Моя жизнь в деревне Тихий Омут продолжается. Теперь я — не забитая и запуганная вдова мельника, а почти что деловая леди. Вот поставлю на поток производство бумаги, куплю транспортное средство, переживу эту зиму, а там… Но в Тихом Омуте, как известно, тихо никогда не бывает. Что же здесь происходит, кто бы мне объяснил?!
В тексте есть: попаданка, любовь и страсть, бытовое фэнтези.
— Покупай, хозяйка! Не прогадаешь! Это не осел — это скакун арабский! — нахваливал товар торговец, но Савьер Квакмайер увёл меня, взяв под руку.
— Осел явно старый, к тому же, копыта разбиты, — сказал он мне вполголоса. — Подберём помоложе.
Я только кивнула, с опаской поглядывая на диких мощных зверей, которые вовсе не походили на милых осликов из мультфильмов.
Транспортное средство было мне жизненно необходимо.
Нужно возить на мельницу тряпье, ездить в город за покупками, но обращаться постоянно за помощью к Савьеру Квакмайеру не хотелось. Потому что не хотелось привлекать к себе лишнего внимания. Лавочник и так очень заинтересовался, для чего это мне понадобились такие частые металлические решётки, когда я забирала их из городской кузницы. Ещё с монограммами? С каких это пор оконные решётки делают с монограммами, хозяйка?
Я отшутилась, но перетрусила, опасаясь обвинений в колдовстве (пусть теперь судья Кроу и полностью на моей стороне), и боялась утечки информации в своём бумажном деле.
Да и вообще — теперь я становилась самой настоящей бизнес-леди, и путешествовать туда-сюда на своих двоих, с мешком на спине или даже толкая тележку — было попросту несолидно.
Признаться, сначала я хотела купить лошадь и небольшую лёгкую коляску, но судья быстро меня отговорил. Да я и сама поняла, насколько идеалистичными были мои представления о средневековом транспорте, и насколько глупыми — мои намерения восседать на облучке и с улыбочкой править красивой лошадкой. Увы. Выяснилось, что лошадки — не зефирные поняшки. И хоть для управления лошадью прав
В качестве торгового консультанта я пригласила господина Квакмайера, и теперь с тоской осматривала ослиные ряды. В ослах я совсем не разбиралась. Для меня животные различались только по размеру и цвету. Ну и ещё — по динамике. Кто-то стоял себе спокойно, пожёвывая сено, а другие… а другие не стояли.
Один из ослов — чёрный, словно жук, с кудрявой чёлкой и белыми отметинами вокруг глаз — вдруг вытянул шею и попытался тяпнуть меня за ногу, но ухватил только за юбку, потому что я вовремя отскочила.
— А ну, отпусти, скотина! — закричал хозяин осла и потянул его в одну сторону, в то время как я тянула юбку в другую.
— Помогите!.. — я завопила ещё громче торговца, потому что чёрная мохнатая ослиная морда с выпученными блестящими глазами и оскаленными зубами показалась мне особенно страшной.
Несколько минут борьбы — и я была освобождена от осла, отбежала на несколько шагов и первым делом растянула юбку, проверяя — цела ли ткань после таких зубов. Хозяин молотил осла и кулаками, и пинками, но чёрный наглец стоял, не шелохнувшись, и в упор смотрел на меня из-под кудрявой чёлки.
Чем-то он напомнил мне судью Кроу — лохматый, чёрный… И характерец под стать.
— Он вас не укусил? — лживо-добрым голоском спросил торговец, пытаясь затолкать осла в стойло. — Так-то он смирный, просто сейчас что-то нашло… Наверное, вы ему очень понравились.
— Вижу! — огрызнулась я. — Просто влюбился!
Кто-то засмеялся, и я постаралась удалиться с достоинством, потому что все в торговом ряду, включая и ослов, смотрели прямо на меня — кто с усмешкой, а кто (ослы в том числе) — с интересом.
— Вы целы, хозяйка? — Квакмайер снова взял меня под руку. — Пойдёмте-ка, поищем кого поспокойнее.
Мы бы ушли и купили какого-нибудь смирного ослика, но в этот момент на меня налетел уже не осёл, а вполне себе человек — какой-то незнакомый мужик, смуглый, сухощавый, остро пахнущий перцем и корицей.
— Вот я тебя и нашёл, мошенница! — заорал он, хватая меня за плечи и встряхивая, как грушу — только яблочки не посыпались. — Самая хитрая, что ли?!
— Эй, дядя! Отпустите женщину! — возмутился Квакмайер, оттеснив от меня нападавшего.
— Женщину?! — смуглый мужчина сплюнул, но в драку не полез, потому что Савьер Квакмайер был толще и выше его раза в полтора. — Это не женщина, а самая отъявленная ведьма! Она нагрела меня на двадцать золотых!
— Вы что такое несёте? — строго сказал Квакмайер, а я промолчала, потому что эти обвинения вполне могли оказаться правдой.
Ведь я понятия не имела, чем Эдит занималась до моего подселения в неё.
После того, как стало известно, что её покойному мужу помогали водяные, а сама Эдит главенствовала на шабашах деревенских ведьмочек, ожидать можно было чего угодно. Вполне возможно, что у этого мужчины были веские основания считать мельничиху и мошенницей, и ведьмой. Мне оставалось только молчать и притворяться испуганной. Разумеется, все опять уставились на меня. Сегодня явно был не день Светы-попаданки. Сегодня был какой-то очень неудачный день.
— Что это ты её защищаешь, каплун пузатый? — хорохорился мужчина, наскакивая на Квакмайера. — Рыжая ведьма меня обманула, но я заставлю её вернуть мои денежки! Хоть ты тресни! Ну-ка, подавай её сюда, голубушку!
Он хотел схватить меня за руку, я вскрикнула, господин Савьер сделал шаг в строну, чтобы меня заслонить… А дальше всё произошло совершенно неожиданно и очень быстро. Черный осёл, о котором совсем забыл его владелец, вдруг метнулся вперёд и цапнул смуглого мужчину за ляжку.
Последовал вопль такой силы, будто всех ведьмочек Тихого Омута разом отправили на костер.
Пока пострадавший и хозяин зла — то есть осла, выясняли, кто виноват и что с этим делать, это самое зло — то есть осл
— Господин Савьер! — позвала, отступая, в то время как чёрное чудовище приближалось, уставившись на меня своими мрачными глазищами из-под лохматой челки. — Спасите меня, будьте так любезны…
— Главное — не двигайтесь, — посоветовал Квакмайер. — Это какой-то бешеный осёл! Хозяин! Держи своего людоеда!
Хозяин осла тут же позабыл о ссоре и схватил зверюгу за гриву, пытаясь остановить, но легче было остановить поезд, по-моему.
— Да уберите его! — взмолилась я, потому что отступать дальше было некуда — я налетела спиной на плетеную изгородь, за которой стояли собратья чёрного лохматого монстра.
Стоило кому-то двинуться, как осёл очень свирепо оскаливал зубы, а на своего хозяина он попросту не обращал внимания. Расстояние между нами сокращалось, и очень быстро сокращалось, я затаила дыхание…
Осёл ткнулся мордой мне в колени, фыркнул, и принялся обнюхивать мою юбку, постепенно добираясь до поясной сумочки, и тут я сообразила, что было нужно страшному длинноухому зверю.
— Погоди-ка, чудный ослик, — проблеяла я, расстёгивая сумку, — сейчас я тебя угощу.
В сумочке у меня лежало яблоко — я взяла его, чтобы погрызть по дороге. Его-то запах и уловил осёл.
— Кушай-кушай, — пропела я, держа яблоко двумя пальцами. — Только отойди, пожалуйста.
Белые зубы клацнули, я еле успела отдёрнуть руку, а осёл уже дохрупывал сладкое лакомство.
— Вы тут все сговорились, что ли? — возмутился тем временем смуглый. — Подавайте сюда ведьму! Или пусть ведьма отдаёт мои денежки!
— Вы по какому праву оскорбляете честную женщину? — заступился за меня Савьер.
— Честную?! Вот уж увольте!
Смуглый бросился ко мне, опередив грузного Квакмайера, но добежать не успел, потому что лохматый осёл взбрыкнул, и мужчина, взмахнув руками, улетел к противоположному загону, рухнул в пыль и… больше не двигался.
Стало тихо, и только слышно было, как похрустывает яблоко кое у кого на зубах.
— Бамбус, — произнёс кто-то потрясённо, — твой осёл человека убил… Позовите судью! Человека убили!
— Зачем — судью? — зашумели вокруг. — Прибить убийцу — и всё!
— Прибить осла!
Сам виновник стоял передо мной и очень серьезно и сосредоточенно дожевывал яблоко. Я оторопело посмотрела на животное, потом на мужчину, лежавшего у загона, и припомнила, что в прежние времена судили и лошадей, и свиней, если им случалось причинять увечье человеку.
— Вы о чем, судари мои?! — перепугался хозяин осла-убийцы. — Это был несчастный случай! Да этот осел десять серебряных монет ст
— Какой несчастный случай? — выкрикнул кто-то. — Он его нарочно лягнул! Когда Димак хотел бабу схватить!
Ну вот, хоть выяснили имя этого несчастного… Димак… И кто же ты такой, и что же у тебя за дела были с мельничихой Эдит?
— Разойдитесь! Разойдитесь! — услышала я голос доктора Ларка и немного воспряла.
Любитель птиц протолкался сквозь толпу и деловито склонился над поверженным Димаком, выслушивая пульс и проверяя дыхание.
— Дышит, — объявил доктор, и хозяин осла вознёс благодарственные молитвы.
Тем временем доктор ощупал Димака и вынес следующий вердикт:
— И кости целы. Что вы переполошились?
Димак слабо застонал, приходя в себя, и ему помогли сесть, подперев плечами с двух сторон.
— Увечье, несомненно, есть, — продолжал доктор, раскрывая рубашку на груди пострадавшего. — Думаю, как раз на штраф в три серебряные монеты.
— Помилуйте! С чего так дорого?! — возмутился хозяин осла.
Сам осел совершенно не интересовался происходящим вокруг, и ткнулся мордой мне в живот, пытаясь залезть в сумку.
— Да уберите же вы его! — чуть не заплакала я, потому что спасения от ослов в этом мире не было. Но ещё ни один из них не приставал ко мне прилюдно.
Осла попытались оттащить, но он упирался всеми четырьмя копытами. Пришлось мне угостить его и кусочком луковой лепешки, которую я приберегла для себя на обратную дорогу.
Димак теперь чувствовал себя совсем хорошо, и даже поднялся на ноги, охая и хватаясь за грудь и бока.
— Проклятая животина мне все кишки перемешала, — простонал он, морщась от боли.
— Четыре медяка, — быстро предложил хозяин осла. — Ну… пять медяков.
— При чем тут осел? — зло усмехнулся Димак и посмотрел на меня. — Это ведьма его заколдовала. Вон, кормит сейчас в награду. Ты меня убить хотела, да?
— Не говорите глупостей, — сердито ответила я, пытаясь оттолкнуть ослиную морду. — И помогите мне, наконец!
— Сама себе помоги! — огрызнулся Димак. — Мошенница! Обманщица! Да за такие штуки вас сжигать надо, по три штуки каждый день!
— Следите за словами! — вмешался Квакмайер. — Наговариваете на женщину…
— Что тут происходит?
Услышав голос судьи Кроу я испытала одновременно и облегчение, и досаду. Судья всё обо мне знает (ну или почти всё), и не поверит, что это я (а не Эдит) наколдовала что-то там. Но с другой стороны, почему он всё время является в образе спасителя? И когда я нахожусь не в самом лучшем положении и виде. Как сейчас, например, когда меня притёр к забору осёл.
— Уберите животное, — велел Кроу. — С обвинениями подождем до судебного разбирательства. Женщину и этого, — он кивнул в сторону Димака, — ко мне.
— А я, господин Кроу? — напомнил о себе Квакмайер.
— Свидетели будут опрошены потом, — отрезал судья и нахмурился: — Да уберите осла!
— Упирается, чума, — пропыхтел торговец, безуспешно пытаясь меня освободить. — Как спятил сегодня!
— Что вы мне голову морочите, — судья решительно шагнул вперёд, и осёл мгновенно повернул морду в его сторону, недобро глядя из-под лохматой челки.
— Осторожно, господин Кроу, — встревожено предупредил Квакмайер. — Скотина и правда — бешеная. Что уж он вцепился в нашу хозяйку?..
— Просто вы ни черта не умеете обращаться с животными, — проворчал судья и схватил осла за ухо, крепко заломив.
Осёл, не ожидавший такой подлости и ловкости, заорал диким голосом, попробовал вырваться, но судья завернул ему ухо на сто восемьдесят градусов, и бедняга-ослик вынужден был подчиниться грубой силе.
Мелко перебирая копытами, он проследовал в загон, куда Кроу отправил его, без всякой жалости подтолкнув ногой в круп.
— Ну вот и разобрались, — судья отряхнул руки и посмотрел на нас с Димаком. — А теперь будем разбираться с вами.
Я поняла, что он умышленно не выказывает ко мне приязни при всех, и даже не обиделась, когда двое гвардейцев встали справа и слева, готовые сопровождать в судебный департамент.
— Буду ждать вас у ратуши, хозяйка! — крикнул Квакмайер мне вслед.
Нас доставили в здание суда и развели в разные стороны. Тут я немного струхнула, потому что меня завели в пыльный унылый кабинет, где стояли грубо сколоченные стол, стул и огромный кособокий шкаф, запертый на амбарный замок.
— А где судья? — спросила я у гвардейцев, но они ничего не ответили, оставили меня и ушли.
Приоткрыв дверь, я убедилась, что не заперта, и сразу успокоилась. Рейвен Кроу знает, что делает. И он знает, что я нисколько не ведьма, и никого не обманывала. Ну… почти. Дожидаясь вердикта, я достала из поясной сумочки самый распоследний кусочек лепешки и зажевала его, только повздыхав о яблоке, съеденном ослом.
Так меня и застал судья, когда вошел в кабинет.
— Опять переполох из-за вас, хозяйка, — хмыкнул Кроу, плотно прикрывая двери. — А вы проголодались, как я вижу?
— Когда не знаешь, что делать, — скромно заметила я, — лучше всего поесть.
— Золотые слова, — похвалил судья и достал из кошелька ключ с хитрой бородкой.
Открыв замок на шкафу, Кроу распахнул дверцы и принялся выгружать оттуда кипы пыльных бумаг, какие-то мешки и пару шкатулок.
Я наблюдала за этим с любопытством и даже предложила помощь.
— Хотите прибраться? — спросила я, подходя поближе и заглядывая в пыльные недра шкафа. — Тут хорошо бы щеткой по углам замести.
— Обойдемся без щетки, — судья что-то мысленно прикинул, потом вытащил пару полок и смерил меня взглядом. — Думаю, поместитесь.
