очень скоро такая жизнь стала нормой. К хорошему привыкают быстро. Хвалили мудрое правление Метин-кагана, приносили жертвы богам и духам степи, и все словно забыли о предсказании.

Даже когда девочка исчезла, особо никто, кроме близких, не обратил на это внимание. Чего только в степи не бывает. Каган разослал на поиски дочери воев на два дня пути по всем сторонам света, а остальные продолжали жить так же, как и раньше.

— Искали долго, но юницу словно демоны унесли, и никто не мог сказать, куда она исчезла, — не поднимая глаз от скрещенных на столе ладоней, вещал советник великого кагана. — Минул год, и, кажется, каждый в степи вспомнил, кем нарёк девочку прорицатель. Хранительница степи пропала, а вместе с ней ушла и благодать. По весне случился страшный пожар. Огонь полыхал до самого неба. Выгорали пастбища, гибли птицы, звери и отары вместе с чабанами, которые не успевали откочевать в безопасные места. Следом за пожаром пришла красная лихорадка, забравшая больше половины детей в каждом стойбище. Летом непрерывно лили дожди, превращая обожжённую землю в безжизненное болото. Зима была лютой, снежной, голодной. Каган открыл сундуки с золотыми запасами и отправил караван в Османский султанат, чтобы купить зерна. Только это и помогло выжить зимой. После тяжёлого и страшного года наш народ так полностью и не оправился. То падёж на скот нападёт, то неурожай у землепашцев, то поветрие злое.

Слушала старика, сочувствовала бедным людям, а лицом старательно изображала, что не могу понять, как я связана со всеми этими событиями. Где степь, а где я? Что этот человек от меня хочет? Да, моё тело генетически относится к степнякам. Но и только.

— Ошибся ваш амулет, уважаемый советник. Не могу я быть Мелек Кютсаль и хранительницей степи. Нет во мне ни силы такой, ни ощущений требуемых. — Дуняша, удивлённо подняв брови, озвучивала мои мысли, Ружена нехотя переводила, Мезислав Жданович недовольно хмурился. Поднялась из-за стола. Следом вскочили все. — Мне искренне жаль ваш народ, Зеки-ага, но помочь ничем не могу.

— Но, Даша… — начала было Дуня, однако я уже бежала по лестнице к себе в кабинет.

И там, схватив со стола первый попавшийся под руку образец ткани, уткнулась в него лицом, сползла по стене на пол. Меня трясло от рыданий, злости и страха.

«Нашли! Зачем они меня нашли? У меня всё-всё хорошо. Любимая работа, любимый жених, любимый дед, любимые друзья. Я устроила свою жизнь. Где они были, когда я голой брела вдоль реки или пряталась от оглушённого гормонами деревенского парня? Вспомнили вдруг, явились: “Спаси, дорогая!” Как спасать? Поехать под охраной в степь и стать почётной пленницей? Да идите вы все полем, степью, пешим ходом! Папочка-каган объявился. Осчастливил, паразит. Маму уморил, теперь со мной так же поступить хочет? Небось и женишка уже заготовил, чтобы привязать навеки. А вот фигушки вам, родичи узкоглазые! Не дамся. У меня жених чародей. Он меня защитит. Царь с царицей почти родня, неужто отдадут? В крайнем случае, к послу мадьярскому в ноги упаду и попрошу политического убежища. Не хочу в степь! Не хо-чу!»

Я рыдала, мысленно проговаривая весь этот бред, мутной накипью бурливший в голове; при этом какая-то часть меня словно со стороны с холодным вниманием рассматривала и анализировала ситуацию.

Поняла, что приехали за мной, с первого мгновения, как только увидела степняков на площади. Не умом поняла. Душой, сердцем, внутренним чутьём, интуицией — слово-то какое заковыристое — но поняла сразу. И знала: всё, что говорит советник — правда. Почему?! Почему я всё это знаю? Ведь память того, что было со мной до того самого ракитового кусточка, ко мне так и не вернулась.

Но как же я не хочу возвращаться в степь!

*Мелек Кютсаль — священный ангел (тюркский)

*Кара Умут — тёмная надежда (тюркский)

Когда, от души наревевшись, погоревав о своей несчастной доле и вконец измочалив несчастный кусок ткани, я спустилась в салон, чужих там уже не было. Ружена с помощью Дуняши наводила порядок на полках, бывший сотник не то дремал в своём кресле, не то о чём-то глубоко задумался.

— А где все? — мысленно спросила я у девочки.

— Ты о посланнике спрашиваешь? — Киваю: да, о нём. — Так они во дворец царский поехали. Сказал, что у них там посольство большое, представляться Его Величеству нужно. А к нам он по пути завернул, ибо амулет внезапно активировался и повёл к тебе.

Вот оно как… Посольство, значит. То есть назад срочно не торопятся. И завтра меня в степь, перекинув через лошадиный круп, замотанную в ковёр, не повезут. Тогда что я паникую? Может быть, вовсе без меня обойдутся?

Я облегчённо выдохнула. Хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и через Дунечку попросила Ружену неотлагательно отобрать образцы ткани, из которых можно сшить яркие стёганые халаты для дома. Мужские и женские. Уверена, что после прибытия большого посольства степняков они обязательно войдут в моду. Надо поторопиться, дабы конкуренты не опередили. Идея-то в воздухе кружи́т.

Дед, выслушав мой подробный рассказ о встрече со степняками и невероятном заявлении Зеки-ага́, вопреки привычке долго размышлять над новой информацией, задал волнующий его вопрос сразу:

— Дальше-то что делать будешь?

В мастерской о том же спросили. Ответ ожидали по-разному. Дуняша, возбуждённая невероятными событиями, свидетельницей которых ей посчастливилось стать, — нетерпеливо, чуть приоткрыв рот. Казалось, вцепится сейчас в руку и начнёт трясти: «Скажи скорее! Мо́чи нет ждать!». А вот Ружена и ветеран одинаково настороженно. «Стрекозка» стала их домом. Соглашусь я стать Хранительницей Степи, уеду в каганат к… хм… к отцу — что станет с ними?

Не стала томить друзей долгим ожиданием ответа.

— Халаты шить буду, — недоумевая от моей приземлённости, озвучила Дуняша ответ с лёгкой обидой в голосе.

Мне тут такое невиданное приключение обещают, а я… Эх, я!

Зато Ружена с Мезиславом облегчённо выдохнули, переглянулись, ободряюще кивнули друг другу. Похоже, тревога сблизила этих совершенно разных людей. Они и так не враждовали, а теперь, наверное, подружатся.

От Осея халатами отмахнуться не могла. Поэтому обняла его, чмокнула в щёку и пообещала:

— Дед, я тебя одного не оставлю. Может быть, Метин-каган и отец мне, пусть так. Но самый родной человек для меня в этом мире — ты.

Пусть со стороны казалось, что ничего не изменилось, но жизнь с ног на голову перевернулась. Ещё и Ружена с сотником взялись обучать меня тюркскому.

— Ну и пусть сказать не можешь, — увещевала меня упрямая девушка, — но понимание-то не повредит.

Сопротивляться было бесполезно. В повседневном общении со мной они попросту перешли на язык моих этнических предков. Что бы я ни делала, к чему бы ни прикасалась, один из моих учителей стоял за спиной и зудел назойливой мухой, называя на тюркском вещи, цвета, прочие существительные, прилагательные, глаголы и числительные.

Должна была признать, что метод их оказался действенным. Тут, наверное, ещё и память тела свою роль сыграла, но через неделю я легко понимала простые предложения, с которыми ко мне обращались наставники.

Конечно же, все мастерицы, незанятые на заказах, шили халаты. От яркости ткани пестрело в глазах, от разнообразия моделей голова шла кругом. Простёжку делали прямой, диагональной, фигурной, комбинированной. Отделку из контрастных оборок, кружев, меха и вышивки. Фасоны предлагали свободные, приталенные, в пол и до середины бедра. Ни одного повторения, каждое изделие уникально.

Халаты мы шили трёхслойными. Но в отличие от подлинной одежды степняков, слой шерсти между нарядным верхним из шёлка или атласа и нижним из самого нежного льна был очень тонким, почти невесомым. До меня в этом мире и в это время таких вещей не было.

Мастерицы, несмотря на трудоёмкость изготовления, любовались каждой законченной вещью и попросили разрешения сшить нечто похожее для своих близких. Позволила, конечно, но с условием, чтобы их изделия увидели свет не раньше, чем мы начнём продавать халаты в «Стрекозке».

Если бы не дед, заходивший за мной в конце дня, я бы работала круглые сутки. Всё, что угодно, лишь бы не думать о том, как найти выход в ситуации, в которой выхода нет.

Понимая, что от участи Хранительницы Степи не отвертеться, оставить деда одного в пустом доме тоже не могу. Тащить старика с собой, лишив привычного комфорта — бесчеловечно. Может быть, он, гонимый любопытством исследователя, и поедет, но вряд ли выдержит дальнюю дорогу и неустроенность кочевой жизни.

На одной чаше весов жизнь и благополучие многих тысяч человек, на другой — здоровье человека, который, презрев условности и правила Академии, принял в семью бездомную немую девочку. Выбор без выбора. Каким бы делом ни занималась, отвлечься от бесконечных мыслей, как решить задачу, в которой нет правильного ответа, не могла.

Шпиль, венчающий высокую крышу центрального храма, ярко вспыхнул, отражая первые солнечные лучи, и люди, окружившие наш небольшой караван, как-то разом отступили. Пора. Традиция такая в Светлобожске — трогаться в путь на утренней заре. Подумать не могла, что столько желающих проводить соберётся.

Два дня назад во дворце устроили большой приём по случаю отбытия посольства, где со мной попрощались самые родовитые заказчицы. Благодарили за наряды, говорили добрые напутствия, дарили всякие полезные мелочи, что могли пригодиться как в пути, так и на новом месте. Просили скорее вернуться.

Вчера утром в «Стрекозке» собрались все работники мастерской, поставщики, Катя с мужем. Желали мне лёгкого пути, обещали, что будут скучать. Опытные купцы, не раз ходившие с обозом за товарами, давали дельные советы, как вести себя в дороге, чтобы доехать до места живой и здоровой. Женщины обнимали, плакали, совали в руки корзины с припасами. И опять просили поскорее вернуться.

Больше всех переживали Ружена и Мезислав Жданович. На них да ещё на Сияну оставляла я мастерскую. Портнихе — основная работа: подбор тканей, крой, шитьё, контроль качества. Продавщице, ставшей экономкой моего непростого заведения, предстоит заниматься денежными вопросами. Сотник, как самый опытный и закалённый в боях, взял на себя управление в целом. Обещали помогать и подсказывать друг другу, если нужда такая будет.

Жаль, но от приёма заказов на шитьё нарядов пришлось отказаться. Дуняша единственная могла бы с этим справиться, но упёрлась, как молодой барашек, убеждая всех, что без меня даже не зайдет в «Стрекозку». Надеюсь, отшивая все виды белья, чулки, пояса и халаты, клиентов мастерская не растеряет. На прощание я подкинула Сияне ещё и несколько новых эскизов легкомысленных, нарядных и так любимых дамами пеньюаров.

Художницам отдала рецепты изготовления декоративной косметики. Людмила хоть и вредная девка, но толковая и цепкая, а Белослава во всём сестрицу поддерживает. Главное, что клиентки ими довольны и курсы они ведут интересно. Так рассказывают о макияже, что и я заслушивалась, когда на уроки к ним заглядывала. Упросила деда пустить девчонок на постой в опустевший дом. Там же лаборатория, необходимая для работы, запасы материалов и упаковок. Да и не дело это, когда дом нежилой.

Дома прощалась с самыми близкими, пригласив на поздний обед Богдана Силыча с Боянкой и Дуняшей. Ели плохо, разговаривали мало.

— Даша, ты вернёшься? — со слезами спросила добрая соседка.

Кивнула. Вернусь обязательно. Что мне там делать, если я никого не знаю. Убедятся, что ошиблись в своих ожиданиях, и вернусь.

А когда гости разошлись, мы с дедом сели в его комнате, обнялись и почти всю ночь проговорили. Обо всём. О том как встретились в первый раз: «Стоит такая пигалица, худющая, чумазая, но страсть какая настырная. Вцепилась в мантию, в дом не пускает и бумажкой перед носом трясёт!», как быт налаживали: «Я словно в былые годы вернулся, когда матушка жива была», как Ерофея учили, как ходили складками прощаться с бабой Марысей. Многое вспомнилось с душевным теплом и лёгкой печалью.

— Ты же вернёшься?

— Обязательно вернусь, дед. Правда, не знаю когда. Через год или два, может быть, даже через пять, но вернусь. Ты ведь меня дождёшься?

— Дождусь… ты только долго не задерживайся.

Три недели, как дед ушёл в отставку из Академии и переехал в дом посла в качестве учителя Мирославы. Домовой с банником печалятся — как ещё с постояльцами уживутся? Но тихонько радуются тому, что дому не грозит пустым стоять, и тому, что при деле будут. Дичает нечисть без людей, вредной становится.

И всё же… Ещё от дома не отъехала, а уже тоскливо на душе.

Одно хорошо — Ерофей едет со мной.

Перед приёмом Его Величество пригласил нас в свой кабинет. Вручил бывшему студиозусу, неожиданно ставшему послом, несколько свитков в богатых чехлах, обвязанных золотыми шнурами и скреплённых красными печатями для передачи кагану.

— Поезжай, сын. Не люб тебе путь воинский — учись дипломатии. Мирное соседство со степняками дорогого стоит. Не прошу набеги прекратить — норов у них не тот, — но расположенность правителя постарайся обеспечить, — напутствовал Василий Ерофея. — Горячку не пори, слушай, что боярин Судислав советовать станет. Он человек в посольских делах опытный. — Повернулся ко мне. — При тебе, дева, говорю не таясь. Хоть ты и дочь степей, и судьба теперь у тебя другая, но выросла-то здесь. Верю, что не станешь вредить царству моему. Без зла уезжаешь?

Покивала. Без зла, но с тяжёлым сердцем и без охоты.

Анна подошла, обняла нас по очереди, поцеловала, благословляя. Ерофею ладанку на шею повесила.

— Возвращайся, сын. Мы ждать будем. — А мне на ушко шепнула: — Береги его.

Несмотря на такие длительные и обстоятельные прощания, на ратушной площади, откуда посольский обоз отправится в путь, всё равно собралась толпа провожающих. Кто-то ради любопытства пришёл, кто-то порадоваться и лично убедиться, что конкурентка наконец-то уезжает, кто-то искренне печалясь о разлуке.

И вот наш караван тронулся в сторону южных ворот. Я смотрела в небольшое заднее окно кареты на белые платочки, машущие нам вслед, едва сдерживая рыдания. Прощайте, мои дорогие, я обязательно вернусь! Обязательно!

Для путешествия степняки подарили мне лошадь. Чёрная, с белой звёздочкой на милой морде, с шёлковой пышной гривой и таким же шикарным хвостом. Нетерпеливо перебирая точёными ножками, она с любопытством косилась на меня. Обожаю этих прекрасных и умных животных, но издали. Даже погладить боюсь, а мне сесть на неё предлагают. Кажется, лошадка обиделась, когда я предпочла карету, что одолжила для поездки царица.

Ерофей пока на своём скакуне рядом едет, но, думаю, скоро в карету пересядет. Академия содержит большие конюшни. Стойла для лошадок состоятельных учеников, для саврасок, обслуживающих огромное хозяйство учебного заведения и для коняшек, на которых тренируются безлошадные студиозусы. До поступления парню негде было освоить навыки верховой езды, да и во время учёбы уроков по выездке немного. Проскакал три круга в загоне, не свалился — зачёт. Дальше, если нужда есть, сам опыта набирайся. Только некогда тренироваться — других немаловажных предметов список длинный. Вот и старается молодой посол, пусть через силу, но выехать из города верхом достойно. Но степняки всё равно ехидно поглядывают на парня и улыбки едва сдерживают. Далеко пока Ерофею до тех, кто считает себя родившимися в седле.

Поглядывая с сочувствием на жениха, думаю, что неминуемо и мне скоро предстоит, преодолев страх и неуверенность, пересесть на Ночку… или Звёздочку?

— Ерофей, узнай у кого-нибудь, как зовут мою лошадку, — мысленно прошу парня, когда он приблизился к карете чуть ли не вплотную. Тот устало кивает. Тяжело ему, но гонор держит. Решаю чуточку схитрить: — Хотела поговорить с тобой, но на ходу неудобно. Может пересядешь в карету?

— Скоро остановка будет, чтобы обоз перестроить. Тогда и пересяду. Тебе не срочно?

— Нет. Подожду.

Заодно и тему для разговора придумаю. Путь длинный, говорить-не переговорить нам с тобой, друг милый.

И вновь прилипла взглядом к окну. Южная окраина Светлобожска значительно отличалась от северной. Больше всего она походила на зажиточное село. Весёлые палисадники перед одноэтажными домами с расписными ставнями. Гуляют куры и кое-где гуси. На задворках, наверное, и козы пасутся. Петухи орут, приветствуя новый день. Покойно, уютно, чисто.

Оттого, что не спала всю ночь, а карета мягко покачивалась, убаюкивая грустные мысли, я откинула голову на высокую спинку удобного диванчика, прикрыла глаза и не заметила, как уснула.

Прощай, столица.

«Эх, дороги, пыль да туман»… Знакомо-незнакомые слова крутились в голове, хоть и не совсем соответствовали действительности. Дорога была. Но она, слава светлым богам, не пылила, а тёмной, прямой, бесконечной лентой уходила за горизонт.

Ранняя весна. Солнышко только-только землю подсушило. Колёса и копыта сгладили зимние колдобины и ухабы, выровняв поверхность до идеального состояния, и ехать комфортно не только в моей карете, но и в телегах и возках. Увы, долго это не продлится. До летней пыли, тончайшей пудрой покрывающей путников с головы до ног, мешающей дышать полной грудью и не дающей толком посмотреть вдаль, чуть больше месяца осталось. Надеюсь, мы к тому времени доберёмся до каганата.

Зато были туманы. По ночам выползали они из лощин и оврагов. Холодными, влажно-липкими щупальцами окутывали место ночёвки плотной белёсой влагой, меняя цвета, звуки, настроение. Хорошо, что степняки каждый вечер ставили для меня небольшой шатёр, который обогревался жаровней с горячими камнями. В тёплый походный уют туманам хода не было. Но укладываясь спать на узкой раскладной лежанке, я настороженно вслушивалась в шорохи за тонкими стенами моего временного жилья и просыпалась от близких звуков. Казалось, кто-то ходит кругами, желая войти внутрь.

— Даша, туман — это всего лишь взвесь мельчайших капелек воды, и ничего больше, — успокаивал меня Ерофей, когда по утрам я жаловалась ему на непонятный ночной страх. — Ты как ребёнок темноты боишься. Хочешь, буду в твоём шатре ночевать?

Хочу, но никто не позволит. Получив моё согласие на возвращение в степь, Зеки-ага с демонстративно-почтительным уважением взялся опекать меня. Вернее, перевоспитывать на свой манер. Нельзя напрямую разговаривать с охраной, возчиками и всеми, кто не входит в ближний круг. Нельзя, чтобы посторонний мужчина — не отец и не брат — ехал со мной в одной карете. Нельзя вкушать пищу рядом с низкорождёнными. Нельзя, нельзя, нельзя…

Поначалу я молча соглашалась. Многие запреты плотно пересекались с правилами приличия столицы и были привычны. В городе. Но в пути, на мой взгляд, многие условности отодвигались на второй, а то и третий план. Почему я должна есть одна в своём шатре? И почему не могу подёргать за рукав стражника, чтобы он обратил на меня внимание? Да, я сглупила, не взяв в дорогу компаньонку, но представить себе не могу, кто захотел бы тащиться со мной за тридевять земель в невесть какие дали. Мы едем всего третий день, а я уже до оскомины устала от непрерывных наставлений Зеки-ага.

Вдруг карета резко остановилась, вернув меня из полудрёмы в реальность. Выглянула в окно. Мимо, от головы обоза, проскакал Ерофей. С каждым днём он всё меньше отдыхает рядом со мной и больше времени проводит в седле и или в возке боярина Судислава Храброва — советника посольства.

Высокое назначение автоматически не даёт знаний и навыков, вот и натаскивает зубр дипломатии молодого посла в тонкостях хитросплетений непростой науки.

И всё же, что там случилось? Гонимая любопытством, открыла дверцу, встала на подножку, пытаясь за мужскими спинами увидеть, что привлекло их внимание… Но разобрать ничего не смогла и уже хотела сесть назад, когда девчачий визг и вопль: «Даша!» сорвали меня с места.

Хорошо быть статусной особой. Передо мной мгновенно расступились, давая проход к телеге, на которой стоял мой сундук. Мой открытый сундук. Кто и с какого перепуга посмел трогать мои вещи? Но вопрос мгновенно стал неактуальным, когда я увидела, что из открытого ящика на меня смотрит взъерошенная, немного виноватая Дуняша.

— Ты как здесь? — хором с Ерофеем спросили мы. Только он громко, а я мысленно.

— Ну… — затянула девочка, озираясь на мужчин, с любопытством её рассматривающих, и, окончательно смутившись, замолчала.

— Вылазь! — приказала я подружке, понимая, что начудила она знатно.

— Даш… — начала было та, но я уже повернулась к спешившемуся жениху.

— Пожалуйста, распорядись, чтобы помогли ей выбраться, накормили, напоили и привели в карету, — попросила я посла и вздохнула. — Вот мало мне проблем. Теперь ещё и это.

После вынужденной остановки обоз тронулся. Карета мягко качнулась, но я почти не обратила на это внимание, рассматривая помятую, всклоченную Дуняшу и слушая её рассказ:

— Ох, Даша, знала бы ты, как меня зависть накрыла, когда услышала, что тебя в степь зовут. А ты такая: «Вы ошиблись…». Как можно было отказываться от такого?! Не невольницей увозят, Хозяйкой зовут. Как мне хотелось оказаться на твоём месте. Свободной скакать на прекрасном коне куда захочешь, косы за спиной развеваются, следом вои красивущие в кольчугах, в шеломах с хвостами… Ух! А мне жениха сопливого сватают и всё время говорят, что это нельзя, то нельзя, и так тоже нельзя. На всё запреты. Вот я и решила, что убегу за тобой следом. А тут случай такой…

Помнишь, когда обед прощальный был, посыльный приходил, спрашивал, когда сундуки готовы будут? Я же сама ему перевела, что уже готово всё, в «Стрекозке» у входа стоит. Могут в любое время грузиться. Он тогда ответил, что ближе к рассвету подгонят телегу и заберут. Поняла тогда, что судьба это. Домой вернулись, сказалась расстроенной и к себе ушла пораньше. Собрала белья немного, платье запасное, гребешок, ленты и потихоньку из дома улизнула. В мастерской-то все входы-выходы знаю, нетрудно было внутрь пробраться. На кухне бутыль утащила — водой запаслась, кусок хлеба кто-то оставил, тоже прихватила. Одежду твою вынула из сундука, узлом в скатерть связала, рядом с сундуком положила. Написала записку, что уехала с тобой и пусть не ищут. Положила в книгу, где Руженка записи ведёт, так, чтобы она увидела дня через два или три. Иначе погоню бы Богдан Силыч снарядил. И залезла в сундук.

— Как же ты там не задохнулась и не… хм… В уборную же надо было? — спросил Ерофей, внимательно слушая признание беглянки.

— Сундук у тебя, Даша, плохой! С виду крепкий, а дно щелястое, так и не задохлась. По нужде… тут да, трудно пришлось. Едва до стоянки ночной дотерпела. Думала, что обмочусь. Выбралась как мышка и бегом в кусты, а ноги затекли. Едва-едва до ковыляла.

— Так охрана же! — опять встрял парень в рассказ.

— Глаза я им отводила, — едва слышно прошептала Дуняша. — Умею я такое… Всю ночь по лагерю бродила. Свежим воздухом дышала, в общем котле каши немного оставалось — поела. К твоему шатру, Даша, сколько раз подходила. Объявиться хотела, но побоялась, что назад отправишь. Нагуляюсь за ночь, а днём спала, чтобы не страдать от жажды и… прочего. И в другую ночь так же.

«Авантюристка!» — мелькнула в сознании странное слово. Что значит точно, не помнила, но понимала, что очень оно подходит Дунечке.

— Что делать будем? — мысленно спросила я Ерофея, признавая его старшинство в посольстве.

— Выдрать надо! — резко ответил тот.

— Почему? — вскинулась девочка.

— По заднице. Крапивой.

Дуняша надула губы. Она-то себя героиней чувствовала, а её крапивой.

— Ты подумала о том, что чувствовали Боянка и Богдан Силыч, когда поутру не нашли тебя в светлице твоей девичьей? — спросила беглянку.

— Разозлились, наверное…

— Зная соседку, думаю, что она от горя и заболеть могла. А ещё думаю, обидно ей очень. Мало сделала для тебя?

— Так я же не прошу! Сама она… — вскинулась Дуняша. — Она хочет, а меня заставляет.

— И что же она тебя такое страшное делать принуждает? — с горькой усмешкой спросил Ерофей.

В силу нелёгкого жизненного опыта он понимал, что эгоистичный подростковый бунт, когда думаешь только о своих желаниях, считая, что весь мир с дурацкими правилами поведения, нормами морали, устаревшими ограничениями настроен против тебя, может не просто навредить, но искалечить, а то и вовсе уничтожить. Чем могла закончиться для легкомысленной девчонки прогулка по ночным улицам в одиночку? А то, что доски на дне сундука оказались плохо подогнаны, и вовсе удача. Иначе нашли бы на одной из стоянок посиневший от удушья трупик.

— Ну… — девочка задумалась.

Не глупая же, понимает, что Боянка ей только добра желает. Жаль только, что пока суть «что есть добро» у них разнится.

Домой девочку не отправили. Не связывать же её, а в ином случае сбежит.

— Пусть едет. Глядишь, убедится, что жизнь в степи не мёд с сахаром, — разрешил Ерофей. — Но я бы выдрал!

Боянке написала письмо с обещанием присмотреть за Дуняшей и отправила со встречным обозом в Светлобожск.

Эх, дороги…

— Уважаемый Зеки-ага́, — на короткой остановке жестом пригласила я советника в карету; дождавшись, когда тот устроится на мягких подушках и примет от Дуняши, ставшей моей компаньонкой, пиалу с холодным отваром, спросила: — Кого из своих людей вы, мудрейший, посоветуете нам в учителя верховой езды?

Ерофей, знавший о моих планах, озвучивал вопросы на тюркском слово в слово.

Старик чуть было не поперхнулся от услышанного, но сделал вид, что жидкость в сосуде плеснулась от неровного хода кареты.

— Зачем вам это? — откашлявшись, задал он встречный вопрос.

Сделав вид, что не понимаю, повернулась к послу, дабы услышать перевод.

— Ездить по степи, — состроила я самое невинное выражение лица. — Карета, после того как доставит нас до каганата, отправится назад. Да и вряд ли между стойбищами есть хорошие дороги. Как же я смогу навещать людей, нуждающихся в поддержке Хранительницы Степи?

— Не надо никуда ездить. Женщина должна сидеть у очага или у колыбели, а не по степи на коне мотаться, — недовольно проворчал Зеки-ага, а потом спохватился и попросил Ерофея: — Не переводи это. Скажи, что вряд ли после столь долгой разлуки отец отпустит её в степь.

— Ерофей, — поторопилась я мысленно предостеречь парня, — переводи, о чём он просит. Советник отлично понимает по-русски.

Судя по безмятежному лицу новоиспечённого посла, это был уже известный факт — или за время учёбы он хорошо научился скрывать свои эмоции.

— Зачем же вы тогда подарили мне такую прекрасную лошадку? — я качнула головой в неопределённом направлении за пределы кареты. — Кстати, как её зовут?

— Танели, — проворчал советник кагана. — По-вашему Ветер на Закате. А лошадь дарят в знак уважения. Никто не ждет от тебя, о прекрасная, что ты будешь на ней ездить.

— Хорошо. Если среди ваших людей нет достойных наставников, я попрошу помощи у посольских. — Я сделала вид, что не понимаю запрета.

От моего заявления бедного Зеки-агу чуть не перекосило. Он и так из всех сил старается огородить меня от лишнего, с его точки зрения, общения. Ерофея рядом со мной терпит только из-за его высокого статуса и в качестве переводчика. Наверное, старик уже тысячу раз пожалел о том, что прикинулся незнающим русский язык. Но переигрывать теперь поздно. Одним днём такие знания не появляются. Тут он сам себя перехитрил. На что надеялся, явившись ко мне без толмача? Должно быть, ополоумел от радости, увидев, что амулет поиска взял след давно утерянной Хранительницы.

— Хорошо. Выделю вам человека. Только когда учиться станете? Не на ходу же.

— Утром перед завтраком и вечером перед ужином. Начнём с получасовых уроков, а там видно будет.

Посланник нервно дернул шнурок связи с кучером. Карета остановилась, и Зеки-ага́ с нарочитым достоинством покинул наше общество.

Отодвинув оконную шторку, завистливо наблюдала, как он лихо, не касаясь стремени, вскочил на свою лохматую лошадку, подведённую кем-то из слуг. И то, как он хлестнул того по спине нагайкой, разорвав ударом ветхий халат до рубашки.

— Нашёл на ком злость выместить, — покачал головой Ерофей и вздохнул, сочувствуя. — Ну и родня у тебя, Даша.

— Родня у меня это Осей Глебович, Боянка с Силычем и Фома с Дунечкой. А эти… — я качнула головой в сторону окна, — пока они мне никто.

— Зачем же ты тогда согласилась ехать? — изумилась подруга, внимательно слушавшая наш разговор.

— Ох, Дуняша… — я потёрла пальцами виски, — трудно на это коротко ответить. Много всякого причиной было. Первое, точно знаю, если бы я не согласилась добром, увезли бы силой. Василий такого однозначно не потерпел бы: или погоню отправил, или приказал войскам в степь вторгнуться. Выручили бы меня или нет неизвестно, а вот то, что из-за этого могла начаться новая война, несомненно. Представь, сколько бы людей погибло. — Дунечка в изумлённом ужасе прижала ладошки к щекам. — Второе, верить или нет предсказаниям — выбор каждого. Но то, что лежит на мне груз ответственности, я чувствовала всегда. Только не понимала, какой именно. Пыха подобрала, деда опекала, Ерофею помогала, вас с Фомой от соседа ушлого отбила, Катю с девчонками приютила, сотника пригрела, Неёле работу дала — всё по потребности душевной было. Физически мимо несчастных пройти не могла. Думала, из-за того, что сама пережила страшное, а после слов советника там на площади, поняла, что в другом причина. Боги меня обязали. А с ними не спорят. Знаешь, сколько ночей я проревела от страха и нежелания бросать привычную жизнь? — Девочка слушала не перебивая, но было видно, как на её мордашке от слов моих меняются эмоции. — Вот ты сказала, что я Хозяйкой в степь еду. Надеюсь, заметила уже, сколько запретов на меня вешают? Думаю, готовят мне участь ангела-хранителя, но сидящего в золотой клетке. Какие там косы по ветру и скачки на быстрой лошадке…

Подружка бросилась мне на шею, уткнула мокрое от слёз лицо в плечо.

— Дашенька, прости меня! За зависть, за побег дурацкий, за то, что не понимала, какая ты… — девочка замялась, подыскивая слово.

— Невероятная, — подсказал Ерофей, словарный запас которого был в разы богаче.

— Да ну вас! — отмахнулась я и сменила тему. — Дуняша, тебе учиться надо. И не только на лошади ездить. Язык учи. Каждый день, каждую минуту. Если поехала со мной, то не развлекаться, а помогать будешь. Ерофей не сможет следом толмачом ходить, не по статусу ему, да и не везде его пустят. В женские шатры хода мужчинам нет. Сама я почти всё понимаю, но говорить-то тебе придётся. Ещё я травник с собой захватила, вместе станем изучать. Знания эти полезные. И вот… — я достала из дорожной сумки клубок ниток и иглу. — На стоянке найди того бедолагу и зашей ему халат. Я бы и сама могла, да боюсь, не позволят мне, а если настаивать стану, ему ещё больше нагорит.

Подруга понимающе кивнула.

Остаток дня, выпроводив из кареты Ерофея, мы шили компаньонке штаны. Мои, что я ещё дома приготовила, Дуняше не подходили. Она была немного ниже меня ростом и основательно шире в бёдрах. Крепенькая девушка выросла из моей подружки. А я всё такая же тонкая и звонкая.

Комплект для верховой езды кроили по принципу амазонки. Не ходят в это время и в этом мире женщины в штанах. Мало что не поймут, могут и камнем запустить или куском навоза. Потому поверх портков, заправленных в сапожки, надевалась юбка с запахом. Блузка могла быть любая, но по утрам и вечерам было ещё свежо, потому дополнили наряд жилетами.

Разглядывая Дуняшу, примеряющую обновки, подумала, что не хватает ей высокого головного убора с вуалью. Представила, отмахнулась и забыла. Что-то часто всякая непонятность в голову лезет.

И вот стоим мы с компаньонкой такие нарядные у шатра моего, ждём, когда нас верховой езде учить начнут, и видим, что ковыляет к нам тот самый слуга, которого Зеки-ага́ нагайкой отходил.

— Чего он? — хмыкнула подружка. — Догадался, что собираюсь халат ему заштопать?

А тот уже у ног в траве валяется:

— Милостивая госпожа, — бормочет на чисто русском языке, — Хозяин приказал учить вас.

— Учи, но прежде встань.

— Условие есть, — кряхтя поднялся с земли мужичок. — Если вы откажетесь от меня, то он отвесит мне десять горячих нагайкой по голой спине.

— А если нет?

— То отсечёт голову, коли не сумеете до конца пути самостоятельно своих коней обихаживать и ездить на них.

— И чего ты хочешь?

— Откажитесь от меня. Вы такие юные, слабые, не сможете ни седло на спину лошади закинуть, ни подпругу затянуть, ни вычистить коня толком. Не говорю уже о том, чтобы в седле уверенно держаться. Времени мало.

Хитёр советник кагана. Откажемся у этого учиться — другого не даст. А зная, что закладом жизнь человеческая стоит, как принять такое условие? Вдруг и впрямь не справимся.

— Что делать будем, Дунечка? — мысленно спросила подругу.

Та только плечами пожала, а потом спросила конюха:

— Ты хорошо учить будешь?

— Насколько позволите, барышни.

— Это как?

— Можно после каждого слова кланяться и просить почтительно что-то сделать, а можно… — мужичок вздохнул и махнул рукой. — Но с вами так нельзя.

Я улыбнулась и крутанула головой, понимая, что имел в виду конюх. Другая учёба была куда как жестче. Тут и слово крепкое будет, и подзатыльник при случае прилететь может. Это и объяснила Дуняше.

— Я бы взялась, — фыркнула подруга. — Что я, не слышала, как Силыч работников костерит?

— Я тоже берусь. Мне это просто необходимо.

— Ну что ж, девоньки, — почесал затылок конюх, — тогда не обессудьте. Голова моя на кону, поэтому спуску не дам.

— А что будет, если мы за время пути мало-мальски обучимся всему, что требуется? — озвучила Дуняша мой вопрос.

— Зеки-ага́ обещал отпустить меня.

Мы с недоумением уставились на мужичка. А тот оттянул высокий ворот рубахи и показал кабальный ошейник. Конюх был рабом. Дела… То, что в Южно-Русском царстве есть холопы, новостью не было. Но холоп не раб. Зачастую это люди, на время взятые за долги в бесплатные работники. Срок отработки определял старшина, к которому и обращались в таких случаях. Отслужив положенный срок, а то и раньше, если откупиться сможет, человек вновь становился свободным и мог идти куда пожелает.

Бывало, что родители от безысходности отдавали детей шести-семи лет в ремесленные мастерские «на побегушки». Там ребятишкам несладко приходилось, но и с голоду они умереть не могли. Подросших пристраивали мастерству учиться. Те, кто имел расположенность к делу и старание должное, могли до подмастерьев подняться, а то и вовсе в семью войти, женившись или выйдя замуж за кого-то из родичей мастера.

Но рабство в царстве не поощрялось.

— Как же так, дядечка? — со слезами на глазах спросила Дуняша.

— Набежали, повязали, угнали, — не вдаваясь в подробности, ответил раб. — Пошли к коникам, барышни.

Мы и пошли, но учитель наш остановился и недоумённо осмотрел с головы до ног.

— А куда это вы так вырядились, голубушки? Бегом переодеваться в простецкое. Начнём с того, что будете учиться сёдла поднимать. Потом на лошадь садиться будете. А после урока их следует почистить. Упреете, извазюкаетесь, помнётесь.

Мы переглянулись, пожали плечами и вернулись в шатёр. Скинули юбки и жилеты, блузки сменили на просторные рубахи, косы подобрали и повязали платками.

— Другое дело. Теперь пошли! — одобрил конюх.

— Дядечка, а звать-то тебя как? — спросила Дуняша, подстраиваясь под шаг мужичка.

— Вот оно как… — прошептал тот, и глаза влажно блеснули. Потом вдохнул шумно, долго, с силой зажмурился, отгоняя непрошенные слёзы и только после этого ответил. — Почти забыл уже имя своё. Всё «раб», да «раб». А зовут меня Ратко. Дядька Ратко.

Просчитался хитромудрый Зеки-ага. Степняки пользуются трудом рабов, но презирают их, брезгуют общаться. Должно быть, думал, что и мы откажемся от такого учителя либо будем учится без должной охоты. Не знает посланник, что такое жалость баб русских. Ничего, что одной четырнадцать едва-едва исполнилось, а у другой тело высокородной степнячки. Душа-то у обеих русская. Ради себя так бы не старались, наверное, а за свободу земляка…

— Смотрите, барышни, — Ратко подвёл нас к телеге, тщательно укрытой плотной холстиной, отбросил край и показал уложенные в ряд сёдла, старательно закреплённые и проложенные чистой ветошью. Очевидно, чтобы не потёрлись от дорожной тряски, не попортились от пыли и влаги. — Вот это седло твоей лошадки, пресветлая госпожа. Оно уже подогнано по размеру её спины, здесь же потник и подпруга. Всё, что нужно для того, чтобы правильно оседлать. А это, барышня, для твоего коника.

Сёдла значительно отличались друг от друга. Модели одинаковы, а вот отделка… Для моей Танели обтянут тиснёной узорчатой кожей, края рядами серебряных клёпок украшены. Для Дуняшкиного коня, которого нам пока ещё не представили, седло было попроще, но тоже новое и даже с виду очень удобное.

— Теперь пойдём за лошадками, — объявил дядька Ратко, доставая из потрёпанной сумы, перекинутой через плечо, две морковки. — Это для знакомства. А впредь держите в запасе ломоть хлеба с солью, но морковка или яблоко тоже подойдёт.

Чем ближе подходила я к группе лошадок, тем сильнее билось сердце. Светлые боги, жуть-то какая! Как такое большое животное может позволить мне оседлать себя, да ещё и возить на себе?

— Танели, Танели, — заворковал конюх, подзывая мою красавицу, — иди с хозяйкой познакомься.

Умное животное неохотно приблизилось и смотрело на меня, нервно подрагивая кожей.

— Иди, поговори с ней, — легонько подтолкнул меня в спину Ратко.

— Даша немая. Она не может говорить, — возмущенно зашипела Дуняша.

— Но не безмозглая же! — в таком же тоне ответил наш наставник. — Лошади отлично чувствуют, как относится к ним человек. Думай о ней хорошо, отдай морковь, погладь с любовью, не делай резких движений.

«Девочка моя, — мысленно потянулась я к Танели, — давай дружить, лапушка? Ты мне очень понравилась с первого взгляда, но у меня никогда не было лошадей. Ты первая, и мне очень хочется подружиться с тобой. Красавица, умница, самая лучшая из всех, кого я только видела».

Думая так, я плавно приблизилась к лошадке и протянула морковь, лежащую на открытой ладони. Теплые губы едва коснулись кожи, и тут же раздался аппетитный хруст. Подношение было принято. Как и поглаживания.

«Ты великолепна, моя Танели!» — пыталась я донести до животного своё отношение к ней. И казалось, лошадь меня понимала. Не так, как Пых, но настроение в целом улавливала. Ткнулась мне в шею, щекотно обдав тёплым дыханием, осторожно толкнула головой, подставляясь под поглаживание.

— Веди её к телеге с сёдлами, — распорядился конюх.

Хм, легко сказать — «веди». А как? Одно дело обниматься, стоя на месте, и другое куда-то вести. У неё даже узды нет.

«Танели, детка, пойдём со мной», — позвала лошадку. Взяла за прядь гривы, легко потянула за собой, и она послушно пошла. Не помню, испытывала ли я когда-либо такой восторг. От избытка чувств из-за того, что большое животное слушается меня, я остановилась, обняла лошадиную голову, отмеченную белой звездочкой, и от всей души поцеловала: — «Ты моё прекрасное чудо!»

Дуняше достался послушный флегматичный серый коник, на морде которого легко читалось его отношение к жизни: «Могу скакать, могу не скакать. Не скакать лучше, но если очень надо, то поскачу. Желательно не очень быстро и куда-то недалеко».

Хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах. Для того, чтобы за короткое время овладеть навыком ухода и езды на лошадях, двух часов в день мало. Мы вставали до рассвета, в туманных сумерках брели к табуну, забирали Танели и Серку, угощали заранее припасёнными вкусняшками, седлали лошадок и забирались в сёдла.

Я, конечно, знаю, что в каждом деле много тонкостей, но даже не подозревала, сколько их в осёдлывании. Прежде чем накинуть потник, необходимо тщательно проверить место, куда ляжет седло. Вдруг там какой-то мусор остался, и тогда бедное животное будет страдать от потёртостей. Да и само седло не абы куда кладут. Всегда думала, что на середину спины. Ан нет, есть специальное место. Там у лошадки меньше всего нагрузка на позвоночник. Как затянуть и проверить правильность прилегания подпруги, сделать так, чтобы под ней не образовались складки кожи, с какой стороны садиться в седло, как ставить ногу в стремя… Сколько всяких мелочей необходимо запомнить и сделать до того, как сказать: «Но!»

Благо, что учителем Ратко оказался отличным.

— Так а чё? — смущённо отвечал он на мою благодарность. — Я ж всю жизнь с лошадьми. Люблю их, как детей своих любил бы. И они это понимают. Умные тварюшки.

На третий день после начала занятий мы с Дуняшей, завершив утреннюю тренировку, сели не в карету, а тронулись в путь на своих лошадках и смогли проехать в седле больше часа. Потом всё же пересели, сославшись на жару. Каждый день после остановки на ночёвку конюх гонял нас на рысях, заставляя держать спину, не заваливаться на шею и делая ещё сто тысяч различных замечаний. Постепенно вырабатывалась выносливость, оттачивалось умение и даже начало нравиться.

Нас встречали. С громким гиканьем вокруг обоза носились всадники. Кто-то высоко подбрасывал и тут же ловил на ходу шапки, кто-то на всём скаку вставал на седло ногами и приплясывал, показывая свою радость и удаль.

Я сидела на Танели, которую вели под уздцы два воя личной охраны Зеки-ага, ни жива ни мертва. Граждане, как же страшно! Люди верят в то, что в степь вместе со мной вернутся тучные стада, обильные пастбища, вкусная сытная еда, здоровье и благополучие. Всё это они связывают со мной. А если ожидаемое не случится? Что, если те благодатные годы, которые закончились для них пять лет назад, были простым совпадением и мой приезд ничего не изменит в их жизни?

Что тогда со мной сделают? Ладно, если просто изгонят — мне есть куда идти. А если решат принести в жертву духам степи?

Я порывисто вздохнула и крепче вцепилась в луку седла. Вдоль лица мелодично звякнули серебряные подвески. Вчера вечером в мой шатёр вошла юная девушка, которую я раньше в нашем обозе не видела. На руках у неё в лёгком сквозняке трепыхалось нечто бело-розовое.

— Зеки-ага велел утром надеть, — с поклоном объяснила она на ломанном русском. — Я помогу.

Разложила на ковре белоснежную нижнюю рубашку, такие же тонкие шальвары, к ним нежно-розового цвета тунику до колен с высокими боковыми разрезами, плотные шальвары и лёгкий кафтан без воротника. Всё украшено причудливой искусной вышивкой. Шёлком по шёлку с серебряной нитью. Из сумки достала объемный свёрток и тяжело опустила рядом с нарядом.

— Это… — и жестами показала на уши, шею, запястья.

— Кажется, украшения, — предположила Дуняша, с любопытством взирая на одежду.

А гостья укрыла всё выложенное тончайшим полотном и сама рядом на ковёр присела.

— Ты чего? — обратилась к ней моя компаньонка.

— Айше здесь, — ткнула она тонким пальчиком сначала себе в грудь, потом похлопала ладошкой по ковру под собой, а потом, глядя на меня, заявила: — Айше твоя.

«Кажется, соглядатая советника. При ней молчи», — предупредила я Дуняшу. Та понятливо кивнула.

И вот везут меня разнаряженную как кукла, в шелка, увешанную как новогодняя ёлка украшениями, укутанную как невеста, в тонкое покрывало под сень шатров кагана.

Где-то за спиной встал посольский обоз Южно-русского царства, во главе с Ерофеем. В карете Дуняша прилипла к оконцу, впитывая новые впечатления. А в самом конце обоза трясётся на телеге с сёдлами и прочей упряжью дядька Ратко. Вольную ему Зеки-ага ожидаемо не дал, но голова на плечах и спина не исполосована нагайкой.

Чем ближе продвигалась процессия к большой белой юрте, тем плотнее становилась толпа, окружавшая нас. Женщины бросали под ноги Танели пучки душистых трав, мужчины потрясали чем-то металлическим и острым. «Наверное, сабли», — подумала отстранённо. Меня мало интересовало то, что происходило вокруг. Всё внимание было сосредоточено на мужчине, стоявшем на возвышении, застеленном коврами. Тот тоже пристально вглядывался в меня, пытаясь рассмотреть через слои вуали, скрывающей меня с головы до ног.

Близкое родство этого человека с Зеки-ага было видно с первого взгляда. Такой же невысокий, кряжистый, кривоногий. Шрам, проходящий через левую щёку, оттянул угол глаза вниз, а верхнюю губу поддёрнул вверх, перекосив лицо в подобии кривой усмешки. Похоже, это и есть Метин-каган — отец моего тела. Какое счастье, что везут меня ему не в жёны и не в наложницы! Дочерью как-нибудь побуду.

Шагов за десять шествие остановилось; мои сопровождающие повалились наземь и нараспев принялись восхвалять кагана, выказывая почтение своему правителю. За ними упали ниц и встречающие. Танели нервно запрядала ушами, всхрапнула. Боясь, что лошадка дёрнется и наступит на кого-то, я подобрала брошенные поводья, погладила её по шее и спешилась — благо на земле оставалось немного свободного пространства. Неловко чувствовала себя, возвышаясь над людьми, ковром распростёртыми под конскими копытами.

Метин жестом поманил к себе. Да я бы подошла — мне нетрудно, но не могу Танели бросить. Непривычная к скоплению народа лошадка была неспокойна. Но передать поводья некому, и ступить некуда, не по спинам же склонённым ступать. Жестами постаралась донести это до кагана.

Тот понял и негромко что-то приказал. В ту же минуту на ноги вскочили ближние ряды, а за ними поднялись и все остальные. «Пыли сейчас будет…» морщась от предчувствия того, что люди вот-вот начнут охлопывать себя, приводя одежду в порядок, подумала я. Но никто даже рукой по халату не провёл. Земля у ног вождя священна?

Тем временем кто-то взял из моих рук узду, кто-то подхватил под локоток и направил туда, где ждал меня правитель степного народа каган Метин.

— Здравствуй,… эээ… дочь, — поприветствовал меня властитель, и, видя, что я не отвечаю, приказал кому-то: — покрывало сними.

Айше, возникшая рядом словно из-под земли, ловко стянула с меня вуаль, не зацепив при этом ни одной висюльки из многочисленных украшений, оттягивающих уши, шею и запястья.

Тяжесть взгляда, рассматривающего меня, ощущалась чуть ли не физически. Ладно, папочка, сам напросился. Слегка приподняв скромно опущенную до этого голову, отвечаю спокойным взглядом. Даже к плечу немного её склонила и изобразила чуть заметную улыбку. Не приветливую, а вежливую.

— Красивая, — констатировал каган. — На мать похожа как две капли воды. Но такая же гордая и непокорная. Пошли в дом!

Повернулся ко входу, предусмотрительно распахнутому стражниками, и шагнул в юрту.

Переступив порог, я на мгновение ослепла. После яркого солнечного дня полусумрак внутри помещения показался полной темнотой. Но скоро глаза привыкли, и света, падающего через отверстие в сферической крыше, стало достаточно, чтобы осмотреться.

Первое впечатление могло вместиться в одно слово: «нарядно». Стены, образующие круг, увешаны коврами с ярким орнаментом. По белому полю красный геометрический узор. На противоположной от входа стене ковёр увешан разнообразным холодным оружием. Небольшие ножи и длинные сабли, в богато разукрашенных ножнах и без. Вдоль ковровых стен стоят объемные сундуки, с громоздящимися на них подушками в пёстрых наволочках и сложенными одеялами. Над головой переплетаются натянутые полотнища. Под ногами толстая кошма. В центре из камней выложен очаг. Не зажжён — надобности нет, — но дым от огня, похоже, вылетает в то самое отверстие в центре крыши.

Пока осматривалась, Метин-каган удобно расположился за очагом, лицом у к входу. Резное креслице с невысокой спинкой гнутыми ножками и подлокотниками было в юрте одно. Значит, мне предстоит или на полу сидеть, или стоять.

— Что же ты молчишь, дочь? Не помнишь язык предков? Или и впрямь нема, как мне о том докладывали?

Раздражённо посмотрела на Зеки-ага, успевшего просочиться следом за нами и устроившегося за спиной правителя на большой подушке. Что же ты, хитромудрый, не организовал переговоры как следует? Тот поёрзал слегка, а потом склонился к кагану.

— Солнцеликий, Дерья общается с миром через девчонку, близкую к ней, — не понижая голоса, по-тюркски доложил он. А зачем, если я не понимаю, о чём они говорят.

В который раз мысленно поблагодарила я Ружену и Мезислава Ждановича за науку и предусмотрительность.

— И где она? — недовольный промедлением, приподнял бровь властитель.

— Уже послал за ней. Сейчас приведут.

— Красивая? — покосился на советника Метин.

— Обычная, — немного задумчиво ответил старик, посматривая на меня. — Но, боюсь, что будь она даже прекраснее Луны, о владыка, не стоит её вниманием осчастливливать.

— Почему?

— Дерья её чуть ли не за сестру держит. Обидеться может. Зачем нам из-за такой малости ссориться с Хранительницей Степи?

— Ты прав, мудрейший.

Старательно делая вид, что не интересуюсь разговором, продолжаю рассматривать убранство юрты. Но выводы для себя сделала. Они во мне нуждаются настолько, что не хотят ссориться. Отлично! С этой информацией можно торговаться за свободу.

Как Дуняша хотела? Чтобы скакать по степи и косы по ветру за спиной? Это программа минимум, лапушка. Мне надо выторговать не только свободу передвижения, но и разрешение на реформы. Иначе я здесь навсегда останусь. А мне этого не хочется.

В Светлобожск хочу, домой к деду, в «Стрекозку». И замуж за Ерофея.

С первой встречи со степняками на площади и до выезда из столицы прошло почти семь месяцев. И всё это время я лихорадочно училась. Училась быть Хранительницей Степи.

— Дарья, — строго, несмотря на боль, притаившуюся в глубине глаз, сказал мне дед после того, как я со слезами и терзанием носового платка, рассказала ему о визите Зеки-ага и о том, что нет у меня другого выхода — весной уеду в степь, — это мужественное решение. Но! — чародей пожевал губами, покрутил пальцами мудры и продолжил. — Если берёшь на себя такую ответственность, то полагаться лишь на волю неба нельзя. Люди будут ждать, что с твоим приездом их жизнь изменится. Помни, что ты не волшебница и щелчком пальцев ничего не исправишь. Давай возьмём за основу, что они изначально не только верят в тебя, но и слушаться станут. Значит, ты можешь людей учить чему-то новому. Только глупцы, делая одно и то же, ждут иного результата. Говорят, у них долгие годы неурожай. Охотно верю, что природа была немилостива к ним. Но сами-то они что делали? Бросали зерно по весне в землю и только? Удобряли поля? Орошали их? Стада… Где пасут? Завозят ли новых производителей? Болезни в стойбищах. Ох… — старик опять замолчал, невидящим взглядом рассматривая узоры скатерти и разглаживая несуществующие складки. — Не так давно в одном научном трактате я вычитал, что хворь в теле человека начинает развиваться от мельчайших живых существ. Твари эти настолько малы, что глазами не увидеть, хоть их и тьма вокруг нас. Они легко перелетают от больного к здоровому по воздуху, попадают в нутро человеческое вместе с едой и водой. Но если соблюдать чистоту тела, одежды и посуды, пить только кипячённую воду, следить за сохранностью еды, то причин для болезней будет куда как меньше. У степняков слишком сильны традиции. С одной стороны, это помогает выживать в суровых условиях кочевой жизни, но с другой… Вот почему наряды, тобой придуманные, стали желанны сначала для боярынь, а потом почти для всех женщин столицы?

— Они удобнее традиционных трёхслойных парчовых, крытых обязательной шубой. В них легче двигаться. Имея два-три таких платья, при желании можно так их сочетать, что никто не подумает, что этот наряд уже надевался не раз.

— На мой взгляд, главное, что они удобны, а всё прочее от лукавого, — позволил себе лёгкую улыбку дед. Правда, тут же нахмурился. — Я к тому говорю, что должна быть готовность новое принять и начать этим пользоваться.

— У степняков нет такого желания?

— Боюсь, у них нет того, кто к этому подвигнет.

Сказав так, дед вопросительно уставился на меня внимательным взглядом. Что я могла ответить? Не чувствую в себе тяги к прогрессорству. «Опять слово чудное», — мельком отметила для себя.

— Не смогу я, дед!

— Тебе решать, стрекозка. Одно знаю — не усидишь ты за пяльцами в шатре.

Согласно кивнула: «Не усижу». Что же делать? Вряд ли мой навык кроя и опыт управления мастерской понадобятся в степи. А в вопросах земледелия, скотоводства и целительства я совершенно ничего не понимаю и не смогу помочь дельным советом. Посмотрела на деда, перекладывающего книги и свитки на полках; зная его, понимала, что не просто так он заговорил об этом. И оказалась права. На стол лёг свиток.

— Это записки ботаника, которого долгие годы занимал вопрос улучшения плодородия почвы посредством высадки определённых растений. А вот это, — на стол лег второй свиток, — его же труд о повышении урожайности. Почитай.

— Дед, я в этом ничего не понимаю!

— Знаю. Поэтому и предлагаю учиться. Раньше весны Зеки-ага в обратный путь не отправится: дела посольские, распутица, холод зимний. У тебя есть немного времени. Завтра я в библиотеке Академии поищу нужные книги и свитки. За несколько месяцев ты не успеешь стать целителем или ботаником, но я постараюсь, чтобы ты могла понимать основы.

— Мне оставить работу в мастерской?

— Ни в коем случае! Не надо, чтобы кто-то знал, чему ты учишься.

— Почему? Что в том плохого?

— Не знаю. Но есть у меня предчувствие, что лучше тебе не выказывать, что ты всерьёз готовишься помогать степнякам.

С того дня каждая свободная минута была посвящена обучению. Чародей, задействовав весь свой громадный опыт преподавания, изо всех сил помогал мне. Утром я слушала лекцию по ботанике, которую дед читал мне на ходу. Вечером, по пути домой, отвечала на проверочные вопросы. После ужина штудировала толстенный учебник по основам целительства. В выходные дед тащил меня на базар в скотные ряды, и там я выслушивала наставления от опытных овцеводов о породах, разведении и болезнях домашнего скота.

После двух месяцев интенсивной подготовки я взбунтовалась.

— Дед, я больше не могу! У меня в голове каша-малаша. Овцы в чулках, зелёные платья повышенной урожайности, тюркский вперемешку с латинским из учебника по целительству.

Чародей, осматривая меня поиграл губами, убедился, что выгляжу достаточно плохо, и согласился:

— Иди спать. Утро вечера мудренее.

Наутро было воскресенье, и я весь день отсыпалась. Сползала на первый этаж, чтобы посетить уборную, выпить чашку чая и опять забиралась под одеяло. К вечеру поняла, что спать больше не могу, а в голове пусто.

— Дед! — топая босыми ногами по ступеням лестницы, кубарем скатилась вниз. — Я всё забыла! Ничего из выученного не помню!

— Уверена? Ответь мне, какие симптомы оспы ты знаешь?

Оспа… Страшная напасть, регулярно собиравшая страшную дань людскими жизнями. Не спасали от неё ни магия чародейская, ни злато-серебро. А тех, кого болезнь не забирала, клеймила своими отметинами. Мне повезло в том, что незабвенная баба Марыся оберегла навсегда от заразы. Прибежала в один из дней из села, схватила за руку, ничего не объясняя, и потащила в поле, где паслось деревенское стадо. Отмахнулась от пастуха и подвела к корове. У той язвочки на вымени. Поддела одну такую ножом, положила мне на руку и процарапала через неё кожу до крови.

— Тэрпи, дэтина. Бачишь, як оно… Оспа в сели. А так можэ и не заболиешь.

«Прививку бабулька сделала», — усмехнулась тогда и забыла. А вот сейчас, когда дед спросил, вспомнилось, что не грозит мне стать жертвой поветрия.

Симптомы назвала правильно, так же правильно ответила и на остальные вопросы деда.

— Просто ты выспалась, отдохнула, вот и улеглось в голове всё. Можешь учиться дальше.

— Деда, а чародейству поучишь? — попросила, мысленно отчаянно махнув рукой.

— Поучу. Вдруг да пригодится, — как-то излишне спокойно согласился Осей.

— Академия изменила отношения к женщинам-магичкам? — обрадовалась я.

— Официально пока об этом не сообщают. Но недавно Совет обсуждал уменьшение рождения одарённых. Раньше в Академию каждый год поступало от двухсот человек, а в этом году всего пятьдесят приняли.

— И что решили? — заинтересовалась я результатом заседания.

— Решили, что дар растворяется среди неодарённых. Сильные чародеи рождаются, когда и отец и мать маги. А мы извели чародеек. Те, кто есть, или таятся, или навсегда уезжают из царства, — дед виновато, словно это он в такой ситуации повинен, развёл руками. — Так вот, решили признать гонения ошибкой тогдашнего Магистра — благо он давно умер — и позволить женщинам магичить.

Всю дорогу я мечтала о том, как буду применять полученные знания, чтобы улучшить жизнь людей. Но наблюдая за тем, как меняется отношение ко мне Зеки-ага, понимала, что воли не дадут. А тут каган со своим советником, сами того не зная, подарили мне прекрасную возможность вырваться из заготовленной золотой клетки.

Где там Дуняша? Уже не терпится начать переговоры.

— Дерья, тебе следует вернуться в род, — заявил каган.

Это я считала, что будут переговоры, а они с дядей Зеки решили просто продиктовать свои условия. Присесть не предложили, то ли уверенные в том, что много времени наше общение не займёт, то ли невместно женщине сидеть рядом с правителем.

Услышав это заявление, я осмотрелась и потянула Дуняшу к сундуку. Взяли там по свёрнутому одеялу и подушке, вернулись в центр юрты. Не обращая внимание на недоумённые лица родни, устроили себе удобные сиденья. Хоть мы, получается, и ниже кагана, восседающего на креслице, но всё ж не на голой кошме. Хранительница я или нет?

Усевшись, с полным вниманием уставилась на правителя. Теперь я готова слушать. Кажется, он всерьёз опасается ссориться со мной. Очами сверкнул на моё своеволие, но не рыкнул, из шатра не выгнал и даже повторил уже сказанное:

— Дерья, тебе следует вернуться в род.

Забавно они моё имя коверкают. Отчего-то приняли то, коим дед меня нарёк, хоть и выговаривают на свой лад. Неужто забыли, как меня раньше звали? Пусть так будет. Тут я уступлю.

— Дуняша, посмотри на меня удивлённо и пожми плечами. Каган говорит по-тюркски, а мы этого языка не знаем, — мысленно попросила я подругу, всё ещё возившуюся на подушке в попытке устроиться поудобнее.

Это меня дед дрессировал красиво садиться на пол и ловко вставать, напоминая, что стульев и лавок в юртах нет. А Дуняша попала как кур в ощип, учиться придётся на ходу.

Девушка выполнила мою просьбу, талантливо изобразив непонимание. После чего мы вопрошающе уставились на мужчин.

— Зеки, переводи! — раздался командный рык.

По всему видно, что терпение правителя закончилось и третий раз он повторять не собирался. Советник недовольно повозился, хмыкнул и озвучил вопрос на хорошем русском. Только лёгкий акцент выдавал то, что этот язык ему неродной. Я удивлённо вскинула брови, показывая, что даже не догадывалась о хитрости посланника.

— Хорошо, — «расшифровала» мой жест Дуняша. И тут же задала вопрос: —Дарья хочет узнать, где мы будем жить?

Вопрос о выходе из рода Грифиных был для меня болезненным. Слова Зеки-ага о том, что несчастья начались после того, как род отца потерял меня, я поняла по-своему. Не только моё отсутствие в степи, но и то, что я вошла в семью деда, выйдя из-под опеки кагана, лишило степняков покровительства Хранительницы.

— Ну как же так, дед? — до слёз злилась я, когда тот посоветовал вернуться в клан кагана. — Ты отказываешься от меня, что ли?

— Глупостей не говори! — строго прикрикнул чародей, хлопнув ладонью по столу. — Закон жизни таков, что женщина безболезненно из рода в род переходит. Не случись вернуться тебе в степь, вышла бы через год или два замуж. Войдя семью мужа, приняла бы покровительство его предков. Всё равно бы Грифиной не осталась.

Поэтому сейчас этот вопрос меня волновал намного меньше обустройства быта.

— В женском шатре жить будете, — даже не задумавшись ни на минуту, как о само собой разумеющемся, ответил Зеки-ага.

— А сколько там человек сейчас проживает?

— Хм… ну я там не бываю, поэтому точно сказать не могу, — почесал голову под шапкой советник и перевёл суть нашего разговора правителю: — Девчонки интересуются, сколько баб в общем шатре живёт.

— Десять или двенадцать. Не считал. Да какая разница? — недовольно ответил Метин. Ему не хотелось тратить свою жизнь на такие мелочи.

— Дуняша, готовься. Сейчас мы будем отстаивать свою самостоятельность. Иначе нас загонят в юрту, где одновременно проживают двенадцать жён и наложниц кагана. Я в этом гадюшнике жить не хочу, — мысленно предупредила я подругу.

Несмотря на воинственный настрой, лицом старательно изображала наивную беззаботность. Надо будет — и зареветь смогу. Не тот человек Метин, чтобы условия ему диктовать. Против силы всегда сила найдётся. Мы будем показывать мягкие лапки, а о когтях, таящихся в розовых подушечках, они и сами догадаются. Со временем.

— Дарья говорит, что не сможет в таком скоплении народа духам степи молиться о милости для рода, — скромно потупившись, словно стесняясь, что беспокоим столь великих мужей, объявила моя переводчица.

Всё. Больше ничего говорить не надо. Пусть остальное сами додумывают и предлагают варианты.

— Что скажешь, мудрейший? — выслушав перевод, спросил Метин дядюшку.

— Может, и впрямь поставить отдельную юрту? С бабами ей трудно придётся. Будет время на интриги тратить, не до молитв станет. И охранять удобнее. Разбить шатёр поближе к степи, пусть своим хозяйством живут. Они девки самостоятельные. Пока обозом ехали, я к ним приглядывался, — косясь на нас, принялся вслух размышлять Зеки-ага.

Я же, боясь даже случайно выдать себя, дотронулась до плеча Дуняши и спросила мысленно:

— Не видела ли, где посольство разместилось?

Девушка отрицательно головой покачала и тихо прошептала:

— Отстали они. Утром, когда мы тронулись и тебя увезли, на месте остались. Наверное, позже подъедут. Не переживай, Дашенька. Никуда твой ненаглядный не денется.

Я улыбнулась и погрозила ей пальцем. Ишь, подначивать принялась!

— Дерья, — Зеки-ага поднялся с подушки. — Милостивый правитель наш Метин-каган дарует тебе юрту отдельную со всем, что в хозяйстве необходимо. Охранников из войска своего десяток даёт. Служанка Айше при тебе останется. Двух рабов для нужд хозяйственных дарует также.

— Дарья ещё хочет раба Ратко в конюхи, чтобы за лошадками нашими Танели и Серко уход был, — так быстро вставила Дуняша, что я об этом и подумать не успела. В одной фразе две просьбы вместить умудрилась. И дядьку Ратко из-под воли посланника вывести, и Серко к руками прибрать.

— И раба Ратко за лошадьми приглядывать, — поморщившись, добавил советник. — Довольна ли?

Я кивнула, но, подумав немного, спросила:

— Какое содержание на всё это хозяйство выделено будет?

Мужчины переглянулись, и Зеки-ага с тяжёлым вздохом опустился на подушку.

Переговоры продолжаются.

— Дарья спрашивает — что, в стойбище так плохо с водой, что вы гостей даже чаем не угощаете? — всё с тем же смиренным видом озвучила мой вопрос Дуня через час переговоров.

Помимо приличного содержания для себя, своих близких и слуг, я выторговала право не выходить замуж без моего на то согласия только лишь по воле отца; также выторговала полную свободу передвижения по стойбищу. Хотела и по степи, но тут каган уперся, что из стойбища только с его согласия. Ладно, уступила. Зато получила в прямое подчинение охрану из десяти воинов.

И всё это без споров и криков, а только на тяжких вздохах, несчастном выражении лица и надутых губках. Но лучше бы орала и стучала кулаком по столу. Устала от такого лицедейства сильней, чем на тренировке у Ратко.

Замечательно то, что, если поначалу мои родичи уступали со скрипом, то к концу, похоже, они тоже устали. Попроси я сейчас уступить вот эту юрту, Метин, махнув рукой и плюнув себе под ноги, ушел бы, уводя за собой Зеки.

— Вы не гости. Чай у себя пить будете. — Похоже, мы так надоели кагану и его советнику и желание выпроводить нас было настолько сильным, что мужчины забыли о гостеприимстве. — Айше, проводи госпожу!

Мы с Дунечкой с достоинством поклонились — реверансы и книксены здесь точно не оценят — и вышли на свежий воздух.

— Ну у тебя и терпение! — шёпотом восхитилась подружка. — Я бы давно уже взяла что дают и ушла. Лишь бы не сидеть столько. Хоть и на мягкой подушке.

— Привыкай, Дуняша. Восток дело тонкое. Здесь прямых путей нет.

В сопровождении обещанных каганом воев мы шли за Айше мимо юрт и странных домов, почти целиком вкопанных в землю. Свободного места между жильём для беспрепятственного прохода было достаточно. Ещё и кое-где встречались пустые участки со следами недавной стоянки: ямки от кольев, оставленный мусор в виде разбитых мисок или ветхой ткани, обглоданные собаками кости.

— Люди-то где? — спросила Дунечка, кивая на пустоты.

— Ушли, — пожала плечами служанка. — Весна. Кочевать пора.

— А эти?

— Осели. Пашут, торгуют, делают… — Айше пнула глиняный черепок.

— Посуду?

— Да! По-су-ду, — радостно улыбнулась девушка, старательно повторив слово. — Мало-мало русский знаю.

— Ещё что-то делают? — вернула Дуня нашу провожатую к интересующей её теме.

— Ещё… эээ… шерсть, — и она, не зная, как сказать, потёрла одну ладонь о другую.

— Валяют? — переспросила моя подружка и дотронулась до войлочной стены ближайшей юрты.

— Да! Ва-ля-ют. — Было видно, что Айше нравится учить новые слова.

— Ты бы не только её учила, но и сама на тюркском говорить пыталась, — мысленно посоветовала я Дуняше.

Несмотря на то, что наше шествие привлекало к себе внимание — люди выходили из жилищ, рассматривали нас, приложив козырьком руки ко лбу прикрываясь от яркого солнца — но близко никто не подходил. Встретили торжественно, покричали, поскакали, радость свою показали и занялись делами. Даже собаки, лежащие в тени юрт, не бежали следом, облаивая чужаков.

Стойбище было немалым. Шли мы больше получаса. Хоть и слышала, что Зеки-ага предложил поставить мою юрту в отдалении, но всё же опасалась, что захотят поблизости устроить. А жить в этой сутолоке и вони, появляющейся от скопления жилья, необорудованного канализаций — хм, интересно, что это и где такое водится? — не хотелось. Но увиденное развеяло страх и превзошло ожидания.

От крайних юрт и домов белоснежный шатёр стоял не ближе трёхсот метров. К нему уже успели протоптать свежую тропу, но, в основном, растительность вокруг была не тронута.

— Даша, — едва дыша прошептала Дунечка, — это сон?

Картина впечатляла. До самого горизонта простиралось поле цветущих тюльпанов. Сочные лепестки алого, жёлтого, сиреневого цвета блестели под лучами полуденного солнца, и казалось, что моё новое жильё парит над россыпью драгоценных камней.

— Только ради этого стоило сюда приехать! — выдохнула подруга. — Смотри, какой простор необъятный, Даша. И всё это твоё.

— С ума сошла? — одёрнула я девушку и мысленно, и за руку. — Это не моё, а кагана.

Не хватало мне ещё, чтобы кто-то подумал, что я тут буду за власть бодаться. Нет уж, мне такого и даром не надь, и с деньгами не надь!

Мне бы домой к деду, в «Стрекозку» — как-то они там без меня? — в лабораторию или к столу раскройному. Да, согласна, красота вокруг невероятная, но полюбоваться этим дня два — и хватит. Мне же здесь жить предстоит. Тюльпаны отцветут и исчезнут. Что останется?

— Дуня, не вздумай на порог наступить, когда в юрту заходить будешь, — предупредила я подругу, вдруг вспомнив древний обычай степняков.

— Почему? — остановилась подруга, с лёгкой опаской поглядывая на вход.

— Кто знает. Примета такая, вроде как защиту дома порушишь. Просто не наступай, и всё.

— Хорошо, не буду, — повела плечами девушка.

Каган не поскупился. Всё, выделенное мне на обзаведение, было новым. Войлок стен, ковры и ткани не пропитались дымом открытого очага, огонь в котором поддерживают кизяком. Подушки и одеяла не засалились от долгого использования. На посуде не было сколов и трещин. Сундуки сияли свежей краской и поблёскивали неуспевшими окислиться шляпками гвоздей. Даже столик с парой стульев, больше на низкие табуретки похожих, что считалось чуть ли не роскошью, стояли на почётном месте — за очагом напротив входной двери.

— Айше, чай есть? — начала хлопотать по хозяйству Дуняша.

— Сяс огонь запалю, — заторопилась служанка.

Но я, заметив, что мои вещи уже занесли и сгрузили у входа в юрту, остановила её. Открыла металлический ларец для хранения горючих камней, выбрала несколько и кивком попросила отнести к уличному очагу.

Наверное, можно было и внутренний очаг разжечь, но день солнечный, и в юрте было не холодно и не жарко. Нарушать этот приятный баланс не хотелось. Может быть, в ночь и активирую несколько камушков, чтобы не мёрзнуть во сне.

Во время обучения обслуги обращению с камнями постоянно ловила на себе недоумённые взгляды. И охранники поглядывали, и сами слуги. Кажется, невместно дочери кагана с очагом возиться. Ничего, привыкайте, дорогие. Надеюсь, скоро вы устанете удивляться и начнёте принимать все мои чудачества спокойно.

— Госпожа, — окликнул меня знакомый голос, когда я хотела вернуться в юрту. Дядька Радко торопливо подошёл и в ноги бухнулся. — Спасибо, госпожа, что к себе забрали. Обещаю служить верно и честно.

Я похлопала мужичка по плечу, и, когда он поднял голову, жестом приказала встать на ноги. А когда встал, погрозила пальцем.

— За что сердишься, госпожа? — удивился конюх.

Потыкала пальцем в землю и резко отрицательно махнула рукой.

— На колени не падать? — киваю. — Тогда как же?

Я скорчила рожицу и развела руками: «Вот так же!»

Была бы Дуняша рядом, сказала бы, что мне достаточно того, чтобы лошадки наши были ухожены и здоровы. Но Радко, кажется, и так это понял.

— Спаси тебя светлые боги, Дарья Милановна, — едва слышно прошептал он.

Моё полное имя от Дуни узнал, когда обучал нас верховой езде, но я ему строго-настрого запретила ко мне так обращаться. Если донесут кагану, то вряд ли ему моё отчество, дедом придуманное, понравится. По сути, следует меня Метиновной величать, но пока слух режет.

А там видно будет.

На чай позвали командира нашей охраны. Познакомиться надо, узнать, как и где вои жить будут, чем помочь могу.

— Кудрет имя моё, Хранительница. Мы с тобой родились в один год. Только ты в дни Белой росы, а я в Дождевую воду. Мать сказывала, что поначалу наши колыбели рядом стояли, пока матушка твоя не захворала. Потом уж тебя прабабка-шаманка к себе забрала.

Я задумалась, услышав непонятные названия времён года, и чуть было не пропустила главное:

— Ты брат Дарьи? — не меньше меня удивлённая Дуня эмоционально точно озвучила вопрос.

— Да. Я один из двадцати восьми сыновей нашего солнцеликого господина Метин-кагана, — слегка смутился воин нашему вниманию. — Поэтому мою десятку и отправили охранять тебя. Ну ещё и потому, что по-русски хорошо говорю. Мать научила.

«Дела!» — пыталась я осознать происходящее. Знала я, что у кагана сыновей много, но вот то, что они все мои братья, дошло только сейчас. Уже и не знала, радоваться или пугаться такому.