— Что? — не поняла я.
— Полезайте в шкаф, — велел он.
— Зачем это? — растерялась я, а он уже подхватил меня за талию и с той же нежностью, с которой прогонял осла, запихнул меня на освободившееся в шкафу место.
— Сидите тихо и слушайте, — Кроу закинул в шкаф подол моей юбки и закрыл дверцы.
Стало темно и до невозможности пыльно. Помучившись, я задрала юбку и закрыла подолом рот и нос. Дышать стало труднее, но по крайней мере пыль не лезла в горло.
— Ведите человека, — услышала я холодный голос судьи, и вся обратилась в слух.
Хлопнули двери, затопали и зашаркали ноги, а потом раздалось знакомое кряхтенье и оханье — это привели Димака.
— Оставьте нас, — распорядился судья.
Дверь опять хлопнула, и я осторожно приникла к щелочке между дверцами шкафа. За столом сидел судья, и вид у него был до невозможности умный. Мне захотелось фыркнуть, но я сдержалась, потому что перед столом стоял Димак (сесть ему не предложили) и потирал бока, гримасничая и показывая, как он страдает от ослиного нападения.
— Имя? — отрывисто спросил судья, обмакивая гусиное перо в чернильницу и начиная что-то писать на грубом листе бумаги.
Перо заскрипело так, что у меня даже зубы свело.
— Димак Мэлори, — ответил мужчина, обвинивший меня в мошенничестве.
— Род занятий? — последовал новый вопрос.
— Торговец.
— Чем торгуете?
— Да чем только придется, — поняв, что его суда пригласили не по головке гладить, Димак перестал гримасничать и нахмурился.
— Вы обвиняли женщину на рынке в колдовстве, — судья отложил перо и посмотрел на допрашиваемого — пристально, блеснув темными глазами. — Потрудитесь объяснить, в чем суть обвинений. Вы сказали, она вас обманула?
— Провела, как мальчишку, колдунья проклятая, — буркнул Димак. — Только вряд ли вы мне поверите. Зря я это затеял, ваша честь. Но очень уж я разозлился, когда увидел эту бабищу. Если бы не этот осёл, придушил бы стерву.
— Попробуйте рассказать, — невозмутимо сказал судья. — А там решим — верить или нет.
— Я её в прошлом году встретил, — начал Димак, и по его тону было ясно, что он едва сдерживается, чтобы не сплюнуть. — Вернее, она сама меня нашла. Я тогда… подторговывал кое-какими редкими вещичками. Это теперь на мулов перешел, а год назад у меня другое дело было налажено… И все клиенты — важные-важные…
— Чем торговали? — перебил его судья.
— Пряностями, — ухмыльнулся Димак.
Последовала долгая пауза, и я понятия не имела, почему судья так завис. Подумаешь — пряности. Было бы чему удивляться. Да их в каждой десятой лавке — мешками.
— И что женщина?.. — спросил Кроу, наконец.
— Пришла ко мне ночью, заплатила золотом. Вот только ведьма она и обманщица, ваша честь. И золото это — проклятое. Я его в сундук положил, а через пару недель увидел, что там пусто. Только осенние листья. Пригоршня осенних листьев.
— Занятная история, — протянул судья. — Заплатила золотом, а потом это золото украли? А причем тут женщина?
— В том-то и перец, ваша честь, — с досадой протянул Димак, — что не украли. У меня всё на десять замков запиралось. И собаки вокруг дома — как волки. Пропало это золото. Одни сухие листочки остались.
— Колдовство? — деловито спросил судья.
— Колдовство, — с отвращением ответил Димак.
— Когда, говорите, это было? — судья снова заскрипел пером, записывая показания.
— В начале осени. Наверное, в конце первой недели сентября.
Мне в щелку было видно, как судья резко вскинул голову, посмотрев на Димака, но сразу же опять уткнулся в свои записи.
— А что женщина у вас покупала? — спросил Кроу, обмакивая перо в чернила.
— Всё, что женщины обычно покупают, ароматическую древесину, — хмыкнул Димак и начал перечислять загибая пальцы: — алое, кедр, лимон, апельсин, корень розы и ириса, и ещё листья розы. Меня сразу это насторожило…
— Что именно? — спросил судья мягко, словно подталкивая допрашиваемого к откровенности.
— Что ей понадобились листья, — пояснил Димак. — Обычно женщины, которые хотят кого-то приворожить, просят розовые лепестки. А этой понадобились листья. Листья!.. — с отвращением бросил он. — Поймала она меня на этих листьях! Ведьма!..
— Сколько она вам задолжала? — спросил судья.
— Двадцать золотых.
— За траву и кору? — удивился Кроу.
— Что бы вы понимали в женских штучках, господин судья…
— Вы правы, понимаю не слишком много, — согласился тот. — Но пытаюсь. Прочитайте и распишитесь, — он придвинул к Димаку исписанный лист бумаги.
— Да я неграмотный, ваша честь, — отмахнулся Димак.
— Да уж не лгите, сударь, — в тон ему отозвался судья.
Помедлив, Димак делано рассмеялся и склонился над столом, перечитывая показания.
— Всё верно, — буркнул он, закончив читать.
Судья протянул ему перо, и Димак поставил внизу текста размашистую подпись.
— Значит, и правда дело нечисто? — спросил он, вытаскивая из-за пазухи шапку и надевая её на голову.
— Вам лучше этого не знать, — ответил судья, посыпая лист песочком, чтобы просушить побыстрее чернила.
— И то правда, — согласился Димак. — Ведьмы — это по вашей части, простому человеку лучше с ними не сталкиваться. А деньги мне вернут?
— Вернут, — коротко ответил судья и поднялся из-за стола и прошел к выходу, а следом потянулся Димак.
Теперь я не видела мужчин, но слышала, как звякнули монеты.
Потом наступила тишина, а потом Димак благодарно забормотал:
— Спасибо, ваша честь… Видать, и правда дело важное…
— Просто помалкивай, если не хочешь оказаться в королевской тюрьме. И лучше уезжай поскорее из этого города.
— Не беспокойтесь, ваша честь, — заверил его Димак. — Вот распродам своих мулов — и смоюсь отсюда, как карасик. И вот ещё что…
— Что?
Я услышала, как дверь открылась, а потом захлопнулась. Судья ждал. И я ждала, затаив дыхание в пыльном шкафу. Что там ещё, сударь мой Димак? Говори уже не тяни!
— Вы поосторожней с этой рыжей… — Димак таинственно понизил голос. — Она — мало того, что ведьма, ещё и с придурью.
— С какой придурью? — строго спросил судья.
— Когда она забрала заказ, она не одна была… — начал Димак и замолчал, испытывая терпение.
Он явно чего-то ждал, и когда снова раздался звон монет, стало поянтно — чего.
— И кто же с ней был? — поинтересовался Кроу.
— С рыжей была ещё одна девица, — пояснил Димак. — Я её не разглядел, темно было. Но разговор их услышал. Девица вроде как упрекала рыжую за что-то, а та засмеялась и говорит, мол, не переживай, это не то, что ты подумала, ты всё равно моя единственная. Единственная! Это баба — бабе, ваша честь! Мне сразу это не понравилось. Надо было тогда вернуть этой обманщице все деньги…
— Ещё что-то? — спросил Кроу, прерывая его излияния насчет обманщицы Эдит.
— Пожалуй, нет, — Димак подумал, прежде чем ответить. — Хотя… приходил ещё один хмырь… Спрашивал, что купила эта рыжая. И просил продать ему то же, но у него денег не хватило.
— Хмырь? Кто-то ещё хотел купить траву на приворотное зелье?
— Ну что уж вы такими громкими обвинениями бросаетесь, — натужно засмеялся Димак. — Это всего лишь благовония, ничего особенного. А хмырь просил то же самое.
— Как он выглядел?
— Ничего особенного… Тощий, со злым лицом, и приехал на кляче…
Я чуть не запрыгала в своем шкафу.
Римсби! Графский сборщик налогов!..
Я была уверена, что это приходил он. Уже тогда он следил за мельничихой, что-то вынюхивал…
Судья выпроводил Димака, потом подошел к шкафу и распахнул дверцы.
— Это был Римсби! — выпалила я, отчаянно чихая. — Вы поняли, что это был Римсби?
— Вопрос только, зачем ему понадобилось приворотное зелье, — сказал судья, как-то странно оглядывая меня с головы до ног и обратно.
— Вопрос — зачем Эдит понадобилось приворотное зелье, — подсказала я. — До этого мы были уверены, что колдуном на мельнице был Бриско, но теперь становится ясно, что всем там заправляла Эдит. Вот вам и «красивое, но глупое существо»!
— И что бы означали её слова другой девице, что она у неё единственная?..
Я не удержалась и покраснела, хотя была уверена, что краснеть от стыда разучилась лет в пять. Бедный судья при всех своих навыках и умениях много не знал об этом мире.
— Думаю, это была какая-то метафора, — быстро сказала я. — А вот Римсби…
Входная дверь скрипнула и от двери послышался несмелый мужской голос:
— Господин судья, к вам посетитель…
— Я же сказал, чтобы никого не впускали, — с досадой ответил Кроу.
— Даже меня не примешь? — теперь прозвучал голос женский, и судья медленно закрыл дверцы шкафа, оставив меня в темноте.
Кто это там к нему притащился?!.
Приникнув к щелке, я увидела, что судья застыл столбом, а к столу подошла дама в черном дорожном платье, с густой вуалью на лице.
— Вот уж не ожидала увидеть тебя в этом захолустье, Рейвен, — произнесла дама насмешливо и откинула вуаль медленным, красивым и выверенным жестом, открыв белое нежное личико. — Но тем не менее, я рада тебя видеть. Всё-таки мы не чужие друг другу люди.
— Не чужие? — спросил судья таким голосом, будто ему разом прибили обе ноги к полу. — Это после того, как ты упекла меня в сумасшедший дом?
Я позабыла о пыли и тесноте, уставившись на женщину с утроенным интересом. Вот эта дама — жена судьи? Ну, то есть — бывшая жена?.. И что она здесь делает?..
— Зачем же вспоминать только плохое? — дама небрежным жестом сняла перчатки и бросила их на стол.
Судья, наконец-то, ожил, и быстро подошел к столу. Смахнул перчатки на пол, свернул в трубочку показания Димака и убрал в сундучок, щелкнув замком.
— Очень невежливо, — заметила дама, поднимая перчатки и отряхивая. Потом она подумала, покрутила их в руке и… снова бросила на пол. — Мне они не нужны, — заявила она с безмятежной улыбкой. — Надену другие.
— Ты зачем здесь? — мрачно спросил судья, избегая даже смотреть в сторону шкафа.
— Странный вопрос, — ответила она с усмешкой. — Ты ведь судья? Я приехала, чтобы подтвердить своё проживание в этом городе. Документы показать, или ты помнишь, как меня зовут?
— Не надо документов, — буркнул Кроу. — Можешь идти, я сделаю отметку о твоём приезде.
— Спасибо, — поблагодарила она его с величественной улыбкой. — Мне не хотелось проводить в этом мрачном здании слишком много времени.
— Тогда уходи поскорее, — посоветовал он ей без особой любезности. — И надеюсь, ты не задержишься здесь надолго. Этот город не подходит для таких блистательных и важных особ, как ты.
— Это комплимент? — она, вроде бы, собиралась уходить, но что-то всё не уходила.
Кроу промолчал, и дама продолжила:
— Но я тебя разочарую. Мне очень нравится этот городок. Мой доктор посоветовал пожить здесь, чтобы поправить здоровье, и я с удовольствием воспользуюсь его рекомендациями.
— Вот только не надо врать про докторов и здоровье, — отрезал судья. — Не знаю, зачем ты сюда приехала, Анна, только лучше бы ты здесь не задерживалась.
— Надеюсь, это не угрозы с твоей стороны, Рейвен?
Мне стало душно в шкафу. Особенно после того, как эта особа назвала судью по имени. Было странно и неприятно, что его называют по имени. И сама ситуация была неприятная. Хоть бы эта
Судья упорно отмалчивался, и госпожа Анна поправила вуаль, напоследок окинув бывшего мужа взглядом, в котором были и насмешка, и жалость, и легкое презрение.
— И всё же я была рада видеть тебя, Рейвен, — сказала она равнодушно. — Хоть ты сейчас и похож на разбойника. Как же ты опустился… — покачав головой, дамочка, наконец-то, решила удалиться и пошла к выходу.
Я ждала, что сейчас судья ответит что-то резкое, съязвит, напомнит о годе в Бедламе, чтобы поставить на место эту высокомерную красавицу, но он молчал, глядя в пол и постукивая пальцами по столешнице.
Неужели, ничего не скажет?!. Неужели, позволит дамочке уйти, оставив за собой последнее слово?!
Подавшись немного вперёд, я в щёлку смотрела, как удаляется бывшая жена судьи — шурша шелками, изящно поддерживая белой ручкой с наманикюренными ноготочками подол юбки, грациозно оглядываясь через плечо и с сожалением качая головой. Ну просто ангел во плоти, а не женщина, которая упекла мужа в сумасшедший дом!
Я подумала так и тут же мысленно осадила себя: Светик, Светик, не пыли. Ты не знаешь, что у них там произошло. Обычно оба бывают виноваты, что брак распался. Судья тоже — тот ещё крендель, так что не надо считать его жертвой. Это совсем не твоё дело, пусть разбираются сами, пусть…
От пыли защекотало нос, я потерла переносицу, задержала дыхание, но как ни силилась — удержаться не смогла, и… оглушительно чихнула!..
— Кто это? — тут же воскликнула госпожа Анна.
— Ты собиралась уходить, — напомнил судья, направляясь к шкафу.
Но прекрасная донна Анна оказалась проворнее — куда только девалась аристократическая неспешность! Женщина промчалась к шкафу и распахнула его прежде, чем судья успел её остановить.
— Боже, что это?.. Что это за босячка в твоём кабинете? — услышала я растерянный голос и увидела совсем рядом нежное личико с широко распахнутыми глазами.
А потом ещё раз чихнула.
— Что это такое, Рейвен? — повторила госпожа Анна. — И почему она в твоём шкафу?
— Позвольте представиться, — сказала я прежде, чем судья успел хоть слово сказать, — Эдит Миллард, мельничиха из Тихого Омута. Только отойдите, пожалуйста, я хочу вылезти…
Бывшая супруга судьи, похоже, была и впрямь потрясена, потому что послушно отступила, и я выбралась из шкафа, отряхивая юбку.
— Ноги затекли, — объяснила я дружелюбно, сделав штук десять книксенов, а потом начиная упражнение «наклоны в сторону», — и бока тоже…
— Что за вульгарная особа? — госпожа Анна опомнилась и перешла в наступление. — Зачем ты посадил её в шкаф?!
И снова я опередила судью, прежде чем он ляпнул бы что-нибудь, что повредило нашему общему делу — борьбе против ведьм. А может, мне просто очень не понравилась чистенькая и хорошенькая госпожа Бывшая, и хотелось вести себя при ней именно как босячка и вульгарная особа.
— Я прохожу подозреваемой по делу о трёх убийствах, — доверительно сказала я, глядя на элегантную даму самым невинным взглядом. — Но я не виновата — правда-правда! Только господин судья почему-то не верит, вот и посадил меня в шкаф, чтобы одумалась. И я сижу там, сижу, а тут вы… Но не беспокойтесь, сударыня, я никому не расскажу вашу тайну. Особенно если вы мне приплатите за молчание, — тут я протянула к женщине руку — ладонью вверх, как цыганка, которая клянчит позолотить ручку.
— Какая тайна?! — растерялась госпожа Анна. — За что это я должна вам платить, уважаемая?
Это «уважаемая» было сказано таким тоном, что так и хотелось взять в руки метлу и отметелить эту красоточку, чтобы сбить аристократическую спесь.
Судья кашлянул в кулак или хмыкнул, а я продолжала, даже не взглянув на него:
— Ну как же, сударыня? Приплатите мне, а я никому не скажу, что вы примчались в наше захолустье из столицы, чтобы уговорить мужа вернуться к вам.
— Что?! — она вытаращилась на меня, по-дурацки приоткрыв рот. — Вы о чем говорите? Вы всё не так поняли!
— Да ладно, — протянула я, подмигивая ей. — Я ведь тоже женщина, и понимаю, как обидно, когда муж бросает, да ещё и разводится. Нет, мой муж не разводился, он умер… Вернее, его утопили… Но я всё равно понимаю. Поэтому не волнуйтесь, никому-никому не скажу, как вы унижались, умоляя господина Кроу вас простить. Хотя… примите добрый совет, — тут я понизила голос и сказала углом рта, закрываясь ладонью от судьи, — если он сбежал от вас в провинцию, то точно не вернётся. Вот если бы он сбежал на южные острова… Если бы на острова, то это означало, что он надеется на новую встречу. А когда бывшие мужья сбегают на край света — это как в пекло, лишь бы вас никогда больше не видеть. Но вы его и в пекле достали… то есть в провинции.
— Вы что себе позволяете?! — вспылила госпожа Анна. — Вы…
— Вообще-то, это ты слишком много себе позволила, — перебил её судья и оттеснил меня от своей бывшей жены, встав между нами. — Я работаю, не забывай. И ты вмешалась очень некстати. У меня допрос с пристрастием, и свидетели совсем не нужны.
Я выглянула из-за его плеча, чтобы насладиться тем, как госпожа Анна набрасывает на лицо вуаль. Руки у женщины дрожали, и она путалась в вуали. Пара шпилек упали на пол, но кроме меня никто этого не заметил.
— Прости, что помешала, — сказала бывшая жена ядовито, совладав, наконец, с головным убором, и гордо расправив плечи. — Только шкаф не был заперт, к вашему сведению, уважаемая!
— Да вы что! — ахнула я, не выходя из-за спины судьи. — Получается, я там зазря столько просидела? Эх, знала бы, что не заперто — сразу бы вылезла, как только вы начали упрашивать господина судью вернуться…
— Это невыносимо! — воскликнула она и вылетела из кабинета, как ведьма на метле — только юбка всплеснула.
— Ну вот, — огорчилась я, — так и не заплатила.
Было слышно, как простучали по коридору каблучки, а потом всё стихло, и судья повернулся ко мне, лохматя свою кудрявую шевелюру.
— Может, мне заплатить вам за молчание, хозяйка? — спросил он, поблескивая глазами, но этот блеск не показался мне грозным — наоборот, весёлым.
— Эм… Не хотите порочить репутацию бывшей жены? — спросила я небрежно, хотя это и далось мне с трудом.
Неужели мужчины настолько глупы, что продолжают любить вот таких вот женщин — куколок, которые с невинным видом отправляют их в сумасшедшие дома или куда подальше? А если куколка ему так дорога, к чему было признаваться в чувствах мне? Ведь даже замуж звал…
Да, я была разочарована. Как бы мне ни хотелось в этом признаваться. Разочарована, обижена, будто уже на что-то надеялась. Но надеяться не собиралась! Не собиралась же!..
— У вас язычок — острый, как бритва, — сказал судья. — Боюсь, как бы вы не пострадали из-за него.
— Думаете — порежусь? — улыбнулась я, потому что настроение сразу улучшилось.
Он волнуется обо мне, а не об этой фарфоровой куколке с белым личиком. И это было приятно, даже если я не собиралась иметь ничего личного с господином судьей.
— Думаю, что слишком опасно так легко наживать врагов, — судья стал серьезным. — Анна — не тот человек, что забывает обиды. И тот человек, который не всегда действует благородно. Не связывайтесь с ней. Но, чёрт побери… мне понравилось, — тут он тоже улыбнулся и посмотрел на меня исподлобья. — В какой-то момент мне показалось, что вы ревнуете, хозяйка.
— Ну это вам точно показалось, — быстро сказала я, чтобы не питал особых надежд. — А вот мне показалось… Нет, даже не показалось, я даже в этом уверена, что в Тихий Омут начали стягиваться нечистые силы со всего света. Сначала этот проныра Димак, теперь ваша уважаемая супруга…
Кроу хмыкнул и отошел закрыть шкаф, а я продолжала:
— Поэтому считаю, что нам больше не надо тянуть. Сегодня же я начну работу по внедрению к тихоомутским ведьмам.
Судья со стуком захлопнул шкаф и резко обернулся.
— Вот не кажется мне это хорошей идеей, — сказал он хмуро.
— Не бойтесь, — успокоила я его. — Я буду осторожна, как кошечка. Прокрадусь туда на мягких лапках, слопаю всех мышек и вернусь обратно. Теперь у нас есть новая информа… новые сведения. Кто-то ходил вместе с Эдит за снадобьями для приворотного зелья. Вот и выясним — кто был её доверенным лицом, — я подумала и добавила: — То есть, моим доверенным лицом. Но сначала закончу дело, которое было запланировано на сегодня.
— Какое ещё дело? — спросила судья почти испуганно.
— Вы забыли, зачем я приехала в город? — посмеялась я над его испугом. — На мельницу нужен осел, и я куплю его. Даже знаю, какого именно. Того самого, чёрненького, с лохматой чёлкой.
Лицо судьи вытянулось.
— Вы уверены, хозяйка? — засомневался он. — Скотина показалась мне крайне злющей. С таким ослом забот не оберёшься.
— Нет забот — купи осла, — пробормотала я себе под нос, а потом громко добавила: — Не знаю, господин Кроу. Мне ослик очень понравился. Симпатичный, милый и ушной привод неплохо работает.
— Что? — не понял Кроу. — Какой привод?
— Так, к слову пришлось, — объявила я, приглаживая волосы и отряхивая юбку от пыли. — Всего доброго, господин судья. Заглядывайте завтра на ужин, приготовлю вам чего-нибудь вкусненького, а заодно, может, уже что-нибудь разузнаю.
— Только будьте осторожны, — предостерег меня судья.
— Несомненно, — ответила я достаточно легкомысленно.
Я и правда не понимала, что мне может угрожать со стороны деревенских ведьм. Если Эдит была их предводительницей, и они до сих пор ее побаивались, то мне только и нужно, что попасть в роль. Как-нибудь справлюсь.
Из здания суда я отправилась прямо на рынок и почти не торгуясь купила того самого черного осла, который лягнул Димака.
Прежний хозяин строптивого животного смотрел на меня, как на умалишенную, но я сделала вид, что не замечаю этого взгляда.
— Ну что, лохматик? — позвала я свою новую собственность, доставая из кармана яблоко, которое предусмотрительно купила перед этим. — Пойдешь со мной?
Осёл пошёл. Причём, с охоткой.
Пока он хрупал яблоком, я при помощи торговца накинула на осла уздечку.
До площади, где ждал меня Квакмайер, мы с ослом дошли очень успешно. Стоило показать ослу яблоко, как он готов был плестись за мной хоть куда. Затем, уже в компании господина Савьера, мы посетили лавку шорника и плотников, купив небольшую тележку и необходимую сбрую. Я постаралась запомнить, как запрягать и распрягать новое приобретение, но это оказалось сложнее, чем решить задачку с тремя неизвестными.
— Ничего, хозяйка, — утешил меня Кавкмайер, — у вас двое работников — они помогут. Через пару дней научитесь.
Конечно, хотелось бы в это верить, но всё равно было страшновато. Я взобралась на облучок и взяла вожжи. Квакмайер уселся рядом, давая советы по управлению ослом. Сначала было туго, но постепенно я сообразила, как управлять упрямым животным. Яблоки в этом очень помогали. Стоило бросить яблочный огрызок вперед, как осёл устремлялся к нему чуть ли не вприпрыжку. Мы доехали до городских ворот, где нас ждала Сюзетт Квакмайер, охранявшая отцовскую повозку, и отбыли в Тихий Омут настоящим караваном.
Впереди — я на осле, позади — Квакмайеры на лошади.
— Хорошо получается, хозяйка! — хвалил меня Квакмайер. — Не натягивайте поводья слишком сильно! Пусть сам бежит… вот, хорошо!
— Какой милый ослик! — смеялась Сюзетт. — Только имени ему не хватает. Как назовёте, хозяюшка?
Глядя на черный лоснящийся круп осла, я задумалась всего на пару минут.
— Назову его — Лексус, — сказала я важно. — Всегда мечтала ездить на чёрном «Лексусе».
То, что ведьмочки Тихого Омута собирались варить приворотное зелье, я даже не сомневалась. Что входило в рецепт, я тоже запомнила — кора алоэ, кедра, лимона, апельсина, корень розы и ириса, и ещё листья розы. Ничего подобного на мельнице я не находила, и это означало, что зелье было-таки сварено. Ещё бы! Ведь год прошел! Но на кого оно, интересно, подействовало? Надо будет расспросить мамашу Жо — не случалось ли в Тихом Омуте скоропалительных свадеб. Или, может, были какие-нибудь странные амурные истории — вот жил-был мужчина, и вдруг влюбился.
О том, что мельничиха Эдит уверяла какую-то там девицу, что она — единственная, я старалась не думать. Наверняка, Димак что-нибудь не так понял. Переселиться в тело ведьмы — и так не очень приятно, не хватало ещё, чтобы ведьма оказалась… хм… с причудами.
До середины пути ослик вёз меня достаточно бодро, но кода закончились яблоки, движение застопорилось. Лексусу определенно требовалось топливо, и без него он работать не желал. Осёл встал посреди дороги и отказывался двинуться с места, застопорив всё движение на дороге. Позади нас стояли уже две телеги, а мой Лексус требовал бензина. То есть яблок.
Квакмайер тактично молчал, не обращая внимания на окрики позади, а его дочь спрыгнула с повозки, чтоб помочь.
— Вы погоняйте, хозяйка, — сказала Сюзетт, — а я потяну его вперёд.
— Только осторожнее… — начала я, но опоздала с предупреждениями.
Стоило девушке подойти к ослу, как он оскалил зубы и потянулся, чтобы цапнуть её.
— Ой! — взвизгнула она, отскакивая.
— Осторожнее, он с норовом, — сказала я со вздохом, слезая с облучка.
Если исхитриться и схватить этого упрямого осла за ухо, как сделал судья…
Я подошла к ослу бочком, стараясь не растревожить его резкими движениями, но он сразу повернул морду и посмотрел на меня — подозрительно поблескивая глазами из-под лохматой челки.
— Хороший ослик, — мурлыкнула я. — Такой милый, красивый. Пойдём со мной, я угощу тебя яблочком… Или кусочком пирога… Хочешь пирога?
Мне показалось, что Сюзетт тихо засмеялась за моей спиной, но сейчас было не до этого — я прикидывала, как половчее схватить осла за ухо, но он вдруг тряхнул челкой, перестал скалить зубы и пошел ко мне, потянув за собой тележку. Я отступила на пару шагов — осел шел за мной. Ещё на пару шагов — и он потрусил по дороге, освободив, наконец, движение.
— Да вы просто волшебница, хозяйка! — восхитился Квакмайер, подхлёстывая свою лошадь. — А скотину вы купили упрямую!
Сюзетт ловко запрыгнула на облучок повозки отца и села, расправив юбку и скромно потупив глаза. Мне оставалось только позавидовать ей. Потому что остаток пути до мельницы пришлось шлёпать на своих двоих, изображая яблоко для осла.
Но Лексус и правда тянулся за мной, как заколдованный, упираясь копытами и глядя, по-прежнему, угрюмо. А что если привесить яблоко на удочку?.. Или морковку?.. Смешно было покупать транспортное средство, а потом бежать впереди него.
Возле мельницы я распрощалась с Квакмайерами и поманила осла к озеру. Жонкелия увидела меня в окно и вышла на крыльцо, уперев в бока кулаки и неодобрительно разглядывая моё приобретение.
— Купила-таки, — сказала она драматическим тоном. — Всё бы тебе деньги на ветер бросать.
— Ах, не начинайте снова, мамашенька, — ответила я.
После всех событий этого дня (а день ещё и не кончился, собственно), я устала так, что спорить со старухой не хотелось совсем. Но вот мамашу Жо усталость от работы не брала.
— Кормить его чем будешь? — напористо начала она. — Нужно купить сена. А стоять он где будет? Правильно, надо построить стойло. А кто будет строить? Правильно, плотник… А где на всё взять денег?
— Курочки нанесут, — ответила я, чтобы хоть теперь отвязаться от неё.
— Ку-урочки! — фыркнула старуха. — Заговорила, как Бриско!
Я пожала плечами и пошла в кухню — ужасно хотелось пить, и ещё больше хотелось что-нибудь съесть, потому что все мои перекусы достались некому упрямому и прожорливому ослу.
— Не забудь только, что с Бриско приключилось, — зловеще сказала Жонкелия, понизив голос.
— Ну что вы всё о печальном, — протянула я. — Лучше попросите наших работников распрячь Лексуса.
— Кого? — переспросила Жонкелия.
— Моего ослика, — подсказала я, помахав рукой ослу, который смотрел на меня с немым упрёком, как на отъявленную лгунью.
— Лексус! Дурацкое имя, — тут же изрекла мамаша Жо.
— А по-моему, миленько, — я улизнула в дом, чтобы не препираться дальше.
Было слышно, как старуха распоряжалась отвести осла в курятник, а коляску поставить под навес. Пусть командует, ей надо куда-то выплеснуть желчь — вот пусть и выплескивает её на мужчин.
Я села на скамейку возле окна, выбрала из корзины яблоко покраснее, и задумчиво впилась в него зубами, глядя на безмятежную озерную гладь.