— Ты, Дерья, не бойся. Все разом в гости не придут, — понял моё смятение Кудрет. — В стойбище нас сейчас пятеро, и я старший. Другие братья заняты кто чем. Шестеро у султана в армии служат — опыта воинского набираются. Семеро в Академии вашей учатся — дар у них. Трое старших наместниками в провинциях. Остальные с караванами ходят. Со временем каждый тебя навестит. Мы рады, что у нас есть сестра, и мы гордимся тем, что ты Хранительница Степи.

Не ожидала столько родни разом получить. А ещё где-то прабабка-шаманка есть. Вот с кем хочу познакомиться больше всего. Вопросов к старушке много накопилось.

Обживались с трудом. Хоть и привыкли мы с Дуней за время поездки к ночёвкам в шатре, но там быт обустраивали не мы. Не болела душа за обслугу и охрану. Даже мыслей не было — где спят, что едят. Сейчас это мои люди, и я в ответе за их благополучие.

Через день рядом с моей разбили ещё две юрты, но поплоше. Одну — большую — поставили для себя стражники, вторую я попросила Кудрета устроить для слуг. Не могут же люди на земле под телегой спать.

Гигиену и нужду телесную тоже не пустишь на самотёк. Одно дело ближние кустики в походе, другое — продолжительное время на месте жить. По-быстрому обтереться влажными полотенцами или получать удовольствие от облака душистого пара и горячей воды в достаточном количестве, чтобы косы промыть, — это большая разница. Всё, всё по-другому в оседлой жизни.

Экспертом призвали дядьку Ратко. Давно живёт среди степняков, знает, как они обустраиваются. Вместо того, чтобы советы давать, конюх просто взял двух рабов и повёл их строить уборную. Выкопали яму, сделали над ней настил с дырой, стены поставили из плотных матов, сплетённых из прошлогоднего камыша. Из камыша же и крышу сделали, накрыв её старой вытертой шкурой.

Но посмотрев, как утром к одиноко стоящему строению выстроилась нетерпеливая очередь жителей наших юрт, почесал Радко затылок и повёл после завтрака свою бригаду рядом ещё одну уборную ставить. А к вечеру в небольшом отдалении от первых двух закончили и третью.

— Зачем так много? — спросила Дуняша, которой всё было интересно.

— Так вон тот, — дядька ткнул пальцем на только что законченный домик для раздумий, — будет ваш, бабский. Шоб не стеснялись. А те два для мужей. Нас-то поболе будет.

— Разумно, — согласилась девушка. — А мыльню мог бы спроворить?

— Мыльню? — конюх задумчиво посмотрел на небо, почесал затылок. — Подумать надо…

Как-то не так я представляла себе жизнь в степи. Слишком много хлопот навалилось. За каждой мелочью бежали к хозяйке, то есть ко мне. Мне хотелось в степь уйти, травы собрать — они как раз силу набирают, — а меня спрашивают, чем стражников кормить.

— Кудрет, — взмолилась я к концу первой декады через Дуняшу. — Нет ли у тебя на примете толковой женщины, готовой взять все хлопоты по хозяйству на себя? Отвечать за припасы, готовку, уборку и стирку.

— Сам хотел предложить тебе, да всё не решался. Можно я матушку из женского шатра заберу? Она ловкая, готовит вкусно и со слугами хорошо управляться может.

— Каган против не будет? — насторожилась я. Не хочу с отцом ссориться, как и он со мной. Пусть нет у нас привязанности семейной, но любой мир лучше всякой войны.

— Спрошу, конечно же, но, думаю, что не будет. Троих сыновей мать родила кагану, восемнадцать лет не брал он её на своё ложе. Нет больше нужды в ней, верю, рад будет отпустить, — спокойно, словно о ком-то постороннем, а не о родителях своих рассуждает, ответил брат.

— А сама… ой, а зовут-то матушку твою как? — Дуняша начала озвучивать мой вопрос о согласии женщины перейти ко мне, но спохватилась, что имени той, о ком говорим, не знаем.

— Памук, — светло улыбнулся парень. — Она такая же мягкая и нежная.

Знакомое слово включило в сознании вихрь прекрасных картинок белоснежных гор на фоне ярко-голубого неба, прозрачных ручейков, с тихим журчанием стекающих по покатым уступам, толпы пёстро одетых людей, босиком бродящих между сверкающих белизной скал, похожих на завалы ваты. Мелькнуло видение и пропало, оставив смутное беспокойство: что же это было?

— А что это — «памук»? — вернул в реальность вопрос подруги.

— Растение такое. У него осенью шапочка белая пушистая вырастает. Мягкая и нежная. Из неё потом ткань ткут.

— Хлопок это, — мысленно перевела я для Дуни. Вот только показалось мне, что она и сама знала, просто хотелось так незамысловато втянуть Кудрета в беседу.

Да ладно? А ведь и вправду поглядывает на десятника Дуняша с интересом. Незаметно старается, но шита её маскировка белыми нитками. Что ж, вкус у подруги хороший. Не в папу братец уродился. Резкие черты степняка размылись русской кровью матери. Высок, тело тренированное, но не массивное, а гибкое и лёгкое в движении. Лицо открытое, взгляд кошачий с хитринкой задорной под чёрными тонкими бровями, скулы высокие, но не резкие. Нечего сказать, хорош, чертяка! Не смазливой лубочной красотой, а той опасной юной мужской, что заставляет трепетать женские сердца, а девичьи щёчки румянцем заливает.

— Дуняша, охлони! — мысленно одёрнула я названную сестру. — Хочешь в гареме жить среди многих жён и наложниц и ждать очереди своей? Слышала же, что о матери он рассказывал. Неужто доля такая тебе желанна?

Девушка растерянно посмотрела на меня, я кивнула, подтверждая свои слова. Но, кажется, туман первой влюблённости из хорошенькой головки Дунечки развеиваться не собирался.

Вот же ещё напасть-то какая!

— Девочка моя, как же ты выросла! Какой красавицей стала! — обняла меня женщина, которую Кудрет привёл на следующий день. — Не надеялась даже увидеть тебя ещё когда-нибудь. Но хвала светлым богам, свиделись.

Растерянно улыбаюсь в ответ на её слова. Вижу, что женщина искренне рада встрече, но я не готова обниматься в ответ. Пока мы чужие. Привыкнуть надо немного. Жестом приглашаю в юрту, где уже суетится Айше, накрывая стол к чаю.

— Уважаемая Памук, — начала было Дуняша переводить мои слова, но женщина перебила её, положив руку на плечо.

— Девочки, зовите меня тёткой Помилой. Мать с отцом так назвали, рада буду слышать имя родное.

— Хорошо, тётушка Помила. А по батюшке как?

— Благояровна, — ответила женщина, светло улыбаясь, но за улыбкой в голосе слышалась лёгкая печаль. Видно, несмотря на то, что живет она в степи почти тридцать лет, тянется душой к дому родному.

— Так величать и будем, — с почтением к старшей склонили мы с Дуней головы.

С появлением матушки Кудрета жизнь стала налаживаться. Первым делом она провела ревизию всего, что у нас есть. Взяв в помощь Дуняшу, вручила ей писчую палочку и чистый свиток пергамента. С улыбкой, вставляя чуть ли не в каждую фразу прибаутку или поговорку, Помила перетрясла все наше небольшое хозяйство. Учла не только количество припасов, посуды и ковров, но и состояние каждой вещи описала.

— Зачем, тётушка? — не преминула удовлетворить своё любопытство её помощница.

— Смотри, вот кошма на полу. Хорошая, новая. Но со временем износится, потрётся. Можно истоптать её до состояния паутины, а потом выбросить. Старое под новое не покрасишь. А можно года через три поменять, вычистить и сделать что-то полезное. Например, одеялки для лошадей. Зимой укрывать, чтобы не мёрзли животинки. Так добро дольше прослужит. Но чтобы сделать, время нужно. Каждый день хлопочешь и всего не упомнишь. Умелые руки не знают скуки. А так записи посмотрю и пометки себе сделаю, когда на что час-другой выделить. Написанного пером не вырубишь топором. Или миска треснула. Можно выбросить, а можно в мешок черепки собрать и дорожку просыпать, что к порогу юрты ведёт. Знаешь зачем?

— Чтобы грязь внутрь не тащить, — понимающе закивала Дуняша.

— Умница, детка! — невесомо погладила по гладко причёсанной голове девушки Помила и легонько прижала к себе. — И волос долог, и ум не короток.

Переложив обязанности по ведению хозяйства на Помилу, я облегчённо вздохнула и, взяв с собой пару солдат и конюха, уехала в степь за травами.

— Характер человека связан с животным, в чей год ему доведётся родиться. Да и на весь год зверушка тоже сильно влияет. Какая погода, какой урожай, смертность опять же или рождаемость, удача милость окажет или несчастья преследовать будут.

Тонким острым костяным ножом я срезала растущие в изобилии вокруг полезные травки, складывала их по видам в кучки на расстеленной холстине, а за спиной стоял Кудрет, внимательно осматривая окрестности, охраняя меня и развлекая рассказом о летоисчислении и календаре степняков.

— Год делится на четыре времени года и на двадцать четыре сезона. Весна — это начало весны, дождевая вода, пробуждение насекомых, весеннее равноденствие и злаковый дождь.

Услышав знакомое «дождевая вода», я резко повернулась, чтобы привлечь к себе внимание. Ткнула в брата пальцем, подняла руку над головой и, медленно её опуская, принялась быстро перебирать пальцами, пытаясь изобразить капельки, падающие с неба.

— Да. Я родился в это время, — улыбаясь забавности моей пантомимы, подтвердил Кудрет и продолжил рассказ. — Лето — начало лета, малая полнота, семена, летнее солнцестояние и большая жара. Ой! Забыл сказать, что сезон длится пятнадцать дней. Ну, кроме определённых дней, конечно. Летнее и зимнее солнцестояние, весеннее и осеннее равноденствие.

Слушала парня, кивая время от времени и удивлялась его правильной речи и умению интересно рассказывать.

— Осенью родилась ты, сестричка. Начало осени, прекращение жары, белая роса, осеннее равноденствие, холодные росы и выпадение инея. Вот как раз в канун равноденствия ты и появилась на свет.

«Дома, в Южно-Русском царстве, в это время Новолетие празднуют», — подумала я и вздохнула. Дома… хоть и родилось моё тело в степи, но никак не могу почувствовать сродства с этой землёй, с этими людьми. Постоянное ощущение временного. Вздохнула незаметно, не желая отвлекать Кудрета от рассказа своими переживаниями, сцепила зубы, чтобы не заплакать, и срезала очередной стебель зверобоя.

— Зима — это начало зимы, малые снега, большие снега, зимнее солнцестояние, малые холода и большие холода. Самое сложное и тяжёлое время в степи. Обильные снегопады ведут к бескормице и падежу животных. Люди тоже часто голодают. Старики говорят, что зима — время Смерти. Чтобы не так страшно было слышать вой ветра за стенами и думать, что Дикая Охота ищет новую жертву, принято у очага рассказывать сказки и легенды. Считалось хорошей приметой, если в стойбище на зиму останавливался сказитель. Всячески ублажают его, чтобы подольше задержался, подарки делают.

Казалось бы, простое описание быта, но я себе уже несколько мысленных пометок сделала, какие вопросы задать кагану.

Солнце подходило к зениту, и пора было заканчивать с травами, как бы ни хотелось ещё послушать брата. С трудом встала, распрямляя уставшую спину, и заковыляла на затёкших ногах по высокой траве к мирно пасущимся коням.

— В другой раз продолжу, — закидывая за спину тяжёлый узел с травами, пообещал Кудрет. — Поедем домой, матушка к обеду ждёт.

На следующий день к вечеру пожаловал гость. Сам Метин-каган почтил великой милостью, переступив порог моей юрты. Стражники застыли, сжимая древки копий, рабы распластались по земле где стояли, Помила опустилась на колени, склонив голову. Только мы с Дуняшей всего лишь в пояс поклонились.

Правитель хмыкнул на такое, но ничего не сказал. Прошёл на почётное место, сел к столу.

— Сказывай, Хранительница, зачем звала.

Я звала? Когда? Только с Кудретом поделилась, что есть важный разговор к кагану и надо бы Зеки об этом попросить. Хорошо всё же, что начальником стражи у меня сын властителя, а не безродный кочевник. Ему и толмачом послужить на сей раз пришлось.

— Дошли до меня слухи, о великий, — начала я, — что часто зимой люди твои терпят нужду. Голодают, страдают от холода, болеют. И стада твои также мытарятся, и падёж бывает такой, что к весне половина поголовья лишь выживает.

— Зима — время смерти, — философски ответил Метин. — Предки наши так жили, и сыны так жить будут.

— Будут, — согласилась я. — Если ничего не изменить.

Достала из ларца, в котором хранила свои записи, свиток и протянула брату.

— Читай!

Похоже, не только Помила учила сына. С листа бегло переводить без привычки трудно, но Кудрет справился. Зачитывал мои наблюдения с пояснениями, как исправить можно. Хоть и старался эмоции не выказывать, но время от времени то поглядывал на меня удивлённо, то бровь заламывал: «Что, так можно было?».

А ведь не было в том свитке ничего невероятного. Корма запасать. Сейчас в степи трава по пояс. Декады через две пожухнет и завянет под жарким солнцем и суховеем. Если сейчас выгнать народ на сенокос, то живность не будет зимой от голода дохнуть. Болеют зачастую от тесноты и отсутствия привычки соблюдать чистоту вокруг жилья. Сколько крыс и мышей шныряет между юртами, разнося заразу, сколько куч мусора навалено в стойбище для их благоденствия. Выделить рабов с тележками — и пусть ежедневно собирают и вывозят отходы куда-то подальше за околицу. Или как тут окраина называется? Руки всем мыть обязательно несколько раз в день. Прям приказом кагана вменить. Целителями обеспечить каждое крупное стойбище, а тем, в свою очередь, проводить обучение травниц и повитух.

Много чего было в списке само собой разумеющегося, на мой взгляд, обыденного для жизни в столице Южно-Русского царства, вычитанного в свитках учёных и услышанного от знающих людей, но непонятного и непривычного для моей новой родни. Кому тот мусор мешает? Руки мыть, тратя драгоценную воду, которой порой даже на чашку чая нет? Загоны для овец и так строят из жердей, чтобы не разбежались по степи. Траву запасать? Так она в степи и зимой есть, если южнее откочевать. Пусть немного, так на то и зима. Зачем менять то, что предки веками в традиционные устои выстрадали?

Надо отдать должное правителю — слушал терпеливо, не перебивал, виду не подал, что что-то не нравится. А когда Кудрет окончил чтение, спросил:

— И с чего начать посоветуешь, Хранительница?

— С чистоты и сенокоса.

Каган задумчиво покивал каким-то потаённым мыслям, а потом объявил волю свою.

— Вот ты и займись этим. Зеки-ага поможет. Кудрет тоже. Можешь брать людей, коней, денег сколько надо, — сказал и осёкся. Похоже, мысль о предстоящих тратах немного остудила размах властителя. — Хм, денег дам, но в меру. Покажи, как советы твои смогут людям моим помочь.

Ментин-каган давно уже вышел из юрты, а я всё ещё сидела, глядя в открытый дверной проём, словно оглушённая. И все тоже молчали. Не принято перечить вождям. Чревато это для ослушавшихся. Даже если ты дочь правителя и Хранительница степи, небом назначенная.

Трусливая мыслишка юркой мышкой металась в сознании: «Посоветовала на свою голову!». «Инициатива наказуема», — всплыла в сознании ярким лозунгом не очень понятная, но отчего-то показавшаяся крайне уместной фраза. Вот оно надо было мне высовываться? И вдруг чётким ответом жар, вспыхнувший в районе солнечного сплетения, разогнал сомнения — надо. Не просто надо, а доля у меня такая. Миссия.

Не то забытые, не то нездешние слова, невесть откуда вплетающиеся в мысли, раздражали, но при этом я знала, что именно они правильно и точно называют происходящее. Торжественно и громко, как слова жреца в храме. Думая так, понимаешь, что надо вставать и делать.

Хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и объявила через Дуню:

— Не время спать. Собираем совет. Думу думать будем, как волю солнцеликого исполнить.

И вот уже побежал стражник за Зеки-ага — какой совет без его мудрости, — споро зачёркала писчая палочка по новому листу пергамента, записывая, что, кому, как и когда делать, а вскоре и вода в чайнике закипела, дабы могли взбодриться назначенные отвечать перед Метин-каганом за благополучие степняков.

— Даша, вспомни, ты Хранительница Степи! Тебе не нужна помощь чародейская. Достаточно самой приказать, и всё сладится по желаемому.

Ерофей с чувством опустил пиалу на стол. И как только не раскололась?

«Вспомни!» — мысленно передразнила я молодого посла. Рада бы приказать, так не делают же. В рот смотрят, ждут, что я такого скажу, что всё разом изменится к лучшему: больные выздоровеют, голодные насытятся, бедные разбогатеют одним днём. А вот фиг вам, граждане!

— Знаешь, — начала я думать направленно, чтобы парень меня чётко понимал. Разобралась уже, что когда мысли на эмоциях, как молнии в ночном небе, мечутся, считать можно только состояние. — В одном свитке, что дед подсовывал, готовя к поездке, прочитала такие слова: «Не дай голодному рыбу. Он съест её и когда вновь проголодается, то будет ждать от тебя ещё. Дай ему снасти, научи пользоваться ими — и тогда он всегда сможет накормить и себя, и своих близких».

— И что? — не поняв, куда я веду разговор, переспросил Ерофей.

— А то, что проведи я сейчас сенокос своими силами, от меня этого будут ждать и на следующий год, и все последующие. Пока силы мои не иссякнут. Пусть сами потрудятся, а я помогу только. И ты поможешь, и другие одарённые, что живут в степи. Не так уж их и мало. Может ведь вой чародейский траву на срез под корень заклясть?

— Хм… а ты знаешь такое заклинание? — удивлённо вскинул брови собеседник и потянулся рукой к затылку, но вспомнив, что невместно послам ответ там искать, руку отдёрнул.

— Так в том помощи у тебя и прошу, — я склонила голову, выказывая уважение к знаниям бывшего студиозуса. — Может, вспомнишь что подходящее?

— Хитруля, — ласково улыбнулся Ерофей, незаметно дотронувшись до кончика моих пальцев. И понизив голос так, что и я с трудом услышала, пообещал: — Я постараюсь, лапушка.

— Ещё дай нам людей посольских, что знают, как сено правильно сушить и в стога метать. Знаешь, наверное, что просто скосить траву недостаточно, её ещё и сохранить до зимы нужно. Я уже попросила уважаемого Зеки-агу, чтобы распорядился в стойбищах таких найти. Наверняка есть среди рабов сельчане бывшие. Они будут учить кочевников.

— Кто рабов слушать станет? — грустно вздохнул парень. Ерофею, как и мне, было неприятно видеть, что земляки в неволе томятся. Но изменить это пока было не в наших силах. Одним днём такое не изменишь. Даже если денег собрать и выкупить всех несчастных, то новых закабалят.

— Те слушать станут, кто не захочет терять зимой скот, хоронить детей и стариков своих, умерших от голода, кто захочет сам дожить до следующей весны.

Наверное, если бы я смогла вслух сказать, то звучали бы эти слова жёстко и внушительно, но мыслеречь лишена эмоциональной окраски. Разве что ладонью по столу прихлопнуть, но невместно это юной женщине. Пусть и звание Хранительницы носящей.

— Понял тебя, Хранительница. Сделаю всё, что в силах моих, дабы помочь народу солнцеликого Метин-кагана, — официально-строго завершил нашу встречу посол.

После чего встал, коротко поклонился и вышел из моей юрты в сопровождении Кудрета.

Зеки-ага, сидевший в отдалении и следивший за переговорами с помощью Дуняши, которой я наказала озвучивать меня как можно точнее, пересел поближе.

— Не понимаю, зачем нам посольские? Что мы, сами не справимся? — высказал своё мнение советник.

— На следующий год у нас будет возможность справляться самим. Там и узнаем. А сейчас непомерную гордыню стоит усмирить и принять помощь с благодарностью, — ответила я и протянула старику пиалу с чаем. — Угощайся, мудрейший.

«Ох, нелёгкая это работа — из болота тащить бегемота!» — который день вспоминается забавная фраза в ответ на любое сопротивление в изменении бытовых устоев.

Вновь и вновь каждый старается напомнить, что я Хранительница.

Не я, граждане! А та девочка, что жила в этом теле до меня. Это её боги милостью такой наградили. Или проклятием наказали. Только со стороны кажется, что всё легко и просто. «Махнула царевна правой рукой — озеро сделалось. С кувшинками цветущими, с камышом и осокой по берегам. Махнула левой рукой — лебеди белокрылые полетели над головами. Покружили малость, сели на воду, да поплыли парой, глаз радуя». Такое только в сказках бывает, а на деле ни одному чародею не по силам. Разве что иллюзию создать — царя да гостей его на пиру порадовать.

Нет во мне такого дара, чтобы степь мне подчинилась. Я её вообще не чувствую. Только вижу, как земля, травой поросшая, до горизонта стелется, как овцы неспешно пасутся, слышу, как жаворонки в вышине звенят, сурки на пригорках посвистывают, змеи в траве шуршат. И нет у меня ко всему этому никакой особой любви. Потому и пользуюсь проверенными технологиями, дающими положительные результаты. Даром я, что ли, перед поездкой училась день и ночь? «Не пропадёт мой скорбный труд…» — вспоминается смутно знакомое. Надеюсь, не пропадёт и не будет скорбным.

Да даже если бы и была я Хранительницей и силу имела — это не значит, что я самолично должна обустраивать уборные. Требуется их хотя бы по две на три-четыре семьи. Мужская и женская. Может, мне ещё и мусор вокруг юрт собирать прикажете? С ведром, совком и веником по утрам по стойбищу в качестве разминки пробегаться. Как можно не понимать, что крысы не просто вредители, грызущие всё, что до чего зубы дотянутся, но и переносчики страшных болезней? Таких, от которых полстепи за неделю вымрет.

Хорошо, что стены у юрты войлочные, мягкие. А то в отчаянии порой голову разбить хочется. Болото! Как есть болото.

Едва уснула, отогнав нерадостные мысли, как меня позвал Пых.

Давно мы с питомцем не виделись, лишь обменивались картинками того, что видим, подкрепляя их эмоциональными волнами любви и нежности. Я ему дорогу, по которой путешествовали, да степь цветущую показывала, он мне — горы с ледяными вершинами, коз, скачущих по незаметным уступам отвесных скал и каким-то неведомым чудом удерживающихся на них, гордых орлов, парящих в бездонном небе. Нет преград для нашей обоюдной привязанности. Соскучилась по котейке своему до боли сердечной.

И вот почувствовала: он здесь, рядом, ждёт.

Прихватив в охапку одежду и обувь, тихо как мышка выскользнула из юрты. Спят мои охранники, обняв копья. Ох и нагорит же им завтра от Кудрета, но сегодня мне это на руку.

Иду в сторону уборной — если кто и увидит, то не задастся вопросом, почему я ночью по лагерю шляюсь. Но не доходя нескольких шагов до «скворечника», сворачиваю в степь, одеваюсь спешно и припускаю бегом.

Трава, которую завтра-послезавтра скосят на сено, высотой выше колен и путает ноги. Бежать трудно, но так не терпится запустить пальцы в пышную гриву, услышать сопение холодного носа, уткнувшегося в шею, и умиротворяющее «пых» на выдохе, что не обращаю внимание на препятствия. Сейчас отбегу подальше от стойбища, чтобы собаки не учуяли зверя и не подняли переполох, и тогда уже позову питомца.

Над головой полная луна светит. В её призрачном холодном свете всё кажется нереальным. Словно вокруг меня волны, что гонит лёгкий ночной ветер. Куда только? К берегу или напротив, в глубину уносят? Дыхание от бега сбивается, останавливаюсь передохнуть немного. Оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как далеко я от стойбища, и замираю от увиденного.

На меня беззвучно неслась свора огромных, чёрных как смоль собак. Глаза красными углями горели на оскаленных мордах. И не было никакого сомнения в том, что гонит их одно желание — убить.

— Стоять! — сила приказа была такова, что даже сердце моё послушалось, остановившись на минуту. Так мне показалось.

Обычный человек не может такой волей обладать, ведь голос был негромкий. Псы замерли метрах в пяти от меня. Просто замерли. Желание растерзать меня не исчезло, это отчётливо читалось в их глазах, но ослушаться они не смели.

С трудом отведя глаза от чудовищ, посмотрела на странную кавалькаду, приближающуюся ко мне.

Первое, о чём подумала — кони и собаки те кровные родичи. Конечно, биологически такое невозможно, но цвет шкур, пылающие красным глаза и хищный оскал несомненно роднили этих чудовищ.

А когда подняла взгляд на всадников, то показалось, что это уже было. Ночь, девочка в степи, жуткие собаки и кони и не менее страшные всадники. Не ошибаюсь я, только было это пять лет назад и закончилось очень плохо.

— Ты кто? — голос, приказавший замереть собакам, равнодушный взгляд невероятно красивых, холодных глаз, поза человека — человека ли? — для которого власть это не привычка, а само существование.

Пусть не могу произнести ни слова, а подчиниться воле обязана. Но как?! Хорошо, что за годы немоты мастерство пантомимы довела до совершенства. Правда, показать не успела. К вопрошавшей подъехала юная дева, тоненькая, нежная, как первый весенний цветок, склонила голову и сказала:

— Великая Госпожа, это же та девчонка, что объявила себя Хозяйкой Степи и… — дева захихикала, — потребовала, чтобы мы убирались с её земель. Помнишь?

Ой, мамочка! От ужаса я сжалась, втянула голову в плечи и закрыла лицо руками. Какой же дурой надо быть, чтобы перед этой — кстати, а кто она? — потрясать своим невнятным званием. Удивительно, что жива после такого. Хотя, какое там жива? Тельце-то под кустом у реки валялось. Понимать надо, где, когда и перед кем демонстрировать родовую гордость. Осторожно поднимаю глаза на ту, которую только что назвали Великой Госпожой, и вижу, что с другой стороны к ней подъехал могучий воин.

— Мара, далась тебе эта степнячка. Отдай её собакам и поехали дальше. Скоро светать начнёт, а мы тут толчёмся.

Мара?! Великая Госпожа, Последняя Гостья для каждого сущего, Тёмная Богородица, Чёрная Матерь, Снежная королева, Марена. Сколько имен, а смысл один — богиня смерти. И та малявка, чьё тело мне досталась, с ней бодаться решила. Безумная!

— Успеем, — легким взмахом, как от комара, отмахнулась от спутника та, что возвышалась надо мной на коне, сотворённом из тьмы. — Так что ж ты молчишь, хм… Хранительница?

— Позволь напомнить, Великая, — опять вмешалась девица, — ты же её голоса лишила. Дабы глупости не болтала.

— Вот как? — идеально очерченные брови изволили чуть-чуть приподняться, демонстрируя удивление. — Так и живёшь немой?

Я развела руками — а куда мне деваться?

— Думаю, ты уже осознала, что молчание золото, и я тебя прощаю. — Уголки губ едва обозначили улыбку, а пальцы сплели замысловатый невидимый узор, щелчком отправленный в мою сторону.

В то же мгновение по горлу прокатился ком расплавленного металла. Боль была такой, что я, схватившись за шею обеими руками, упала в траву на колени, захлёбываясь беззвучным криком. Похоже, кому-то рядом тоже плохо было, но он хоть сипеть мог, а я… Светлые боги! Это же я! Я сип из себя выдавливаю! Да, пока это не полноценный звук, да и откуда ему взяться после стольких лет молчания, но хоть что-то.

— Леля-сестрица, дай девочке водицы испить, — приказала Марена.

Леля? Что делать богине любви рядом со смертью? — задала я сама себе вопрос, с изумлением наблюдая, как юная красавица легко спешилась рядом со мной. Не чинясь, достала из сумки, наискось переброшенной через тело, бутылочку в ладонь высотой, обёрнутую берестой, и вложила мне в руку.

— Не больше одного глотка, — предупредила, погрозив пальчиком. — Это мёртвая вода. Может заживить, может восстановить, но убить тоже может. Помни — всё в меру.

Ух ты! Мёртвая вода. Пора бы устать удивляться событиям сегодняшней ночи и бояться происходящего, но всё равно замерла на миг, силами собираясь, прежде чем глотнуть из фляжки. Взглянула в весёлые глаза Лели — видно же, что забавляется, — мысленно махнула рукой и сделала глоток.

Да твою ж… По всем законам природы моё горло должно рассыпаться на мелкие осколки. После нестерпимого жара — невероятный холод, который не охлаждает, а жжёт пуще прежнего. Невероятным усилием воли сунула посуду в девичью руку и, погружаясь во тьму, боком свалилась в траву.

— Эй, — меня кто-то толкал. Не больно, но вполне ощутимо. — Вставай уже. Хватит валяться.

Открываю глаза. Луна по-прежнему высоко в небе, кажется, даже на пядь не сдвинулась. Значит, недолго без сознания была. Осторожно сглатываю. Боли нет. Откашливаюсь. Боли нет. Рядом стоит богиня весны, любви и красоты. Это она соизволила меня ножкой потолкать в плечо, чтобы девка глупая поднялась и продолжила развлекать Великую Госпожу Марену.

Легко встаю. Кланяюсь, коснувшись земли рукой, и даже голова не кружится.

— Благодарю тебя, Тёмная Мать, за милость, — говорю — граждане, я говорю! — богине, едва сдерживаясь, чтобы не завопить от радости.

Едва заметный наклон головы показал, что я услышана. А дальше что?

А дальше был Пых. Он упал с неба на землю между мной и замершими собаками. Грива чуть ли не дыбом стоит, хвост нервно бьёт по бокам, кожистые крылья заслоняют меня от опасности. Мой герой!

— Пых, ты крылья отрастил? — восхищаюсь я вслух, подныриваю под крыло и утыкаюсь носом в шерсть на загривке. — Пышенька мой любимый.

Кот поворачивает голову и смотрит на меня с изумлением. Ещё бы не удивляться — питомец впервые услышал мой голос.

— Откуда у тебя этот зверь? — возглас получился очень эмоциональным. Марена не смогла скрыть ошеломления.

— Нашла, — я с трудом отвожу взгляд от жёлтых очей моего самого первого друга в этом мире. — У реки, где очнулась после встречи с вами. Там ещё два изрубленных мужских тела было. А Пых… он с голоду умирал. Едва выходила. Вот в какого красавца вырос мой котик.

Запускаю пальцы в густую гриву питомца и радуюсь тому, что он сейчас здесь, рядом. С ним мне не так страшно.

— Ле-е-е-ль, — тянет Великая Госпожа через плечо, не отводя взгляда от моего питомца, — скажи, как случилось, что подаренный мне Велесом котёнок умирал с голоду неведомо где?

— Потерялся, должно быть, когда убирала за вами с Кощеем. Порезвились вы здесь знатно. Он охрану её порубил, а ты…

— А я девчонку отпустила.

— Наверное, я неправильно поняла, — легкомысленно отмахнулась богиня любви. — Сгребла всё, что валялось, и в реку сбросила. Рыбам и ракам на прокорм.

М-да… Есть ли разница, каким разделом человеческой жизни заведует богиня. Наплевать им на нас с небес своих. Живы, нет ли, главное, чтоб не мешали.

— Зверя верни. Мой он. — Этот приказ Марена подкрепила ментальным давлением. В голове зашумело, и кровь из носа капнула. Правда, тут же прошло всё, и голос богини смягчился: — Ты же сама видишь, что кот непростой. Мантикора имя его. Из выводка Велеса, а у него вся живность такая. Людям на глаза попадётся — изведут. В свите моей безопаснее будет.

Слушала, кивала, а пальцы всё сильней вцеплялись в гриву Пыха.

— Как я могу его отдать? Он всегда свободным был. Захочет, сам с вами пойдёт, — ответила, едва сдерживая слёзы.

— Если умный, то добром пойдёт. А ты не реви, не в клетке жить будет. Увидитесь ещё, — пообещала Великая Госпожа, потом вдруг хитро прищурилась и продолжила: — Вот что, девочка. Удивила ты меня сегодня и знатно порадовала. За то выполню любое твоё желание. Что хочешь?

— Пусть кружевница Неёла из Святобожска здоровой станет и вновь сможет ходить, — сказала, даже на мгновенье не задумавшись. Словно из души вырвалось. Потом долго удивлялась себе. Ни деду долголетия, ни себе силы Хранительницы пожелала, а вспомнились вдруг неуклюжий стул с колёсиками на ножках, да перила вдоль кровати в девичьей светёлке.

— Да будет так!

Глядя вслед быстро удаляющейся кавалькаде, я пыталась понять, что же это было. На Дикую Охоту, кажется, не похоже. В легендах, что читала ранее, и всадников больше, и не боги они вовсе, а павшие герои из Вальхаллы*. И уж точно не принято у охотников вступать в разговоры с теми, кого по дороге встретят. С дичью не разговаривают — её загоняют, убивают или собаками травят. А мне мало что вернули голос и память, так ещё и наградили, желание исполнив.

* Вальхалла — небесный чертог, который находится в обители богов Асгарде. Правит этим местом могущественный Один, который в германо-скандинавской мифологии почитается как отец всех богов. Слово «вальхалла» принято переводить как «дворец павших».

Пыха только забрали, но он сам пошёл с ними, добровольно. Надеюсь, что плохо ему не будет. Надо же — мантикора. Подозревала, что непрост мой котик, но чтобы так… В чародейской книге, где я искала описание видовой принадлежности питомца, об этом чудовище написано, что у него две головы, хвост скорпиона, ростом оно с лошадь, на голове рога и лицо человеческое. Фу, глупость какая! Мой Пыша не такой. Ну да, шип на конце хвоста есть, грива и крылья тоже, но ростом в холке всего по грудь мне будет, и мордаха нормальная, кошачья.

Ещё раз посмотрела в ту сторону, куда ускакали кони, развернулась и побрела назад в стойбище. День сегодня предстоял трудный, а я не спала ни минутки. Ничего, сейчас приду, вскипячу воду, заварю себе чай из трав свежесобранных, взбодрюсь, соберу совещание, уточню, что у нас к сенокосу готово и что ещё сделать надо. Ещё по дворникам и золотарям вопросы решать предстоит.

Я старательно думала о чём угодно, только не о возвращённой памяти. Слишком уж неприятно было знакомиться с собой прошлой.

Вересова Алевтина Дмитриевна, сорока семи лет от роду, русская, не замужем, детей нет, родителей уже нет, близких родственников нет. Даже подруги близкой нет. Нет ничего, кроме работы. Имущество есть, счёт в банке — но ведь это не самое главное для человека.

Работа заменила всё. «Ваш идеальный ремонт» назывался мой бизнес. От дизайна до уборки после окончания работы. Слово «идеальный» основополагающее. Всё должно быть сделано так, чтобы даже мысли о плохом отзыве не мелькнуло. Не говоря уже о рекламациях и жалобах.

Насколько заботилась о клиентах, настолько же была придирчиво требовательна к сотрудникам. Какой больничный, когда заказчики ждут эскизы? Что значит, электричество у клиента в доме отключили и поэтому вы не могли закончить в назначенное время? Пусть так никто не делает, но госпожа N желает именно такое сочетание материалов, значит, так и сделаем. И вообще, рекомендую всем заткнуть своё мнение в… подальше.

Наверное, поэтому звали меня за глаза Вад. Это была не просто аббревиатура, а направление. «На совещание в ад идёшь?» — «Куда ж я денусь». Жёсткой системы штрафов и лишений премии мне отчего-то было недостаточно. Ещё я орала. По поводу и без. Сказать гадость и унизить сотрудника было не то чтобы в радость, но совесть не пробуждало.

В тот день помощник сисадмина, мальчишка двадцати лет, опоздал на работу на час. И надо было бедняге столкнуться со мной на входе, когда я клиента до порога провожала. Светлые боги, что я орала. Даже вспомнить стыдно те слова, что вывалила на голову несчастного. Слушать оправдания не пожелала.

А причина у парня была серьёзная. Бабушка, с которой он жил, простудилась сильно. Под утро температура поднялась, он вызвал скорую. Пока дождался бригаду и выслушал рекомендации врача, пока сбегал в аптеку за лекарствами и попросил соседку присмотреть за старушкой, пока по утренним пробкам добрался до офиса, час опоздания и набежал.

— Хочешь ухаживать за больными бабками — сиди дома, — выдала я в конце разноса. — Пиши заявление на увольнение!

— Ну ты и сука! — едва слышно выдохнул парень, зло схватил со стола чистый лист, ручку и чуть ли не единым росчерком написал «Увольняй!», число, подпись — и лист летит мне в лицо.

— Сопляк! — ору вслед хлопнувшему дверью уже бывшему сисадмину. А потом всем, кто в этот момент был в офисе: — Что рты разинули? Марш работать, а то тоже вон вылетите.

Это было утром, а после обеда у меня на столе лежала стопка заявлений на увольнение. Написали все, даже уборщица тётя Паша, которая всегда меня жалела и защищала перед сотрудниками.