Понятно, что для Жонкелии смерть сына — постоянная незаживающая рана, но зачем всё время сравнивать меня с ним? Вот каркает она всё и каркает…
А вдруг моргелюты ошибаются, и если я снова утону в озере, то появлюсь живая и здоровая в своём мире? И в своём теле… А если совсем мечтать — пусть и судья Кроу перенесется в мой мир вместе со мной. Было бы забавно показать ему, что придумали люди за несколько сот лет… И можно было забороть его в постель безо всякой опаски.
Вздохнув, я замечталась. Всё-таки, судья — очень хороший мужчина. И почему таким мужчинам всегда достаются не жёны, а ведьмы? Но пусть даже сам судья будет хоть трижды чертом, это не дело — отправлять его в сумасшедший дом. Ну и что, что он видит покойников? А я вот — вообще, привидение, захватившее чужое тело. И что? Разве меня надо за это наказывать? Разве я виновата в том, что случилось?
В кухню ввалилась Жонкелия и сразу отругала меня за безделье:
— Вот, сидит она, видите ли! А солнце, высоко, между прочим. И работа, между прочим, не ждёт! Ты ужин приготовила? Тебе мужиков кормить.
— Готовлю, готовлю, — успокоила я её. — Прямо сейчас встала и пошла готовить.
Немного отдохнув, я умылась, подвязала фартук, спрятала волосы под косынку и первым делом занялась мясным супом. Поставила в печь вариться несколько кусков вымоченной солонины, и занялась начинкой для пирога. Я же обещала господину Кроу яблочный пирог, вот и надо стряпать пирог.
Чистить яблоки я не стала, просто вырезала сердцевинку с семечками и порезала сами яблоки тонкими ломтиками в виде полумесяца. Отправила их в воду, чтобы не потемнели и не дали сок, понюхала мясо, насыпала душистых кореньев и с чувством выполненного долга сняла фартук и косынку.
Когда я появилась на крыльце с корзинкой на сгибе локтя, мамаша Жонкелия опять заворчала:
— И куда это мы такие собрались? А ужин сам себя сварит?
— Ужин никуда не денется, — ответила я с достоинством. — Я сбегаю на часик в деревню, вы и заметить не успеете моего отсутствия.
— Будто бы, — не спустила Жонкелия.
— Ну хорошо, заметите, — сдалась я. — Поплачете себе в уголке, а потом я вернусь, и вы утешитесь.
— Иди уже, куда собралась, — буркнула старуха. — Балаболка.
Разумеется, я собралась в деревню. Корзина была взята для вида, и я даже собиралась прикупить масла и сметаны у жены шорника, чтобы не вызвать ни у кого подозрений. Но на самом деле мне нужна была Модести — та самая блондиночка с яркими, как настоящие сапфиры, глазами, которая так усиленно пыталась со мной поговорить и в Тихом Омуте, и в городе. Мне повезло, и я увидела её у колодца, вместе с остальными девицами. Были там и Хизер, и Кармель, и, скорее всего, ещё кто-то из деревенских ведьмочек. Что ж, очень кстати.
Проходя мимо смеющихся девиц, я приветливо помахала им рукой и пожелала доброго дня.
— И вам доброго дня, хозяйка! — ответили двое или трое, и в их числе была Модести.
Лица девушек обернулись в мою сторону, и глазищи так и вспыхнули драгоценными камнями.
Ух, сколько же здесь ведьм!
Теперь я была уверена, что красота у ведьмочек — явно колдовская. И отражение в медном чайнике — вот их истинный облик. А что будет, если подвести ведьму к зеркалу?..
Я не ошиблась — девицы у колодца словно ждали чего-то от меня. И не надо было обманывать их ожиданий, раз уж мы с судьей решили начать охоту на ведьм. Ну… охоту без драматических последствий, конечно. Потому что вряд ли деревенские девчонки представляли собой какую-то опасную силу.
— Модести, — позвала я блондиночку, и та встрепенулась, — у вас ленты развязались. Давайте поправлю.
С лентами всё было в порядке, но когда Модести подошла, я развязала ленту на её чепце и принялась завязывать снова. Остальные девушки следили за нами, чуть рты не открыв, но я выразительно посмотрела, и красавицы вспомнили, что пришли за водой, а не за сплетнями.
— Я очень ценю, что вы поняли мое горе, — сказала я тихо, расправляя атласные банты на чепчике голубоглазки, которая ловила каждое моё слово, — теперь я чувствую себя почти хорошо и могу вернуться к прежней жизни.
— Госпожа Эдит!.. — выдохнула Модести с восторгом. — Мы так волновались!..
— Да, мне было очень нелегко в этом году, — ответила я сдержанно. — Но теперь начнём постепенно возвращаться к прежней жизни.
— Ой! Как чудесно! — зашептала она, показав в улыбке жемчужные зубки. — Значит, в эту пятницу? Как обычно?
В пятницу? Что у ведьм обычно происходит в пятницу? Стоп! А ведь в прошлый раз я видела эту голую компанию на своей голубятне именно в пятницу. Ведьминский шабаш — вот о чем говорит Модести!
— Скажи, чтобы собрались все, — я затянула последний узелок последней ленты и полюбовалась свой работой. — Вот теперь вы выглядите прекрасно!
— Благодарю за это, — промурлыкала Модести, глядя на меня так жадно, будто хотела съесть.
Я шла от колодца к дому шорника, и чувствовала, как девицы смотрят мне в спину. Оказывается, можно чувствовать чужие взгляды, и это не самое приятное, если быть честным. Свернув в переулок между домами, я не удержалась и выглянула из-за угла.
Девицы у колодца сбились в пеструю стайку — не все, человек восемь или чуть больше, и шептались. А посредине девичьего круга стояла Модести, и глаза у нее горели — прямо полыхали. Белое фарфоровое личико разрумянилось, будто её король пригласил на свидание, а не позвала на местный шабаш вдовая мельничиха. Мне стало немного не по себе. Не заигралась ли я в судейского агента? Вдруг Кроу был прав — эти деревенские ведьмочки вовсе не безобидные существа?
Прокручивая в мыслях короткий разговор с Модести, я дошла до шорника, дождалась его жену и купила кусок несоленого сливочного масла и — самое главное! — свежей сметаны.
Запланированные дела были сделаны, и я отправилась на мельницу, не задерживаясь больше в Тихом Омуте. Мне пришлось опять пройти мимо колодца, но теперь там не было моих яркоглазых подружек, и площадь казалась опустевшей.
Никто не встретился мне и на дороге, но когда впереди показалась синяя крыша мельницы, я заметила на берегу озера одинокую фигуру в черном.
Только это был не судья Кроу, вовсе нет. Это была женщина. Длинное платье, откинутая вуаль струится по ветру…
Я невольно замедлила шаг, и женщина, словно почувствовав мое присутствие, оглянулась. А заметив меня, поманила к себе.
Это была госпожа Анна, бывшая жена Рейвена Кроу.
Чуть не выронив корзину, я перетрусила не по-детски. Что это мадаме вздумалось прогуливаться в гордом одиночестве по берегу озера? Решила утопиться? Только ещё одного утопленника мне не хватало! А вдруг сейчас бывшая жена судьи приревнует и утопит в озере меня саму?..
Я переминалась с ноги на ногу, не зная, как поступить — подойти или, наоборот, дать дёру.
А вдруг, правда, попытается утопить?.. Из ревности?..
Ой, Светик, да тебе уж точно хуже не будет… Как раз проверишь — правы моргелюты или нет, насчет возвращения тебя домой.
Госпожа Анна продолжала подманивать меня — небрежно, как собачку, и даже чуть улыбалась. Непохоже, что собирается кончать жизнь самоубийством. Да и вообще… я её покрепче и посильнее… должна справиться, если дойдёт до драки.
Подняв подол юбки, я пошла к женщине у озера, не сводя с неё настороженного взгляда. Если что — успею убежать. Так что не трусь, Света.
Я ждала, что дама сразу пустится в расспросы, но она молчала, разглядывая меня с головы до ног, а потом отвернулась к озеру, словно позабыла обо мне, любуясь голубой гладью воды.
И зачем звала, спрашивается?!
Выждав с полминутки, я совсем перестала бояться, и только разозлилась. Если у госпожи Анны уймища времени, чтобы стоять тут и релаксировать, то у меня — дел невпроворот. Поэтому я не стала больше затягивать и спросила напрямик:
— Вы зачем меня звали, госпожа? Говорите, поскорее. У меня время — деньги.
— Понимаю, — отозвалась она, продолжая смотреть на озеро. — Вы ведь мельничиха?
Вопрос прозвучал, вроде бы, обыденно, но я сразу насторожилась. Зачем она заговорила про мельничиху? Хочет показать, что я ей не ровня? Ну если кто-то надеется, что я буду комплексовать, то он сильно ошибается.
— Если вы обиделись из-за господина судьи, — сказала я небрежно и немного развязно, — то не портите себе кровь. Тут за ним полдеревни умирает, а про город я и вовсе молчу. Первый мужчина в нашем околотке, так что вам нечего ловить.
— Да, Рейвен умеет произвести впечатление, — не менее небрежно признала госпожа Анна. — Но я тут совсем не из-за него.
— Не из-за него? — быстро переспросила я, чуть не поморщившись, когда она назвала судью по имени.
Ну не нравилось мне, когда эта фифа городская называла бывшего мужа, как задушевного друга. А ведь она его — на минуточку! — упекла в сумасшедший дом. Можно было хоть раскаянье какое почувствовать, или неловкость. Но дама Анна, судя по всему, раскаиваться не собиралась. Она дернула плечом и чуть усмехнулась, показывая, что чувствует себя великолепно.
— Совсем не из-за Рейвена, — повторила она. — Я даже не знала, что его назначили сюда. Случайная встреча. Не самая приятная, знаете ли.
Мне стало досадно, как будто встреча продолжилась со счетом «один-ноль» в пользу бывшей судьихи, но я утешила себя, решив, что дамочка просто выделывается, прикидываясь, что не очень-то ей и нужен был, если встреча прошла не так, как планировалось. Наверняка, казначейская дочка ждала, что судья восплачет горькими слезами и пожелает вспомнить то, что было, а он вместо этого…
— Вы ведь живете на берегу озера? — спросила вдруг госпожа Анна очень деловито.
— Да, — ответила я, оставив пока мысли о судье.
— Давно? — напористо продолжала она.
— Не очень, — осторожно ответила я, не понимая, куда она клонит. — Вообще-то, я из соседней деревни. Мой муж был мельником тут…
— А что местные говорят об этом озере? — женщина резко обернулась ко мне, пристально взглянув в глаза. — Вы слышали что-нибудь?
— Признаться… нет, — теперь я чувствовала себя совсем не в своей тарелке.
С чего это столичная штучка интересуется озером? Услышала что-то про моргелютов? Только этого не хватало! А если ей что-то известно про портал между мирами?..
— Почему вас так интересует озеро, госпожа? — теперь я говорила, подбирая каждое слово, чтобы не сболтнуть лишнего, но разузнать побольше. — Мне кажется, это самое обыкновенное озеро, таких много в этих краях.
— Озер много, — ответила она, понизив голос, — а такое — одно. Чтобы вы знали, в древности его называли Ллин Пвилл, что означало на давно забытом языке «Озеро Преисподней». Считалось, что на его дне находится вход в ад.
Я закашлялась, потому что услышать подобное было немного неожиданно. Будь моя воля, я бы объяснила дамочке, что Ллин Пвилл — это не про преисподнюю. На валлийском языке (а вовсе не на древнем, забытом) это означало «Озеро, принадлежащее королю Пвиллу», только и всего. И никакого ада…
Стоп, Светик. А кем был наш дорогой король Пвилл по легендам? Королем, чья жена пришла в этот мир из другого, призрачного мира. И она была такая умница-разумница, что ее стали почитать, как богиню. Возможно ли, что король взял в жены такую же неудачливую попаданку, как я? Хотя, если она стала королевой, то оказалась поудачливее меня… И как можно было назвать другой мир, когда появилась христианская вера? Конечно же — адом!
— Откуда вы узнали об этом, госпожа? — тут же сменила я тон. — Наверное, прочли в какой-нибудь книге? Вы ведь страх, какая образованная…
— С чего это вы взяли? — самодовольно спросила она.
— Мне рассказывал граф Фуллартон, — тут я даже не соврала, потому что граф и правда дифирамбы пел этой особе.
— Ах, Амбруаз… — она кокетливо поправила вуаль. — Когда-то он был в меня влюблен. Хотел на мне жениться.
— Но вы выбрали господина Кроу, — догадалась я.
Что ж, теперь понятно, почему граф только ядом не плевался, когда рассказывал о судье.
— Выбрала, — подтвердила мои догадки госпожа Анна. — И не слишком пожалела об этом.
«Ага, не слишком, — желчно подумала я. — Не тебя же упекли в сумасшедший дом».
— Так что это была за книга? — вернула я разговор в прежнее русло.
— Не помню, — ответила она, и я только вздохнула от несбывшихся надежд. — Это была какая-то очень унылая книга, которую я прочитала, когда сопровождала батюшку на богомолье. Потом её сожгли, потому что настоятель посчитал, что всё, что там написано — ересь.
— Очень мудро, — уныло протянула я, окончательно попрощавшись с возможностью получить хоть немного полезной информации.
— Разумеется, я не верю в байки про ад, — выдала вдруг столичная госпожа. — Я — человек разумный, без глупых предрассудков…
— Согласна с вами, — поддакнула я с горячностью.
Ладно с ней — с книгой, полной ереси, в которой можно было разыскать отгадку озера моргелютов, главное, чтобы по берегу не шныряли повернутые на мистике дамочки. От таких только и жди неприятностей. Хорошо бы, чтобы эта оказалась не из последователей средневекового мистицизма.
Как в ответ на мои размышления, госпожа Анна со смешком взмахнула рукой:
— Дорога в ад — глупости какие!
— Совершенно верно, — я уже готовилась с облегчением перевести дух, но тут дамочка продолжила мысль.
— Только что-то здесь есть, — сказала она, задумчиво прищуривая глаза и вглядываясь в безмятежную гладь озера. — Недаром говорят, что это озеро исполняет желания.
— Желания? Ерунда!.. — я точно так же, как она, махнула рукой, но на госпожу Анну это впечатления не произвело.
— Нет, это не ерунда, — сказала она веско. — В прошлом году одна моя приятельница ездила сюда и… её желание сбылось. Я тоже хочу попробовать. И не остановлюсь ни перед чем. Пусть даже мне придётся договариваться с самим дьяволом, который прячется на дне, — тут она насмешливо покосилась на меня. — Вы верите в дьявола?
— Ну… как бы… предполагается, что надо верить… — замычала я, уже паникуя.
Что надо этой странной женщине?! Зачем она сюда приехала? И какие-такие желания собирается исполнять?