С ужасом смотрела я на бумагу, в гневе раскиданную по столу, понимая, что это конец моего бизнеса. Из-за какого-то мальчишки и его никчёмной бабки! Мой зам Костик не даст людям разбежаться, соберёт всех под свою руку, только в другом месте, и клиентов сманит, сволочь. А я уже не смогу восстановить ни коллектив, ни репутацию.

В голове нарастала боль, перед глазами полетели чёрные мошки, правая рука повисла плетью, а рот, кроме невнятного хрипа, ничего не выговаривал. Тело обмякло и соскользнуло из кресла на пол. Некому было вызвать скорую, сбегать в аптеку и хоть как-то помочь. Я умерла на своей любимой работе в полном одиночестве.

Эх, Леля! И за что ты мне память вернула? Да, я сама попросила, в качестве компенсации за то, что пять лет назад ты выбросила беспамятное тело девочки-степнячки в реку вместе с порубленными Кощеем охранниками. Но как мне теперь с такими воспоминаниями жить?

Брела, едва переставляя ноги, ориентируясь на светлеющую полоску горизонта, на запах, присущий жилью, на редкий лай собак и думала о том, как я смогу утром взглянуть в глаза Ерофею, Дуняше, Помиле. Они-то думают, что я добрая и отзывчивая, а на деле…

Придавленная тяжестью вины за прошлое, не заметила, как дошла до своей юрты, сбросила промокшую от росы обувь и одежду, бессильно легла на постель и свернулась калачиком.

— Даша, ты где была? — сонно пробормотала Дуняша.

— Спи, лапушка. Всё поутру расскажу, — пробормотала я, проваливаясь сознанием во тьму.

Тьма. И не понятно, жива я или вновь умерла. В который раз? Сколько уже отметок Великой Госпожи на этом юном теле?

— Две, — последовал ответ на неозвученный вопрос.

Голос был знакомый.

— Тёмная Мать! — склоняюсь в низком поклоне. — Забрать пришла?

Мрак постепенно светлел, концентрируясь в непроницаемо-чёрную фигуру

— Нет, не время ещё. Понять хочу, как случилось, что душа, ушедшая из другого мира, из другого времени, попала в это тело.

— Прости, но не отвечу, — я покаянно развела руками. — Самой интересно, как такое случиться могло и почему так сильно изменился характер.

— Это просто. — Из сгустка тёмной, бесформенной фигуры выскользнула изящная рука и легкомысленно отмахнулась от вопроса. — Математику учила?

— Да… — растерянно протянула я, не понимая, каким краем богиня смерти связана с точной наукой. Баланс жизней сводит, что ли?

— Ты забыла ещё одно моё имя. Снежная Королева. Красота каждой снежинки выверена с точностью до микрона. Как тут без математики?

— Это что же… — я на миг задумалась. — Минус на минус, получим плюс? Характер юной капризной, своенравной девчонки умножили на дрянной, злобный нрав зрелой бабы и получилась я?

— Другого ответа у меня нет, — не увидела, но почувствовала улыбку собеседницы. — Мне пора. До встречи, Хранительница. Возьми на память.

В ладонь опустилось что-то тяжёлое, круглое, холоднее льда. Кажется, именно это ощущение меня и разбудило.

Или Дуняша, безбожно трясущая за плечо:

— Даша! Даша, мне сон удивительный приснился. — И восторженно глядя прямо мне в глаза, принялась взахлеб рассказывать: — Будто ночью пришла ты с улицы, а я спрашиваю, куда, мол, ходила. А ты, представь себе, говоришь, — это слово подруга выделила и громкостью, и звучанием — разделив на слоги, и мимикой — округлив глаза, — «Утром всё расскажу». Представь, вдруг правда?

— Не сон это был, Дунечка, — ответила я, на всякий случай придерживая девушку.

Но она всё равно плюхнулась попой на кошму.

— Светлые боги! — прижала ладошку к щеке.

«Скорее, Тёмная Богиня», — подумала я, помогая Дуняше подняться.

Утреннее чаепитие, о котором я мечтала ещё ночью, превратилось в суетливое сборище. Каким-то невероятным образом весть о моём чудесном исцелении мгновенно облетела стойбище. Не успела ещё вода для чая закипеть, как через порог юрты перешагнул Метин-каган, а следом за ним Зеки-ага.

— Что ты думаешь об этом, мудрейший? — принимая пиалу, на дне которой плескался горячий ароматный напиток, спросил каган советника о случившемся после того, как услышал мою версию ночной истории.

Ночью через сон словно кто-то позвал в степь. Да так настойчиво, что справиться с этим сил не было. На зов шла будто в беспамятстве. Там нечто непонятное, тёмное, почти невидимое, спросило, поняла ли я, что молчание золото. Я покивала. Тогда это нечто дотронулось до моей шеи. Дальше не помню. Очнулась от холода, мокрая от росы, и побрела назад, благо, что от стойбища недалеко ушла. Поняла, что говорить могу, когда Дуне ответила, но сил радоваться уже не было. Упала на подушку и уснула.

Что думаю об этом? Думаю, что будучи юной и несдержанной, обидела кого-то из духов степи. Вот и наказали меня немотой и изгнанием. А сейчас пришло время, и я не только вернуться смогла, но и проклятие с меня сняли.

— Не любят духи, когда им перечат… — начал было размышлять советник, но вихрем влетевший в юрту Ерофей не дал ему закончить глубокомысленные рассуждения.

— Дашенька, это правда? Проклятие снято? — парень, очумевший от радости, никого не замечал.

Просто подхватил меня на руки, закружил и вдруг неожиданно остановился, приподнял на уровень лица и, глядя в глаза, осторожно чмокнул в губы.

Да твою ж… Немоту богиня сняла, но оказалось, что целоваться мне по-прежнему нельзя. Поняла это, когда приступ удушья знакомо сдавил горло и заставил по-рыбьи хватать воздух широко открытым ртом.

— Да как же это? — растерялся Ерофей, аккуратно ставя меня на ноги, но не забывая придерживая одной рукой за плечи, а другой за талию и глядя несчастными глазами.

— А так! — каркнул кто-то дребезжащим голосом. — Не твоё — не трогай!

Посол опомнился — вокруг нас люди, а он ведёт себя неподобающе. Хотел было отступить на шаг, но теперь уже я вцепилась в него, показывая всем, что если меня отпустить, то свалюсь. Ну и пусть, что дышать уже могу и слёзы глаза не застилают, но мы так редко бываем вместе…

— Отпусти парня, Дерья, пусть идёт. Нам тут дела семейные обсудить надо, — распорядился всё тот же голос.

— Я позже зайду, — шепнул мне на ухо Ерофей, коротко поклонился всем разом и поторопился уйти.

Кажется, ему было крайне неловко за свой порыв. Зато я едва сдерживала ликование. Наверное, каждой женщине отрадно знать, что чувства к ней отключают у мужчины разум. Мой сдержанный, ответственный и воспитанный Ерофей даже поздороваться с каганом забыл, желая убедиться, что наконец-то я избавилась от проклятья. «Съешь лимон, Даша!» — мысленно одёрнула самою себя и вернулась к обязанностям хозяйки дома, дабы достойно встретить ещё одну гостью.

Но та не ждала, когда её с уважительными поклонами под белы рученьки проводят к почётному месту. Самостоятельная старуха, опираясь на замысловатую клюку, решительно обходила очаг, шествуя в направлении стола, накрытого к чаю. По всему видно, что эта почтенная дама везде чувствует себя хозяйкой, и не мешают этому ни седые нечёсаные патлы, выбившиеся из-под драного платка, ни обтрёпанный подол замызганного платья, ни облезлая до лысых прорех старая меховая жилетка. Степной вариант Бабы-Яги, подумала я, разглядывая незваную гостью.

— И мы пойдём, пожалуй, — поднялся каган. — Зеки, у нас дел полно, а мы тут…

За всё это время он никак не выказывал своего присутствия или недовольства, молча наблюдал за происходящим, попивая мелкими глотками чай, который подливала ему Помила, сидящая у его ног. А тут вдруг заторопился к выходу, старательно отводя взгляд от бабки. Даже очаг обошёл с другой стороны, дабы оказаться от неё подальше. Что это он так?

— Беги, беги, — насмешливо проворчала старуха, глядя ему в спину. — От себя не убежишь, духов степи не обманешь.

И поковыляла дальше. У стола, осмотрев низкие стулья, приказала Помиле:

— Убери это. Подстели одеяло и подушку дай, — решительно распорядилась гостья и, глядя, как женщина быстро выполняет её приказ, одобрительно покивала. — Ну всё, можешь идти, мы тут сами управимся.

Сказала и с видимым удовольствием плюхнулась на подготовленное для неё сидение, с любопытством разглядывая выставленное угощение.

Мы остались вдвоём. Я, как гостеприимная хозяйка, с почтением подливала гостье чай, подвигала поближе блюдо с пирогами, вазочки с мёдом и засахаренными фруктами, ожидая, когда та заведёт разговор. Но старуха молчала. Я уже догадалась, что это та самая легендарная прабабка-шаманка, но не выказывала ни любопытства, ни нетерпения.

Допив чай, бабка перевернула пиалу, показывая, что сыта, смахнула несколько крошек от пирожка со стола в ладонь и забросила их рот. Всё это время она внимательно смотрела на меня, словно желая что-то увидеть. Наконец спросила:

— Душу внучки куда дела?

Прозвучало это неожиданно, как в детской сказке-страшилке, когда рассказчик в ходе повествования резко выбрасывая руку, вопрошает: «Где моё сердце?». Отреагировала я соответственно. Ойкнула и замерла, уставившись на шаманку.

— Ка-какую душу?

— Внучки моей. Дерьи, — спокойно, не выказывая ни раздражения, ни злости, словно несмышлёнышу повторила старуха. А потом спросила самою себя: — Вот только почему заклятие осталось? — И шаманка, задумчиво подёргивая тёмные волоски, растущие на подбородке, принялась размышлять вслух, как это делают люди, привычные к одиночеству. — Душа ушла, тело осталось, и запрет на непотребства сохранился. Должно быть, так. — Найдя удовлетворивший её ответ, старуха вновь вперила в меня изучающий взгляд. — Рассказывай!

Я рассказала всё. И как очнулась под кустом у реки, как воевала с раками и ночевала у костра, как встретила Пыха и бабу Марысю, как бежала из деревни и шла складками в столицу, как познакомилась с Богданом Силычем и прижилась в доме Осея Глебовича, как опекала меня Боянка, а потом уже я помогла осиротевшим детям. И о знакомстве с Ерофеем рассказала, и нашей с чародеем помощи ему в поступлении в Академию. И о том, что оказался найдёныш сыном царским. Длинный рассказ получился. Пусть и без подробностей, но событий за пять лет много было.

О ночной встрече в степи с кавалькадой божественных всадников тоже рассказала. Как и о вернувшейся памяти.

— Повезло тебе, — шаманка принципиально избегала называть меня по имени. — Хорошие люди тебя окружили в этом мире. Добром, трудолюбием и отзывчивостью ты от них заразилась. Наверное, поэтому всё хорошее, что было в душе твоей, проявилось, а плохое не смогло всходы дать. А может, умерев, смогла очиститься от лютой злобы, что жила в твоём сердце. Кто знает… — старуха смотрела куда-то невидящим взглядом, то ли думая о чём-то своём, то ли блуждая там, куда непосвящённым нет входа. Вдруг, словно кто толкнул её, покачнулась слегка и вышла из транса. — Что ж, живи. Если Тёмная Мать тебе простила обиду, кто я такая, чтоб ей перечить. Вижу, в теле внучки моей не пакостный дух, чего я боялась, и верю, что не будет вреда от тебя в степи. Может, и хорошее что сделать сможешь.

Бабка завозилась, собираясь подняться. Я хотела было помочь, но та остановила движением руки, оперлась на посох и пусть кряхтя, но сама встала на ноги. Благосклонно приняла приготовленный заранее заботливой Помилой узелок с угощениями и пошла к выходу. У порога, словно вспомнив что, повернулась и издали небрежным жестом будто что-то с меня смахнула.

С удивлением смотрела я вслед невероятной бабке, которая чуть ли не щелчком пальцев только что сняла с меня заклинание, запрещающее добрачные отношения, которое сама же и наложила более пяти лет назад. Сразу дышать стало легче, словно груз с плеч сняли, и краски ярче, и запахи острее.

Ох уж эти запахи! Надо срочно решать задачу с уборкой мусора, а то так и задохнуться недолго.

Идея скосить, высушить и сохранить траву на зиму внесла в быт степняков невероятную сумятицу. Основным аргументом против новинки было то, что предки так не делали.

— Ты пойми, Хранительница, что и отец мой зимой кочевал, и дед, и дед деда. Как же я осяду? — глядя на то, как соседи учатся держать косу, делать замах и твёрдо нести лезвие вдоль земли, срезая пласт травы, говорил очередной упёртый традиционалист.

— Кочуй на здоровье, — пожимаю я плечами, понимая, что главной причиной является лень. — Только вот скажи, из какой пиалы ты кумыс пьёшь? Из дедовой?

— Зачем из дедовой? — раскосые глаза собеседника округлились. — Я каждый год себе новую покупаю. Бьются часто при переездах. Из щербатой пить и самому неприятно, и для гостей неуважительно.

— А халат на тебе прадеда? — продолжаю я задавать «глупые» вопросы.

— Что ты такое говоришь, Хранительница? Какая одежда столько лет носиться будет? Не часто, но шьют мне жёны и халаты новые, и портки, и рубашки.

— Так почему ты считаешь, что традиции не могут изнашиваться и трескаться, мешая жить удобнее и богаче? Разве всё новое, что ты приносишь в свою юрту, вредит тебе?

Собеседник задумчиво запустил пальцы под шапку и почесал затылок.

— Хорошо. Я попробую, — нехотя, словно одолжение мне делает, пообещал собеседник. Но тут же добавил: — Если сдохнут мои овцы этой зимой, то кого винить стану?

— Себя, — спокойно ответила я. — Потому что из-за упрямства запасёшь мало сена, или класть его будешь не в кормушки, а под ноги животным бросать станешь, и они втопчут еду в навоз, или загон тёплый не поставишь, оставив овец под открытым небом. Причин для падёжа много быть может.

Рука кочевника опять потянулась к затылку.

— И такая дребедень целый день! — процитировала я с детства знакомые слова, жалуясь вечером Дуняше, которая с утра неважно себя чувствовала и осталась сегодня в стойбище. — Цепляются за старое и не хотят меняться.

— Ты же сама говорила, что привычка — это вторая натура, — вяло улыбнулась подруга, которой лучше не стало.

— Дуняша, что у тебя болит? Я думала, что у тебя первый день месячных, но ты горишь вся, — потрогала лоб девушки.

Очень тревожно мне было за Дуню. Заболеть в таких условиях можно чем угодно, а целителей я не видела. Может, в посольстве есть? Послать кого-то к Ерофею что ли?

— Голова болит, и тело ломит, — ответила больная, облизнув яркие сухие губы.

— Подожди чуток, сейчас пить дам, — я подбежала к столу, где всегда стоял кувшин с кипячёной водой. Пить простую воду из колодца я строго-настрого запретила всем. И слугам, и охране.

Тут в юрту вошла Айше, неся охапку просушенных одеял.

— Скажи, — позвала я служанку, — целитель у кагана есть?

— Как не быть? — всплеснула руками та. — Есть, конечно. Немолод уже правитель, пусть хранят его добрые духи, за здоровьем пригляд нужен.

— Это и молодым не помешает, — проворчала я и вышла из юрты.

Кудрет с видимой неохотой согласился сходить за лекарем.

— Я заплачу целителю, — подбодрила я его.

— Не в том дело, — продолжая оправлять одежду, отозвался брат. — Не любит каган, когда его людей по пустякам другие дёргают.

— Да какой же пустяк? — всплеснула я руками. — Дуняша огнём горит. Боюсь я, что ночью ещё хуже станет.

— Дуня заболела? — словно очнулся парень. — Так что ж ты молчишь-то!

Он чуть ли не бегом припустил в сторону стойбища. Да так споро, что нечаянно столкнул меня крепким плечом с дорожки.

Ой, как интересно! — думала я, глядя Кудрету вслед. Кажется, не напрасно подружка по брату вздыхает. И я могу быть спокойна. Он врача, если что, силой притащит.

По счастью, у Дуняши была всего лишь простуда. Не захотелось ей ждать, когда вода нагреется, и после жары облилась холодной, из колодца — только не подумала, что в степных глубоких колодцах вода куда как холоднее, чем в привычных с детства мелких столичных. Целитель поворчал на дуру-девку, что с головой не дружит, посоветовал отвары, полоскания и велел жар резко не сбивать.

— Пусть болезнь от внутреннего огня сгорит. Девка молодая, сердце крепкое, сдюжит. Потом полежит дня два-три и оклемается. А если уберу жар до нормы, то долго болеть будет.

Я согласилась, поблагодарила, вложила в руку ворчливому лекарю серебряную монету и предложила:

— Может, чаю выпьете, уважаемый?

— А и выпью. Что ж не выпить-то с молодой красивой девицей, — согласился тот.

Пока Айше суетилась, накрывая стол, я спросила о том, что меня волновало больше всего:

— Часто ли в селениях мор бывает и какой?

— Отвечу только лишь потому, что ты Хранительница Степи. А так-то невместно деве такие разговоры вести.

— О цветочках и вышивке приличнее, но не так полезно, — съязвила я.

— Мор чуть ли не каждый год бывает. Болезни разные. То срач… к-хм… слабость кишечная нападёт. То у деток гортань белым обложит так, что они задыхаются от жара и кашля, то оспа… — целитель вздохнул, видно, что-то вспомнил, но продолжил. — Болячек гадких хватает.

— Меня от оспы бабка Марыся прививкой спасла, — машинально ляпнула я, тоже задумавшись о том, что трудно выживать в условиях низкой культуры гигиены и при отсутствии эффективных лечебных препаратов.

— Что? — У собеседника глаза на лоб полезли. — Что она сделала с тобой?

Пришлось рассказывать о событии пятилетней давности, аккуратно добавляя знания о прививках из прежней жизни.

— Ты говоришь, что если кого-то специально заразить коровьей оспой, то человеческая уже не страшна будет?

— Ну я такое утверждать не могу. Говорю только то, что бабуля рассказывала. Могу ещё шрам показать от той ранки, — поддёрнула рукав, демонстрируя почти незаметный на гладкой коже у локтя круглый след.

— Интересно-интересно, — бормотал целитель, рассматривая шрамик, — как же зовут-то его? — От этой заразы даже магия не помогает, а ты такое чудо мне показала.

— Баба Марыся училась в Академии на целительницу, была талантливой травницей и могла бы принести много пользы людям, если бы не… — я замолчала, вспоминая страшный рассказ, услышанный ночью перед разлукой в далёком селе, название которого я так и не узнала.

— Да, натворили тогда бед мэтры из Совета. Сколько жизней сгубили, сколько талантов… — собеседник согласно покивал, поправляя мой рукав.

— Пожалуйте угощение отведать, — с поклоном пригласила Айше, прерывая наши грустные раздумья.

Утром, едва рассвело, примчался посыльный от кагана:

— Хранительницу к властителю требуют. Срочно!

От этого вопля я и проснулась. Всю ночь около Дуняши сидела и дремала, вполглаза следя за температурой подруги. Но, хвала Светлым Богам, обошлось. Под утро с помощью Помилы обтёрли девушку от обильного пота, переодели в чистую сухую рубаху, перестелили постель и уложили отдыхать и выздоравливать.

Самой же мне спать не дали. Невместно это — заставлять правителя ждать. Помила с Айше даже чай не позволили выпить. Только косу наспех переплели, в кафтан новый нарядный облачили и вытолкали из юрты в четыре руки, зловредные бабы.

Брела по стойбищу в сопровождении горластого посыльного и двух охранников и тихо радовалась изменениям. Никто уже не выливал помои на дорожки между юртами. Горы мусора, возвышающиеся ранее почти у каждого жилья, исчезли. На свободных участках красовались уборные.

Надеюсь, подумала я, что скоро элементарные правила войдут в привычку и соблюдать их станут не за страх, а на совесть.

В юрте кагана мне пришлось ещё раз повторить то, что я рассказала целителю. Отец, Зеки-ага, лекарь и ещё два незнакомых дядьки внимательно слушали мой импровизированный доклад о пользе прививок.

— От каких ещё болезней поможет такая царапина? — задал вопрос кто-то из присутствующих, но я не поняла кто, поэтому ответила, глядя на Метина.

— Баба Марыся говорила, что от каждой болезни своя… эээ… царапина нужна. Но мне она сделала только от оспы.

— Уже немало, — невнятно сказал кто-то, и я опять не отследила, кто.

Помолчали. Я сидела, скромно потупив глаза, гадая, что же надумают мудрые мужи, а те — я это чувствовала — с любопытством рассматривали меня. Первым молчание нарушил правитель.

— Делать что-то необходимо, мудрейшие. Нас с каждым годом становится всё меньше. Вскоре вместо тьмы останется сотня, а то и десяток. Пока это не очень заметно, но мы́тари в этом году подати собрали менее, чем в прошлом, а в прошлом было хуже, чем два года тому назад.

— Так Хранительница же в степь вернулась, теперь всё будет хорошо! — кто-то попытался успокоить и кагана, и себя.

— Вернулась, — согласился каган. А потом сказал то, что я ожидала услышать меньше всего: — И с первого дня начала улучшать нашу жизнь. Пока дошли к моей юрте, сколько раз в дерьмо наступили? Ни разу! То-то, а кто подсказал уборные ставить и мусор каждый день вывозить из стойбища?

— Ну да, чище стало, воняет меньше. Но как это нам поможет, Хранительница?

Пришлось, опять ссылаясь на бабу Марысю, — благо никто не мог информацию проверить — читать лекцию о пользе чистых рук и опасности грязи в быту. Даже не предполагала, что столько знаю и помню на эту тему. В прошлой жизни только биологию в школе учила, от скуки в поликлиниках читала санбюллетени, развешанные по стенам, да изредко вполглаза смотрела тематические передачи по телевидению. Нежданно-негаданно пригодилось.

— Царапать-то кто будет? — задал толковый вопрос один из советников кагана. Умница — зрит в корень. — Целителей у нас мало, везде не поспеют.

— Но есть же травницы, знахарки, повитухи, шаманы, — напомнила я мудрейшим. — Те, кому доверяют, те, кто и так лечит. Научить этих людей недолго. Главное инст… хм… подробно рассказать, что за чем и как делать. Надеюсь, справятся.

Это планировать легко, а на деле… Попробуй объяснить сначала местному младшему медицинскому персоналу, зачем творить такое непотребство, а потом и людям, непосвящённым в лечебные тайны. Слава Духам Степи, что каган самолично решил пример показать. Вышел на свой помост, откуда с подданными общался, и на глазах изумлённой публики закатал рукав до локтя.

Отцу прививку делал целитель Доган, а потом уже я царапала кожу его руки через жидкость, взятую из пузырька с вытяжкой из вымени больной коровы. Также на глазах у всех. Мудрым мужам — советникам кагана деваться было некуда. По очереди поднялись они на возвышение, закатали рукав и протянули руку для неведомой в этих краях процедуры. На хмурые лица я старалась внимание не обращать, как и на испуганные взгляды десятки воинов Кудрета, мужественно пришедших на прививку в полном составе.

«…на прививку вызывают, братцы, нас!» — вспомнились слова детской песенки, в которой герой жался к стенке, желая скрыть дрожь в коленях.

Эффект толпы возымел действие, и мы с почтенным Доганом в тот день привили ещё пятьдесят человек. Всех предупредили, что к вечеру в теле может появиться небольшой жар. Но это не страшно, к утру всё пройдёт.

Через декаду, убедившись, что все «поцарапанные» живы и здоровы, и сам властитель такое позволил с собой сделать, степняки начали активно прививаться.

Не могу сказать, что всё прошло гладко. Умерло два человека. То ли совпало так, то ли несовместимость какая была или знахари что-то неправильно сделали, но люди умерли. Старенький дедушка в дальнем стойбище и мальчишка лет трёх, вечно крутившийся между юртами кагана. Чей он был, никто, кажется, не знал. Бегал и бегал. Схватили, оцарапали, выпустили. А через два дня мёртвым нашли. Кто, что, почему? Ответ однозначный — помер малец от придумки демонской.

Как же хорошо-то, что каган Метин правитель решительный и прогрессивный. Рявкнул на шептунов-наушников:

— От прививки двое умерло, а от оспы, когда придёт она в степь, половина вымрет. Лучше, что ли?

Притихли. Смирились или затаились? Ох, не моё это — интриги придворные. Мне бы что-то полезное придумывать и реализовывать в жизнь. И пусть всё вокруг встаёт на дыбы, пусть суета и дым коромыслом, зато интересно и чувствуешь свою полезность. Как с сенокосом. Сопротивлялись, ворчали, пятками упирались, как бараны, ведомые на закланье, а сейчас ходят вокруг стогов, языками цокают и сами себе дивятся, что столько корма на зиму запасли.

Но всё имеет свойство заканчиваться. Вдруг разом стало тихо и скучно. Каждый день похож на предыдущий. Завтрак, обед, ужин, конные или пешие прогулки, разбор лечебных трав, разговоры ни о чём. Одно счастье, что в прогулках этих нас с Дунечкой сопровождали Ерофей и Кудрет. Брат часто, почти каждый день, хвостиком ходил за своей Дуняшей. Посол намного реже бывал — занят делами ежедневными, учится опять же… Боярин Судислав и законы заковыристые зубрить заставляет, и в переговорах натаскивает ежедневно, и ещё много чего разного вдалбливает. «Посол — это не только расшаркивания на паркетах и прочие политесы на глазах у дам, посол — это кладезь знаний всевозможных и умение их вовремя применить с пользой для государства Южно-Русского», — не единожды повторял он своему подопечному.

— Скучно-то как, Даша, — однажды за чаем сказала подруга. — Никто не бежит звать тебя решать дела срочные или к кагану вызвать. Тихо, как на погосте. Может, откроешь здесь новую «Стрекозку», всё при деле будем?

— Тоже думаю об этом, но надо бы с отцом посоветоваться, чтоб не только нам интересно было, но и каганату польза, — пообещала я Дуняше, соглашаясь с тем, что жить стало тоскливо.

Метин, услышав мой вопрос, чем бы таким заняться, отмахнулся:

— Дерья, не до бабьих развлечений мне. После весенней стрижки шерсть продать повыгоднее надо. Вот думаю, то ли до зимы подождать, когда цены повыше будут, то ли сейчас, потому как казна пуста.

— Вы что, шерсть сырцом продаёте? — изумлённо вскинула я брови.

— Сырец — это как?

— Ну не изделиями, а просто материалом.

— Дочь, какие изделия? Кошма да валенки. Возни много — прибытка мало. Русские сами валяют, норманам везти далеко слишком. Османы и мадьяры в валенках не нуждаются.

— А это смотря как возиться, — задумчиво протянула я.

Несмотря на вздорный характер, Алевтина была дама любознательная. Да и одинокие вечера мотивировали к поиску в интернете способов занять руки и голову. Однажды она увидела симпатичных фантазийных зверят, сделанных из шерсти при помощи иглы. Заинтересовалась, но, как человек практичный, расширила поиск вещей, свалянных из шерсти. Зависла надолго. И сейчас эти картинки слайдами замелькали в моей памяти.

Второй «Стрекозки» в степи не будет, но вот как шерсть продать подороже, я, кажется, знаю.

— Отец, дай мне месяц, и я постараюсь помочь тебе в этом.

После успешной заготовки сена и прививок Метин, удивляясь сам себе, стал смотреть на меня не как на талисман удачи, а как на деятельного и умного человека. Часто заходил к нам в юрту чаю попить, расспросить о том, как и чем жила в Светлобожске. Хоть и не говорил вслух, но видела я — гордится тем, что единственная дочь не была приживалкой или содержанкой при чародее, а собственным трудом и знаниями заработала авторитет среди русской знати. Да и у меня к Метину отношение изменилось. О дочерней любви речи пока быть не могло, но, познакомившись с ним поближе, я стала искренне уважать кагана. Не просто властность тешил на посту своём, а правил разумно и даже в чём-то прогрессивно. Новое не отметал разом, а изучал сам, советовался с ближниками и при видимой пользе старался применить в хозяйстве.

Наверное, поэтому захотелось и не разочаровать, и помочь.

Первое, что пришло в голову после обещания, данного кагану — это толстые катаные тапки. Метин сказал, что ни османы, ни мадьяры в валенках не нуждаются. Но я-то знаю, что тёплая домашняя обувь им была просто необходима. Вовремя вспомнились жалобы приятельниц Алевтины по Фейсбуку, живущих в Турции и на Кипре, на трудности зимовки. Дома, построенные из камня, облицованные мрамором, предназначены для выживания в жару, но холодная промозглость влажных зим отчего-то в этих жилищах не учитывалась. Отапливать дома электричеством или газом — этак и в трубу финансовую вылететь недолго. Счета придут невероятные. Вот и кутаются бедняжки поверх термобелья в свитера и тёплые спортивные костюмы, дополняя комплект стёгаными жилетами, а на ноги, чтобы не заболеть, натягивают толстые вязаные носки.

Да и не встречала я ни в одной из своих жизней человека, который после долгого трудового дня не захотел бы скинуть уличную обувь и переобуться во что-то тёплое, лёгкое, уютное. Вот через эту потребность и решила заработать денег.

Засадила Дуняшу за травник, дала задание отыскать растения, которыми можно шерсть окрашивать, а сама попросила Помилу проводить меня в ремесленный район стойбища. Одну всё равно никто бы не отпустил — и так хвостом два стража везде таскаются. Хоть и стараюсь на них внимания не обращать, но свободной себя не чувствую. Да и язык ещё плохо знаю. Вернее, как умная собака — понимаю всё, но правильно сказать не всегда получается. Одно дело в сознании учить язык, запоминая значение слов, другое говорить. Артикуляция моя пока не заточена на мягкую тюркскую певучесть. Всё выходило несуразно и малопонятно для местных. Но я ежедневно, то с Помилой, то с Кудретом разговариваю на тюркском, обсуждая различные темы, от бытовых до религиозных.

Проходя по нешироким улочкам селения, радовалась тому, как всё изменилось вокруг. Всего-то два с половиной месяца прошло, а нет больше мусорных гор. На их месте некоторые хозяйки разбили грядки, кто-то цветы высадил. «У нас подсмотрели», — хмыкнула я про себя, но не огорчилась, а порадовалась.

Это мы с Дуняшей, когда заскучали, занялись обустройством прилегающей территории. Организовали задний двор, куда выселили наших лошадок, предварительно заготовив сена и построив для них конюшню и навес для телеги. Появился и сарай для десятка кур и двух козочек, которые снабжали нас свежими яйцами и молоком.

Конечно же, делали всё это не мы. Я только руководила. Рассказала и показала, как можно сделать саман, как укладывать его в стены на влажную глину, как построить лёгкий турлучный сарай из гибких жердей, утеплив их камышом и обмазав всё той же глиной.

— Дашенька, откуда ты всё это знаешь? — всплёскивая руками, ахала Дуняша, дивясь тому, как быстро возводят хозяйственные постройки.

— Я же говорила тебе, что готовилась к поездке в степь. Читала много, у опытных людей спрашивала. Вот и пригодились знания, — излагала я подруге придуманное оправдание.

Не рассказывать же ей, что лет в тринадцать гостила Алевтина всё лето в деревне у бабушки на Украине. Соседи, пользуясь сухой и жаркой погодой, обновляли дворовые постройки. Снесли старый сарай и смастерили новый из свежесрубленных жердин. Вкопали по углам крепкие колья, закрепили на них поперечные слеги и, переплетая между ними тонкие жерди, за пару дней соорудили высокие щелястые стены будущего сарая. Потом забили пустоты соломой и камышом, обмазали глиной; за неделю под жарким южным солнцем она спеклась чуть ли не в кирпичную плотность.

— Вот так, детка, из говна и палок можно построить что-то полезное, — посмеиваясь над удивлением горожанки, объяснил сосед. — Лет пятнадцать, если трещины вовремя подмазывать, простоит. А то и поболе, если Господь даст. Потом новый поставим.

А ещё было незабываемое событие, которое сельчане называли «по́мочь». Лепили саман. Участвовали чуть ли не всем селом. Женщины постарше готовили на всех еду, мужики мельчили и просеивали сухую глину, резали солому и сбрасывали всё это в широкую, но глубиной не более полуметра, яму. Потом смесь заливалась водой и начиналось самое интересное. Молодые женщины, девчата и парубки, детвора от мала до велика прыгали в эту грязюку и топтались по ней, превращая в вязкую, пластичную субстанцию. В определённый момент кто-то опытный, руководящий процессом, давал топтунам команду на отдых, чтобы те смогли отдышаться на брёвнышках в тени и не мешали выбирать из ямы приготовленную для формирования массу. Глину утрамбовывали в примитивные формы, сколоченные из досок, затем, дав слегка подсохнуть, выкладывали до полной просушки на отведённое для этого место. И всё начиналось заново: сухая глина, резаная солома, вода и босые ноги, топающие в этой незамысловатой смеси.

В памяти Алевтины отложилась не только непривычная, до зелёных мух в глазах, усталость, но и нежелание уйти отдыхать, оторвавшись от компании весёлых громких людей. Обед, которым кормили всех участников «по́мочи», мало отличался от того, чем потчевала бабуля, но был он невероятно вкусным. Да и есть рядом с такими же проголодавшимися куда веселее, чем одной. Вычерпав до дна полную миску борща, готова была попросить добавки, но подоспел компот с вишнёвым пирожком…

На нашем строительстве поначалу трудились только рабы, но вскоре к ним присоединились и жители ближайших юрт. Пришли полюбопытничать, что такое мы делаем, а когда услышали подробный рассказ о том, что может получиться из высушенных на солнце глиняных, смешанных с резаным камышом и старой соломой, блоков, заинтересовались. Чтобы опыта набраться, стали помогать бригаде рабов, которой руководил дядька Ратко.

— Этак мы у тебя, Хранительница, научимся, а потом и себе сараи и загоны для скота построим, — шутливо пригрозил один из степняков.

— Только рада буду, если вам это на пользу пойдёт.

На освободившемся месте Помила распорядилась грядки вскопать и решила посадить немного картошки.

— Давай мы очистки посадим, — предложила я тётушке, жалея и без того невеликие запасы.

— Да что ты такое говоришь, Дерьюшка? Что из них вырастет? Только время потеряем, — хотела было отмахнуться женщина, но я настояла.

Каково же было её изумление, когда через полторы декады из земли выглянули тёмно-зелёные, немного сморщенные ростки.

— Вот недаром говорят: «Век живи — век учись», — любуясь всходами, дивилась Помила. — Помнится, мы в селе целиком клубень в лунку кидали. А оно вишь, как можно было.

— Так в посадке глазки главное. А они на кожуре остаются, когда картошку чистишь, — приобняла я матушку Кудрета.

Нравилась мне эта добрая хозяйственная женщина. Как-то незаметно смогла она стать для нас с Дунечкой родной. Мы с подругой не помнили своих матерей, а у Помилы не было дочерей. Вот и восполняли мы друг другу недостаток эмоционального тепла.

«За что боролись…», — подумала я, массируя затёкшую спину и отодвигаясь от рабочего стола. Но жалобой это не было. Мне нравилось то, что у нас получалось.

Понимая, что форму тапок быстро подхватят и будут с лёгкостью копировать, я решила сделать наши работы уникальными, украсив мордочками тех самых забавных зверушек, увиденных когда-то в интернете.

Тонким угольком легко наметила носик и глаза кота, обозначила расположение полосок и, вбивая толстой иглой чёрную шерсть в белый войлок, стала «рисовать» мордочку зверушки. Не с первой попытки взялась я за тапки. Сначала пробовала изобразить что-то простое на ровной поверхности ненужных обрезков. Сколько испорченных вариантов со злостью было выброшено в огонь, счёту нет. Зато сейчас на округлой поверхности кошачья моська получалась как живая. Для пущей достоверности ещё и объемные ушки прикреплялись, и тонкие вибриссы из конского волоса.

С первыми удачными тапочками Помила с Дуняшей носились как дети с любимой игрушкой, не желая выпускать из рук. И когда я предложила им сделать себе такие же, с энтузиазмом принялись учиться кропотливой работе. К нашим урокам сначала присоединилась Айше, а потом и девчушки из соседних юрт.

— Даша, тебе впору школу рукоделия открывать, — однажды пошутила подруга, заставив меня крепко задуматься.

Действительно, сколько пар тапок мы втроём сможем разукрасить? Пусть десяток в месяц. Большого прибытка это не даст. Тапки не платье, за них золотой не попросишь. Самое большее — серебрушку малую, и та не целиком в казну пойдёт. Вычесть стоимость шерсти, мастеру за валяние заплатить да рукодельнице не меньше — что там останется? Грошики. Объёмом брать надо, а это значит, что необходимо людей привлекать. Не только детей и подростков, но и стариков.

С этим и пошла к кагану.

— Ой, позабавила ты меня, Дерья! — отец рассматривал пару, которую я украсила специально для него.

На тапках со всем прилежанием постаралась изобразить оскал тигра. Получилось, честно говоря, не очень. Не было перед глазами образца, пользовалась памятью Алевтины, а она на сей раз подкачала. Но не котика же умильного кагану дарить. Тигр для властителя самое то.

Налюбовавшись подарком, отец внимательно меня выслушал. Готовя презентацию проекта, я сделала сравнительные расчёты прибыли от продажи шерсти-сырца и изделий из неё. Разница на первых порах выходила незначительная.

— Но, — горячо отстаивала я свою идею, — будет практически поголовная занятость. Люди начнут зарабатывать честным трудом, а не жить с доходов от набегов. Мужчины перестанут гибнуть и получать увечья. Женщины в случае потери кормильца не приживалками в семьи родичей пойдут, а смогут себя содержать сами. Да в конце-то концов, в соседних государствах перестанут думать о кочевниках как о подлых шакалах, нападающих стаей исподтишка. Изменить отношение и привить уважение к степнякам как к трудолюбивому честному народу — разве это не стоит трудов наших?

— Вот ты как повернула… — словно про себя сказал Метин, задумчиво постукивая подошвами тапок, которые он так и не выпустил из рук, друг об друга. — Не просто денег заработать, а жизнь изменить предлагаешь?

— Да. Предлагаю, — прямо ответила я. — Ты сам говорил, что подданных твоих с каждым годом становится всё меньше. Конечно, тут и болезни моровые виноваты, но считаете ли вы, сколько молодых сильных мужчин гибнет в набегах? Сейчас почти у каждого степняка по две-три жены и выводок детишек, но не каждый в силах достойно содержать их. Понимаю, что иначе нельзя — мужчин на всех женщин не хватает. А если перестать воевать? Учить мальчиков мирному труду, а не ратному.

— Тогда сильные соседи придут на наши земли и поработят нас.

— Уверен? Скажи, если бы мадьяры, русские и османы объединили усилия, то за сколько дней прошли бы мечом и огнём твою степь? Честно говоря, не знаю, почему они терпят до сих пор. Была бы я царицей Южно-Русской, давно бы в степи паслись мирные отары.

— Но-но! — сердито одёрнул меня каган. — Ты Хранительница Степи, а не царица какая-то там. И не надо тут…

Метин замолчал, рассеянно глядя на тигриный оскал. Молчала и я, дивясь своей горячности. Хотела же только об ученических центрах рукоделия в крупных стойбищах поговорить, а вон оно куда вывернула.

— Тапками соседей закидать, — вдруг фыркнул отец и с хитрым прищуром посмотрел на меня.

— Не только тапками. У меня много идей в запасе есть. Но для их реализации…

— Для чего? — не понял властитель.

Вот же… Я уже не раз замечала, что с возвращением памяти Алевтины вернулся и словарный запас делового человека двадцать первого века. Стараюсь не вставлять в свою речь непонятные людям слова, но нет-нет, да и вырываются, вот как сейчас.

— Ну, это… — я замялась. Так слёту и не заменишь на простецкий язык, да ещё и на тюркском. — Делом исполнить, а не просто думать об этом.

— Говорили мне уже, что ты много чародейских слов знаешь и часто их в разговорах пользуешь. Пугаются люди, думают, что колдуешь. Постарайся проще говорить, понятнее, — посоветовал отец.

Я согласно кивнула: «Постараюсь».

Вернувшись домой и наскоро перекусив, я было схватилась за перо и бумагу, чтобы записать наметившуюся схему профессионального обучения, но после двух строк остановилась. А чему учить собираюсь? Какие ремёсла культивируют в степи? Что может быть востребовано в соседних государствах? Меня же кроме тапок в последние три декады ничего не интересовало.

Оказалось, и шкуры выделывали, и шили из них разное, начиная с верхней одежды и заканчивая бурдюками для хранения жидкостей. Женщины вышивали, ткали ковры, а для этого пряли шерсть и окрашивали её в несколько цветов. Ковры были примитивными. Изяществом узоров, тонкостью нитей и сочетанием цветов с османскими или персидскими сравниться не могли, но и задача у них была другая — сохранять тепло и мягкость.

Мы то с Помилой, то с Дуняшей ходили по мастерским нашего стойбища или ездили по ближайшим, разыскивая известных мастеров, расспрашивали их о ремесле, записывали имена и чем промышляют. Потом я старательно систематизировала информацию для окончательного анализа. Дополняла проекты описанием технологий, известных Алевтине. Облегчённые укороченные дублёнки — будут очень хороши в нашем регионе, потому что зим суровых здесь нет, а мех всегда приятен. Перфорация и вышивка по коже — с одной стороны просто, с другой невероятно украшают привычные вещи. Даже обрезки меха можно интересно использовать, комбинируя остатки целой шкурки. Да и валяние намного разнообразнее, чем просто тапочки.

Но для того, чтобы всё это приносило прибыль, необходимо централизованно организовать производство и обучение людей профессиям. Наверное, один человек может и шкуру выделать, и сшить из неё что-то, но вряд ли конечный продукт будет высочайшего качества, за который требовательный покупатель заплатит высокую цену. Поэтому будем искать лучших мастеров в каждом деле и платить им за обучение желающих. А ещё чествовать всячески, ибо не только деньги важны человеку, но почёт и уважение тоже.

Записывала мысли и идеи несколько дней подряд, читала, правила, переписывала, дополняла и вновь переписывала — и наконец-то набело вывела заголовок документа: «Уклад обучения делу ремесленному для благополучия жизненного».

Руны выводила старательно, почти не дыша. С черновиками проще было — я их скорописью писала, а тюркские закорюки, увы, так и не освоила. Но у Метин-кагана умников в Совете много, вот и пусть потрудятся на благо степи.

Помимо описания изделий для каждого ремесла, я ещё и образцы решила приложить к «Укладу». Для наглядности.

Сподвигла меня к этому очередная разборка сундуков, затеянная Помилой.

— Вещи, Дунечка, непременно время от времени нужно проветривать и осматривать, чтобы не слежались они, чтобы моль не завелась, — поучала она будущую сноху. Хоть и не сговаривались пока молодые люди, но их пылкие взгляды и короткие свидания украдкой секретом ни для кого не были.

— С чего бы ей завестись? Мы же в каждый сундук мешочки с сушёным лавандовым цветом положили, — слабо возражала подруга, не строптивости ради, а порядка для. Чтобы будущая свекровь знала, что не овцу бессловесную в семью берут, а девицу с характером.

Не было зла или неприязни в этом диалоге — обе души друг в друге не чаяли. Дуняша уже время от времени называла Помилу матушкой, а та от слов таких светилось ярче солнышка летнего, неизменно называя девушку доченькой.

Хоть и ворчала моя сестрица названая, но сундуки разбирала споро. Тут-то я и заметила невесть откуда взявшийся шёлковый халатик. Алевтина его бы пеньюаром назвала, а какое назначение у местных эта вещичка имеет, я так и не поняла. Зимой в ней холодно, летом… Ну разве что тёплым вечером набросить до уборной пробежаться.

Взяла, покрутила в руках, подумала. Серебристый однотонный шёлк, отделки нет. Не любят такое дамы этого времени. А если…

Лето клонилось к закату. В августе степь далеко не такая нарядная и яркая, как по весне была. Травы пожелтели и выгорели, цветы не сплошным ковром стелются, а редкими блёклыми куртинами пчёл приманивают. Только редкие островки зелени радуют взгляд путника, уставшего от серо-жёлтого унылого однообразия. Явно или подземные воды близко к поверхности подходят, или родник из-под земли пробился, питая влагой растения. Мы с отцом уже объехали большинство таких мест и обсудили планы по обустройству прудов.

Выкопать котлован всем миром, берега засаадить деревьями для укрепления, рыбы подходящей запустить не так уж и сложно. Зато всегда будет водопой для скота, еда для людей и полив для полей.

— Только чародеев земли и воды привлеки к этому делу, — посоветовала кагану, — пусть проверят, откуда поток водяной идёт. Может такое случиться, что выше по течению кто-то уборную поставил, и всё это в пруд стекать будет.

Отец удивлённо приподнял бровь, но спорить не стал, а только кивнул за спину парнишке, что конспект наших бесед вёл. Метин не так давно завёл это новшество:

— Вроде никогда глупым не был, но, беседуя с тобой, Дерья, иногда мыслью не поспеваю за твоими… эээ… реко… рекомендациями, — каган старательно выговорил заковыристое слово, понравившееся ему звучанием. — Потом перечитываю, о чём говорили, и всегда есть над чем подумать.

Всё это молнией промелькнуло в сознании, пока дошла до рабочего места, оборудованного на улице под навесом — там я экспериментировала, пытаясь воплотить в реальность очередную заинтересовавшую меня картинку из кладовых памяти Алевтины. Что-то удавалось, что-то нет, что-то делалось на новый лад, но я не уставала искать свежие идеи, которые могли бы выделить продукцию степняков на рынках и прилавках.

Давно уже хотелось сделать нечто нарядно-утеплённое. Такое, чтоб не только глаз радовало, но и тело согревало. Для начала я халатик аккуратно распорола и разложила на составляющие. Валяние окрашенной шерстью по шёлку уже опробовала, но все на каких-то клочках училась. Кажется, пришёл час для чего-то более глобального.

Картина предосенней степи вдохновила меня на создание нежного рисунка: стебли трав на серебристо-бежевом фоне. Выбрала пласты окрашенной шерсти нужных оттенков и принялась раскладывать их по ткани от тёмного к светлому. Неуверенная в своём мастерстве, травинки решила вышить по готовому изделию.

— Ну что ж… Неудачный результат — это опыт, — утешала я себя народной мудростью, глядя на уменьшившиеся на треть в процессе валяния запчасти к халату.

— Даш, что тут у тебя? — заглянула томимая любопытством Дуняша. — Ох ты ж Светлые боги, красота-то какая!

Спору нет, получилось красиво и необычно. Но вот только на кого эту красоту надевать? Девчушек подходящего размера в стойбище много, но мне отчего-то жалко отдавать первый, пусть и не вполне удавшийся, образец.

Подруга поняла меня без слов. Подошла поближе, едва касаясь кончиками пальцев, погладила ещё слегка влажную ткань, пошепталась сама с собой и вдруг чуть ли не взвизгнула:

— Знаю, что делать!

Из сундука, в который мы собирали обрезки кожи, меха и кружев, Дунечка выбрасывала на стол то, что больше всего подходило по цвету. Потом отодвинула меня и принялась раскладывать замысловатый пазл. Недостающую ширину мастерица наставила тонкой кожей, длину подола, рукавов и воротник сложила из невероятного микса кружев и меха. Сметала всё на живую нитку и велела надеть.

Как же я жалела, что нет в стойбище зеркал! Очень хотелось увидеть на себе этот шедевр.

— Иди чаю попей, что ли, — чуть ли не взашей выгнала меня Дуняша. — И Айше кликни, мне помощь нужна.

— Так я могу… — заикнулась было я, но получила резкий ответ.

— Всё, что могла, ты уже сделала!

А через два дня мне вручили потрясающей красоты пальто, которое, на мой взгляд, можно было назвать произведением портновского искусства. Помимо эстетики, вещица была лёгкая и тёплая.

— По такому принципу можно шить жакеты на тёплые весенние или осенние дни, — разглядывая подарок, предложила я.

— Даша, ты уже определись, на каком языке говоришь, — вздохнула Дуняша. — Что такое «жакет» и «прицип»? И откуда ты только слова такие берёшь?

Вот же…

Но слово прижилось. И теперь группа энтузиастов целыми днями возились с «приципжакетами», реализуя самые смелые фантазии в сочетаниях цвета и материалов. Сколько должно ещё лет пройти, чтобы манекенщицы в этом мире вышли на подиумы в одежде в стиле бохо, так полюбившемся дизайнерам двадцать первого века? Ладно бы я представила этот слегка безумный вариант, можно было на память Алевтины сослаться, но у Дуняши-то откуда всё это?

Я не вмешивалась. Пусть девчата порезвятся. Если творческого человека постоянно загонять в означенные рамки, то получим унылого исполнителя, далеко не всегда старательного.

«Ну распорем, если не примут покупательницы их «шедевры». Шерсть есть, красители не покупные. Ярким валянием украсим те же тапки или дубленки, к примеру, а мех и кружева тоже найдём, куда пришить. Да и недорогие кусочки-то. Шкурки кота камышового, сурка степного, лисиц и зайцев в базарный день за три грошика пуд продают. А они вон как сшивать их между собой наловчились. Залюбуешься. Незабвенный сын турецкоподданного гражданин Бендер, не покривив сердцем, мог бы сказать: «Вам подсунули гораздо более ценный мех». Кружева девочки сами плетут. С такими дизайнерами не пропадём», — успокаивала я себя, глядя на растущий ряд непривычно ярких лёгких пальто.

Не все ученицы захотели участвовать в этой творческой вакханалии. Куда проще понятные умильные мордочки котиков, зайчиков, мышек и собачек на тапках изображать. Или серьёзные взгляды волка, рыси и тигра. Образцы мы с Дуняшей нарисовали в достаточном количестве. Стоило перевести контуры на войлок, выбрать подходящую шерсть и решить, какого размера будут уши — и простор для созидания готов.

Далеко не всем нужен экстрим. Спокойное течение работы и жизни для многих приятнее и не вгоняет в стресс.

«Люди разные нужны, люди разные важны», — думала я, глядя на своих учениц и растущую гору тапок.

— Даша, надо бы кого-то либо к османам послать, либо в Светлобожск, за тканью, — как-то под вечер объявила Дуняша. — У нас шёлк заканчивается.

— Может, прежде чем продолжать валять… эээ… «приципжакеты», мы изучим покупательский спрос? Вдруг их никто покупать не будет? А мы столько ткани и шерсти изведём… — попыталась остудить подругу я.

— Ты что?! Как такое может не нравиться? Да у нас их с руками оторвут! По золотому платить будут, как за твои платья! — горячилась Дуня.

— Тогда сделаем так, — остановила я её. — Поезжай со своими изделиями к османам сама. Тапки и дублёнки заодно продашь. Доход с основных товаров в казну сдашь, а на деньги от своих пальтушек можешь закупить шёлк, бисер, нитки — всё, что понадобится. Договорились?

— К османам? — ахнула девушка. — Одна, что ли?

— Почему одна? С охраной, с опытными купцами — но за продажу своих «приципжакетов» отвечать будешь сама.

Глаза и рот подруги округлились в выражение: «Ух ты! Новое приключение!». А я подумала о том, что по сути она пока ребёнок.

Пятнадцати девочке ещё нет.

Степняки люди на подъем лёгкие, обоз быстро собрали. К повозкам кагана присоединились возы купцов, гружёные собственными товарами. Караван получился хоть и небольшой, но надёжный. Каждый, кроме Дуняши, умеет сам за себя постоять, плюс охраны два десятка в сопровождение берут. Один десяток — Кудрета.

Прощались тоже недолго, но напутствий Дуне наговорила с короб.

— Торгуйся. За бесценок не продавай, задорого не покупай. Себя блюди! Помни, то, что парень вечером говорит, утром забывает. Кудрет парень хороший, но мужем пока ещё не стал.

— Даш, ты как бабка старая дребезжишь, — кошкой фыркала подружка. — Помню я всё и о чести девичьей, и о делах торговых. Не переживай попусту — всё хорошо будет.

Кудрету тоже досталось:

— Ты уж пригляди за ней, — в который раз дёргала брата за рукав. Тот в ответ только улыбается — приглядит. — И сам держись в рамках приличий, а то не посмотрю, что брат.

— Дерья, я жениться на Дуне хочу, а не в траве повалять, — сердито отвечает Кудрет, клюёт в щёку, изображая братский поцелуй, и убегает к обозу, бросая на ходу: — Иди в дом, женщина!

Паршивец!

— Не грусти, Дерьюшка, — по-матерински гладит по голове Помила. — Всё будет ровно так, как Боги судят. От наших слёз и метаний сердечных не зависит ничего. Месяц скоро пролетит. Вернутся — свадьбу справим, юрту отдельную им поставим. Не знаешь, много ли приданого за Дуняшей дадут?

Упс! А ведь и верно, приданое собрать надо. Ложки-плошки-поварёшки, подушки-перины-одеялки… Так чего ж я сижу-то!

Из сундука схватила кошель, высыпала на ладонь пять золотых и выскочила вон из юрты:

— Ратко, седлай Танели срочно!

Когда я догнала едущую верхом Дуняшу, обоз ещё далеко от стойбища не отъехал.

— Проводить захотела? Или не все наказы дала? — засмеялась, увидев меня, опьяненная свободой подруга. Едет не самовольно, а с разрешения — совесть чиста. Но без постоянного пригляда, как взрослая. У кого хочешь голова закружится.

— Вот, держи, — незаметно ссыпала ей в ладонь монетки. — Спрячь подальше.

— Купить что-то надо? — увидев, сколько денег я ей дала, удивлённо вскинула брови девушка.

— Приданое себе купи. Пока едешь, список составь всего, что требуется. Надеюсь, денег хватит. А если нет, у кого-то из купцов займи — по приезду отдам.

— Ты чего так всполошилась? — продолжала удивляться Дуняша.

— Помила о свадьбе вашей с Кудретом заговорила и о приданом спросила. Верю, что не корысти ради, но ты же видела, что тут принято на второй день свадьбы приданое в дом мужа переносить. И как об этом потом судачить будут, должна догадываться. Чем больше сундуков, перин, ковров и коробов с добром, тем больше почёта молодой жене в стойбище будет, — на ходу просвещала я будущую невесту. — Количество, конечно, важно, но ты больше на качество внимание обращай. Перины и подушки в сёлах поспрашивай. Может, будут у кого новые на продажу. Дай задаток, на обратном пути заберёшь.

— Даша, ты и правда как бабка старая, — выслушав меня, захихикала девушка. — Кто сейчас на приданое смотрит? Главное, чтобы человек хороший был.

— Согласна, — кивнула я. — Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Принято в степи, что достоинство невесты в богатом приданом? Значит, у тебя такое будет. Станут считать, сколько из нашей юрты в дом Кудрета сундуков перенесут? Значит, сделаем так, что они со счёта собьются. Ты меня поняла?

— Поняла, — всак же весело хихикая, отмахнулась Дуняша. Подъехала вплотную, потянулась, чмокнула меня в щёку и, поддав каблуками в бока Серки, поскакала догонять обоз.

Пока назад возвращалась, размышляла на тему приданого. Все навыки рукоделия, что имеет девица, всё своё мастерство вкладывает она в вещи, которыми наполняет сундук. Ткёт полотно из льна или шерсти, потом кроит из него рубахи, юбки, сарафаны, передники, платки. Украшает их вышивкой обережной, кружевом самовязаным, прошвами затейливыми. Знает, что каждую, даже самую немудрёную, вещицу сваха внимательно рассмотрит. И обязательно приметит, как тонко была нить спрядена, достаточно ли качественно ткань отбелена или окрашена, насколько аккуратны и прочны швы и как искусна разноцветная вышивка. Всё переберёт, каждую ленту и тесёмку оценит, чтобы потом разнести слух по округе о неподражаемой рукодельнице или о косорукой неумёхе.

Конечно, семьи побогаче могут себе позволить и полотно покупное, и кружево заморское, и платья атласу яркого, в купеческой лавке выбранные, но личные навыки никто не отменял. Даже в боярских теремах девиц вышивать и вязать учат. Пусть пригодится это только для того, чтобы время скоротать или в подарок родне что-то вышить, но прослыть печной ездовой* никто не хотел. Во всех светлицах девичьих стояли пяльцы, корзинки с шёлковыми нитями, шкатулки с бисером и стеклярусом.

*Печная ездова — лентяйка.

«А ещё в приданое дают дома, скарб разнообразный, скот, украшения и злато-серебро», — подумалось грустно. Только где всё это взять? Накопления у меня были, и немалые. Но я не стала их с собой в степь брать. Что-то оставила в обороте в мастерской, что-то в тайнике под поленницей прикопано, что-то отдала в рост в банк мадьярский. Сколько-то и с собой есть. Надо с умом распорядиться, чтобы не сочли степняки мою названную сестрицу бесприданницей.

Удивительное дело, но в этом мире у кочевников приданое было важнее калыма. Хоть и его тоже выплачивали за невесту родителям. У Дунечки родителей нет — умерли, когда девочке едва-едва три года исполнилось. Растила их с братом Фомой прабабка. После её смерти мы с Боянкой опекунство оформили. Соседка далеко, а мне зачем калым? Пусть на обзаведение молодым останется всё, что Кудрет собрал для этой цели.

Ах, как же быстро время летит! Давно ли тот день был, когда два осиротевших, чумазых от размазанных слёз, перепуганных от перспективы стать закабалёнными, ребёнка бросились мне на шею с воплем: «Сестра!». И вот уже о замужестве младшей думаю. А у Фомы, наверное, своё потомство не за горами. Вроде шёл разговор о женитьбе скорой перед отъездом моим.

— Даша! — раздалось чуть ли не над самым ухом. — Зову-зову, а ты словно спишь с глазами открытыми.

Ерофей с улыбкой смотрел на моё растерянное лицо. Действительно, чего это я так в воспоминания погрузилась? Танели, поводья которой я отпустила, потихоньку плелась, больше интересуясь травой под копытами, чем продвижением к дому. Куда это она меня завезла?

В этой части стойбища я не бывала. И всё здесь было непривычно. Казалось, те же юрты, но обустроено вокруг иначе. Навесы по-другому сделаны, коновязь…

— Ты в гости заехала? — спросил посол и добавил, объясняя: — Это наша слобода, посольская. Место выделили, юрты дали, рабов в помощь. Обжились неплохо. Даже баньку поставили. Видишь? — парень махнул в сторону строения, сложенного из камня. — Внутри полки́ сделали, каменку сложили, на пол камыш кладём, чтобы по земле мокрой не ходить. Мыльня, правда, не как дома, но всё же…

Слушала объяснения, кивала и мысленно благодарила умницу Танели за то, что, пусть и нечаянно, но завезла меня сюда.

Соскучилась я по Ерофею, по его неспешной степенной речи, жестам, полным сдержанной силы, нежным взглядам. Парень умолк на полуслове, долго, не отрываясь смотрел в глаза, потом выдохнул:

— Я тоже соскучился. Очень.

Мы разом повернули коней в степь. Туда, где нет охраны и чужих глаз. Туда, где никто не призовёт к службе и выполнению долга возложенного. Туда, где мы сможем побыть вдвоём. Разве что коршун, круживший высоко в предосеннем небе, видел, как мы спешились у чьего-то стога и, отпустив лошадок погулять, упали в сухую траву. Целовались до кружения головы, до распухших губ, до синяков на шее. И ничто не мешало нашим поцелуям. Ни запретное заклятие прабабки-шаманки, ни охрана, которая проморгала наш побег, ни мысли о том, что же будет дальше.

Мы наслаждались счастьем.

Пылали яркие костры, затмевая своим светом и луну, и звёзды. Шумели люди, отгоняя привычную ночную тишину далеко в степь. Ароматы жареной баранины и свежеиспечённых лепёшек будили аппетит даже у сытых людей. Меня же чуть не до обморока доводили.

Стойбище широко празднует Новолетье. Днём степняки показывали свою удаль, соревнуясь в скачках, борьбе, стрельбе из лука и метании копья в цель. Зрители то восхищённо вопили, приветствуя победителя, то насмешливо улюлюкали проигравшему, то умильно ахали, когда недавние соперники братались после состязания. Равнодушных не было.

Мы с отцом весь день прилежно исполняли почётные роли Властителя и Хранительницы степи. Сидели на возвышении в резных неудобных креслах, поднимали чаши с бузой*, приветствуя участников, махали платком давая отмашку старта, награждали победителей и улыбались, улыбались, улыбались. Хмурое лицо на Новолетье — плохая примета, а на нас постоянно кто-то да смотрит. Кто там сказал: «Улыбаемся и машем»? Точно обо мне сегодня.

*Буза — слабоалкогольный густой и сладкий ферментированный напиток. Приготовляется методом брожения из пшеницы, кукурузы или проса. Аналог кваса.

— У меня уже лицо болит, — пожаловалась я отцу, в очередной раз растягивая губы улыбкой.

— Терпи, немного осталось. Скоро солнце скроется за край земли, и мы сможем пойти отдыхать, — посочувствовал Метин и, заметив группу людей, смотрящих на нас, приветственно поднял чашу в их сторону.

Поднимать-то мы их поднимали, но при этом не ели и не пили. Маковой росинки во рту не было, дабы в уборную не бегать. Невместно это начальству. «Ага, и пукаем мы бабочками!» — сглатывая голодную слюну, устало подумала я.

Это моё второе Новолетье в степи, второй раз изображаю невесть кого, вместо того, чтобы веселиться со всеми, отмечая свой день рождения.

Да, в конце весны два года будет, как живу здесь. Сколько всего случилось за это время. Вспомнилось, как будто вчера было тревожное ожидание возвращения первого обоза с товарами, отправленного в османскую столицу. Переживала и о том, как примут наши новинки избалованные покупатели, и о том, как Дуняша с поручением справится. Но беспокоилась напрасно. И тапки, и облегчённые нарядные полушубки ушли влет. В преддверии промозглой зимы люди, привыкшие за лето к жаре, искали тёплую одежду и обувь, а тут купцы из степи пожаловали со своими необычными, но красивыми и уютными вещами.

Дуняшины «приципжакеты» оптом закупили в гарем султана, как и грозила мне сестричка, по золотому за штуку. Об этом взахлёб она рассказывала, повиснув у меня на шее после полуторамесячной разлуки.

— Даша, если бы ты видела того мужика, что со свитой ходил по базару. Сам разнаряженный с головы до ног, яркий такой, гордый. Представляешь, глаза чёрным подведены, как у нас девки делают, чтоб красивше быть. Мне потом Кудрет шепнул, что и не мужик он вовсе, — понизила голос Дуня, сообщая пикантную новость, но тут же переключилась на главное. — Увидел, веером этак замахал сильно-сильно, словно жарко ему стало, а потом подошёл поближе и начал рассматривать. Каждый узелок на вышивке, каждый шовчик потрогал. Кружеву удивился очень. Не думал, говорит, что в степи такое плетут. А потом мы торговались. Даша, если бы не было его охраны рядом, которые близко никого не пускали, то купцы со всего базара пришли бы смотреть на наш торг. Правда, поначалу захотел он говорить только с моим мужчиной. Ибо невместно столь юной деве делами ведать. — Дуняша, изображая собеседника, высокомерно поджала губы, глаза слегка прищурила и пальчики рук домиком у подбородка сложила. — Но Кудрет ему ответил, что хозяйка вещей этих я, и цену мне назначать. Даша, представляешь, он прямо так и сказал: «Хозяйка вещей этих»! Тот мужик, что не мужик, помялся немного и говорит, словно милость оказывает: «За всё золотой дам». Ох, как же я разозлилась! Тапки по серебрушке разбирают, как пирожки горячие, а он дюжину «приципжакетов» за один золотой купить хочет. Счаз! Вот я и ответила: «Согласна. Золотой за любой!».

Подробный рассказ и о жарком торге, которого доселе тот базар не видел, и о том, как покупатель дивился тому, что каждую пальтушку упаковали в чехол, в котором их перевозили, и как хвалил её покупатель за мастерство создания неведомых доселе прекрасных кафтанов, и за непревзойдённое умение торговаться был представлен в лицах.

— Он мне в конце даже браслетик подарил на память. Сказал, что если трудности будут, могу к нему обращаться. Стоит браслет этот страже на входе в дворец султанский показать, и меня к нему проводят. Вот! — И Дуняша с гордостью, как заслуженный орден, продемонстрировала мне золотой ажурный браслет. — А ещё…

Ещё были заказы: на тапки, на облегчённые дублёнки и на валяные кафтаны, украшенные мехом и кружевом. Заказали купцы для перепродажи, заказали богатые покупатели для себя и на подарки, заказали столько, что я схватилась за голову.

— Дуняша, мы не справимся!

— И не надо, — отмахнулась подруга. — Мы на месте с дядьками купцами посоветовались и решили, что нам на базаре своя лавка нужна. Большая. Сбросились деньгами — благо все хорошо поторговали — и купили. Один остался место обживать и не торопясь распродать остатки, чтобы не по бросовым ценам, как обычно делают, когда домой торопятся, а неспеша и по достойной цене. Будем ему каждый месяц обоз отправлять, чтобы полки пустые не были…

— А деньги? Деньги возить — это сколько же охраны гонять каждый раз.

— Так банк на что? — удивлённо вскинула бровки девушка. — Кудрет как сын кагана и уполномоченный в делах его, открыл счёт, положил туда три четверти вырученных с продажи тапок и полушубков денег, остальные для текущих расходов привёз отцу. Теперь, если нужда будет, не надо везти воз серебра, чтобы закупки делать. И процент на остаток, опять же.

Я смотрела на Дунечку и думала о том, что не заметила, как повзрослела моя названая сестрица. Из чумазой, робкой, неграмотной девчушки, торгующей носками, превратилась она вдруг в хваткую, бойкую юную бизнес-леди. «Господи, дай ей ума не погрузиться в дела с головой полностью. Пусть осозна́ет, что счастье не только в работе и количестве заработанных денег, но и в людях, которые рядом. В дружной, любящей семье. В детях…» — вдруг мысленно взмолилась я, почувствовав в девушке заразу азарта, которым болела Алевтина.

— Дунь, охолони немного! — призвала я её. — Ты что, замуж уже не собираешься?

— Почему это? Собираюсь, конечно! Два воза приданого привезла. Смотреть будешь?

— Буду!

Последующие два дня в моём мини-стойбище всё женское население было плотно занято разбором, сортировкой, рассматриванием и оценкой багажа Дуняши.

— Мне кажется, после такого смотра на шоу под названием «Перенос приданого» уже никто не придёт, — пошутила я, вновь ввернув слово из лексикона Алевтины. Прикусила язык, но поздно. Слово не воробей…

— Куда не придут и почему? — задумчиво переспросила «богатая невеста», внимательно сличая наличие вещей со списком.

— «Шоу» — это бритты так говорят о лицедействе публичном или потехе скоморошьей. А не придут потому, что расскажут наши помощницы о каждой подушке, о каждой ложке во всех подробностях всем желающим слушать.

— Пусть им, — отмахнулась Дуняша, — мне не жалко. А чтобы лучше запомнили, ты им прикажи и второй воз разобрать. Там твоё приданое упаковано. Я всё на двоих покупала. Или ты замуж бесприданницей пойдёшь?

Светлые боги, как же я люблю баранину! А после дня жёсткого поста — особо нежно и трепетно.

— На следующее Новолетье я не буду весь день сидеть нарядной чучелкой и забавлять народ радостной миной, — предупредила отца, разливая по пиалам горячий зелёный чай, имея в виду, что пойду веселиться вместе со всеми.

Лучший напиток для того, чтобы «осадить» баранину — это зелёный чай. В меру крепкий, с листиком свежей мяты, ещё и жажду хорошо утоляет.

— Знаю, — беря протянутую чашку, спокойно ответил Метин. — Прабабка твоя сказала, что ты уйдёшь из степи.

— Гадала?

— Она просто знает, — как-то грустно ответил отец. Шумно отпил и продолжил: — Ты ведь не помнишь свою мать. Мала была, когда она ушла… Всё, как старая Кара Варпу предсказала. Не хотела шаманка мне внучку отдавать, но Мери сама упросила отпустить её и снять охранное заклинание. Тебе, наверное, наговорили, что я силой мать твою увёз? Не верь никому! Мери была моей последней любовью. После её смерти я больше никого не хотел. Мать твоя шаманкою была. Не такой сильной, как Кара Варпу, но это по молодости. Знала она, что от нашей любви ты родишься и сила твоя будет больше, чем степь. Потому и назвала тебя так*. — Метин вздохнул. — Без края степь, но для тебя мала. Другая у тебя дорога. Спасибо, что помогла жизнь народа моего в новое русло повернуть. Прошлая зима сурова была, но скоту хватило корма, горячие камни согрели юрты, а на деньги, которые теперь есть в каждой семье, люди смогли купить и муку, и овощи, и крупы. — Каган допил чай, перевернул пиалу, показывая, что сыт и напился вдосталь. Посмотрел на догорающие костры и продолжил: — Не знаю, какой будет грядущая зима, но сеном запаслись все с избытком. И картошки вырастили столько, что до следующего урожая хватит. Сыроделы, которых ты посоветовала позвать, учат всех желающих, и теперь овечье молоко тоже стало ценностью. Школы ремесленные опять же. Права ты оказалась — вещи выгоднее делать, чем из набега привозить. Правда, прабабка твоя говорит, что делаешь ты всё это не силой, а умом. Не знаю, потому спорить не буду. Об одном попросить хочу. Останься в степи до лета. Слышал, посольство русское по весне меняться будет, вот и поедешь в Светлобожск со своим царевичем.

Я покосилась на отца. Нам с Ерофеем казалось, что мы очень осторожны и о свиданиях наших не знает никто. Похоже, только казалось, и секрет наших отношений давно уже всем известен.

— И ты не против?

— Чему тут противиться? Любой девке замуж выходить рано или поздно. Вопрос — за кого. Дочь простого кочевника кто угодно взять может. Хоть хан, если понравится очень. Правители своих дочерей замуж отдают расчётливо: чтобы породниться с сильным соседом и союз дружественный заключить, хорошо бы при этом ещё и чести не уронить. Сложно правильно рассчитать наперёд. Часто совсем юную красавицу отдают замуж за престарелого вдовца, или третьей женой в гарем, или чуть ли не за три моря провожают. О чувствах девушки никто не думает — должна, и всё тут. Тебе же повезло несказанно. И царевич достался, и по любви замуж пойдёшь. Рад я, Дерья, что единственной моей дочери такая удача выпала.

*Дерья — океан; Мери — море; Кара Варпу — чёрный ягодный куст (тюркский).

«Вроде как благословение получила от папеньки», — думала я, шагая к своему маленькому стойбищу, расположившемуся неподалёку от последней юрты поселения кагана. Позади топали три стражника. Не то почётный караул, не то охрана. Только кто на меня в степи нападать станет?

Прав отец — сделано за это время много. Но в этом не только моя заслуга. Во-первых, сам каган. Ни одного моего предложения не игнорировал. Каждое обдумал и на совете обсудил. Я улыбнулась, вспомнив, как мы с ним пропагандировали картошку. Степные последователи Петра Великого.

Не могу сказать, что кочевники плохо к овощам относятся. Картошку, особенно выходцы из царства, очень даже любят, но традиционно едят варёную в мундире.

Каган пожаловал к нам в тот день, когда мы с грядок Помилы собрали урожай. Крепкие, ровные клубни серо-розового цвета радовали и качеством, и количеством.

— Зачем вам это? — поинтересовался гость.

— Есть будем. Хочешь попробовать? — ответила я.

— А, давай! — как-то азартно махнул рукой Метин, словно я ему в «русскую рулетку» сыграть предложила.

Мы с Дуняшей в четыре руки быстро начистили чуть ли не ведро картошки. Часть поставили варить, часть нарезали тонкими ровными брусочками, а часть я натёрла на примитивном устройстве, притворяющимся тёркой.

Через полчаса на дегустацию были предложены драники с каймаком. Следующим блюдом шла румяная, жареная на сливочном масле картошка с солёными хрустящими огурчиками. Контрольным блюдом стали картофельные вареники, политые маслом с обжаренным золотистым луком.

— Уф, — отдувался папенька, распуская пояс. — И это всё было из тех… — он сжал кулак и покачал им, видимо, проводя параллель между размерами и крепостью. — Вкусно-то как! Почему мне такого раньше на стол не подавали?

Вопрос был адресован Помиле. Кажется, коллектив женского шатра — это не просто гарем кагана, но ещё и бесплатный обслуживающий персонал. Чтобы женщины не скучали, они шьют и ремонтируют одежду своего господина, следят за её чистотой. Ещё и кухарят, чтоб совсем от скуки не помереть. Хотя их там много, а мужчина у них один. Надо же чем-то помимо интриг заниматься.

Помила только плечиком повела:

— Готовили из того, что на кухню привозили.

— Памук, может, вернёшься? Отдам под твоё начало кухню, — вдруг предложил Метин матушке Кудрета.

Мы с Дуняшей переглянулись — неужели согласится?

Женщина лёгким быстрыми шажками подошла к кагану, опустилась перед ним на колени, взяла руку и поцеловала с почтением. Подняла голову и, глядя прямо в глаза, ответила:

— Нет, мой господин. Я родила тебе трёх прекрасных сыновей, служила долгие годы. Ты отпустил меня, и мне здесь нравится. Девочки меня любят, уважают. Никто никому здесь козней не строит. Позволь остаться?

Тяжёлая рука опустилась на голову Помилы со сдержанной нежностью.

— Ты права. Прошлое не воротишь. Оставайся, — Метин задумчиво гладил бывшую наложницу по поседевшим косам, то ли минувшее вспоминая, то ли думая о будущем. Мы притихли, чтобы не потревожить покой правителя. Но тот встрепенулся и делая вид, что шутит, спросил: — А кто мне такие яства готовить будет?

— Пришлите кого-нибудь, мы научим. Сложности никакой нет. Было бы желание, — пискнула Дуня.