— Вы единственная, кто живет на берегу Ллин Пвилл, — теперь голос госпожи Анны зажурчал ручейком. — И мне сказали, что вы очень нуждаетесь…
— Ну… — опять замычала я, — не так, чтобы очень… но от денег не отказываемся…
— Я заплачу вам три золотых, — она обернулась ко мне, и ее глаза вспыхнули фанатичным огнем. — Три золотых, если приютите меня на неделю.
Что?! Её только не хватало! Чтобы рассекретить моргелютов и увидеть ведьмин шабаш с моим участием в ближайшую пятницу?
— Это невозможно, — решительно, уже безо всякого блеяния, ответила я. — Наша мельница — совсем не место для такой изысканной и важной особы, как вы.
— Позвольте решать это моей особе, — усмехнулась она очень нехорошо. — Впрочем, я могу и не жить здесь если…
Мне не нравилась эта женщина. Я ничего не могла с собой поделать, но она мне не нравилась. И я бы сама ей заплатила, чтобы она убралась с берега озера, из Тихого Омута, да и из округа в придачу.
Словно испытывая мое терпение, госпожа Анна сделала паузу, и я, помучившись в неведении секунд тридцать, напомнила:
— Если?
Она улыбнулась — холодно, глядя на меня пристально и со значением, а потом отчеканила:
— Если вы прямо здесь и прямо сейчас сообщите, кто может продать мне рецепт приворотного зелья, дорогая моя мельничиха. Или само зелье.
Теперь помолчать пришлось мне.
— Я не ослышалась? — уточнила я, на ходу продумывая тактику дальнейшего разговора.
Если дамочке что-то известно про тихоомутских ведьмочек, я точно не хочу быть в этом замешанной. И самое лучшее — все отрицать и надо всем смеяться.
— Не ослышались, — повторила она. — И не притворяйтесь, что вам не понятно, о чем речь. Моя приятельница говорила, что в прошлом году она приобрела здесь приворотное зелье, и сразу вышла… Вобщем, она получила желанного мужчину. Я хочу получить то же, что получила она. И заплачу золотом.
— Разве ваша приятельница не сказала, у кого покупала это зелье? — ответила я вопросом на вопрос, боясь услышать в ответ, что это мельничиха Эдит открыла в Тихом Омуте подпольную лавку по продаже колдовских эликсиров.
Но по красивому личику госпожи Анны промелькнула тень сожаления:
— Увы, я не успела расспросить её поподробнее. А сейчас моя приятельница уже ничего не расскажет.
— Почему? — подозрительно спросила я.
Если сейчас я услышу, что ещё кто-то утопился в этом озере…
— Потому что она уехала с мужем в Святую Землю, — с досадой призналась бывшая жена судьи. — А мне зелье нужно как можно скорее.
Фух! Ну хоть обошлись без очередного утопленника. И выяснили, что у дамочки нет прямой наводки. А раз нет — пусть ищет себе поставщиков, наивная средневековая женщина. Прикупит козьих какашек вместо колдовских пилюль у какого-нибудь шарлатана — и хватит с неё.
Я сразу приободрилась и почти перестала бояться.
— Мне кажется, вы — разумная женщина, — сказала я, поудобнее устраивая на сгибе локтя корзину с покупками, — и поймёте, что никаких приворотных снадобий не существует. Даже если они есть, то точно не в этом захолустье.
— Правда? — она посмотрела на меня испытующе. — Тогда предложение в силе — три золотых в неделю за постой…
— Исключено, — отрезала я. — Не обсуждается, дорогая госпожа. Возвращайтесь лучше домой и попробуйте приворожить своего
— Думаете? — вежливо спросила она.
— Уверена, — убежденно заявила я. — Всего доброго, приятной прогулки. Только не подходите близко к воде… Так, на всякий случай предупреждаю.
— Хорошо, я учту.
Какая она стала сговорчивая!
Можно было и уйти, но я не удержалась и спросила ещё кое о чём, что беспокоило меня гораздо сильнее, чем я хотела бы признаться:
— Позвольте только узнать…
— Конечно, спрашивайте, — она была сама любезность.
— Для чего вам понадобилось приворотное зелье? Вернее… для кого? — я выдавила эти слова с трудом, но промолчать было выше моих сил. — Решили вернуть бывшего мужа?
Она рассмеялась так искренне, что я удивилась, и обиделась, и хмуро смотрела на неё, ожидая, когда дама просмеётся.
— Начинаю верить, что за Рейвеном увиваются все местные красотки, — сказала она, вдосталь посмеявшись. — Но можете успокоиться, моя дорогая. В случае с моим мужем вам не поможет даже приворотное зелье, в которое вы не верите.
Я слушала её мрачно, не перебивая. Пусть выскажется, эта донна Анна Распрекрасная. «Моим мужем»! Какой твой муж, дорогуша? Вы давно разведены, он про тебя забыл и вспоминать не хочет.
— Не поймите меня превратно, — голос госпожи Анны снова зазвенел ручейком, — вы очень миленькая, даже хорошенькая… Но Рейвен… Как бы вам сказать, чтобы не обидеть? Рейвен предпочитает женщин изысканных, утонченных, пусть и одетых в унылые черные платья. И чтобы ум у дамы был утонченным… А вы, — она поджала губы и приподняла брови, сочувственно покачав головой, — вы не в его вкусе. Найдите себе лучше мельника. Или кузнеца какого-нибудь. Которому будете ровней.
В этот момент я с удовольствием утопила бы её собственноручно, но промолчала, потому что она не сказала главного. Она не сказала, кого собиралась приворожить. И пока я ждала ответа, мне казалось, что кто-то сжимает сердце ледяной рукой — всё сильнее, всё крепче…
— Перепугались, милочка? — поддразнила меня госпожа Анна. — Успокойтесь, Рейвен меня не интересует. Моя цель — командор Оттавио Сильвани, если вам что-то говорит это имя.
Ледяная хватка, сжимавшая моё сердце, отпустила в один миг. Ну конечно, зачем нашей милости провинциальный судья, если есть какой-то там командор?
— Честно говоря, перепугалась, — сказала я ей на прощание. — За вас, госпожа хорошая. Не хотелось, чтобы какая-нибудь поселянка свернула бы вам шею на почве ревности. У вас такая красивая шейка… Очень было бы жалко.
Она невольно отшатнулась, вскинув руки к горлу, будто я уже собиралась её душить, но тут же приняла гордый вид и приосанилась.
— Вы мне угрожаете? — спросила она насмешливо.
— Нет, — пожала я плечами. — С чего бы? Вы же очень понятно объяснили простой мельничихе, что ей нечего ловить с благородными господами. Но на вашем месте, я бы не бродила здесь одна. Мало ли что бывает.
Наградой мне был злобный взгляд — красоточка сразу сбросила личину благожелательности. Поклонившись, я зашагала в сторону мельницы.
Рейвен предпочитает изысканных и умных женщин.
А кто сказал, что я не такая?..
Рейвену нравятся изысканные. Ха!
Я размешивала ложкой ароматный суп в котелке и кипела, как этот самый котелок, вспоминая встречу с бывшей женой судьи.
Командора ей захотелось, видите ли. Не зря я сразу обозвала её донной Анной. Строит из себя изысканную невинность, а сама прискакала в Тихий Омут за приворотным зельем.
Только мужики — они на приворотные зелья не клюют. Хоть тридцать ведьм возьмутся его варить.
А вот мой супчик, над которым я колдовала с утра…
На всю мельницу пахло разваренной говядиной и перчиком, когда снаружи раздался знакомый стук копыт.
— Судья притащился, — сказала Жонкелия, сунув голову в дверной проём. — Иди, встречай!
— Уже бегу, — проворчала я и подумала, что мы с мамашей поменялись ролями. Обычно ворчать было ее привилегией.
Выйдя на крыльцо, я смотрела, как судья спрыгнул с вороного, привязал его к изгороди, и снял шапку, приветствуя Жонкелию, а потом меня.
— Вы снова вовремя, — обрадовала я его. — У нас сегодня суп со свёклой. Язык проглотить можно!
— Если честно, меня больше интересует, нет ли у вас новостей про ведьм, — заметил Кроу, когда я пропустила его в дом и как можно плотнее закрыла дверь, чтобы поговорить без свидетелей.
— Ой, да никуда ваши ведьмы не денутся, — сказала я, достав из печи круглые румяные булочки и щедро сдабривая их чесночной заливкой.
— Чесночный хлеб? — спросил судья, тут же позабыв про ведьм.
— Первейшее средство против нечисти, — пошутила я, выставляя тарелку с мелко нарубленным укропом, чашечку с густой сметаной и наливая в глубокую чашку свекольный суп, который в моём мире назывался попросту борщом.
Этот борщ я варила особым хитрым образом, чтобы сохранить малиново-красный свекольный цвет. Я не признавала тушения свёклы с уксусом или припускания её отдельно в сковородке с водой или огуречным рассолом. Нет, ни один из этих способов не давал того замечательно, настоящего, свекольного цвета, который заставлял мужчин трепетать и стонать, как от самой изысканной любовной ласки.
Для этого всего и требовалось, что варить говяжий бульон, опустив в него свёклу
Хочешь поразить мужчину в самое сердце — свари борщ. Пусть он будет огнедышащий, красный, полный вкусного, пропитанного овощным духом мяса, и подай этот кулинарный шедевр со сметаной и чесночными пампушками. А потом — просто наблюдай…
Вот я сидела и наблюдала, как судья уплетал борщ так, что за ушами трещало. Словно вместо свекольной похлебки я подала к столу манну небесную пополам с божественной амброзией.
Первая тарелка с пятью пампушками была уничтожена в считанные минуты, и я без слов налила вторую порцию, а потом и третью.
После третьей тарелки судья посмотрел на котелок, подумал, и покачал головой, отказываясь от добавки и зажевывая стебелек укропа.
— Понравилось? — спросила я из чистого женского кокетства.
— Я в восторге, — признался Кроу, глядя на меня с таким восхищением, будто я была самой изысканной женщиной во всем мире. — Это ведь римский суп? Суп из свёклы нас научили варить римляне… Вы из Рима?
— Точно — нет, — ответила я со смехом. — В моём мире этот супчик не считают достоянием римской кухни. Но из-за этого блюда разворачиваются нешуточные споры, почти национальные войны. Колдовское блюдо, на самом деле.
Лучшее приворотное зелье, между прочим. Безо всяких лепестков роз и ирисов.
— Война из-за супа? — попытался осмыслить судья. В вашем мире убивают из-за супа?
— До убийств ещё не дошло, — признала я. — Но только потому, что спорят по интер… — тут я вздохнула, потому что объяснить человеку из английской глубинки средних веков про интернет и виртуальные споры было невозможно. — Ладно, всё это осталось там. Даже вспоминать не надо…
— Вспомнили свой мир и загрустили? — проявил проницательность Рейвен. — Скажите что-нибудь на своем родном языке?
Он сидел за столом, напротив меня, и глаза у него были — как ежевика под дождем. Черные, блестящие. Колдовские глаза…
И я сказала по-русски, глядя в них, как в зеркало:
— Хоть вы и балбес, господин судья, но очень мне нравитесь.
Он слушал меня очень внимательно, и когда я замолчала, заговорил не сразу, а после долгой паузы.
— Ваш язык звучит, как песня, хозяйка. А что вы сказали?
— Пожелала вам приятного аппетита, — засмеялась я.
— Правда? — судья посмотрел на меня пристально, и черные глаза загорелись. — А я думал, вы сказали кое-что другое…
— Что же? — спросила я в приятном волнении.
— Попросили вас поцеловать, — произнес он и подался вперед, переводя взгляд на мои губы.
Всего лишь поцелуй — это совсем не страшно, и ничего не значит.
Почему бы и не поцеловаться с красивым и обходительным мужчиной? Чуть-чуть романтики… Разве я этого не заслужила?
Судья ждал и смотрел так же жадно, как до этого — на тарелку с борщом. Хотя… нет, не так смотрел. В его глазах я видела не только страсть, но и нежность… Нежность к мельничихе? А почему бы и нет?..
Я уже готова была сказать заветное «да», как вдруг в окно за спиной судьи кто-то заглянул. Лица я не увидела — только силуэт, промелькнувший за подоконником, но этого хватило, чтобы от неожиданности уронить нож и разделочную доску, которые я держала в руках.
Судья оглянулся рывком, но в окне уже никого не было.
— Что там такое? — спросил Рейвен отрывисто.
— Не разглядела, — призналась я, поднимая доску и нож. — Моргелюты, наверное. Опять хлеб выпрашивают, прожоры ненасытные.
— Не нравится мне ваша дружба с ними, — нахмурился судья. — Берегитесь их.
— Они безобидные, — заступилась я за водяных. — К тому же, бояться вашу честь, как черт ладана. Пока вы со мной, мне ничего не грозит.
— Да? — оживился он. — Может мне нужно…
— Ни слова больше, — перебила я его, пока не наговорил чего лишнего. — Мы же решили, что у нас только деловые отношения.
— Решили, — со вздохом признался он. — Но поцеловать-то вас можно?
Вид у него был грустный и такой потешный, что я не удержалась от смеха.
— Ну если только потихонечку, — согласилась я.
Он тут же рванул из-за стола, но я погрозила ему пальцем:
— Потихонечку — это значит, без свидетелей. А у нас тут — проходной двор. Пойду вас провожать, вот и поцелую на прощание. А сейчас у нас яблочный пирог на десерт. Готова поспорить, такого вы никогда не ели.
На самом деле, я не знала, готовят ли в Тихом Омуте подобные пироги. В моем мире это блюдо называлось «Корнуолльским яблочным пирогом», и наверняка, не просто так называлось. Скорее всего, его придумали где-то в этой части Британии, но как бы там ни было, пирог получился отменный, и попробовать его стоило в любом случае.
Тесто для него замешивалось самое обыкновенное — на яйцах, сметане и масле, не слишком густое, а вот порезанные на дольки яблоки укладывались особым способом — ставились в тесто ребром, выпуклой стороной вверх, от центра по кругу. Это позволяло тесту подняться между яблочных кусочков, не позволяя начинке раскиснуть, но в то же время сохраняя фруктовую сочность. Когда я принесла пирог из кладовой — уже остывший, политый медом, это почти примирило судью с тем, что поцелуи мы перенесли на потом.
— Ваша правда, хозяйка, — признал он, прикончив второй кусок, — такого дивного пирога я не ел ни разу в жизни. Вы точно были хранителем книг, а не поваром при королевском дворе.
— Точно, точно, — успокоила я его. — Прежде, чем испечь этот пирог, я скормила моргелютам три неудачные попытки. Эх, мне бы одну из тех книжечек, которые я читала… Или энциклопедию рукоделий, на худой конец…
Когда Жонкелия и два наших работника пришли ужинать, проводив последнего клиента, судья засобирался домой, прихватив узелок, в который я увязала два огромных куска пирога.
— Пойду, провожу, — сказала я мамаше Жонкелии, — чтобы господин судья не заблудился.