С того дня каган стал ярым фанатом картошки. Весной закупили несколько телег на посадку. Экспертом-агрономом пришлось выступить мне. Я вновь предложила экономный вариант — сажаем очистки, а картошку сами съедим. Так и сделали. У каждого стойбища теперь по приказу властителя были разбиты картофельные поля, и раз в месяц кто-то обязательно приезжал к нам на мастер-класс по приготовлению новых блюд.

С прудами тоже отлично получилось. Чародеи земли и воды, коих в степи нашлось немало, объединились и каждый мини оазис превратили в благословенное место, обсаженное тонкими ивами, которые через несколько лет должны украсить берега красиво цветущими кустарниками и растениями-медоносами. Для скота, чтобы не подходили близко к воде, были устроены специальные поилки с заслонками. Поднял — потекла вода, наполняя длинные колоды. Удобно, и сил много тратить не надо, черпая воду из бездонных колодцев, которые летом часто пересыхают.

В одном из котлованов маги случайно наткнулись на богатые залежи горючего камня. С того дня над степью перестал витать аромат сгоревшего кизяка. Каган поначалу задумался, как неодарённые смогут пользоваться волшебным артефактом — не будут же чародеи каждое утро бегать по стойбищу, чтобы активировать очаги. Пришлось делиться собственным опытом, когда один маленький камушек всегда оставляла в печи. А из искры, как известно, разгорится пламя.

Перешагнув порог юрты, я облегчённо выдохнула. Приятно после такого суетного дня остаться одной. Дуняша с Кудретом после свадьбы поселились в моём стойбище, в своей просторной юрте. Помила, не желая мешать молодым, жила со мной, но большую часть дня, пока сын был на службе, металась между нашими жилищами, следя за порядком, управляя слугами и напоминая безголовым девчонкам, чтоб вовремя поели и чай попили. За глаза Дуняша называла свекровь «мамочка-наседка».

Но сейчас, когда все на празднике, я наслаждалась тишиной и покоем. Со стоном блаженства сняла тяжёлую нарядную одежду и бросила её на сундук. Надо бы повесить проветрить, но лишний раз шевелиться не хочется. В ларец вперемешку упали кольца, широкие браслеты, колье из плотно скреплённых чеканных золотых пластин, серьги, венец. Хорошо бы рассортировать, но просто опускаю крышку. Потом, всё потом. А сейчас спать. Вытянуться усталым телом на удобной постели, расслабиться и закрыть глаза.

«До чего же утомительное занятие быть символом», — подумала я, засыпая.

Тьма только на первый взгляд казалась однородной. Если всмотреться, то можно разглядеть различные оттенки. Чёрный, ещё чернее, пронзительно-чёрный. Всё это хаотично клубилось, делая пространство вокруг меня пугающе живым. Хоть и знала, что здесь никого нет. Одна я. Некого бояться.

— Бояться всегда есть кого… или чего, — раздался тихий шелест из тьмы.

— Сейчас светлец зажгу, и тебя не станет, — пригрозила тому, что хотело меня напугать.

— Уверена, что сможеш-ш-ш-шь? — вопрос прямо в ухо, словно кто-то рядом стоит. Но нет же никого!

— Есть! Всегда кто-то есть… Дерья.

— Дерья! Дерья же! Проснись! — тьма трясла меня за плечо. — Проснись! Открой глаза, Дерья!

«Зачем открывать, если всё равно темно?» — подумала я, просыпаясь. Надо мной склонилась Помила. Увидев, что я её узнала, женщина облегчённо вздохнула:

— Слава Светлым богам! Что с тобой, девочка? Ты стонала и металась.

— Сон плохой, — потрясла я головой, разгоняя ночные мороки.

— Куда ночь, туда и сон! — осенила меня бережным знаком добрая тетушка. — Вставай, прибирайся* и чай пить будем.

— Подожди, — удержала я хлопотунью. — Скажи, знаешь, где шаманка Кара Гизем живёт?

— Знаю. Зачем она тебе? — нахмурилась женщина, но поняв, что руку не отпущу, пообещала: — Провожу, если надо. Но сначала чаю попьём.

*Имеется в виду оденься, умойся, причешись.

В степи с пустыми руками в гости не ходят. Что-то нужное обязательно в дом принести положено, а когда к пожилому человеку идёшь, непременно уважение подарком выказать требуется. На сундуке расстелила тёплый платок с длинной густой бахромой, на него поставила тапки. Выбирала долго. С мордочкой котика как-то несерьёзно, с оскалом звериным — вдруг поймёт не так. Хорошо, что нашлась пара с затейливым растительным узором. «Хм… кстати, неплохой вариант. Надо бы запустить в производство. Не все люди зверушек любят, а так нейтрально», — мелькнула мысль, но я её тут же отогнала. Не о том думаю. Что ещё? Чай, сладости османские, что купцы с обозом недавно прислали — да и хватит, пожалуй. И так узелок внушительный получился.

Осёдланные лошади — Помила распорядилась — нас ждали у входа, как и три верховых стражника. Куда же без них? Увидев, как матушка Кудрета ловко в седло вскочила, не удержалась от возгласа:

— Тётушка Помила, так ты лихая наездница!

— Что ж ты хочешь, деточка? Каган только лет семь как осел, а так-то мы кочевали. В степи дорог нет, в арбе по кочкам трястись то ещё удовольствие. Научилась, как видишь, — улыбнулась мне женщина. — Бывало, и с ребёночком на руках ездила. Сейчас-то уже не та стала. Постарела.

Ехали мы часа два. Как Помила ориентировалась, ума не приложу, но выехали чётко на три потемневших от времени юрты, стоящих неподалёку от речки. Навстречу выскочили огромные псы. Они сели на землю и тихо, предупреждающе зарычали.

— Ждём, дальше нельзя идти, пока старуха не позволит, — спешилась моя спутница.

— А долго?

— Это знает только сама Кара Гизем.

Стражники ловко расседлали лошадок и отпустили пастись, нам же для отдыха расстелили кошму. Помила из небольшого плетёного короба достала пирожки, сыр, сушёные фрукты и пиалы, в которые разлила холодный чай. Аудиенцию шаманки ожидали с комфортом.

Вдруг собаки, сидевшие до этого спокойно, разом вскинулись и побежали к стойбищу. Мы со спутницей тоже насторожились. У откинутого полога самой большой юрты стояла шаманка.

— Ну и чего вы там расселись? — ворчливо спросила она. — Заходи, коли приехала. И чего вам дома не сидится? Всем что-то надо, все чего-то просят. Эх, люди-люди…

Удивительное дело — говорила старуха негромко, больше ворчала даже, но слышали мы её хорошо.

— Пошли, — Помила вскочила, даже ничего убирать с кошмы не стала. — Старуха ждать не любит.

— А ты останься! — последовал приказ. — Нет у тебя ко мне дела, вот и пей свой чай не торопясь.

Тьма в юрте, куда я шагнула за хозяйкой, была точно такой, как во сне. Чернота клубилась у ног, по углам и за спиной. Свет, падающий в круглое отверстие над очагом, не мог пробиться через эту темень и рассеивался под потолком.

— Проходи, чего встала, — слова шаманки словно дорожку расчистили через сумрак, и я увидела куда идти.

Почтительно поклонившись, подала приготовленный узелок с подарками:

— Прими, уважаемая, не побрезгуй.

— Хорошо, что обувку догадалась принести. Слышала я, что задорого вы её продаёте, только откуда у бедной старушки деньги на такую роскошь. А это что? Сласти османские? Хм… — Кара Гизем сунула в рот пропитавшийся медовым сиропом кусок нежнейшей пахлавы и стала жевать, прикрыв глаза.

Пока старуха наслаждалась редким лакомством, я постаралась незаметно осмотреться. Но всё та же тьма не позволила мне сделать это. Таится шаманка, не желает, чтобы сторонние люди потом обсуждали её быт. Правильно, наверное. Чем больше тайн, тем сильнее интерес, тем страшнее и невероятнее сплетни. Значит, больше почитания и веры в силу её.

— Вкусно, — прожевала хозяйка, запила чем-то из пиалы, смахнула крошки и спросила: — Надо чего?

— Спросить хотела…

— Ой, что там твои вопросы! — небрежно отмахнулась шаманка. — Замуж выйдешь, из степи уедешь, детей народишь. Всё?

— Ээээ… — растерялась я. — Немного о другом спросить хотела.

— Ну?

— Не повредит ли степи мой отъезд?

— Хм… беспокоишься? Правильно. Знаешь ли, что любой человек может повлиять на течение жизни многих? — Я кивнула. — Ты дел тут уже наворотила. Сказала я Метину, что повернула ты дорогу кочевников в другую сторону, и вряд ли они теперь вернутся к прежнему. Хорошо это или плохо? Кто знает? Может быть, боги? У них спроси, — старуха растянула тонкие сухие губы в ехидной улыбке. — Ответят, коли в настроении будут.

Шаманка цапнула ещё один кусок вкусняшки, целиком сунула в рот, облизнула пальцы и, снова прикрыв глаза, громко зачмокала. Издевается или даёт возможность обдумать услышанное? Права старуха, любое моё действие вызовет последствия. Останусь и начну тут прогрессорством — слово-то какое противное! — заниматься или вернусь в Светлобожск — всё равно что-то, да будет. Уже само то, что в тело её правнучки чья-то воля засунула сознание взрослой тётки из другого мира и времени, о многом говорит. Ждут от меня чего-то высшие силы. Знать бы, чего.

— Ты вот что запомни. Силы в тебе немеряно. Но пока ты девкой живёшь, только искрами малыми пользоваться можешь. Вот как с мужиком ляжешь, так и доступ откроется. Сторожись после того, как через это дело наслаждение испытаешь. Дел можешь натворить страшных, коли не совладаешь с силой-то. Хорошо бы кто-то знающий рядом был. Чародей там сильный али ведун опытный. Ещё лучше, ежли бы он и стал твоим первым.

Я только глазами на слова такие хлопала. Память Алевтины услужливо подкинула картинки замысловато сплетённых голых тел, от которых вспыхнули и уши, и щёки.

— Это обязательно? — хрипло спросила я.

— Лучше бы так, а там как получится, — последовал ответ.

Зима не прошла — пролетела. Помня о том, что скоро уже — вот-вот — домой в Светолобожск вернусь, старалась изо всех сил не только память о себе хорошую оставить, но и дела наладить так, чтобы потом без меня ничто не сбоило.

Хотела Дуняшу за себя оставить — всё же многое она умеет, и хватка у неё деловая есть, — но вскоре после Новолетья увидела вдруг, что засветилась в ауре моей подруги искорка золотая. Сроду не смотрела я так на людей, а тут вдруг зрением боковым зацепилась. Мало про себя ахнула, так ещё будто кто за язык дёрнул:

— Дунечка, да непраздна ты!

Все услышали. И Кудрет, и Помила, и Айше, что стол к чаю накрывала. Уставились на меня — верно ли? А я только плечами пожала: а я что? Я ничего. Как акын, что вижу — то пою.

Кудрет Дуню на руки подхватил, в глаза заглядывает, а та маком пунцовым заливается. Да, подташнивает уже неделю как по утрам, но не подумала даже. Помила в подушки присела, слёзы вытирает: дождалась! Старшие-то сыновья всё за делами никак не женятся. Есть, наверное, байстрюки неучтённые, но этот внук — обязательно внук будет! — законный наследник.

Айше тихой мышкой к выходу скользнула. Должно быть, спешила службу сослужить — доложить кому следует о новостях наших. Останавливать её никто не стал. Ну наушничает девчонка Зеки-ага, так и пусть ей. Мы плохого не замышляем, и тайн от кагана у меня нет.

Помила на должность руководителя производства тоже не подходила — «мамочка-квочка» обо всех заботится, каждого обогреет, и только. Её организаторских способностей хватает исключительно на домашнее хозяйство. Рукоделие для неё как досуг, но не источник доходов.

И кто у нас остаётся?

— Кудрет, ты как натетёшкаешься с женой, найди время переговорить со мной, — попросила я брата.

Не до конца осознанная безумная мысль мелькнула, но я успела схватить её, не давая спрятаться между завалами ежедневных планов и задач. А почему бы и нет? Брат невольно в курсе наших дел, время от времени помогает советами и в ведении бухгалтерии смыслит. Не сам ведь он будет валять, шить или кружево плести. Командует же он сейчас полусотней воинов, уверена, что и с этим делом справится. Да и Дуняша всего лишь беременна, а не смертельно больна. Будут друг другу помогать. Глядишь, полная загрузка не оставит брату времени на разведение гарема.

Вот так и сложилась семейная команда управленцев. Кудрет руководитель, Дуня технолог, Помила завхоз. А я, пользуясь памятью Алевтины, взвалила на себя обязательство за четыре месяца обучить их эффективным методам работы и правильному взаимодействию. Не хватало четвёртого человека — ответственного за организацию обучения. Но в ближайшем окружении такого пока не было.

А ещё мы отметили юбилей Метин-кагана. Случайно узнала, что родился папочка в середине месяца хэмэл — березень по-южнорусски, или март, если пользоваться памятью Алевтины, — и исполнялось правителю в этом году шестьдесят лет. Как такое событие пропустить?

Готовилось мероприятие втайне. Зеки-ага было поручено любыми доступными способами отвлекать властителя от нашей суеты.

Выбрали место для тоя*, чародеи земли разровняли и уплотнили просторный участок, чародеи воздуха создали купол от холода, дождя и ветра. А стены сделали из привычных каждому кочевнику решетчатых раздвижных стен, утеплённых войлоком.

*Той — пир, праздник (тюркский)

Пока строили уступчатый помост для семьи кагана и обычные для гостей, я думала, как развлекательную программу интересной и запоминающейся сделать. Не просто же поесть-попить собрали людей. Можно было нанять скоморохов из царства, но, боюсь, обвинят меня в предвзятости. Пришлось срочно слать гонца к купцу, обжившемуся у османов. Через неделю чуть ли не контрабандными тропами — а как иначе тайну сохранить? — приехала группа танцовщиц, жонглёров, факиров и музыкантов. А ещё я обратилась за помощью к военачальнику Берк-элмену. Сначала воитель никак не мог понять, зачем воинам строем ходить и поворачиваться разом. Но когда я с горем пополам объяснила, что это будет зрелищная демонстрация его умения командовать людьми и проявление почтения к правителю, дядька сдался. Самолично гонял бедолаг с утра до вечера на импровизированном плацу.

В стойбищах набрали несколько десятков юношей примерно одного роста и телосложения, и я поручила Помиле научить часть парнишек носить подносы с пиалами, наполненными кумысом и бузой, а другую часть аккуратно разливать напитки гостям, томимым жаждой.

Хотела было отказаться от традиционных плова и шурпы в пользу фуршета, но после объявления о таком святотатстве думала, что меня саму на углях вместо барашка зажарят. Махнула рукой — делайте как знаете.

И вот настал день праздника. Гостей проводили в нарядно украшенный коврами и яркими тканями зал. Рассадили согласно статусу и предупредили: когда дойдёт их очередь поздравлять, распорядитель пришлёт мальчишку. На удивление распределение мест обошлось без склок и скандалов. То ли осознание торжественности момента подействовало, то ли тридцать батыров, одетые в одинаковые нарядные кафтаны и шапки и замершие у входа с копьями в руках, то ли необычность обстановки — но гости были безропотно послушны.

Помост, предназначенный для юбиляра, выстроили уступами в форме пирамиды. Первая ступень для гарема кагана, вторая для сыновей, и верхняя площадка с позолоченным троном — для самого правителя.

Затрубили рога, и в зал вошёл нарядный Метин. Он остановился у входа, осматривая гостей, помосты, украшения, а я заметила, как он старательно удерживает невозмутимое выражение лица.

Наученные гости долго распластанными у ног сиятельного не лежали. По удару барабана они скоренько поднялись, чтобы чествовать господина куда как более интересным образом и по сценарию. Вымуштрованные воины в две шеренги растянулись по проходу лицом друг к другу и из скрещенных копий образовали арку, по которой каган шёл к своему месту.

Когда юбиляр уселся и ему подали наполненную чашу, а гости вернулись на свои местам, началось воинское представление. Батыры синхронно перестраивались, стучали древками копий об пол, переваливались через спины друг друга и вновь строились в ряды. Поочерёдно падали как фишки домино, вскакивали и скрещивали копья в постановочной схватке и вновь выстраивались в ровные, как по линейке, ряды. Всё происходило под монотонный барабанный бой и было идеально отлажено. Один удар — одно движение.

Я поймала взгляд Берк-элмену и постаралась мимикой выразить свое восхищение. Воинский начальник сиял ярче полуденного солнца. Ещё бы — такое представление степняки видят впервые. Когда после финального удара барабана вои замерли, последний раз стукнув древком об пол, баскак шагнул в образовавшийся проход, неся на вытянутых руках нечто продолговатое, покрытое шёлковым платком.

— Мой господин, — сказал он, встав на колени у подножия пирамиды, — прими мой дар. Пусть это оружие не только украшает стены юрты, но и рубит головы твоим врагам.

Платок соскользнул на пол, открывая взглядам богато украшенные ножны и хищно изогнутую саблю. У тех, кто понимал, вырвался восхищённый вздох. Я кроме крупных драгоценных каменьев на рукояти и ножнах особой ценности не увидела. Железка и железка.

Потом юные официанты принялись разносить угощение и напитки, а гости с удовольствием пробовали еду, одобрительно кивали и поднимали чаши во славу кагана. Задребезжали медные бубенчики бубна, заплакала флейта, нежный смычок извлёк из кобыза томный стон, и из-за ширмы на пустую середину зала выбежали три танцовщицы, закутанные с головы до ног в яркие покрывала, которые в ходе танца разматывались, открывая гибкие женские фигуры…

Когда праздник закончился и в зале осталась только семья, каган сказал:

— Сегодня был неведомый доселе праздник. Было много музыки, веселья и подарков, было много гостей и речей, славящих меня. Но хочу вам сказать, что самый большой мой подарок — это то, что все мои сыновья сейчас собрались под одной крышей. Я вижу, как вы возмужали, какими могучими батырами стали, какими сильными чародеями. Мне есть чем гордиться — жизнь прожита не зря, у меня достойные наследники, — Метин поднял чашу, приветствуя сыновей. А пригубив, продолжил: — Но больше всего я рад, что духи степи подарили мне дочь. Дерья, я знаю, что это ты устроила праздник. Знаю, как старалась удивить и порадовать меня, как переживала за каждую мелочь. Думаю, ты очень устала и нуждаешься в опоре. Поэтому…

Метин сделал кому-то жест, и к помосту подошёл Ерофей. Они с боярином Судиславом присутствовали на празднике, речь поздравительную говорили. Подарили раковину, выполненную из золота и выложенную изнутри бархатом, на котором покоилась крупная, размером с хороший фундук, розовая жемчужина. Завидев эту красоту, весь гарем в восхищении закатил глаза. Я не заметила, когда послы ушли с праздника — следила за тем, чтобы гостей развели по спальным местам, и очень огорчилась тому, что не перекинулась с любимым хотя бы парой слов.

И вот он идёт ко мне по приказу кагана. Не сводит взгляда, сдержанно улыбается, а я ничего не понимаю. Что происходит, граждане?

— Дерья, волей своей и по договорённости с послом, отдаю тебя царевичу Ерофею в жёны, — объяснил отец и, смеясь, добавил: — А то ты сама замуж выйти времени не найдёшь.

Я было открыла рот чтобы возмутиться: «Как это, не спросив моего согласия, без кольца и преклонения колена замуж отдают?» Но вовремя поняла, что это не я — Дарья — эмоциями фонтанирую, а Алевтина, памятью которой в последнее время активно пользовалась.

Удивительное дело: я не ассоциировала себя ни с бывшей хозяйкой тела Дерьей, ни с Алевтиной, чьи обрывки сознания помогли мне выжить в этом мире. Словно взяла от них лучшее и стала совершенно новой, уникальной личностью. Безмерно благодарна обоим, но влиять на свой характер и поступки не позволю. Я — это я.

У девушки, выросшей и воспитанной во времена средневековья даже мысли о публичном скандале не может возникнуть. Поэтому смиренно потупила глазки. Замуж так замуж. Тем более отдаёт меня отец не в гарем третьей женой, а за любимого.

— Сегодня уже все устали, поэтому праздник в вашу честь будет завтра, — объявил отец. — А сейчас всем отдыхать!

Да! Отдыхать это своевременно и необходимо. Трое суток перед папочкиным юбилеем спала урывками. Самая сладкая мечта на сегодняшний момент это мягкая подушка и тёплое одеяло.

— Даша, моя юрта ближе всего, — наконец-то заговорил жених… или уже муж? — Понимаю, что тебе сейчас не до… кх-м… Ты просто будешь спать столько, сколько захочешь, и я никому не позволю тебе мешать. Согласна?

Спать? Конечно, согласна. Готова вон на тех подушках лечь. Но Ерофей подхватил меня на руки и… Больше я ничего не помнила. Провалилась в сон. Усталость и стрессы последних дней настолько меня обессилили, что даже взволноваться о предстоящей свадьбе не смогла.

Зато выспалась.

Разбудил меня громкий шёпот:

— Тише! Я вам говорю: тише! Куда ты это ставишь? Здесь подушки и одеяла. Корзины с посудой туда ставь. Да тише же, говорю! — шипела на кого-то Помила. Именно её увещевания быть аккуратнее и двигаться бесшумно не дали мне спать дальше.

Я потянулась на мягком ложе, на котором провела ночь, и осмотрелась. Постель была отгорожена ширмой, и много увидеть я не смогла. Вот кафтан мой нарядный висит, переброшенный через одну из створок перегородки, вот сапожки стоят. Остальная вся одежда на мне. Прямые солнечные лучи падают в отверстие в крыше — значит, полдень уже. Ого, я заспалась!

Спустила ноги с кровати. Ух ты, у Ерофея настоящая кровать, а я-то чего себе не догадалась из царства выписать? Кое-как распутала пальцами сбившуюся причёску и собрала волосы в косу. Разгладила ладонями по телу платье и надела кафтан. Хороша невеста, нечего сказать! Ворон пугать с огорода.

В целом я не против замужества, но не с бухты-барахты же. Подготовиться надо, платье красивое сшить, девичник устроить… А меня перед фактом поставили — жена. Первый раз замуж выхожу и так скомканно. Обидно.

— Помила, что происходит? — выглянула из-за ширмы.

— Так приданое твоё переносим, — последовал ответ.

— Сейчас?!

— А когда ещё? Ночь в доме мужа провела, он тебя поутру с позором не выгнал. Значит, пора приданное переносить, — пальцем указав, куда очередной сундук ставить, ответила тётушка.

— За что выгнать-то? — непонимающе тряхнула я головой. — Что за дикость?

— Мало ли какая причина могла быть, — устало присела Помила на тот самый сундук, что только занесли. — Невеста девственность потеряла с кем-то, а то и вовсе не женского полу оказалась, или ещё бывает старуху за юную деву выдали, напоив её омолаживающими отварами. — И вдруг вновь подскочила и уже в полный голос: — Осторожнее! Это подарок кагана дочери. Если разобьёте, то он вас на кол посадит, а я перед тем самолично руки оторву.

Бедные слуги, напуганные перспективой страшного наказания, замерли со своей ношей, а я пыталась рассмотреть, что за ценность они несли. А когда опознала в громоздком предмете большое зеркало в золочёной резной раме, зажала рот обеими руками — чтобы визгом своим не перепугать несчастных окончательно.

Моя мечта наконец-то сбылась! Зеркало! У меня будет зеркало в полный рост. Да только ради этого я готова замуж выйти.

Кстати, а где муж мой?

Наблюдая, как устанавливают подарок отца, опирая его на гору одеял и подушек, — откуда столько взялось? — я осматривала юрту. Обставлено всё было на привычный по дому деда Осея манер. Обеденный стол и стулья нормальной высоты, горка с посудой прикрыта чистой нарядной занавеской, за ширмой кровать, на которой я сегодняшнюю ночь провела, рабочая конторка, пирамида из нескольких сундуков. Должно быть, в них одежда хранится. На стенах ковры. У входа вешалка для верхней одежды.

Правда, сейчас половина юрты завалена моим приданым, и от прежнего уютного порядка холостяцкого жилья осталось воспоминания.

— Даша, доброе утро! Проснулась, стрекозка моя? — муж или пока ещё жених? — стремительно вошёл в юрту. Чуть было не споткнулся об вовремя неубранный с прохода сундук и шагнул ко мне. — Выспалась, душа моя? Не хотел никого пускать, чтобы ненароком не разбудили, но тётушку твою не остановишь. Положено так, и всё тут.

Он нежно смотрел в моё заспанное лицо, гладил по спутанным волосам, но я видела, что Ерофей о чём-то тревожится.

— Что-то случилось?

— Не с этого наша семейная жизнь должна была начаться. Иначе всё себе представлял, но… — тонко очерченные брови царевича сошлись на переносице, — ночью гонец прискакал. Отец требует, чтобы я срочно в Светолобожск вернулся. Причину не называет, но просит не медлить. Могу ли попросить тебя, душа моя?

— Всё что угодно, — думая о том, что попросит с ним ехать, согласилась я.

— Прежде чем отбыть в столицу, должен кагану доложить об отъезде, проститься честь по чести, сказать, что дела боярину Судиславу передаю, — киваю понимающе. — Но ты же знаешь, как трудно к правителю на приём попасть. За месяц записываться надо.

О да! Неторопливый уклад жизни кочевников полностью отражался и на придворных кагана. Прошение, переданное в канцелярию, легко могло затеряться или нечаянно быть забытым среди таких же прошений и докладов. Аудиенцию можно ждать неделями, а то и месяцами, если проситель не догадался «поклониться» надлежащим образом. Но послу надо было срочно.

— Давай я сейчас приберусь, чаю выпьем и пойдём отца благодарить за подарки, — предложила мужу. — Там и скажешь всё что хотел.

— Понравилось зеркало? — улыбался Метин, радуясь, что угодил подарком. — Дуняше спасибо скажи, она подсказала.

Удивительное дело, степняки все иноземные имена на свой лад переиначивали, но подругу мою никто по-другому не называл. И Кудрет, и слуги, вот и каган невестку ласково величает Дунечкой. Хорошая она у меня, жаль расставаться будет, но у каждого человека свой Путь, своя судьба.

— Жену пока здесь оставишь? — вопрос отца вырвал из размышлений, и я, не успев сориентироваться, что невместно жене поперёд мужа отвечать, ляпнула: — Нет! Я с Ерофеем поеду.

Сказала и поняла, что всех поставила в неловкое положение. Кагана — кажется, он не успел закончить вопрос, а я его перебила, мужа — выказав неуважение, и себя — показав всем, какая я невежа.

— Ой, простите… — пискнула едва слышно и спряталась за широкую спину посла.

— Плохо я дочь воспитал, — вздохнул отец, обращаясь к зятю. — Надеюсь, что хоть тебя слушаться станет.

Стояла, низко опустив голову, кусая губы и ругая себя на чём свет стоит.

— Дарья хорошая дочь, и я уверен, что отличной женой и матерью будет, — выступил в мою защиту Ерофей. — Переволновалась в последние дни очень. Простим её… эээ… отец?

— Простим, сын! — легко согласился каган, а потом добавил: — Вот и ещё один сын у меня появился. Для ровного счёта ещё бы одного…

— Какие ваши годы, солнцеликий! Да вы же ещё десяток родить можете, великий! — чуть ли не хором залебезили ближники, но Метин только отмахнулся.

— Поезжай, посол, если того долг требует, — закончил правитель аудиенцию, а потом тихо добавил: — Не хочу Дерью отпускать, но сам тебе в жёны отдал. Пусть едет, — а потом ещё тише: — Береги её, царевич, одна она у меня.

Хоть и географически располагается степь вдоль Чёрного моря, но март — не совсем ещё весна даже в этих тёплых краях. По ночам вода в лужах и дорожных размоинах покрывалась тонким хрустким льдом, но ближе к полудню грязь чавкала под копытами наших лошадей.

Как там Дуня мечтала? Лететь по степи на быстром коне так, чтобы косы по ветру за спиной? Ха! Три раза. Скорость регулировал командир сводного отряда сопровождения. Пять посольских охранников и десяток степняков сопровождали нас в пути.

Трое по команде выезжали вперёд, трое прикрывали тыл, остальные кучковались рядом. Нам с мужем ни словом ласковым не перекинуться, ни до руки не дотронуться — слишком всё на виду. Да и не было для этого времени. Спешили в Светлобожск. Ночевать в придорожных деревушках останавливались затемно, вставали на рассвете и, быстро позавтракав, седлали лошадей. Днем короткий обеденный отдых, и опять по коням.

Держалась я, сцепив зубы, на упрямстве и про себя уже сто раз пожалела, что ввязалась в эту дурацкую авантюру. Ну поехала бы через пару недель с обозом. Спокойно, не торопясь, отдыхая от седла лёжа в повозке на мягкой перинке. Нет же, кто-то дёрнул за язык, помчалась за мужем. Декабристка, блин! На попе, кажется, уже мозоли набила. Одежда пропахла потом и моим, и конским. Золотой даю за день отдыха и баню!

Вот только не берёт никто — мы спешим, и всё потом.

Когда на горизонте показались стены столицы, облегчённо вздохнули все. Командир отряда осенил себя обережным знаком, степняки достали из-под халатов амулеты, поцеловали и, приложив ко лбу, творили краткую молитву. На глазах настроение у всех изменилось. Разгладились морщины, помягчели взгляды, появились улыбки. Мужчины чаще стали двигать плечами, разминая затёкшие спины. Видимая цель путешествия ободрила всех.

Никто не ждал неприятности на подъезде к городу.

Лёгкий ветерок вдруг окреп до резких порывов, срывающих шапки, швыряющих в лица песок вперемешку с придорожным мусором. Кони всхрапывали и топтались на месте, не желая идти вперёд. Видимость сузилась до десятка шагов. За темнеющей с каждой минутой пеленой исчезла городская стена, крыши зданий, шпиль храма. Нас словно отсекло от всего мира.

Приближающаяся тьма только на первый взгляд казалась однородной. Если всмотреться в неё пристально, можно было разглядеть различные оттенки. Чёрный, ещё чернее, пронзительно-чёрный. Вдобавок прошлогодние листья, травинки, перья птиц, мелкие веточки. Всё это хаотично клубилось, делая пространство вокруг нас пугающе живым, злым, колючим и холодным. И ещё очень знакомым, недавно виденным. Хоть и знала, что не одна я в круге этом, но не видела и не слышала никого. Хотелось кричать, но голоса не было.

Светлые боги, неужто немота вернулась?

Все эти эмоции вытесняли из души тепло и радость, исчезли недавние желания поскорее добраться до жилья человеческого, увидеть деда, Мирославу, Василия и Анну. Хотелось одного — лечь, свернуться калачиком, накрыть голову руками и уснуть. Навсегда.

— Даша… Даша. Даша! — кто-то встряхивал меня в такт словам. — Даша!

На призыв с трудом открываю глаза. Ничего не изменилось. Темно и холодно. Только не на лошади сижу, а лежу на сырой вонючей соломе. Только голова на чьих-то коленях.

— Даша!

— Что? — через силу выталкиваю из себя вопрос. Ура! Не онемела. И голос опознала — Ерофей. — Где мы?

— Не знаю, — муж сопроводил ответ тяжёлым вздохом. — Кажется, мы в ловушку магическую попали. На дороге кто-то поставил. Думаю, что меня ждали. Эх, надо было тебя у отца оставить.

А вот нет. Я даже подскочила, чуть не врезавшись в подбородок любимого головой. Хорошо, у боевого чародея реакция отменная оказалось — обошлось. Мгновенно забылись мысли о том, что напрасно потащилась в этот поход, и боль в отбитой о седло попе прошла.

Что за дела, граждане? Мало свадьбу с платьем и фатой заиграли, теперь ещё и на мужа, ни разу не попробованного, покушаются? Не отдам! Моё!

Ох… Осознав, что за мысли формируются в моей многострадальной головушке, я поняла, что это сознание Алевтины рвётся к власти.

— Даша, что с тобой, моя стрекозка? — как-то неуклюже, плечом легко толкнул меня муж.

Глаза уже привыкли, и было понятно, что тьма неполная. Глубокий сумрак, но в нём что-то видно. Вот белеет лицо Ерофея, вон из-под двери узкая полоска тусклого света просачивается. Больше ничего не вижу: ни стен, ни окна, ни есть ли здесь кто-то ещё.

— Ты не ранен, лапушка? — бережно ощупываю плечи любимого, желая дотронуться до руки.

— Нет, но на мне наручи, что силу блокируют. Я сейчас даже светлец зажечь не смогу. И в рыло тому, кто это сделал, дать не смогу тоже. За спиной руки сковали, вымески*, и к стене приковали. Но ты всё равно за мной держись, Дашенька. У меня спина широкая.

*Вымесок — выродок (древнерусский).

— А меня почему не связали? — я повертела свободными ладошками, как в детстве делали, показывая чистоту рук.

— Ты же не чародейка, и силы у тебя нет. Ни телесной, ни магической, — Ерофей потёрся небритой щекой о мою, потом потянулся губами. Я не противилась, напротив, обвила руками его за шею, горячо отвечая на поцелуй.

Вспомнились мне вдруг слова старой шаманки об условии моего доступа к силе. Так почему не сейчас? И я потянулась к поясу на штанах мужа. Тот от такого бесстыдства даже каблуками сапог в пол упёрся, пытаясь отодвинуться.

— Нет, Даша, нет! Не хочу, чтобы твой первый раз был в холодном подвале на куче грязной соломы!

— Не похоти ради, лапушка, пользы для, — горячо прошептала я в губы мужу, настойчиво продолжая теребить упрямую завязку. — Если не сделаем это сейчас, то может случиться, что на том наши жизни и закончатся.

Ох, не хотела я привлекать к такому интимному делу третье… хм, сознание, но придётся. Вряд ли мы с Ерофеем с нашей неопытностью и его связанными руками сможем мне с первого раза наслаждение доставить. А условие именно этого требует.

Алевтина, твой выход!

Отчего перед глазами звёзды взорвались, я так и не поняла. То ли от того, что смогла до пика блаженства добраться и там, душой рассыпавшись на миллиарды атомов, покружив во вселенной, вновь стать целой рухнуть назад в тело, то ли от того, что сила моя вырвалась из заточения. Но было это ярко, остро, неповторимо.

А почему неповторимо? Я посмотрела на запыхавшегося мужа — теперь-то точно муж — и плотоядно улыбнулась. Может, закрепим результат? И по глазам его видела, что он не против.

Стоп! Я в темноте вижу? Та тусклая полоска из-под двери давно уже исчезла, в нашу камеру и крохи света не поступает. А я вижу.

Игривые мысли испарились как снежинка в пламени костра. Это так сила проявляется во мне?

— Ерофей, давай я наручи сниму, — предложила я в запале.

Мне же теперь всё по плечу, всё могу, всё сумею.

— Как ты это делать собралась?

— Магией, — кокетливо улыбнулась мужу. — У меня теперь силы валом!

— Глупенькая моя, — чуть грустно улыбнулся любимый. — Кандалы антимагические. Силу не только сдерживают, но и поглощают. Их только ключом, обычным незачарованным ключом открыть можно.

— Ну и зачем мне чародейство, если я тебя освободить не могу? — уткнулась я носом в грудь мужа.

— Сама выбирайся. Помощь приведи. Иди, Даша, иди! Спасибо тебе за дар бесценный, за то, что пожелала стать моей.

— Ты словно прощаешься, — схватилась я за голову, и пальцы наткнулись на шпильки, которыми я закалывала косы, чтобы не лохматились на ветру весеннем. — Ну-ка поворотись-ка… эээ… муженёк, давай попробую снять эту гадость с тебя.

— Что ты придумала? — Ерофей неуклюже завозился в соломе, пытаясь окончательно не потерять приспущенные штаны.

— Лучше скажи, как сделать холодный светлец, чтобы солому тут не поджечь, — попросила я чародея, помогая с завязками, и под терпеливые пошаговые инструкции начала создавать освещение.

Нет во мне криминального таланта, признавалась себе, ломая третью шпильку. Казалось, ещё чуть-чуть, и замок сдастся, но нет.

— Попробуй как бы через металл смотреть. Может, увидишь устройство механизма и поймёшь, куда шпилькой давить, — посоветовал узник.

Я видела, как он устал поднимать связанные за спиной руки повыше для моего удобства, но ни одного упрёка, ни одной жалобы. Лапушка мой.

— Это как? — заинтересовалась предложением.

Последовала небольшая лекция о проникающем взгляде. Учителем Ерофей был великолепным. Не с первого раза, но мне удалось увидеть замок словно на рентгеновском снимке. И я наконец-то поняла, как его открыть.

Жаль, что не успела.

— Свет гаси! — скомандовал Ерофей. — Идёт кто-то. Затаись, не показывай, что сила в тебе проснулась. Притворись слабой и беспомощной, а потом ударь насмерть. Боюсь, что злодей, выступивший против нас, очень сильный и опытный чародей.

Последние слова муж шептал уже под лязг открываемой двери. Хорошо ему наставлять, когда он четыре года боевой магии учился, а я до сегодняшнего дня только камни горючие активировать могла.

Яркий свет ослепил привыкшие к темноте глаза, и мы щурились, пытаясь увидеть, кто стоит на пороге.

— Дарья?! Ты как здесь? — голос, полный изумления, показался смутно знакомым, но вспомнить не могла. — А может, так и лучше?

Последние слова были произнесены явно не для нас. Кажется, этот человек привык разговаривать сам с собой, вот привычка и подвела.

Первым узнал вошедшего Ерофей:

— Горислав Борисович?

— Узнал! — искренне обрадовался вошедший. — Узнал старика, царевич. Порадовал учителя, пострелёнок.

Узнала и я главного местного инквизитора, главу чародейского Совета, что следит за законностью действий всех магов Южно-Русского государства. Интересно, он нас спасать пришёл или, наоборот, благодаря его изощрённому коварству томимся мы с мужем в застенках сырых.

— Какими судьбами, учитель? — озвучил мой вопрос Ерофей.

— Видишь ли, мальчик, — чародей небрежно взмахнул рукой, и у двери появилось резное мягкое креслице, в которое мужчина тяжело опустился, — я не кокетничаю, говоря, что стар. Мне и вправду немало лет. И пришло время исполнить мечту, довести до конца цель моего древнего рода. Незаслуженно забытого, отринутого от первенства, почти исчезнувшего, но не смирившегося. Никогда не задумывался о совпадении названия столицы и моей фамилии? — Дождавшись недоумённого пожатия плечами от собеседника, мэтр продолжил: — Во-о-о-от… мало кто об этом думает, а ведь это мой далёкий предок основал город. Это он поставил первый охранный контур, прочитал изначальное заклинание. Следственно, земля эта по праву первенства принадлежит моему роду. То есть мне. Как и всё царство. — Мужчина прикрыл глаза, то ли пережидая приступ слабости, то ли вспоминая что-то. — Давно уже боремся мы за власть, но каждый раз безуспешно. Прапрадед мой некромантом был. Поднял покойников в надежде, что бросятся испуганные людишки за помощью, а он платой за избавление от напасти попросит корону царскую. Хороший план был, жаль, сил только на поднятие хватило. Дотла сгорел. Там же в пиктограмме. Пришлось обычным чародеям умертвия гонять. Прадед хитрее к делу подошёл. Будучи сильным менталистом, смог вусмерть рассорить наследников, внушив им взаимную неприязнь. Надеялся, что братья поубивают друг друга, а он тихой сапой и приберёт в руки царство ничейное. Но вразумила их мать, не дав руки кровью братской окропить. Поделили государство на две части, добром разошлись. Дед решил, что прямолинейность такая малорезультативна, и стал через царицу действовать. Нашептал ей, что, сместив мужа, сама на трон сесть сможет. А с бабой он бы легко справился. Но опять провалом закончилось. Ладно хоть мысль тогдашнему Магистру смог удачную внушить — извели магичек, ослабло потомство чародейское. С гулькин нос осталось, и те бессильные. Но не наша семья. Мы всегда знатных ведьм в жёны брали. Умели находить. — Горислав Борисович опять замолчал. Всё это время чародей говорил спокойно, без лишних эмоций, но мне было безумно страшно. Так откровенничают только перед смертью — или палача, или жертвы. — У отца тоже не получилось извести царский род. Василий мало что пережил смерть жены и сына, так ещё и второй раз жениться смог и наследника народил. Но я всё просчитал, и теперь-то уж точно получится. Ты, Ерофей, прости, но тебе предстоит умереть. Иначе никак. На тризне твоей погибнут Василий с Анной и Иваном — наверное, отравятся грибами. Не решил пока ещё. Из всей венценосной семьи останется одна Дарья. И, поверь, я постараюсь, чтобы её на трон возвели. Она же и вдова царевича, и дочь кагана, и невеста сильнейшего чародея — очень достойна царицей стать.

— Какого чародея? — не поняла я.

— Меня, Дашенька. Ме — ня, — криво усмехнулся глава Совета. — Поженимся сразу, как траур закончится. Особой страсти я тебе не обещаю, но на пару наследников меня ещё хватит.

— Да с чего вы решили, что я соглашусь на это? — возмутилась я, из-за спины Ерофея, который в бессильной злобе на бывшего наставника только и мог кулаки сжимать.

Чародей, вальяжно восседавший в своём креслице, охотно ответил:

— С того, что ты, глупышка, очень любишь окружать себя привязанностями. Осея, деда названного, любишь? Подружку свою безродную Дуньку тоже любишь. Даже каган тебе вроде по сердцу пришёлся. Это так, навскидку, но список тех, ради кого ты не только замуж, а на костёр пойдёшь, намного больше. В общем, захочешь, чтобы они все жили — согласишься.

От столь наглого заявления у меня дыхание перехватило. Хотелось мерзкого старикашку разорвать на мелкие кусочки, сжечь и пепел развеять. Но я не знала таких страшных заклинаний. Вместо этого вырвалось привычное:

— Да чтоб ты всрался, козёл старый! Да чтоб ты весь на говно изошёл, урод!

Сказала и вспомнила, откуда у меня это проклятие в памяти появилось. Бабуля Алевтины так ругалась на пьяницу-соседа, когда тот бузить под её окнами начинал. Детские впечатления — дома так не ругались — мало что застряли в голове женщины, так ещё и мне с её памятью передались, вот и выскакивают на эмоциях. Не только выстреливают в виде ругательства, но ещё и работают как мгновенно исполняющееся проклятие.

Ни защиту поставить, ни колдануть в ответ злодей не смог. Сотворение магического действия — это, в первую очередь, концентрация. А какое может быть сосредоточение, когда собственное тело предаёт самым позорным образом.

В подвале и так не розами пахло, а когда моё пожелание начало исполняться, то и вовсе дышать нечем стало. Старик замер в своём кресле, с ужасом прислушиваясь к процессам, происходящим в его организме.

— Даша, нам бежать надо, — прошептал мне на ухо Ерофей. — Мне кажется, сейчас здесь будет большой вонючий магический взрыв.

— А как? Ты же на цепи, — чуть не плача, подёргала я злосчастную железку.

К моему удивлению, штырь, удерживающий цепь, легко выскочил из стены. То ли мы его расшатали, пока… хм… открывали мне доступ к силе, то ли время его пришло, но Ерофея больше ничто не удерживало в камере. Замок и в другом месте сможем открыть.

Стараясь не наступить в то, что собиралось в лужу под креслом бывшего главы Совета, мы выскочили в коридор и прикрыли за собой дверь. Со скрежетом задвинулся массивный засов, и мы перевели дыхание.

Куда теперь?

Коридор в оба конца не был освещён, но справа он казался немного светлее.

— Туда! — предложил Ерофей и первым шагнул в указанном направлении.

Идти со скованными за спиной руками в тёмном незнакомом месте очень неудобно. Ни рукой за стену придержаться, ни ощупать пространство впереди себя, но муж, хоть и медленно, но уверенно шёл к свету. Я, придерживая тяжеленую цепь, чтобы не бряцала слишком громко, устало побрела следом.

Становилось светлее, но коридор делал поворот, и что там за ним, было неизвестно. Может, свобода, а может приспешники злодея, которые вряд ли нам обрадуются. Остановились, прислушиваясь, но тишину подземелья нарушало только наше взволнованное дыхание и нечаянное позвякивание звеньев цепи.

— Кажется, мне не только силу блокировали, но и ум, — вдруг спохватился Ерофей. — Даша, опусти-ка цепь на пол.

С облегчением выполнила приказ, освобождаясь от ноши, а любимый присел, засопел, возясь не то с наручами, не то с цепью, пару раз приглушённо ругнулся сквозь зубы и, слегка запыхавшись, встал в полный рост. Руки по-прежнему были скованы, но уже не за спиной, а впереди. И сильные тренированные ладони сжимали грозное оружие — сложенную вдвое цепь.

— Как это? — с восхищением смотрела на своего чудо-богатыря.

— Просто это, Дашенька. Немного смекалки и тренировки. Прости, что заставил тебя тащить эту тяжесть. Не о том думал, — и он так улыбнулся, что я вспыхнула, понимая, о чём были его мысли в последние несколько минут.

Вот уж точно не о том. Нам спасаться надо, а любиться потом будем.

Комнатушка, скрывающаяся за поворотом, по всем признакам была сторожкой или караулкой. Широкая лавка, что при необходимости могла и топчаном побыть, узкий стол с задвинутыми под него трёхногими табуретками, полка с парой грубых кружек, ведро с водой. Здесь не живут, здесь несут службу.

Но всё моё внимание притягивала связка ключей, небрежно брошенная на столе. Открыли хозяину дверь в камеру и отошли по нужде? Или темница просто на задвижке и надобности в них нет больше после того, как наручи застегнули и замком цепь замкнули? Да какая разница! Цапаю кольцо с нанизанными на него ключами разной величины. Ого, тяжёлые.

— Ерофей, давай наручи снимем? — в который раз предложила я мужу, перебирая разнообразные отмычки. — Вот этот, кажется, подойдёт.

Ключ подошёл, и когда кандалы, ограничивающие не только движение, но и магию, с лязгом упали на стол, царевич даже вздохнул полной грудью.

— Ох, Дашенька, не доведите светлые боги узнать тебе когда-нибудь, что это за гадость. Кажется, не только силу блокируют — душу выпивают, — приобнял на секунду, чмокнул куда-то в висок и пошёл к выходу.

Милое дело, когда рядом профессионал. Пусть даже малоопытный, но хорошо обученный. Открывать дверь «с ноги» Ерофей не стал. В узкую щель посмотрел, куда нам идти предстоит, удобнее перехватил цепь, приказал держаться за спиной и только после этого вышел.

Двор, обнесённый высоким частоколом, гнедая лошадка, запряжённая в повозку, двое мужиков в одинаковой одежде ведут неторопливую беседу. И всё. Ни войска лиходейского, ни стражи вооружённой. Похоже, нас тут не боятся.

До повозки мы прошли почти половину пути, когда те двое оглянулись:

— А вы чего здесь? — вдруг вскинулся один.

— Спросить хочу, дяденька, — недобро ухмыляясь, ответил Ерофей, раскачивая цепь, утяжелённую замком амбарным. — До города довезёте?

— А хозяин где? — поинтересовался второй и уточнил: — Горислав Борисыч…

— Там он остался, — не сводя глаз с собеседников, царевич мотнул головой нам за спины. — Сходи проверь. Может, помощь какая нужна.

Заговаривая зубы, парень ни на миг не остановился, наступая на сторожей. Ещё шаг, и уже лошадку под уздцы держит. Тут один из мужичков словно очнулся:

— Но-но! Не замай!

— А то что? — не меняя недоброго выражения лица, спросил Ерофей и резко крутанул цепь. — Драться будешь?

Но возница драться не хотел. Чего за чужое добро свою голову под удар подставлять? Вона как зло усмехается ворог, да цепку покачивает. Тюкнет по темечку — и ага. Нет уж, вы тут сами как-нибудь. Все эти трусливые мысли бегущей строкой промелькнули на перекошенной испугом физиономии возницы, и, приняв правильное решение, он просто рванул куда-то вдоль ограды. Хотя мог и за подмогой побежать.

— Даша, быстро в повозку, — скомандовал муж, а сам обратился ко второму служке. — До города далеко? Охрана наша где?

— Не знаю, боярин, — хмуро ответил тот. — Приказано мне было в камере пленника ждать. Тебя, значит. А вас двое вывалилось. Тебя, как приказано было, пока без памяти был, сковал и на цепь, значица, а девку так оставил. Потому как по ней никакого приказу не было. Сколько до города? Да кто ж ведает. Дорога зачарована. Может, сто вёрст, а может верста, но всё равно не проедете. — Подробно ответив, решил, должно быть, что теперь имеет право повторить свой первый вопрос: — Горислав Борисыч где?

— Там, — отмахнулся Ерофей. — Ворота открывай и ступай к нему. Может и поможешь чем, хотя вряд ли уже…

Пусть и неторопливо, как бы нехотя, но ворота нам сторож открыл. Царевич шлёпнул кобылку вожжами по спине, и возок выкатился со двора.

— Что, вот так просто? — удивилась я, то и дело оборачиваясь, боясь погони.

— Не знаю, стрекозка, — вполоборота повернувшись ко мне, ответил муж. — С одной стороны, чудно́ такое, с другой, — Ерофей запустил пятерню в волосы на затылке, — мэтр по рождению хоть и из чародейской семьи, но не знатен. Дружину держать ему не по уставу, потому много людей в услужении быть не может. Да и видно же, что гордыня его обуяла, на силу свою понадеялся.

— Дай-то светлые боги! — искренне взмолилась я, поудобнее устраиваясь на сиденье.

Ехали недолго, никуда не сворачивали, но остановились ровно у тех ворот, из которых и выехали.

— Приехали… — растерянно прошептала я.

— Что за… — ругнулся Ерофей, разворачивая лошадку.

Ехали молча, не отвлекаясь на разговоры и внимательно следя за дорогой.

— Стой! — дернула своего возницу за рукав и ткнула пальцем в место, показавшееся мне подозрительным.

Две пушистые ёлочки росли у дороги рядом друг с другом. Но были они ровно под копирку сделаны. Цвет хвои, высота, расположение веточек и даже сухая прошлогодняя трава у ствола точь-в-точь такая же. Так в природе не бывает. А дальше пошли другие деревья, но и они были отражением тех, что росли рядом с ёлкой.

«Матрица!» — мелькнуло в сознании явно что-то из памяти Алевтины.

— Зеркало! — воскликнул Ерофей и, видя моё непонимание, объяснил: — Заклинание такое заморочное. Чтобы скрыть что-то, берут отражение ближайшего пространства и накладывают на то, что спрятать хотят. В поле кусок поля, в лесу часть леса. Ещё и рассеянным вниманием дополнено. Если точно не знать, что искать и внимательно не всматриваться, то и не найдёшь. А ты, умница моя, заметила.

Царевич соскочил с повозки и, вытянув руку, дотронулся до одной из ёлочек. Дрогнули веточки, осыпался какой-то мусор.

— Эта настоящая, — сделал вывод мой естествоиспытатель и протянул руку к соседней ёлочке.

Рука беспрепятственно прошла сквозь иллюзию. К возку Ерофей возвращался с самым довольным видом. Взял смирную лошадку под уздцы и смело шагнул к дереву, стоящему рядом с ёлкой. Коняшка упёрлась. Не было у неё желания в сплошной лес лезть.

Ни угрозы сдачи на живодёрню, ни обещания морковки или яблочка на кобылку не действовали. Демонстрируя своё отношение к словам незадачливого возницы, животинка приподняла хвост и выдала горку пахучих «яблок». В весеннем лесу завоняло нечищеной конюшней.

— Может ей глаза завязать? — предложила я, стаскивая с головы платок. — Она не будет видеть препятствие и пойдёт за тобой.

Хоть и потряхивала каурка головой, пытаясь стряхнуть с морды непонятную тряпку, и шагала осторожными мелкими шагами, но послушно пошла, управляемая твёрдой рукой Ерофея.

Приоткрыв от удивления рот, смотрела я, как сначала в чуть затуманившимся изображении исчез муж, потом лошадь, потом передняя часть возка, а затем дерево вплотную приблизилось к моему носу. Лёгкое покалывание открытых участков тела, и я вижу другую картину.

В проёме дороги виднелась недалёкая опушка и дорога укатанная вдоль неё. А ещё дальше, за высокими стенами, сияет на солнце шпиль храма всех светлых богов, виднеются белые черепичные крыши царского дворца и красные боярских домов. Городские ворота открыты настежь, готовые принять и гостей столицы, и возвращающихся из странствий путников.

— Если вдруг ещё кому-то придёт в дурную головушку помешать нашему возвращению, я такое проклятие для него придумаю, что Гориславу Борисовичу позавидует! — грозно пообещала я и погладила спину Ерофея, на миг придержавшего лошадку. — Поехали, милый. Домой хочу, сил никаких нет.

Наша повозка неспешно катила по направлению к столице. Несмотря на то, что солнце уже клонилось к закату, гнать уставшую кобылку Ерофей не стал. Успеем. Адреналин, кипевший в крови во время встречи со злодеем и во время побега, притих. Хотелось сейчас только тишины и покоя.

А ещё хотелось побыть вдвоём. Я перебралась на перёд возка поближе к любимому, прижалась к сильному плечу, с удовольствием вдохнула его запах. Несмотря на то, что мы некоторое время провели в грязной камере на затхлой соломе, к царевичу эти «ароматы» не пристали.

— О чём задумался, лапушка?

— Да вот думаю, как бездарно можно жизнь прожить, потратить талант силы немалой на злодейство, — почесав бровь, со вздохом ответил муж. — Ладно бы только свой, но столько поколений семьи жили одной целью — извести царей русских.

— Знаешь, мне кажется, они все были немного сумасшедшими. Не теми юродивыми, что на паперти веригами потрясают, а умными, даже гениальными, но безумцами. Одержимыми идеей. Если бы у них были другие цели — гуманные, то могли бы много хорошего сделать.

— Похоже, что так, — согласился со мной Ерофей. Приобнял одной рукой, прижал к себе и сказал, сменив тему разговора: — Всё никак не привыкну, то ты моя жена.

— Как-то ещё Василий с Анной к этому отнесутся, — вздохнула я, но уворачиваться от поцелуя не стала.

— Мы их ищем по всей округе, а они тут… — прогремел над головой чей-то голос. И слышалось в этом возгласе и облегчение, и удивление, и злость.

Я открыла глаза и увидела нависшую над нами лошадиную морду, а поверх неё свесился сердитый мужик с обветренным лицом.

«А как сладко было!» — подумала с досадой, выпуская из объятий любимого. Увлеклись мы немного. Ерофей, бросив поводья, опрокинул меня на спину в возок, где мы невесть сколько времени уже целовались, ничего не замечая вокруг. И вот прервали…

— Вы где были? — продолжил орать командир нашего отряда сопровождения. Но видя, что мы живы-здоровы, только несколько смущены тем, что застали нас в неподобающем виде, слегка успокоился, отодвинулся от повозки и рассказывал уже менее эмоционально. — Налетел этот вихрь тёмный, закружил лошадей, людям глаза запорошил. Пока коней успокоили да в себя пришли, глядь — а вас и нет нигде. Главное, лошади ваши здесь, а вас нет. Вот только же были, а уже нет. Я тогда разбил отряд на тройки и отправил следы искать. И следов тоже нет. Ох и помотались мы в поиске! Хотел уже ехать царю-батюшке в ноги падать, что не уберёг сына и готов головой на плаху лечь, а тут вижу — возок к городу неспешно так едет и никто им не правит. И вроде как люди в нём лежат, но непонятно, живы ли. Меня ажно холодный пот прошиб, а вдруг это… — воин не закончил фразы и уже спокойно спросил ещё раз: — Где были-то?

— У чародея в гостях, — надевая протянутую мною шапку, с усмешкой ответил Ерофей. — Учитель мой из Академии в гости таким образом позвал. Соскучился сильно. А я Дарью в этой кутерьме за руку схватил и с собой утянул.

— И как? — спросил командир отряда уже без особого интереса, больше из вежливости. Он то и дело оборачивался, привставая на стременах и призывно маша рукой. Отлегло у него от души — нашлась пропажа, сейчас другая задача — отряд собрать и важно в город въехать.

— Обошлось, — односложно ответил царевич, тоже оборачиваясь на всадников. Двое вели в поводу наших лошадок, чему муж очень обрадовался. Не дело послу царскому в возке ехать, как старику слабосильному. Что о нём люди подумают и говорить потом станут?

— Даша, а ты не хочешь на Танели пересесть? — ставя ногу в стремя, спросил он меня.

— Не-е-е-е… Мне и тут хорошо. Устала я от езды верховой.

Да и какая разница, что обо мне потом судачить будут. Тётушка Помила говорила, что на всякий роток не накинешь платок.

В столице нас не ждали.

— О каком письме ты говоришь? — удивлённо вскинул брови Василий, а прочитав свиток, который в срочном порядке сорвал нас из степи раньше времени, удивился ещё больше. — Печать моя и подпись моя, но не было такой нужды острой, что в грамоте прописана.

— Значит, надо искать средь дьяков доверенных, кто исхитрился бумагу на подпись подсунуть и с каким умыслом сделал такое, — устало посоветовал Ерофей.

На дворцовое подворье въехали мы часа три назад, сходили в мыльню, переоделись, поужинали, но отдыхать нас царь-батюшка не отпустил. Призвал в кабинет и приказал поведать подробно о нашем приключении. Сначала меня, потом царевича. Под рассказ мужа я и задремала. Вроде и слышу всё, но как сквозь вату.

— Отец, знаешь мудрость народную, утро вечера мудренее? Отпусти ты нас отдыхать, ради светлых богов. Видишь, Дарья уже носом клюёт.

— Кликни девок, пусть отведут на женскую половину, там и выспится, — отмахнулся Василий, озабоченный неожиданно выявленным заговором.

— Какая женская половина? — не понял Ерофей. — Дарья жена мне, значит, спать мы будем в одной комнате и в одной постели.

— После того, как в храме наставление от жреца получите — спите, где на ум взбредёт. А до того… — тут вошла служанка, и Василий приказал ей: — Отведи барышню на женскую половину, устрой со всем почтением и удобством.

Падая головой в хорошо взбитую опытной горничной подушку, успела ещё подумать: «Так может, ещё и свадьба будет?»

Но снилась не вожделенная свадьба, а злые и немало удивлённые глаза Горислава Борисовича. Вот больше не о ком мне по ночам думать, как о покойном мэтре, чтоб его…

Светлые боги! А ведь это я его убила проклятием своим. Сказала же, чтоб изошел, следовательно, необратимое обезвоживание он стопроцентно получил. Ну и того…

Вскочила я с мягкой подушки, из-под лёгкого одеяла с воплем ужаса. Граждане, знаете, как страшно осознавать себя убийцей? Взгляд заполошно метался по тёмным углам, боясь увидеть призрак мумифицированного чародея, тянущего ко мне иссохшие крючковатые руки со стоном: «За что?»

Правда, «за что» однозначно было. Преступный чародей никаким образом не мог считаться невинно убиенным — я защищала наши с Ерофеем жизни. Но разумность доводов не мешала чувству вины скручивать меня в жалкий, скулящий от страха комок. Я — убийца!

Как же мне сейчас не хватает рядом любимого. Почувствовать бы на плече его тяжёлую ладонь, услышать: «Стрекозка моя», ощутить вкус губ. Что за глупость селить нас порознь? Каган отдал меня царевичу в жёны, и тому есть десятки свидетелей. Мы даже успели наш брак консумировать. Пусть в подвале и на соломе, но было же! Не нужна мне никакая свадьба! Хочу к мужу под бочок, чтобы укрыться его близостью от страхов и ненужных мыслей.

И тут скрипнули половицы. Едва слышно, но от этого звука у меня мгновенно волосы захотели дыбом встать и дыхание затаилось. В темноте закутка, где мне определили место для сна, кто-то был. Хорошо, кабы муж решил навестить, но кто его ночью на женскую половину пустит?

Строг обычай: отвечает хозяин дома за честь девиц и жонок, что живут в его палатах и служат близким его. Всех незамужних, вдовых и одиноких запирают после заката и до рассвета стерегут, дабы греха не случилось. Будто другого времени для этого нет. Такие наивные, что ли?

Я прислушалась. Вроде тихо. Может быть, показалось моему перевозбуждённому воображению, что крадётся ко мне кто-то?

Но надежды не оправдались. Вновь скрипнула половица, но уже намного ближе.

— Кто здесь?

Ответ прозвучал странно и непонятно. Женский голос с глубоким придыханием и мягко выраженным «аль» в словах.

— Не поняла, — растерялась я.

Удивление развеяло страх, и вместо него появилось любопытство. Что за иноземка бродит посередь ночи по царскому дворцу? И что такое она прощебетала, мне тоже было интересно.

— Ты кто? — повторила вопрос, опуская ноги на пол и щелчком пальцев зажигая неяркий, только мрак ночи разогнать, светлец.

Лежанка, на которой я спала, была устроена вдоль тёплой стены большой дворцовой печи. В холодное время года палаты обогревали круглые сутки. Но весной, когда морозов по ночам уже не было, а днём солнышко хорошо прогревает стены и крышу, печи топили только вечером. Спать у печи было уютно, а вот остывший за ночь пол ноги холодил ощутимо. Тапочки бы мои сейчас очень даже пригодились.

И не мне одной.

Девушка лет шестнадцати в халате, явно сшитом в «Стрекозке» и наброшенном на длинную тонкую сорочку, зябко поджимала босые узкие ступни.

— Иди сюда, — позвала я её и похлопала по лежанке.

Когда ночная гостя неуловимо быстрым движением уселась рядом, я показала пример, спрятав ноги под одеяло.

Сидим, смотрим друг на друга и молчим. Русский, как я поняла, она не знает, попыталась с ней на тюркском заговорить, но девушка только головой покачала. На мадьярском я знаю несколько слов — Мирослава на ухо шепнула, — но они вряд ли помогут общению.

Вздохнули одновременно и рассмеялись. Глупая ситуация. Поговорить хочется, но не можется.

Вдруг девчонка хлопнула в ладоши и быстро-быстро залопотала что-то, было похоже, что ругает себя. Потом откинула одеяло и молнией скользнула за угол печи, откуда и пришла. Что-то металлически звякнуло, потом зашелестело, и вот уже незнакомка вновь прячет озябшие ножки под моим одеялом.

«Как быстро она двигается!» — подивилась я и почувствовала, что в руку мне вложили кристалл. Второй гостья зажала в своей ладони.

— Говори! — услышала я, когда губы собеседницы шевельнулись.

— Что говорить? — растерялась я и раскрыла ладонь, чтобы посмотреть на артефакт.

Но крепкая ладошка сжала мою.

— Так не работает.

— Понятно, — кивнула я и решила начать со знакомства: — Меня Дарьей зову. Я жена царевича Ерофея.

— Я — Ланат, рабыня Дамира ин Куфа, — представилась и девушка. Причём сделала она это так, словно не рабыней назвалась, а как минимум княгиней.

— Почему рабыня? — не удержалась я от вопроса.

Почти два года в степи прожила, самой в стойбище рабы прислуживали — тот же дядька Ратко — казалось бы, должна уже привыкнуть к тому, что существует рабство, но каждый раз дёргаюсь, услышав слово «раб». И сейчас не хотелось верить, что эта прекрасная гордая девушка чья-то собственность.

— Меня господину вальди подарил, — равнодушно пожала плечами Ланат. — За преданность и спасение жизни.

То ли светлец потускнел, то ли показалось мне, но на безмятежном лице девушки скользнула тень печали. Но она тряхнула головой, должно быть, мысли грустные отгоняя, и тяжёлая толстая коса перекатилась с плеча на спину.

— Ты почему кричала? Сон плохой приснился? — не желая говорить о себе, спросила меня красавица.

Вопрос был задан с таким участием, что я не сдержалась и ответила честно:

— Я вчера человека убила. Проклятием. Весь день об этом не вспоминала и не думала, а во сне глаза его увидела. Испугалась, закричала… — сказала и вновь вспомнила злой удивлённый взгляд мэтра. Захотелось укрыться от воспоминаний, и я спрятала лицо в колени.

— Понимаю, — погладила меня по плечу Ланат. — Я хоть и не сама убила врага своего, но тоже порой во сне приходит.

Проговорили мы всю ночь. Разгоняя тяжёлые воспоминания, делились впечатлениями о тех местах, где побывали, вспоминали смешные случаи из жизни. Поговорили о нарядах, и девушка подивилась тому, что я сама придумываю платья. Под утро уставшая гостья сказала:

— У меня никогда не было подруги. Была мама, но она умерла, когда я была маленькой, был отец и две славные, заботливые тётушки. А подруг не было. Даже не понимала, как это хорошо — вот так поболтать обо всём. Ты слушать умеешь, не поучаешь и не осуждаешь. Мене очень хорошо с тобой, Даша. Можно, я тебя подругой буду считать?

— Конечно, можно! — обняла я Ланат.

— Жаль только, что недолго это будет. Мой господин скоро продолжит своё путешествие, и я уеду с ним. Но я буду помнить о тебе всегда, — столько грусти было в её голосе, что захотелось утешить.

— Если это будет угодно светлым богам, то мы обязательно встретимся. А пока ты здесь, я покажу тебе свою мастерскую, познакомлю с дедом — он у меня чародей и в Академии преподавал, — начала я планировать, как буду подругу развлекать, а потом спохватилась: — А господин твой позволит?

— Позволит, — хитрой лисичкой улыбнулась Ланат. — Я попрошу вот так, — она собрала тонкие брови домиком над переносицей, большие глаза повлажнели, а розовые пухлые губы чуточку надулись. Казалось, ещё мгновение, и из прекрасных глаз девушки хлынут слёзы. Но она опять улыбнулась и пообещала: — Отпустит. Я редко о чём-то прошу, а так никогда не делаю. Он слёз не терпит.

Утром, едва я вышла из женской трапезной, где завтракала с другими запертыми на ночь, Ерофей схватил меня за руку. По глазам видела, что если бы не любопытные служанки, то и дело снующие туда-сюда, он сгрёб бы меня в жаркие объятия и зацеловал, показывая, как истосковался.

— Идём к отцу. Не хочу больше на ночь с тобой разлучаться.

Но Василий желание скорой свадьбы не одобрил.

— Во-первых, ты не селянин какой-то, чтоб жениться с бухты-барахты, а сын царский. Значит, должно быть всё чинно и благородно, — потом вдруг взглянул на меня пристально. — Иль не праздна ты, девица? — Я хоть и смутилась от столь прямого вопроса, но головой отрицательно покачала. — Тогда нечего горячку пороть. Во-вторых, кому как не тебе, Ерофей, понимать, что не время сейчас. Прежде ворогов извести надо, а потом пировать и праздновать.

— Чем могу помочь? — буркнул недовольный таким решением царевич.

— Ну со злодеями есть кому разобраться, а тебя вот о чём попрошу. Гость у нас иноземный. Путешествует к норманнам по поручению правителя, которому служит. При нём девчонка — не то рабыня, не то наложница. Напали на них в дороге разбойники. Сарацин хоть и знатный боец, но когда ватагой лезут да из кустов из луков стреляют, тут даже легендарный Святогор не справился бы. Хорошо, отряд охраны обозной подоспел — отбили. Всю зиму лекарь чародейский его выхаживал. Оклемался, кажись. Ходит по дворцу, мается. Вы бы с Дарьей развлекли гостей. По столице провезли, на торжище сводили, что ли. Да между делом поспрашивали, что за надобность их в даль такую понесла? Может, мы не знаем чего…

Мне задание понравилось, а вот Ерофей хмурился — не терпелось мужу честным пирком, да и за свадебку. Но против воли отца, как бы ни досадовал, не пойдёт. Понимает, что не самодурствует царь, а традиции блюдёт.

Правда, и Василий понимал настроение парня, поэтому утешил с улыбкой:

— Не гони коней, сын. Невесте убор свадебный справить надо, девичник устроить. Да и сваха с роднёй сговориться должна. По-хорошему, полгода — год на это уходит, — но увидев, как перекосило от такого «утешения» лицо горе-жениха, пообещал: — Потерпи две декады. Дольше ждал.

— Две потерплю. А потом… При всём моём почтении к традициям и лично к тебе, батюшка, самовольно Дашу в храм заведу.

На такие слова Василий только хмыкнул в усы:

— Весь в меня!

— Кто же тебя в путь собирал, девочка моя? — всплеснула я руками, глядя, во что оделась моя подруга для выхода в город.

Все ткани, из которых сшита одежда Ланат, были слишком лёгкими и деликатными, подходящими лишь для жаркого сухого климата. Даже в Южно-Русских землях пригодны они разве что на пару-тройку летних месяцев. Обувь из тонкой кожи, которая толком не убережёт ни от холода, ни от сырости. Роль тёплой одежды исполняла когда-то белая, но посеревшая от дорожной пыли просторная накидка с глубоким капюшоном.

— Никто, — девушка излишне безмятежно грациозно пожала плечами. — Что не так в моей одежде?

Пришлось объяснять, что чем дальше на север будет лежать их путь, тем холоднее будет погода.

— Там даже летом может выпасть снег. А жары, к которой ты привыкла на родине, не бывает никогда. В такой одежде ты там просто погибнешь, как нежный оранжерейный цветок, пересаженный в огород селянина.

— Другой у меня нет, — последовал равнодушный ответ.

Ох, как же мне хотелось пожелать хозяину Ланат чего-то прочищающего мозги, но хватит мне одной загубленной жизни на совести. О том, как господин Дамир ин Куфа неправ, можно было бы заявить и напрямую, но на востоке так дела не делают. Да и невместно молодой женщине указывать вою на ошибки его. Ерофей в это тоже вмешиваться не станет. Значит, буду действовать мирными методами. Хитростью и обходными манёврами.

Первым делом я отменила прогулку по городу, сославшись на срочные дела. Затем, попросила Анну о встрече, на которой изложила свой план и привлекла её в союзники.

Царица откровенно скучала. Иван вырос и не позволял матери нянчиться с собой, целыми днями пропадая в Академии. Здислава Красимировна — жена мадьярского посла, с которой они неплохо ладили, — с головой погрузилась в воспитание внука, а больше подруг у Анны не было. Как и родни, оставшейся на далёких берегах холодного Варяжского моря.

Предложению пригласить сарацина с его прекрасной спутницей на чай, обрадовалась, как ребёнок Рождеству.

— Вы, главное, не забудьте о погоде родного края рассказать и о том, как там одеваться следует, — в который раз напомнила я потенциальной свекрови.

— Не забуду, Даша. Лучше скажи, сладости османские подать или пирожков с разными вареньями? — с энтузиазмом планировала чаепитие Анна.

— Ватрушек и пирожков подать прикажите. Сласти эти они и дома ели, а наше печево им в диковинку будет, — посоветовала я, а потом вспомнила, что гостят сарацины во дворце не первый день. Наверное, и ватрушкам уже не удивятся.

Пока царица готовилась к приёму, я написала и отправила записку деду. Много писать не стала, просто спросила, когда и где могу с ним увидеться. Всей душой люблю Мирославу, благодарна ей за помощь, но княгинюшка дама эгоистичная. Если зайду в её дом, то с дедом только переглядываться сможем. А мне есть что ему рассказать и о многом спросить хочется.

— Что ж вы ничего не едите, гости дорогие? — преувеличенно заботливо спрашивала Анна сидящих за столом.

Не было в ней сейчас ничего величественно-царского. Гостеприимная хозяйка, рада, что её почтили визитом, с интересом слушает о странах дальних, о диковинках заморских. Да и самой есть что рассказать.

— Путь вам предстоит долгий и трудный, — тоном заправской сказительницы начала она. — Я молода тогда… вот как… Ланат? Как Ланат молода была. Плыли мы на лучших драккарах отца почти три месяца. И вам такое же предстоит. Путь по суше? Должно быть, есть, но он длиннее и опаснее водного. Да и сколько с собой на лошадках увезёшь? Что значит, вам много не требуется? Припасы, одежда теплая… Всё с собой везти придётся. Края там суровые, море холодное. А солнце хоть и светит летом круглые сутки, но не особо греет. Ты, девочка, у Даши спроси, как одеться в дорогу. Она у нас и мастерица знатная, и в путешествиях опыт имеет.

Общаться было непросто. Анна держала один из кристаллов артефакта в руке, второй был у Ланат. Склонясь к уху господина, девушка переводила слова царицы. «Рисковые ребята», — подумала я о сарацинах. Не зная языка, без охраны, проводника и переводчика пуститься в продолжительное и опасное странствие. Или действительно необходимость такая у Дамира? И девочку зачем-то за собой тащит.

Вопросов много, ответов нет. Ланат не склонна откровенничать, а с Дамиром Ерофей общается. Правда, больше в зале, где вои тренируются. Сарацин учит царевича каким-то приёмам сабельного боя и выматывает его так, что вчера вечером, провожая меня на женскую половину, муж даже на словах не посетовал о том, что ночью ему будет одиноко. Едва глаза открытыми держал.

Что удивило больше всего, так это то, что и подруга моя с ними железкой машет. Заглянула утром любопытство потешить и обмерла. Ланат с Ерофеем вдвоём наступали на Дамира, а тот с видимой лёгкостью отбивался от обоих разом. Да так быстро и ловко, что казалось, тенью скользит, а не в теле человеческом.

— Ты тоже так сможешь, лапушка? — спросила я у мужа, подавая ковш с терпким квасом, кивнув в сторону гостей.

— Никогда не смогу даже приблизиться к такому мастерству, — спокойно, без толики зависти ответил царевич. — Этому с четырёх-пяти лет учат. С утра до ночи каждый день натаскивают лет до двадцати. Даже если я магией увеличу скорость и усилю мышцы и связки, всё равно так не получится.

— Тогда зачем тебе это?

— Интересно, — обнял меня муж и легко чмокнул в губы. — Как же я соскучился, стрекозка!

Погрузившись в воспоминания, немного отвлеклась от рассказа Анны и когда царица меня позвала, даже вздрогнула.

— Ты же поможешь нашим гостям, Дарья?