Судя по взгляду, брошенному на меня и судью, старуха сильно сомневалась, чтобы черти могли заблудиться, но промолчала, и начала собирать на стол.
А мы с Рейвеном спустились с крыльца, он взял своего вороного под узды, и повел к лесу. Я шла рядом, вполголоса рассказывая, как поговорила с Модести, пообещав прийти на шабаш в пятницу, и уже с уверенностью заявила, что Эдит приторговывала колдовскими эликсирами далеко за пределы Тихого Омута.
— У меня сведения, что к ней приезжали даже из столицы, — сказала я. — Вот и разгадка, откуда у Бриско денежки на постройки.
— Думаете? — привычно засомневался Кроу. — Он так недолго прожил в деревне, прежде, чем разбогател… Как бы он смог так быстро наладить продажу зелий? Тем более — в столицу? И откуда вам это известно, черт побери?!
— Птички нашептали, — уклончиво ответила я, готовая, скорее, откусить себе язык, чем признаться, как мы беседовали сегодня с бывшей мадам судьихой. Я, вообще, не хотела вспоминать о ней в разговоре с Рейвеном. Вот бы забыть про неё, как будто её не существует…
— И всё-таки, мне это кажется маловероятным, — не соглашался судья. — Не забывайте, что я лично разговаривал с Эдит, и с Бриско. И первая показалась мне наивной овечкой, а вот второй был хитер, как жук. А по-вашему выходит, это она всем заправляла.
— Как вы недоверчивы к женщинам, — покачала я головой. — Я могла бы вам порассказать много чего из истории, чтобы вы поняли, на что способны женщины — это наивные овечки, нежные бабочки, легкомысленные…
— А на что вы способны? — судья вдруг схватил меня за талию, бросив поводья.
Мы как раз вошли под кроны деревьев, и кусты шиповника скрыли от нас мельницу.
— Вы мне кое-что обещали, хозяйка, — напомнил судья, прижимая меня к себе всё крепче. — Надеюсь, сдержите слово?
— Ого, в вас проснулся боевой дух, ваша честь! — пошутила я, чувствуя себя в его объятиях очень приятно. — Наверное, мне пора звать на помощь?
— Наверное, мне повезло, что рядом нет амбарного замка? — ответил судья в тон. — Но я ведь не такой страшный…
— Совсем нет…
— Если честно, я до сих пор как в угаре, только вспомню про голубятню…
— Чем же она вас так поразила?
— Не она, а вы, хозяйка…
Мы перешли на шепот, хотя никто не мог услышать нас, кроме вороного коня, но и тот отвернулся, словно не желая нас смущать.
— Только шапку сначала снимите, — посоветовала я. — Чтобы ненароком глаза мне не выколоть.
Рейвен тут же сорвал шапку и бросил её куда-то в траву, а потом поцеловал меня, и я позволила себе закрыть глаза и, говоря образно и языком поэтов прошлого — утонуть в его объятиях.
Нет, в прошлый раз мне не показалось, и господин судья точно не умел целоваться. Хотя и старался. А уж как старался!.. По-моему, в один миг были забыты и утопленники, и моргелюты, и ведьмы… Понадеемся, что и бывшая жена забылась вместе со всей нечистью.
Поцелуй в лесных сумерках продолжался, и я немножко увлеклась, уже сама обняв судью и привстав на цыпочки, чтобы быть как можно ближе к нему. Рейвен на секунду оторвался от меня, тяжело дыша, и я решила немедленно брать дело в свои руки. Вернее — в зубы, легонько укусив его за нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, а потом во всей красе продемонстрировав, что значит — целоваться по-французски.
Судья оказался отличным учеником и вскоре уже способен был преподавать поцелуйные мастер-классы мне самой. Одновременно он умудрился забраться рукой за край моего корсажа и очень нежно, и проворно нашел, оценил и одобрил те булочки, для которых муки не надо.
Боюсь, тут я совсем увлеклась, потому что опомнилась, только когда судья подхватил меня на руки и потащил куда-то с обочины в лес.
— А куда это вы меня несёте? — спросила я благожелательно, когда господин Кроу уронил поводья, и вороной, оставшись на дороге, задумчиво посмотрел нам вслед.
— Мне надо отвечать на этот вопрос? — спросил он, но нехотя остановился.
— Можете не отвечать, — успокоила я его, — но вот отпустить меня вы обязаны. Не теряйте головы, ваша честь. Она вам ещё понадобится. Голова, я имею в виду.
— Считайте, что я вам всё отдал — голову, сердце, душу, — сказал судья, жадно глядя мне в лицо и совсем не торопясь ставить меня на ноги. — А вы — точно не ведьма? А то я что-то начал сомне…
Договорить он не успел, потому что зашипел змеёй и выпустил меня так резко, что я едва успела встать на ноги, чуть не упав. Волосы упали на лицо, и я не сразу поняла, почему господин судья скачет, как козел, ругаясь при этом совсем не романтическими выражениями, а когда разглядела — чуть снова не свалилась на землю, на этот раз от хохота.
Моё новое приобретение — черный Лексус — каким-то образом оказался на большой дороге, подкрался к нам незаметно и вцепился в ляжку господину судье. Осёл и сейчас не собирался отпускать судью, держа его за штаны зубами, а Рейвен безуспешно пытался схватить его за ухо.
— Вы кого купили, хозяйка?! — заорал он, уже не сдерживаясь. — Это же не осёл! Это собака какая-то!..
Он, наконец, добрался до ослиных ушей, и Лексус, протяжно заревел, разевая рот и выпуская судейские штаны.
— Исчадье ада! — рявкнул Рейвен, отправляя осла пинком подальше и поглаживая себя пониже седалища, повыше колена. — Он мне полноги отхватил!..
— Да нет… ваши ноги на месте… — еле выговорила я, изнемогая от хохота. — И всё остальное… тоже… к огромному счастью!..
— Вам смешно, — произнес он укоризненно. — Ослов надо привязывать покрепче, к вашему сведению.
— Запомню на всю жизнь, — заверила я его. — Но каков мой Лексус!.. такой момент испортил!..
— Я тоже запомню, — ледяным тоном сказал судья и так посмотрел на Лексуса, что осёл мгновенно насторожился. — И думаю, что скоро появится ещё один утопленник.
Он сделал всего один шаг по направлению к Лексусу, и осёл вдруг сорвался с места и помчался прочь с такой скоростью, что я только рот открыла, мигом позабыв смеяться.
Признаться, я и подумать не могла, что ослы могут мчаться быстрее легкового автомобиля. А осёл мчался — только ноги мелькали!.. Я сообразила, что к чему, только когда Лексус на полном ходу погнал вдоль дороги в сторону города, а потом резко свернул в чащу, ломая кусты и валежник.
— Он же сбежит! — переполошилась я и рванула следом за ослом.
В скорости я явно проигрывала, поэтому потеряла его из виду сразу же. Некоторое время ещё слышалался треск веток, но потом осёл, видимо, затаился, потому что стало тихо.
Я остановилась, тяжело дыша, и прислушалась, пытаясь определить, где прячется моя взбалмошная скотина.
— Лексус! — позвала я ласково. — Ну же, не прячься. Хочешь яблочко? У меня есть вкусное, сочное яблочко как раз для хороших осликов. Ты же хороший ослик?
— Ему надо палкой по хребту, а не яблочко, — сказал судья, догоняя меня и ухитряясь почесывать ляжку на ходу.
— Это вы присоветовали мне купить осла, — заметила я.
— Осла, но не бешеного черта, — огрызнулся Рейвен. — И где его сейчас искать, по-вашему? Ночью, в лесу, возле Гиблого озера!
— Вообще-то, это вы его напугали, пообещав утопить, — напомнила я. — Это от вас он… Как вы сказали? Гиблое озеро? Теперь оно называется так?
Что ж, после всех утопленников, этому озеру вполне соответствует такое название. Не слишком приятно быть мельничихой с Гиблого озера, но против фактов не пойдешь…
— Оно давно так называлось, — буркнул судья. — Вы умудрились попасть в удивительно милое место, если что.
Я бы с удовольствием ответила — в какое место, по моему мнению, я попала, но сейчас важнее было найти осла и выяснить побольше про Гибельное озеро. Потому что тогда получается, что госпожа Анна не зря интересовалась именно
— Лексус где-то залёг, — сказала я, взяв судью за руку. — Пойдёмте справа налево, где-нибудь на него наткнёмся…
— Затея — не очень чтобы так, — тут же откликнулся он, покрепче сжимая мою руку. — Но я готов пойти с вами куда угодно.
— Вот и хорошо, — кокетливо улыбнулась я, — а что там насчет Гиблого озера? Разве это — не Тихий Омут?
— Тихий, Тихий, — проворчал он, первым углубляясь в лес и ведя меня за собой. — Только всем известно, кто водится в тихих омутах.
— Моргелюты, — подсказала я ему. — Но только вряд ли они будут кого-то топить. Им нужен только хлеб, покойники ни к чему.
— Это они вам сказали? — хмыкнул судья. — Милые водяные черти?
— Не придирайтесь к словам, — сказала я строго. — Лучше расскажите, что знаете об этом озере.
— Что это оно вас так заинтересовало?
— В моем мире его называют Озером Пвилла, — мне по-прежнему не хотелось упоминать про бывшую жену Рейвена, особенно когда он вот так держал меня за руку и вел за собой, отыскивая моего упрямого осла. — По легенде, король Пвилл взял в жены женщину из потустороннего мира, а сегодня я услышала, что кто-то верит, что на дне озера — вход в преисподнюю…
— И что так переполошились? А, ну да. Вы же тоже, кажется, оттуда?
— Очень смешно, — сказала я почти трагично. — Замечательная шутка.
— Ладно, не злитесь, хозяйка, — примирительно сказал он. — Я не слышал ничего про преисподнюю и двери между мирами, но когда Бриско поселился здесь, деревенские говорили, что это не к добру. Вас не удивило, что графский мельник обосновался в другом месте? Хотя здесь и берег ровнее, и протока есть. Отличное место для мельницы, но что-то господин Закхей не торопится сюда перебираться.
— Чего же он опасается? — навострила я уши. — Узнал про моргелютов?
— Может и узнал, но я слышал кое-что другое от местных. Якобы это озеро исполняет заветные желания…
Госпожа Анна говорила об этом же. Её подруга, якобы, получила в мужья того, о ком мечтала, и сама бывшая жена судьи приехала в Тихий Омут за исполнением желаний…
— …но берёт за это очень дорогую цену, — закончил Рейвен фразу.
— Дорогую цену? Что-то вроде продажи души?
— Что-то вроде, — подтвердил он. — И я убедился в этом на собственном опыте.
— Это как? — опешила я.
Судья остановился и повернулся ко мне, не выпуская мою руку из своей. Сумерки вокруг нас сгущались, пахло осенней листвой и травой, нагретой за день солнцем, в небе высыпали первые звезды, и всё было бы очень романтично, если бы не разговоры о продаже душ.
— Когда я увидел мертвую Эдит, — сказал судья и осторожно обнял меня за талию, притягивая к себе, — и поехал к мельнице, а потом увидел Жонкелию, плачущую на берегу, то подумал: лучше бы вместо утопленницы в этом озере плавала женщина — живая, красивая и… голая. И появились вы.
— Ничего себе, желаньице… — протянула я, переваривая то, что услышала.
— Появились вы, и я этому очень рад, — повторил Рейвен и наклонился с явным намерением продолжить мастер-класс по поцелуям, но я уперлась ладонью ему в грудь.
Вот нашел время для нежностей! Сам загадал у Гиблого озера голую женщину, мой осёл пропал, зима, между прочим, на носу!..
Подождите, ваша честь, — я уставилась на звездочки небесные, соображая, что к чему, и постепенно кусочки мозаики начали складываться в одно целое. — Жонкелия говорила, что сидела на берегу и звала Эдит, хотела, чтобы она вернулась живой. Моргелюты хотели вернуть Эдит, чтобы их кормили хлебом, а вы мечтали о… я, вообще, в шоке, от вас, мужчина. Нашли, о чем мечтать при исполнении…
— Над своими желаниями никто не властен, — ввернул без зазрения совести этот развратник, не выпуская меня из кольца рук.
— Но все три желания сбылись, — перебила я его, не собираясь пока вникать в его
— Это могло быть просто совпадением.
— Не слишком ли много совпадений? — не поверила я. — Возможно, дело и правда в озере. Но о чем желали Римсби, кузнец и сама Эдит? Ведь не о том, чтобы утонуть!
— Ну, наш добрый кузнец мечтал всадить вам пулю между глаз.
Я посмотрела на судью укоризненно. Вот что он такое болтает? То нежности не к месту, то суровости. Вечно у этих мужчин нет золотой середины.
— Ищем осла, — напомнила я ему сурово. — А где ваша шапка, позвольте спросить?
— Оставил на дороге, как и коня. Если их украдут…
— Сами будете виноваты. Нечего пугать бедных осликов и беззащитных женщин!
— Бедных осликов… — фыркнул он, но насчет женщин промолчал.
Мы двинулись дальше, пробираясь через заросли, и почти сразу натолкнулись на Лексуса. Тот стоял на прогалинке и преспокойно жевал.
— Вот он, посмотрите на него! — заявила я, уперев руки в бока. — Стоит, мой лохматый красавчик! Осторожнее, ваша честь, не вспугните.
Судья зашел с одной стороны, я с другой, но осёл вёл себя на удивление спокойно. То ли набегался, то ли последняя зеленая травка, которую он нашел, заставила его примириться с действительностью.
— Запомни, что я — твоя хозяйка, — продолжала я, потихоньку подбираясь к ослу, в то время, как Кроу подходил с другого ослиного бока. — И ты должен меня слушаться, Лексус. И откликаться на своё имя!
Мне показалось, судья хмыкнул, но я не позволила себя смутить.
— Обязательно откликаться, — повторила я строго.
Мы зажали осла с двух сторон, и я взялась за конец веревки, висевший на шее Лексуса.
— Да мой герой оборвался с привязи, — протянула я, обнаружив, что верёвка перетёрлась. — И пошел на большую дорогу, разбойник… — тут я замолчала на полуслове, потому что обнаружила, что лопает моя бродячая животина. — А где он нашёл яблоки?
— Яблоки? — удивился судья.
В ответ Лексус важно захрустел и спустя секунду уронил нам под ноги яблочный огрызок.
— Яблоки садовые, — заметил Рейвен и пошарил в траве. — И тут ещё кое-что…
Нашей находкой оказалась простая кожаная сумка — потертая, вместительная, на крепком ремне. В ней обнаружились пара яблок, пучок рваных тряпок, пучок соломы, какая-то бутылка и мешочек с кремнем и кресалом.
— Опять какое-то приворотное зелье? — заволновалась я, когда мы обследовали содержимое сумки. — Но почему здесь, в глухом лесу?