Ответить я не успела. Дамир с поклоном и почтением попросил кристалл у хозяйки, протянул его мне, а второй забрал у Ланат.

— Досточтимая госпожа, — обратился сарацин ко мне, приложив руку к груди и почтительно склонив голову. — Я счастлив лицезреть твою небесную красоту и прикоснуться к твоей удивительной мудрости. Поистине счастлив будет царевич Ерофей, введя в свой дом такое редкое сокровище.

Мёд и патока восточных комплиментов… Бр-р-р-р… Вот что он сказать хочет? Попробуй пойми смысл в этой велеречивости. А ведь ему же ответить ещё надо, и с неменьшей цветистостью, иначе в глазах его выглядеть буду грубиянкой. Спас ситуацию Ерофей.

— Даша, что он говорит? — негромко спросил муж, хмуря брови. Уверена, что не понравилось ему, как Дамир на меня смотрит. Взыграло ретивое — ревнует лапушка. Но пока я собиралась с мыслями, как бы озвучить вступительную часть речи гостя, царевич протянул мне открытую ладонь, в которую я с радостью вложила кристалл.

Баба с возу — кобыле легче. В смысле, пусть мальчики сами разбираются, а я тем временем ещё один пирожок съем.

Разобрались и достаточно быстро.

— Досточтимый Дамир просит тебя помочь его… кхм… спутнице одежду для путешествия подобрать, — перевёл мне просьбу сарацина Ерофей.

Так я и думала. А чего там муж навоображал, пока пусть останется на его совести. Поговорим с ним об этом позже. Я не поклонница версии «Ревнует — значит любит». Ревнует, значит не уверен в себе. Ревнует, значит не верит человеку, который рядом. А без доверия какая любовь? Мука смертная для обоих.

— Помогу. Конечно, помогу. Завтра же поедем в «Стрекозку». Заодно и платье свадебное себе придумаю.

— Девочки, я с вами! — подхватилась Анна. — Даша, мне тоже нужно новое платье. Негоже посажёной матери в обносках на свадьбе быть.

Увидев, как мы с Ерофеем переглянулись, царица шутливо погрозила нам пальчиком:

— Забыли! Ещё когда я вам обещалась… Вспомнили?

Вспомнила! Вечер встречи Новолетья, нарядная Анна со свежим безупречным макияжем едет на бал в посольство, и мой страх, что заметит она невероятное сходство безродного студиозуса с Василием. Тогда-то и пообещала царица стать на нашей свадьбе посажёной матерью.

— У вас будет самое лучшее платье, матушка! — вырвалось у меня. Не думала, что так быстро смогу назвать свекровь “матушкой”, но случилось. Легко и естественно.

Приятно было, что царица помнит о слове, данном двум безродным сиротам несколько лет тому назад. И тут же закружились в голове идеи фасонов свадебных и нарядных платьев, разнообразие тканей и варианты отделки.

Вот! Знакомо, привычно и интересно. Степь — это тоже неплохо, но мой дом здесь. В Светлобожске.

Следующие две декады пролетели как один день.

Оказалось, я даже не осознавала, что в степи, при всей моей загруженности и частых поездках по стойбищам, жизнь была спокойной и размеренной. Всё же статус Хранительницы, дочери кагана, и десятка моей охраны давали некий буфер в общении с кочевниками. Никто не мог ввалиться ко мне в юрту в любое удобное для себя время, схватить за подол кафтана, привлекая внимание, или как-то ещё нарушить личное пространство.

А после очень эмоционального стихийного митинга в «Стрекозке» по случаю моего возвращения в мастерскую началось настоящее паломничество.

Вспомнив, как меня встретили, я тепло улыбнулась.

Царский выезд в столице знали, протокол посещения общественных мест венценосными особами тоже был известен. Поэтому в мастерскую Анна вошла только после того, как охранники из службы Грега шустро осмотрели помещения и с должным уважением, но настойчиво выпроводили лишних людей.

Мезислав Жданович, залихватски подкрутив ус, вытянулся во фрунт, Ружена и выскочившие в салон визажистки присели в глубоких реверансах. Остальные работницы под присмотром Сияны Всеградовны остались на своих местах.

Забавно было наблюдать из-за спины царицы приветственный ритуал. Обычно я в этом участие принимала с другой стороны.

— Вольно, — шутливо скомандовала венценосная гостья бывшему сотнику, но расслабились все.

Ружена, выпрямив колени и спину, подняла голову и встретилась со мной взглядом. Не веря своим глазам, она, забыв о правилах этикета, всплеснула руками:

— Даша?

Даже удивительно, что за те два дня, что прошли с нашего возвращения в столицу, слухи об этом из дворца не распространились по городу. Поэтому моё неожиданное появление вызвало такую реакцию.

Я умоляюще посмотрела на Анну, и она с доброй улыбкой кивнула: можно.

Ружена и Жданович обнимали меня в четыре руки. Людмила и Белослава с объятиями не лезли, но, томимые любопытством, топтались рядом. Экономка не скрываясь хлюпала носом и вытирала слёзы кружевным платочком, ветеран усиленно моргал, стараясь изгнать лишнюю влагу из глаз.

Со второго этажа из-за плеча охранника на шум осторожно выглянула Сияна. Охнув, она чуть было не уронила мужчину и бросилась к нам тискать и спрашивать.

— Как ты? Надолго? Дуньку околотную* привезла? Замуж не вышла? Тебя совсем из степи отпустили? — вопросы сыпались со всех сторон. Ответа не ждали, должно быть, не знали, что я уже не немая, просто спрашивали, показывая свой интерес ко мне.

*Околотень — неслух, дурень (древнерусское).

— Осторожно, не задушите мне сноху, — осадила встречающих царица, самостоятельно устроившаяся в удобном креслице у столика, на котором уже стояло угощение. Уверена, что это Крук — домовёнок наш — расстарался.

Объятия распались, и люди, что мгновение назад крепко обнимали меня, с поклоном отступили. Одно дело радоваться возвращению хозяйки мастерской, приятельницы давнишней, и совсем другое — общаться с членом царской семьи.

— Матушка, не пугайте друзей моих, — попросила я Анну с улыбкой. — Они пока не знают, что мы с Ерофеем недавно поженились.

— Говорит! — хором ахнули обитатели мастерской, и меня накрыло новой волной вопросов.

Как бы ни хотелось мне рассказать о себе, расспросить о них — вон у Руженки животик явственно округлился, — но дело прежде всего.

Попросила Сияну взять Ланат под свою опеку и продумать ей полный гардероб для путешествия на далёкий север. Вручив Анне альбом с образцами тканей, чтобы та сама выбрала для наряда желаемое, быстро набросала угольком на большом листе бумаги эскиз её будущего платья.

Погода в столице по-весеннему прохладная, значит, можно и бархат мехом оторочить, и многослойность, столь любимую боярами, использовать для создания незабываемого образа моей посажёной матери.

Как же приятно погрузиться в любимую работу!

Внезапно из памяти Алевтины выплыло, что всё детство и юность хотелось ей стать модельером. Девушка закончила художественную школу, курсы кройки и шитья, изучала историю костюма, рассматривала модели в заграничных, с трудом найденных, журналах, придумывала и рисовала для всех своих и маминых подруг фасоны нарядных и повседневных платьев и костюмов. Многие наряды сама для себя шила, вызывая зависть ровесниц.

Аля обожала моду до той поры, пока однажды не вызвали её на заседание комитета комсомола школы и в самых нелицеприятных выражениях не обвинили в недостойном поведении. За то, что лучшей подруге сшила платье на свадьбу брата. Да не просто так сшила, а деньги за это взяла. Спекулянтка, хапуга и стяжательница. Гнать из комсомола, ибо позорит она светлые ряды строителей коммунизма.

Но пожалели, не выгнали. Обругали по-всячески, объявили выговор и велели вернуть подруге те позорные три рубля, что явили миру её алчность. Три рубля, на которые юная швея купила пуговицы, нитки и тесьму на отделку платья.

Проревев всю ночь в подушку, Алевтина поклялась, что никогда у неё больше не будет подруг и что шить она никогда никому больше не станет.

После школы Аля поступила в строительный институт.

Яркой эмоциональной молнией пронеслось в сознании воспоминание из чужой жизни и сочувствие к несчастной женщине, память которой позволила мне выжить и устроиться. Не одним же днём стала она злобной мегерой, не терпящей людей. «Помогли» вот такие случаи, а сколько их в жизни было…

Вдох — выдох, и возвращаюсь к работе. Мне ещё себе свадебное платье раскроить надо и мастерицам в работу отдать. Придумала я подвенечный убор давно. Наверное, тогда, когда чётко осознала, что готова за Ерофея замуж выйти.

Вопреки местным традициям, это будет не красный сарафан. Поверх лёгкого многослойного шифонового платья нежно-сиреневого цвета я надену кафтан, сшитый из изысканного кружева, украшенный множеством жемчужных пуговиц.

А потом, раскланявшись с царицей, мы пили чай. И говорили, говорили, говорили…

Ружена год назад вышла замуж за Мезислава Ждановича.

— Даша, ты даже не представляешь, какой он лихой кавалер! И совсем не старик. Ему всего-то сорок пять лет. Он в отставку по ранению ушёл, а выглядел… Ты должна понимать — мужчина без женской заботы что беспризорник. Да и горе какое пережил — жену схоронил… — рассказывала свою лавстори, не сводя счастливых глаз с мужа, женщина. — Ты не подумай, мы дом у Фомы забирать не станем. Нам и здесь хорошо. Ты же не против, что мы будем тут жить?

Я смотрела на эту странную на первый взгляд пару и видела, что двадцать лет разницы не такая уж большая помеха, если люди любят друг друга.

Близняшки-визажистки пили чай молча, не дополняя рассказы ехидными замечаниями. То ли виноваты в чём, то ли повзрослели и поняли, что злословие добропорядочных женщин не украшает.

— Что молчите, красавицы? Расскажете, как жили это время? Дом деду не разнесли до фундамента? — спросила у Людмилы.

— Нормально всё с домом, — пожала плечами девушка. — И лаборатория целёхонька. Только… — сестрицы переглянулись, словно набирались решимости, и закончила фразу Белослава, — Дарья, продай нам права на притирания свои.

— И так вроде всё отдала, — удивилась я неожиданному предложению. — И рецептуру без утайки, и поставщиков составляющих, и упаковки. Ещё-то что?

— Мы хотим выйти из-под «Стрекозки». Свою школу открыть. Пусть у тебя только шитьё будет, без… — Людмила на секунду задумалась, вспоминая слово, которое я им писала на досочке, — визажа. За пятнадцать золотых уступишь?

Ого! Поднялись художницы неплохо. Могла бы и даром права отдать, но, оплатив передачу девушки будут намного больше гордиться своим делом.

— Можем завтра же оформить передачу прав. Приеду платья кроить, и сбегаем в ратушу, — пообещала я сестричкам и увидела, с каким облегчением выдохнули они, какой радостью засветились глаза у обеих.

Молодцы девчонки! Хоть и не стали мы подругами, но мне приятно, что я поспособствовала развитию их дела.

На другой день, когда я приехала в мастерскую, «Стрекозку» окружала толпа любопытных.

Нет здесь ни телефона, ни телеграфа, не говоря уже об интернете с его многочисленными соцсетями, а новости распространяются со скоростью звука — звука сплетни.

— Та точно, выгнали её из степи. Спуталась она с каганом, а жёны евонные взбунтовались, чуть зенки бесстыжие плехе* не выцарапали.

— Не говори глупости! Дарью в степи едва ли не богиней светлой почитают. Зачем грязь месишь да людей добрых порочишь?

— Та точно баю! Мне сосед говорил, а у него сын двоюродной тётки обозникам повозки чинит. Вот он слышал от них, что в степи такое гутарят.

— Белебеня* твой родич и коломес*, коли говорит такое!

— Вот верно баешь, кума! Неча рот открывать, коли не ведаешь. Дарью Милановну нашу царевич Ерофей из степи от жениха тамошнего покрал и оженились они вчерась. Сама в храме не была, но торговка сказывала…

*Плеха — женщина легкого поведения; белебеня — пустоплёт; коломес — вздор говорящий (древнерусский).

Это и много прочего разного услышала я, пытаясь пробраться к входу. Но толпа стояла плотно, и я, махнув рукой, пошла к чёрному входу.

Правда, «чёрным» называли его по привычке. Давно, когда ещё Екатерина с дочками жила здесь, второй выход обустроили резным крыльцом и окружили уютным двориком. Плотные побеги девичьего винограда оплели неприглядные высокие заборы соседей и решётку, которая разделила большой хозяйственный двор на две части. Там дальше мыльня, заброшенная конюшня, дровяной сарай. А здесь старые кадки, наполненные землёй, и в них яркие многолетники, что цвели попеременно, радуя глаз с первого весеннего тепла чуть ли не до самых заморозков. Деревянные дорожки приподняты над землёй, чтобы даже в самый сильный ливень ноги не промочить, выходя на улицу, а меж дорожками плотным ковром кучерявится клевер, качая на ветру розовыми головками.

Крепкую глухую калитку тщательно запирали изнутри на засов — за этим строго следил Мезислав Жданович. Будь его воля, он и охранника бы приставил, но у нас бюджет не бездонный и нет места для лишней штатной единицы.

Хотя сейчас я бы не отказалась от сторожа, который с поклоном отворил бы мне проход во двор. Можно и без поклона, но открыть всё равно некому…

Стоп! Я же чародейка теперь. Прабабка-шаманка обещала, что силы у меня будет немеряно. На калитку-то уж точно должно хватить.

Хватит-то хватит, но не вышибать же её. Чай, не чужое добро — своё, а своё беречь и приумножать надо.

Как там меня Ерофей учил смотреть сквозь предметы? Мгновенное лёгкое головокружение, и вижу зрением магическим, где засов с той стороны на дверце закрепили. Теперь надо его отодвинуть. Прикладываю ладонь и провожу по струганым доскам, представляя, как выезжает крепкая задвижка из паза. И ведь послушалась железяка — дверь беззвучно открылась на смазанных петлях.

Хорошо чародейкой быть. Правда, я постоянно забываю о том, что силой владею. И знаю мало. К силе знания нужны.

Калитку и щеколду за собой закрывала без магии. Так мне пока ловчее.

Только порог дома переступила, тут же у ног домовёнок котом закружил, докладывая:

— Гости у тебя, хозяюшка. Екатерина-свет-Желановна в трапезной чай пьёт и тебя дожидается.

Обнялись, насколько позволил большой живот Кати. Бебибум прям какой-то, как бы самой не «заразиться», — мелькнула шальная мысль, а магический взгляд увидел две ярких искорки в ауре подруги.

— Двойня? — вместо приветствия спросила я.

То, что я избавилась от проклятия немоты, подруга знала из писем, которые мы с Дуняшей регулярно писали в Светлобожск, поэтому и не удивилась, что говорить могу.

— Двойня, — тяжело опускаясь на лавку, подтвердила женщина. — Старшие подросли, вот и решили с Саввушкой совместного ребёночка народить. А оно вишь, как вышло. Двое. Повитуха говорит, что парни будут.

Я с улыбкой слушала воркование старшей подруги, что одной рукой оперлась на лавку, а второй живот поглаживала. Славная Катя, домашняя, теплая.

— Даша, ты что думаешь делать с той толпой? — кивнула куда-то за спину купчиха. И вспомнилось сразу, что у этой лапочки стержень внутри титановый, а в мозг калькулятор встроен.

— Да что с ними делать? Постоят, поговорят, сплетнями обменяются и разойдутся.

— Э, нет, подружка! — погрозила пальчиком Екатерина. — Учишь тебя, учишь… Скажи, остались ли у тебя ещё платочки?

— У Сияны Всеградовны спросить надо. Я же только вчера порог переступила. Не пока ведаю о делах текущих.

— Спрашивай, — согласилась подруга.

Оказывается, запас был. Простой белый квадрат с тонким простым кружевом по краю и белой же шёлком вышитой стрекозкой в уголке. Безделица, которая любой девчушке по силам смастерить, а поди ж ты, покупают.

— Отправь пару девчонок порасторопнее на улицу с корзинками, пусть у входа торгуют. Золотой не выручишь, но три-четыре серебрушки в кубышку положить сможешь, — настоятельно порекомендовала мне Катя.

Я посмотрела на Свияну, желая услышать и её мнение.

— Разумно, — певуче ответила мастерица, кивнула и вышла распорядиться.

— Слышала, что желающих много наряды к лету у тебя заказать, — как бы между прочим поделилась наблюдением гостья.

— Не до того мне пока. Надо Анне платье сшить, да и себе тоже. К свадьбе как-то подготовиться. Понять, где жить станем. Во дворце не хочу, здесь невместно. Деда ещё не видела… Не до заказов мне сейчас, — вздохнула я, печалясь объёму предстоящих хлопот.

— Так и не бери пока. Пусть Ружена очерёдность записывает. Как время и желание появится, так и пошлёшь приглашение. И цену не забудь повысить, — наставляла меня бывшая компаньонка.

— Да с чего бы? — приподняла я брови.

— С того, душа моя, что ты теперь не просто горожанка, а невестка царя-батюшки. А это, поверь мне, дорогого стоит.

Советы меня впечатлили. Поблагодарила от души. Только после того, как закончилась деловая часть нашего общения, Екатерина спросила:

— Как ты, Дашенька? Как Дуняша устроилась?

Отмахнуться односложным «нормально» от человека, искренне болеющего за тебя душой, сказать, что в письмах уже всё описали, невместно, поэтому разговор затянулся до обеда.

— Нет, Дашенька, не уговаривай. Домой пора. Деток няньки накормят, а вот Первушич без меня за стол не сядет. Поеду я… — оправдывалась Катя, выходя на улицу, где ждала её повозка.

Толпа любопытных стала значительно меньше, как и запасы платочков в корзинках девочек-учениц.

Подсадив подругу в возок, помахала ей вслед и отпустила девчонок обедать.

— Дарья, — налетели на меня два нетерпеливых вихря. — Пойдём в ратушу договор на передачу прав заверять?

Пошли, я же обещала. Должно быть, чиновники во всех мирах народ неторопливый. Пока очередь наша подошла, пока договор прописали, пока заверили да пошлины оплатили, прошло не менее трёх часов. Спасибо, что нет пока у них такого понятия, как обеденный перерыв или, того хуже, сиеста.

— И ещё мы хотим из вашего дома съехать, — отдавая мне кошель, объявила Людмила.

Так я и не против. Если дед возражать не будет, то я бы с радостью туда вернулась. Осталось узнать, что об этом думает Ерофей.

Дед не отрываясь смотрел на меня, то ли отмечая изменения, то ли ища знакомые черты.

— Я это. Я, — улыбаюсь и беру в руки сухую ладонь с набухшими венами. — Дарья Гри… уже, как ты и говорил, Найдёнова.

— Витославская, — поправил старик и на автомате продолжил менторским тоном. — Царский род Южно — Русского царства идёт от Витослава, и всех его потомков величают Витославичами. Но не отчество это, а имя родовое. Сиречь Витославские. Василий сына признал, в род ввёл. Не носит он больше уличное прозвище Найдёнов.

— Красивая фамилия, — прокомментировала я, не зная, что сказать.

— Царская.

Мы с Осеем сидели в гостиной нашего дома. Девчонки, получив полный расчет, съехали. И я могу теперь вернуться в моё самое любимое место во всём Светлобожске, а то и во всём Южно-Русском царстве. Место, где мне всегда тепло и покойно.

Комната немного изменилась. Нет книг и свитков — дед забрал их с собой. На стенах появилось несколько картин: пейзаж пустыря за забором, натюрморт с веткой сирени и эскиз к жанровой картине «Степняки на ратушной площади». Художницы на память оставили.

Рассматривая картины, пытаюсь справиться с эмоциями. С одной стороны, я рада встрече с дедом, а с другой…

Разговор не клеился настолько, что подумалось, отвык от меня дед.

— Повзрослела… — прервал молчание чародей. — А голос у тебя такой… — поиграл губами, слово подыскивая, пальцами мудру изобразил, — душевный у тебя голос, стрекозка.

— А ты совсем не изменился, — на голубом глазу соврала я.

Дед сильно постарел. Ну и выскажу я Мирославе за то, что «заездила» старика. Учителей беречь надо! Тем более таких, как мой дед.

— Мирослава ни при чём, — грустно усмехнулся Осей, с лёгкостью прочитавший мои мысли. — О тебе тревожусь.

Ох ты ж! Расставшись с немотой, я перестала пользоваться мысленной речью и забыла о том, что Дуня, Ерофей и дед легко меня читают.

— Не совсем легко, но когда ты так явно лжёшь, я слышу. Думаешь, не знаю, что постарел? Знаю. Страх не только счастья лишает, но и тело разрушает.

— Я спрашивала тебя, чего боишься, но ты отшутился. Теперь-то скажешь? — я постаралась заглянуть в глаза чародея.

— Зачем ты вернулась? — с болью в голосе воскликнул старик, закрыв лицо руками. Так делают дети, желая спрятаться от страшного. — Там, в степи, ему тебя было бы труднее достать!

Непонимающе хлопаю глазами. Бросаюсь к старику, обнимаю его ссутулившиеся плечи, глажу по спине.

— Дед? Деда, ну скажи, что происходит? От кого мне в степи прятаться надо?

— Да от проклятого дружка моего Горислава! — с болью в голосе выкрикнул чародей. — От злодейства его и помыслов чёрных.

Я облегчённо выдохнула.

— Так нет его больше, — утешала я Осея, — нет. Иссох от обезвоживания в луже собственного дерьма.

Василий, узнав о наших приключениях, послал на ту заимку лесную, где нас держали, отряд воев чародейских. Правильно Ерофей говорил: когда знаешь, что искать, то найти намного проще. Да и развеялись мороки, скрывавшие дорогу.

Только не застали там никого. Слуги, бросив труп Горислава, разбежались. Осмотрев и обыскав всё от застрех до подвалов, командир отправил к царю гонца с подробным отчётом и вопросом: «Дальше-то что делать?»

— Спалить всё дотла, чтоб и памяти о нём не осталось! — последовал гневный приказ.

Жгли огнём магическим, но со всей аккуратностью — лес же кругом. Пепел ливнем призванным смешали с землёй.

— И дорогу, ведущую к той заимке, закрыли магически. «Дабы и памяти о нём не осталось!» — процитировала я слова Василия.

— Почему я об этом не знаю? — потянулся за чаем дед, маскируя лёгкую обиду.

— Тайно всё делалось. Я знаю только лишь потому, что участником событий была. Хорошо, клятву о неразглашении с меня не додумались взять, а то бы ничего я тебе рассказать не смогла.

— Хорошо, — согласился Осей, мелко тряся головой.

Он как-то разом ещё сильнее осунулся.

— Дед, да скажи светлых богов ради, что тебя так гнетёт? — чуть не плача приставала я к чародею, не понимая причину его настроения.

— Предатель я, стрекозка… — едва слышно прошептал дед и повторил, чтобы не подумала, что ослышалась. — Предатель!

Оказывается, теша свою страсть к истории магии, дед в архивах Чародейской Академии случайно наткнулся на один документ. Настолько старый, что едва-едва читаем был. Но Осей Глебович человек упрямый. Разобрал. Где заклинание восстановления применил, где домыслил, но смысл понял. Удивился и стал дальше проводить исследования в том же направлении.

— Даша, они же несколько столетий род царский извести хотели, — лихорадочно шептал чародей. — Каких только гадостей не злоумышляли! Мне бы, дураку старому, сразу в сыск царский идти, но я же не мог за спиной друга такое сделать. Всё и рассказал Гориславу. Думал, наивный идиот, что не знает он о злодействах семьи своей. Бумаги собранные представил как доказательство. По одному его щелчку бумаги в пепел превратились. И он смеялся… Даша, он надо мной смеялся, называя старым негораздком*. А потом ругать начал, за то, что собрал это всё… схватил со стола горсть пепла и бросил мне в лицо. Знаешь, я никогда не был драчуном, задирой или скандалистом. Всегда терялся, когда кто-то мне хамить начинал. И тогда растерялся было и сник, так бы и оставил, если бы меня лично касалось. Но тут же на царство покушение. Вскочил и бросился к двери. Пусть нет у меня больше бумаг тех, но я же всё дословно помню. Каждую строчку в свитках тех. А он сказал… Знаешь, так спокойно, без эмоций… как о погоде говорил. «У тебя, Осей, выбор есть. Или правда о роде Святобожских, или жизнь твоей Дарьи». — Дед поднял на меня красные от сдерживаемых слёз глаза. — Знаешь, я поверил, что он не просто так угрожает. Он убил бы тебя, моя девочка. Вот тогда-то я и сделал выбор… и поклялся, что никому и никогда не расскажу, что было в тех документах. Вскоре степняки в столицу наехали и тебя с собой увезли. Из Академии я уволился. Не видя каждый день ухмылку бывшего друга, вздохнул было вольно, но совесть не обманешь… — чародей ссутулился ещё больше, казалось, что хочется ему стать меньше, незаметнее. — Не знаю, как теперь жить.

Мысли метались в поисках решения. Если плясать от буквы закона, то дедушка мой чуть ли не сообщник злодея, хоть и попал в переделку случайно. Но я никому не позволю обвинить Осея Грифина в предательстве.

— Дед, а ты помнишь, как звучала клятва? — осторожно спросила я.

— Так и звучала: никогда и никому не рассказывать о том, что было написано в документах, собранных мною против рода Светлобожских.

— А письменно восстановить можно? Это не будет нарушением клятвы?

Чародей менялся на глазах. Плечи расправились, в глазах блеск появился. Даже всклоченные волосы пригладились слегка.

— Даша, ты гений! — воскликнул дед. — Душан, быстро перо, чернила и бумагу. Всю, что в доме есть!

Не знаю, так ли нужны чиновникам царского сыска те документы, что сейчас Осей бросился восстанавливать. А вот ему это просто необходимо. Словно руны не чернилами выписывает, а той чернотой, что накопилась в нем с дня, когда он, спасая меня, дал клятву.

Смотрела на деда, видела, как он меняется, и у самой на душе легче становилось. Уходит то чувство вины, что мучило меня в последние дни, не давая спокойно спать ночами.

Всё же, как бы ни была заслужена смерть, не женское это дело — жизни лишать.

Наше дело новую жизнь миру давать.

*Негораздок — недалёкий (древнерусский)

Жрец — сухой невысокий старик, выделявшийся на фоне сумрака храма белоснежными косами, бородой и рубахой в пол, — бормотал что-то невнятное.

«Ну и как понять, что он там передаёт от богов светлых для нашей будущей совместной жизни?» — подумала я, незаметно осматривая внутреннее убранство храма. Взгляд задержался на идоле, грубо вырубленном из толстого ствола.

От времени древесина потрескалась, потемнела, черты смазались, но отчего-то я знала, что это изображение светлой богини любви, молодости, весны и плодородия. Лада во всей примитивно-языческой красе.

Вдруг жрец дёрнулся, замолчал и недоумённо покосился туда же, куда и я от скуки пялилась. Хотел было продолжить монолог, но сам себе рот ладонью прикрыл, всмотрелся. Узрев нечто, видимое только ему, опомнился, поклонился, рукой пола коснувшись, и попросил голосом, полным почтения:

— Благослови, матушка, на лад детей своих, семью создающих.

Теперь уже все, кто был в храме, вперились взглядом в ту сторону, куда старик кланялся. Должно быть, надеялись приобщиться к тому, что жрец там увидел.

Явление богини в день свадьбы царевича это невероятное событие.

— Ты чего такая злая сегодня? — неожиданно прозвучал в голове вопрос. — Вроде за любимого и добровольно замуж идёшь.

Упс! А голос-то звонкий, с переливами, как ручей хрустальный. И знакомый.

Вспомнив о холодной воде, сглотнула вязкую, тягучую слюну, обволакивающую рот весь день.

— Тошнит с самого утра, непонятно отчего. Съела, должно быть, что-то не то… — так же мысленно ответила я. — И старик ещё этот нудный бубнит. Думалось мне, что свадьба как-то веселее. А ты правда благословить зашла или так — мимо проходила?

— Ох и дерзкая ты, Дашка! — фыркнула Лада, и…

… из древесины идола шагнула белокурая красавица с огромными голубыми очами, в белоснежном платье из тончайшей ткани, повторяющей изгибы идеального тела. Божественный свет струился от её тела, разгоняя сумрак.

Лада воздела руки, и ткань платья, не закреплённая на запястьях, соскользнула почти до плеч. «Показушница», — ехидно заметила я, потворствуя своему отвратительному настроению.

Но тут богиня запела.

Не разобрала ни единого отдельного слова, не поняла смысла, только ощущение, что слышу не звук, а впитываю излучение самой любви. Не чувство, не состояние, а…

…нет, эту мелодию не передать словами! Слушая её, я полностью осознала, что люблю мужчину, держащего меня за руку. Люблю каждой клеткой тела, каждым нейроном мозга. Он тот единственный, дарованный мне судьбой. Он тот, с кем я хочу прожить всю нашу долгую жизнь. От него я хочу рожать детей. Девочку, похожую на степнячку, что уже ношу под сердцем, и двух рыжеватых мальчишек, что предстоит подарить мне мужу в будущем.

А ещё я почувствовала себя частичкой этого мира. Необходимой и любимой частичкой. Даже незаменимой. Не станет меня, и мир изменится. Но и мир этот для меня идеален, вне его я не буду так счастлива. Наш союз — это гармония.

Венчала меня сейчас Лада не только с Ерофеем, но и с миром. Освобождая от всего лишнего, ненужного.

Вдруг физически почувствовала, как Алевтина, освободившись от привязки, покинула моё сознание. Ушла спокойной и радостной, пожелав счастья.

— И тебе доброго перерождения, дорогая, — только и успела пожелать ей.

Тишина, оглушившая храм, звенела. Я смотрела в глаза любимого и читала в них то, что он никогда не смог бы мне сказать словами. Да и не нужны были слова. Знала я, что муж тоже чувствует каждое движение моей души, полноту тепла, нежности, желания страсти и тревоги за него. Всё-всё, из чего состоит любовь.

От такого взаимного проникновения даже больно стало. На мгновение, на вздох… Боль отпустила, а связь осталась…

Вот оно какое — благословение богини.

— Поедешь со мной? — спросил Ерофей, когда нас в свадебном возке везли в дом деда.

Пир на царском подворье продолжал хмельно шуметь, славить молодых, отца с матерью жениха, деда невесты и светлых богов, что хранят Южно-Русское царство.

Нас же отослали заканчивать свадебный обряд.

— Куда? — моя голова покоилась на плече мужа, качаясь в такт движению. После шумного суетного дня мне хотелось отдыха и покоя, а не планировать будущие путешествия.

— Отец хочет, чтобы я поехал послом к норманам. К тестю его, если жив он ещё. Или к преемнику, что венчан на правление. Надо договора торговые заключать, а может быть, Ивану невесту присмотреть. Да мало ли дел посольских… — азартно рассуждал муж, предвидя новое приключение.

— Ты поезжай, лапушка, коли царь приказывает, а мы тебя дома ждать будем, — погладила я руку, придерживающую меня за плечо.

А что мне остаётся делать? Вцепиться и выть: «Не пущу!»? Так не поймёт такое никто. Мало того — осудят. Не должен мужчина сидеть возле жонкиной юбки, исполняя её капризы. Ехать же мне невесть куда тоже не след. Закончились мои путешествия. На ближайшие три-четыре года точно.

— С кем это? — не понял Ерофей.

— Пока не знаю. Может быть, с сыном, а может быть, с доченькой… — слукавила я. Пусть дочь папашке сюрпризом будет.

— Стоп! — тряхнул головой новобрачный. — А когда это?

— Вот тогда, душа моя. В сыром подвале, на прелой соломе… — улыбнулась я, вспомнив наш первый и пока единственный раз. — Правда, думаю, что такие подробности нашему первенцу знать не стоит.

Телега для подарков за нашими спинами была переполнена, а очередь из желающих поздравить не заканчивалась.

Первыми одаривали Василий с Анной. Царь вручил сыну большую связку ключей и грамоту, подтверждающую, что новое подворье с хозяйственными постройками и садом принадлежит теперь Ерофею Васильевичу Витославскому.

— Чтобы было куда из посольств заморских возвращаться.

Кланяемся со всем почтением и благодарностью, касаясь пальцами земли у ног царских. Не дали мне вернуться в дом деда. Невместно царскому сыну в примаках жить. Теперь передо мной задача стоит нелёгкая — как Осея уговорить к нам жить переехать.

Анна величественным жестом велит слугам на телегу поставить сундук. Большой и тяжёлый. Даже открывать не надо. И так знаю, что там и меха драгоценные на отделку, и ткани заморские разнообразные рулонами, и ларцы с тесьмой, лентами, кружевами и пуговицами из самоцветов. Чисто женский подарок.

— Наряжайся, сношенька дорогая, радуй Ерофея.

Кланяемся, благодарим, обещаем наказ исполнить. Да, надо будет подумать о нарядах для беременных — и не только для себя, но и в «Стрекозке» направление такое ввести. Корсеты не утягивающие, а поддерживающие живот и грудь будущей мамочки. Женщины в любом положении хотят быть красивыми.

Каган остался верен себе. Пару коней невероятной красоты подарил. Лошадку и жеребца. Прям хоть коневодством начинай заниматься, тем более что есть кому дело поручить. Зеки-ага неожиданный дар поднёс. Передал права владения на раба своего Ратко — чтобы было кому за лошадками приглядывать. Конюху вольную дам, как только степняки уедут, дабы не обиделся советник за поступок такой. Зачем мне рабы, когда я в состоянии за труды платить?

Кланяемся правителю степей, радуясь не только подарку, но и тому, что дружеские соглашения между двумя народами теперь не только на бумаге закреплены, но и брачным союзом нашим. Пусть нечаянно такое случилось, но по делу и вовремя.

Гостей много, подарков тоже. Всех не перечислишь и не упомнишь. Знакомые и чужие, желанные и не очень. Но день такой — подарунок — всем кланяться обязаны.

На третий свадебный день Анна переплетала мне косы. Стоящие рядом девки пели грустные обрядовые песни, выжимая слёзы из наблюдавших за ритуалом женщин. Каждая поменяла убор девичий на плат бабий и приняла ленты с символами мужниного рода как окончательный переход и завершение свадебного гуляния.

Гребень в царской руке скользит по моим волосам аккуратно, не дёргая и не причиняя боли. Делить нам со свекровью нечего. Подружились давно уже. Мне нравится добрая мудрость царицы, её стойкое принятие жизненных испытаний. Чем я пришлась по душе мачехе Ерофея, не знаю, но чувствую, что нет в ней злобы. И не только по отношению ко мне.

— Всё, девочка, теперь ты Витославская. Верю, что не посрамишь наш род и будешь Ерофею верной и любящей женой.

Кланяюсь свекрови почтительно, а она, обняв меня за плечи, помогла распрямиться, обняла и расцеловала в обе щеки.

Всё, свадебное торжество закончилось. Уставшие гости постепенно расходились по домам, замотанные слуги потихоньку со столов прибирать начали. Только кое-где сидели спившиеся за эти дни компании из трёх-четырёх человек. Никто не подумает даже прогнать их, да они в сумерках сами уйдут.

Только дед сидел за опустевшим столом один. Он грустно смотрел на обнявшихся Василия и Метина, поднимавших очередную чарку, на суетившуюся челядь, и было видно, что далёк этот человек от состояния счастья. Мы с Ерофеем подсели к нему с двух сторон.

— Дед, ты не рад за нас? — преувеличенно бодро спросила я старого чародея.

— Устал, Осей Глебович? — задал свой вопрос и царевич.

— Рад, очень рад, стрекозка. И не устал от праздника вашего. Что мне… сидел целыми днями, смотрел, как народ веселится. От этого разве устанешь? — ответил дед.

— Что же тогда печалит тебя? Ведь, как я знаю, от сыска царского претензий к тебе нет. Даже на допрос, зная о клятве твоей, не вызывали. Достаточно им было бумаг твоих, — продолжала я расспрашивать старика.

— Семья Мирославы уезжает. Умер кто-то из родни Пясто-Мышковских. Крупный бездетный землевладелец. Наследовать должен был бы Любомир Теодорович, но он при должности государственной и права такого не имеет. Остаётся Рознег — сын посла, не обременённый никакими обязательствами, кроме семейных. Зовут и меня с собой, но я отказался. Не хочу из Светлобожска уезжать.

— Дед, ты грустишь оттого, что решил, якобы один остаешься? А как же я? Меня ты роднёй больше не считаешь? — всплеснула руками я.

— Да что ты такое говоришь, Дашенька?! Ты моя самая родная. Ты и Ерофей. Но слышал, что господин молодой посол скоро к норманам убудет…

— Убудет, — с грустью подтвердила я слухи. — Но я-то останусь. Невместно непраздной женщине отправляться в столь дальнее и трудное путешествие.

— Кто непразден? — вскинул брови дед.

Никак не могло у него сложиться в сознании, что его маленькая стрекозка стала взрослой, замужней, беременной женщиной.

— Прадедом, Осей Глебович, скоро станешь, — обнял его Ерофей, сам ещё толком не осознавший своё будущее отцовство.