— Не так уж и в глухом, — проворчал судья, и тоже посмотрел на звёздочки, прикидывая, где мы находимся. — Похоже, мы прямо за вашими огородами, хозяйка. Кто-то сидел здесь, хрупал яблоки и… — он открыл бутылку, понюхал и кивнул, что-то уясняя для себя. — И мечтал вас поджечь, похоже. Здесь горючее масло и всё что нужно для хорошего пожара.
— Поджечь?! — переполошилась я. — Да кому это нужно!
— Ну, пару-тройку лиц я могу сразу назвать, — ответил Рейвен, загоняя пробку в бутылку и закидывая сумку себе на плечо. — И ещё с десяток — когда хорошо подумаю.
— Да вы шутите!
— Шучу, — смягчился он, протягивая мне яблоки. — Ведите своего зверя. Мне надо забрать коня и узнать, чья это сумка. И почему этот кто-то бросил её здесь, а не спалил вашу мельницу ещё полторы недели назад.
— Почему это две недели? Может, сумку бросили здесь вчера, или ещё летом…
— Здесь яблоки урожая этого года, — Рейвен неодобрительно покосился на Лексуса, которому я протянула яблоко на ладони. — Осторожнее, чтобы он вам пару пальцев не оттяпал… А корпия и солома только немного повлажнели. Дождь шел в позапрошлую пятницу. Если бы сумка валялась здесь до дождя, в ней всё бы промокло.
Сказать против этого было нечего, и я погрузилась в мрачные размышления. Неужели, кто-то хотел меня сжечь? Можно было бы списать покушение на кузнеца, но вот незадача — Шолдон утопился гораздо раньше.
Судейский конь ждал нас у обочины, а вот шапку мы не нашли, как ни искали, потому что напрочь забыли то место, где начали целоваться.
— Ладно, завтра посмотрю, — сказал Рейвен, провожая уже меня до мельницы. — Когда поеду в город. А если пропала — не страшно. Шапка старая, куплю новую, только и всего.
— Заезжайте завтра на ужин, — пригласила я, крепко держа за верёвку Лексуса, потому что яблоки уже кончились. — Заодно расскажете, если узнаете что-то про сумку.
— Заеду, — пообещал он и наклонился поцеловать на прощание, но я увернулась и погрозила ему пальцем. — Какая вы несговорчивая… — вздохнул судья.
— А вы — такой торопыжка! — поругала я его. — Всё, идите.
— А вы? — тут же спросил он.
— Посмотрю вам вслед, — сказала я.
— И на том спасибо, — он вздохнул ещё печальнее, окинул меня взглядом с макушки до пяток, и пошел в сторону деревни, уводя в поводу вороного.
— Борщ — лучшее приворотное средство, — сказала я Лексусу, после того, как судья оглянулся в десятый раз. — Ты согласен?
Наверное, надеялся, что я всё-таки его окликну. Но я только помахивала ему рукой, желая доброй дороги, и вскоре и он сам, и его конь скрылись в лесу.
Разумеется, Лексус мне не ответил. И я знала — почему. Потому что он предпочитал яблоки, а не борщ.
Пятница приближалась, приближался шабаш, а я была занята бумажным делом. Тряпки долежались до нужной кондиции, и я, замотав лицо платком, чтобы не так мучил запах, выполоскала их в двадцати водах, загрузила в каменную ступку и принялась толочь.
Дело оказалось совсем нелегким, нелегким — до мозолей на ладонях, но Жонкелия, по-прежнему ворчавшая, что я занимаюсь ерундой, притащила митенки — что-то вроде перчаток без пальцев, связанные из толстой шерстяной нити.
— Надень, — буркнула старуха. — А то потом тебя лечить ещё… на лекарства тратиться…
— Какая вы милая, когда брюзжите не по делу, — ответила я, но подарок приняла с благодарностью.
Стало немного легче, но к полудню у меня заболели плечи.
Ничего, когда граф увидит результат и раскошелится, я полностью переоборудую мельницу. И тогда не надо будет заниматься мартышкиным трудом. Тогда всё будет делать вода и жернова, а мне только и останется, что следить, присматривать и получать доход.
Такие у меня были мечты, а пока приходилось толочь тряпки и думать, что врать ведьмочкам, чтобы меня не разоблачили. К обеду ожидался луковый суп — густой, ароматный, на крепком говяжьем бульоне, с сырными гренками… Придёт судья, расскажет, о чем узнал, может, снова поцелует перед уходом…
Я вспоминала наши вчерашние приключения и улыбалась, хотя обнаружить поджигателя в своем окружении было совсем не забавно. Но судья…
— Эдит! — оторвала меня от мечтаний Жонкелия. — К тебе пришли!
— Кто? Господин Кроу? — я бросила пест и сорвала с лица платок, приглаживая волосы и прихорашиваясь на ходу.
Жонкелия закатила глаза, но ничего больше не сказала, а я уже выбегала во двор, попутно проверив — хорошо ли привязан Лексус, который меланхолично жевал сено у изгороди. Вот только во дворе меня ждал вовсе не Рейвен Кроу, а… а совсем другой мужчина.
Оперевшись о покосившийся забор, он смотрел на озеро, стоя ко мне спиной, и напевал очень знакомую мне песенку:
— Моя курочка-цокотурочка…
Я остановилась, будто налетела на невидимую стену. Мужчина услышал шаги и оглянулся.
— Димак! — сразу узнала я его и всплеснула руками. — Вам-то что здесь нужно? Вам ведь… — тут я прикусила язык, чуть не сказав «вам ведь заплатили».
Ведь подразумевается, что я не знаю о разговоре судьи и этого господина. Я ведь не присутствовала при этом. То есть присутствовала, но неофициально.
— Добрый день, хозяйка, — поприветствовал меня Димак радостно, как влюбленный, встретивший свою даму сердца после долгой разлуки. — Как здоровьице? Как меленка? Скрипит? — он засмеялся над собственной шуткой.
— Зачем пришли? — моим первым желанием было прогнать этого мужлана, но потом я передумала. Любопытно порасспросить его о деятельности настоящей Эдит. И про песенку разузнать.
Признаться, песенка напугала меня почти так же, как первое явление моргелютов. Чем-то она была сродни привидению, эта песенка — появлялась всегда не к месту и неожиданно. Будто призрак Бриско вставал из могилы. Хотя, если верить Жонкелии, эту песню знали все… Но не все же распевали на каждом углу!..
Я изобразила приветливую улыбку и сказала:
— Может, пройдете в дом? Там и беседовать удобнее, и могу угостить вас вкусной луковой лепешкой. Готова поспорить, вы таких и не пробовали!
— Не откажусь, не откажусь! — с восторгом принял мое приглашение Димак.
Он даже ладони потер в предвкушении. Ещё бы знать, что он предвкушает? Вкусно поесть на дармовщинку или…
— Какую забавную песенку вы пели, — сказала я, когда мы поднимались по ступеням. — Откуда её знаете?
Мы зашли в кухню, и Димак сразу же по-хозяйски плюхнулся на лавку, поставив локти на стол. Грубиян и невежа — вот он кто, этот Димак. Но я поставила чайник на угли, наполнила две питы луковым салатом, который мы с Жонкелией приготовили утром, и предложила гостю угощение на тарелочке.
— Забавные штучки, — заметил нежданный гость и тут же откусил половину, и добавил с набитым ртом: — И вкусные!.. Да вы настоящая волшебница, хозяйка!..
Я пожала плечами, предпочитая не отвечать на этот намек.
Волшебница.
Постеснялся сказать — колдунья? Ведьма?..
— Так откуда песенка? — напомнила я, наливая ему травяного чая.
Он хитровато посмотрел на меня, расплывшись в улыбке. Я заметила, что одного верхнего зуба слева у него не хватало. Тут к гадалке ходить не надо — ясно, что выбили. И ясно, что было, за что.
— Это же ваша любимая песенка, хозяйка, — выдал Димак, в пару секунд съедая вторую луковую питу и шумно прихлебывая горячий чай. — Но кое о чем я буду молчать… если вы заплатите.
Вот зачем пришел этот неприятный человек. Я смотрела на него, удерживая улыбку, и лихорадочно размышляла: что он знает об Эдит? Что он может знать? И могут ли мне повредить его знания?
— Я недорого прошу, — продолжал тем временем Димак. — Двадцать золотых. Вернете долг — и я, так и быть, обо всем забуду.
«Долг тебе уже вернули!», — чуть не бросила я ему в лицо, но промолчала, обдумывая ситуацию.
Чем он может мне угрожать? Ну, скажет он, что Эдит покупала у него составные для приворотного зелья.
Так ты ещё докажи — что для приворотного! Может… может, Эдит принимала ванну с травами. Или лечилась средствами народной медицины. Это не преступление — покупать какие-то там лепестки и корешки.
И разговоры с какими-то женщинами — это тоже не преступление.
А вот если заплатить ему… Судья заплатил. И что? Димак пришел требовать деньги уже с меня. Такой человек не остановится. И придет снова, и снова. Всегда платить? Было бы за что.
— Не понимаю, о чем вы, — сказала я ледяным тоном.
— Не понимаете? — уточнил он, прихлебывая чай и глядя на меня поверх кружки.
— Может, расскажете? — предложила я. — А то цену обозначили, а товар не показали.
— Мне нравится, как вы подходите к делу, — осклабился Димак. — Значит, договоримся.
— Товар, — напомнила я, для верности постучав пальцами по столу.
— Да не притворяйтесь, хозяйка, — протянул он. — Мы с вами прекрасно знаем, для чего вам понадобились те травы. За такое костер полагается. После покаяния у инквизиции.
Значит, всё-таки, ведьмовство. Эдит ведьмачила с местными девицами. И сейчас я расплачиваюсь за то, что мельничиха основала подпольную артель по производству приворотных зелий. Чудесно. Просто чудесно.
Я встала и прошлась по кухне — от стола к печке и обратно, заложив руки за спину и задумчиво наклонив голову.
Димаку надоело ждать, и он развязно сказал:
— Ну так что? Мы поладим? Впрочем, могу скинуть пять золотых. Если будете добры ко мне, хозяйка.
— Что? — я обернулась, глядя на него сверху вниз.
— Если мы поладим не только в делах, — подмигнул мне Димак. — Вы женщина красивая, я сразу это заметил. Пять золотых ведь на дороге не валяются, верно?
— Благодарю, но замуж я не собираюсь, — решила отшутиться на такое совсем не заманчивое предложение.
— А я вас и не замуж зову, — хохотнул он. — Просто если захотите уменьшить сумму по долгу, я готов и уступить. Если вы готовы уступить.
И этот гадёныш опять мне подмигнул.
На мгновение я потеряла дар речи. Закхей, Римсби, судья — они, хоть, замуж звали, а этот…
Но нельзя показывать, что ты боишься, Света. Только выкажешь страх — считай, что пропала.
С шантажистами я никогда не общалась в своей прежней жизни, но фильмы о них смотрела, и криминальные хроники читала. Шантажист — он как клещ. Присосался — и не избавишься, пока не прихлопнешь. Прихлопнуть его, что ли?.. Ой, что-то в последнее время я стала слишком кровожадной. Сначала собиралась топить госпожу Анну, теперь вот этого…
Конечно, насчет прихлопа — это были всего лишь мысли. Я точно не смогла бы никого убить, и даже быть причастной к убийству косвенно, попросив, например, моргелютов притопить Димака. Ещё один утопленник точно никого бы не удивил. Но даже из-за такой жадной гадины не стоит марать руки и душу.
Поэтому я скрестила руки на груди с самым дерзким видом и сказала, глядя на Димака в упор и с усмешкой:
— Да, пять золотых не валяются. И двадцать тоже не валяются. Но я что-то не помню, чтобы была вам должна. Есть свидетели? Или расписка? Если нет, то — увы. Плакали ваши денежки, дорогой шантажист.
Наградой за маленькую речь было растерянное лицо Димака.
Ага! Значит, ни свидетелей, ни расписки Эдит не оставила. Хоть на это ума хватило. А слова одного против слов другого — это всего лишь слова. Их к делу не пришьешь.
— Это ты к чему? — мигом сбросил Димак показную вежливость, переходя на «ты». — Ты совсем ничего не боишься, ведьма? Да мне только заикнуться про твоих курочек — и тебя на площадь за волосы приволокут, и выдерут там при всех, а потом сожгут, что угольков не останется!..
— Пошел вон, — процедила я сквозь зубы.
— Страх потеряла?! — теперь Димок выглядел не растерянным.
Он был злой, как чёрт, и даже не скрывал этого. Поднялся из-за стола, отер ладонью губы и вдруг хохотнул:
— Бесись, бесись, рыжая! Тебе идет злость. Только и Димак не так прост. Посмотрим, как ты запоешь, когда я тебя прижму.
Он и правда попытался прижать — к стенке печки, напирая грудью.
— Думаешь, такая умная? — сказал он, презрительно выпятив нижнюю губу. — Я знаю, с кем ты ко мне приходила. Я вас, голубушек, так под крылышки прихвачу, что только трепыхаться будете.
Можно было уже сто раз позвать на помощь или дать нахалу по физиономии самой, но я медлила, потому что надеялась, что услышу что-то полезное. Например, кто же та «голубушка», что приходила с Эдит за ингредиентами для колдовского зелья.
— Ничего ты не знаешь, — сказала я. — И знаешь, что я не ведьма. Была бы ведьмой, уже превратила бы тебя в лягушку. В мерзкую жабу.
— Что за сказочки для деток? — осклабился он. — Какие жабы? Я всё про тебя знаю. И про подружку твою. Мельницу ты как построила? На какие-такие барыши? А мужа потом утопила, чтобы не мешал? Мне про тебя всё известно. Так что не жадничай, у тебя ведь куры денег не клюют…
Он попытался поймать меня за край корсажа, и моё терпение лопнуло.
Под руку подвернулась верная метла, которой я гоняла ещё моргелютов, и я сначала ткнула Димака в бок, заставив крякнуть и отскочить, а потом схватила метлу на манер копья, прутьями от себя, и ещё раз ткнула шантажиста — на этот раз в живот.
— Ты ещё драться?! — изумился он.
— А что ещё остаётся? — воинственно ответила я, ни на мгновение не опуская метлу. — Никакой подружки ты не видел, только болтаешь ерунду. Сказать нечего — так выметайся.
— Ах, вот мы как заговорили… — протянул Димак и вдруг перехватил метлу, пытаясь отобрать.
Некоторое время мы боролись, налетая на стулья, опрокинув квашню с тестом, а потом вывалились из дома на крыльцо.
Я услышала, как оглушительно завизжала где-то неподалеку Жонкелия, и принялась звать на помощь, а Димак будто взбесился. Он был не слишком крепкий, но злость добавляла ему сил. Он столкнул меня со ступенек, и я не упала только потому, что налетела спиной на изгородь.
— Ведьма! — сказал Димак, как сплюнул, придавив меня черенком метлы поперек туловища к столбику. — Три дня тебе, чтобы отдала деньги. Или пойду к судье и все ему выложу.
— Удачи, — точно так же бросила я ему в лицо, краем глаза замечая, что к нам бегут двое работников, и Жонкелия прыгает на месте, понукая их быстрее бежать мне на помощь.
— Вот бесстыжая, — ухмыльнулся шантажист, придавливая меня всё крепче, отчего я уже не могла дышать и только надеялась, что рёбра не треснут. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я расскажу про твоих ку…
Договорить он не успел, потому что из-за изгороди через калитку протрусил Лексус и меланхолично, и даже как-то изящно, укусил Димака за ляжку.
В отличие от судьи, который на выходку моего ездового осла ответил лишь шипением, Димак заорал, как полоумный. Не знаю, в чем тут было дело — или в выдержке господина Кроу, или в том, что Лексус укусил шантажиста сильнее, но эффект был такой, что сидевшие на деревьях воробьи вспорхнули перепуганными стайками.
В следующую минуту Димак выплясывал передо мной какой-то странный танец, состоявший из смеси трепака и пляски аборигнов Новой Зеландии. Пытаясь освободиться от хватки Лексуса, Димак высоко вскидывал ноги, вертелся из стороны в сторону и орал, не умолкая:
— Проклятая скотина! — он пытался пнуть осла, но никак не получалось. — Да отпусти же! Ведьмин выродок!
— Вот ослика попрошу не оскорблять, — посоветовала я, уже приходя в себя.
Тем более, что рядом уже стояли, разинув рты, наши работники, и мамаша Жо волокла какой-то дрын. Не иначе — хотела кому-нибудь добавить.
Я заволновалась за осла, но тут Лексус разжал зубы, и Димак очень быстро и очень проворно рванул к дороге, осыпая проклятьями меня, моего осла, моих куриц и всю родню до седьмого колена. Досталось и Жонкелии, и она, возмущенная до глубины души, побежала следом за несостоявшимся шантажистом, грозно потрясая дрыном.
Димак решил судьбу не испытывать, повернулся к нам спиной и мчался до дороги не останавливаясь. Только там он обернулся, показал нам кулак и крикнул ещё что-то обидное.
— Заявись сюда ещё! — завопила в ответ Жонкелия. — Я тебя собственными руками прибью! И осел не понадобится!..
Димак сплюнул и побежал в сторону города. Правда, почти сразу ему пришлось посторониться, потому что навстречу ехала карета графа Фуллартона. Сам граф высунулся в окно, с удивлением рассматривая Димака и нас.
Я чуть не застонала, понимая, что граф всё слышал. Конечно, ничего не было сказано такого уж преступного, но лучше бы разборки на мельнице происходили без лишних свидетелей.
Сначала я заволновалась, что Димак начнет жаловаться на меня графу, но всё обошлось. Димак похромал по дороге, почесывая укушенную ляжку, а графская карета двинулась к мельнице. Карета, кстати, была совсем другая. Не та, в которой совсем недавно господин судья перевозил утопленника, чем довел графа до белого каления. Остановившись на обочине, граф вылез из кареты и распахнул дверцу пошире, протягивая руку, чтобы помочь кому-то выйти.
Я отвлеклась всего на секунду, когда Жонкелия, волоча за собой кол, которым только что размахивала, спросила про Димака — кто был этот мужчина, и что ему было нужно. Отвлеклась на секунду, а когда снова посмотрела на графа — чуть не застонала во второй раз.
Потому что его светлость шел к мельнице под ручку с госпожой Анной, бывшей женой судьи.
— Этого мне ещё не хватало! — пробормотала я себе под нос.
— Чего не хватало? Кто был этот осёл? — переспросила Жонкелия, по-своему истолковав мои слова.
— Ну что вы, мамашенька, ослы здесь совсем ни при чём, — я смотрела на приближающуюся парочку и лихорадочно соображала, что сейчас произойдёт.
Не было никаких сомнений, что прелестная донна Анна решила добиться своего любым способом, и ради этого привлекла своего старого знакомого. Или поклонника — если ей верить. И что сделает граф Фуллартон? Выселит меня с мельницы и поселит туда столичную штучку? Да прав таких нет! К тому же, у нас договорённость..
Тут я с тоской посмотрела в сторону ступки, где толкла и не дотолкла тряпьё.
Эх, Светочка, не о том ты начала думать. Ты поставила цель — вот и иди к ней. А не отвлекайся на всяких… ослов.
— Что ему было нужно? — напирала на меня Жонкелия. — Ты что молчишь? Он тебе что-нибудь сделал? Тогда я его… — она свирепо оглянулась, увидела графа, и лицо её изменилось, как по волшебству. — Это же граф! — воскликнула она, поправляя чепец и изображая радушную улыбку. — А что за дама рядом с ним? — и радушие тут же исчезло, как его не было… — Никогда её раньше не видела.
— Возможно, его жена? — подсказала я, успев поймать за лохматую чёлку Лексуса, вид которого тоже был далек от радушия.
— Жена?! — переспросила она оскорблено.
— Или невеста, — я не удержалась, чтобы не подшутить над ней. — Какая жалость, верно? А ведь вы его уже для себя присмотрели…
— Мелешь, как мельница, — привычно огрызнулась мамаша Жо, но на донну Анну и правда начала смотреть, как на соперницу.
— Займите их, — сказала я, заводя Лексуса за изгородь, где ему и полагалось быть, — а я пока привяжу нашего милого кусучего ослика, пока он не добрался до других ляжек.
— Фу, какие грубости, — заворчала Жонкелия, но пошла навстречу графу, кланяясь на ходу.
Я же воспользовалась благовидной причиной, чтобы не встречаться с донной Анной лицом к лицу хотя бы в ближайшие минут десять. Привязывая Лексуса к изгороди, я заметила, что веревка, болтавшаяся у него на шее, оборвана.
— Если ты такой силач, что постоянно срываешься с привязи, — поругала я его, привязывая покрепче, — то завтра помчишь мою коляску, как ветер. И попробуй только заупрямься!
Осёл посмотрел на меня с немым укором, и я смягчилась, потрепав его по шее.
— Ладно, спасибо, что защитил меня. Это был очень милый поступок милого ослика.
Лексус милостиво принял мои извинения и обнюхал мои руки и поясную сумочку, выпрашивая чего-нибудь вкусного.
— Ещё раз прости сердечно, — сказала я, показывая, что в сумочке у меня ничего нет кроме горсти медяков. — Угостить тебя нечем, но я исправлюсь и принесу тебе яблочко. Ведь мой Лексус любит яблочки?
— Вы разговариваете с ослом? — раздался нежный голос бывшей жены господина Кроу.
Оглянувшись я увидела, что Жонкелия о чем-то говорит с графом, кланяясь ему через слово, а госпожа Анна подошла к изгороди и теперь с любопытством наблюдала за мной, улыбаясь так нежно, словно мы были лучшими подругами.
— Лексус — очень приятный собеседник, — ответила я, поглаживая осла по холке, — очень внимательно слушает и никогда не перебивает.
— О, так это и мои главные достоинства! — подхватила госпожа Анна. — Возможно, я покажусь вам более приятной собеседницей, чем ваш ослик?
— Сомневаюсь, — я отбросила всю показную любезность и вышла за изгородь, крепко примотав ворота. — С Лексусом я ещё могу быть уверена, что он никому ничего не разболтает. А с вами, дорогая госпожа… ещё упрячете в Бедлам.
— Разве у вас есть такие тайны, за которые могут отправить в королевскую лечебницу? — господа Анна говорила учтиво, но слова так и жалили.
— У каждого из нас есть тайны, — сказала я. — Даже у вас. Разве не так?
Мы немного помолчали, глядя друг на друга, как бойцы, которые примериваются, куда нанести удар.
— Конечно, за ваши тайны вас не упрячут в дом сумасшедших, — продолжала я, — но могут упрятать в другое, ещё более неприятное место.
— Вы говорите со мной, будто я — чудовище какое-то, — сказала госпожа Анна, не теряя благожелательного вида. — Это Рейвен вам наплакался? Фу, как недостойно для мужчины обсуждать бывшую жену.
— Ой, ну просто с ума сойти, — ответила я, не удержавшись от сарказма.
— А вы совсем не производите впечатления деревенской простушки, — госпожа Анна прищурилась. — Вы…
— Прошу прощения, пойду, поздороваюсь с графом, — перебила я её, не желая слушать, какое я произвожу впечатление.
Госпожа Анна осталась у загона, а я подошла к графу Фуллартону и поклонилась.
— Вы не предупредили, что приедете, ваша светлость, — сказала я очень любезно. — Мы не успели подготовиться, чтобы принять вас должным образом.
— О, не беспокойтесь, — граф тоже был чрезвычайно любезен. — Сегодня я у вас нежданный гость, и всё понимаю.
— Как мило с вашей стороны… — начала я.
— Но всё же я хотел бы просить вас об услуге, хозяйка, — вот только водянистые глазки графа смотрели на меня совсем не просительно.
— Мы же решили насчет аренды, если вы об этом…
— Нет, речь не о ваших долгах, — граф ввернул слово «долги» с такой лёгкостью и непринуждённостью, но я сразу напряглась, понимая, что это не к добру. — Не могли бы вы приютить на некоторое время вот эту женщину, — его светлость сделал широкий жесть в сторону госпожи Анны, и мы с мамашей Жонкелией повернулись посмотреть на неё — послушно, как деревянные болванчики.
— Мой врач посоветовал мне здешний воздух, — кротко объяснила госпожа Анна, подходя к нам и обмахиваясь надушенным платочком. — Надеюсь, я не стесню вас, уважаемая Эдит?
Жонкелия насупилась, рассматривая гостью в траурном платье, а я изобразила улыбку:
— Разрешите прежде поговорить с господином графом… уважаемая. Он — владелец этой земли, и мне хотелось бы обсудить с ним кое-что.
— Нет необходимости, — граф, похоже, уже всё решил.
Но я всё равно взяла его под руку и увела в сторонку.
— Ваша светлость! — начала я бешенным шёпотом. — Вы что же это делаете?! Мы с вами договорились о производстве бумаги, решили держать всё в тайне, а вы приводите ко мне какую-то незнакомую даму? Может, она — шпионка?!
— Не говорите ерунды, хозяйка, — томно отмахнулся от меня граф Фуллартон. — Я знаю эту бедную женщину уже много лет, и знаю её семью. Она — бывшая жена нашего…
— Бывшая жена господина Кроу, я знаю, — перебила я его и продолжала почти свирепо. — Но это не помешает ей увидеть то, чего не следует. Я настаиваю, господин граф. Моя работа близится к концу и…
— Такое волнение о нашем деле похвально, — промурлыкал он, — но я уже всё рассказал госпоже Анне.
— Что?! — ахнула я. — Вы?!.
— И она полностью поддержала наши начинания, — важно заявил граф. — Даже предложила оплатить постройку дороги к мельнице.
Последняя фраза заставила меня закрыть рот, хотя я собиралась возразить. Госпожа Анна решила
— Очень выгодная сделка, — граф поверх моей головы приветливо кивнул бывшей жене судьи. — Вы же сами настаивали, что здесь нужна хорошая дорога.
— Вот когда построит дорогу, тогда пусть и приезжает жить, — сказала я мрачно и нарочно повысила голос, чтобы услышала настырная гостья: — У нас на мельнице негде поселить такую знатную и изысканную даму.
— А я очень непритязательна, — тут же вмешалась в наш с графом разговор госпожа Анна. Она ещё и улыбалась очень милой улыбкой, показавшейся мне змеиной. — И с вашего разрешения позабочусь о том, чтобы в ваш чудесный домик привезли новую мебель.
— Вы забываете об одном, — напомнила я ей. — Этот чудесный домик — мой. И мне совсем не требуются постояльцы.
— Какая вы упрямая, — вздохнула госпожа Анна так печально, будто я отказала ей в помиловании.
— Тоже не понимаю вашего отказа! — укорил меня граф и схватил под локоток, отводя в сторону. — Прошу простить, это на минуточку, — вежливо заверил он вдовушку Анюту, а потом совсем другим тоном зашептал мне: — Что это с вами, хозяйка?! Не узнаю вас! Разве отказываются от такого выгодного предложения?
— Слишком уж оно выгодное! — начала я горячиться. — Для чего эта дамочка приехала в нашу дыру… эм… в нашу замечательную деревеньку, то есть? Дамочка из столицы. Всё равно, что шпионка. А вы уже разболтали ей о наших планах и секретах!
— Не разболтал, а взял в дело, — важно заявил граф, ничуть не насторожившись. — И вообще, я не понимаю, о чем мы спорим. Вы у меня на службе…
— Да неужели? — пробормотала я, не очень, впрочем, громко.
— …и результатов вашей работы я ещё не видел, поэтому — настаиваю.
И граф выпятил грудь гордо, как петух, красующийся перед курицами.
Но я-то себя курицей не считала. И идти на поводу у петухов… то есть графов, не собиралась. Тем более, что за всем этим стояла курица. То есть донна Анна, мечтающая покорить своего командора. Тоже мне, байроновская героиня!..
— А я настаиваю, что изысканной госпоже будет крайне неудобно жить на мельнице, — отрезала я. — Тем более, у нас двое работников. Мужчин. Это может плохо отразиться на её репутации, — я повысила голос: — Замуж никто не возьмет.
Госпожа Анна и Жонкелия, стоявшая перед ней в полупоклоне, одновременно оглянулись на нас.
— Вы с ума сошли? — граф возмутился так искренне, что даже пошел красными пятнами, как перепуганная тетушка средних лет. — Как можно так говорить об уважаемой вдове? — зашипел он на меня. — Её муж умер совсем недавно, ей соблюдать траур три года! Какое замужество?!
— Простите, не знала этого, — я постаралась обуздать эмоции и задумчиво посмотрела на вдовушку.
Значит, дело не в командоре? Или вдовушка решила устроить небольшой скандальчик, выскочив замуж, не соблюдая траура?
Как бы там ни было, донна Анна нравилась мне всё меньше и меньше.
— Всё, разговор окончен, — сердито заявил граф. — Вы живете на моей земле, если забыли…
— Мы платим аренду, — перебила я его. — И я не смогу работать, если рядом будут посторонние.
— Да на этой мельнице — каждый день проходной двор! — загремел граф. — А ваша аренда — это такая мелочь для меня, что я скорее снесу к чертям вашу мельницу!
В воде у самого берега что-то плеснуло, но я усилием воли повернулась совсем в противоположную от озера сторону, чтобы не выдать моргелютов. Если донна Анна узнает, что в озере водится рыбья нечисть, она вытрясет из них икру и пузыри, в надежде получить рецепт приворотного зелья. Если она, конечно, приехала за ним.
Я опять посмотрела на донну Анну и встретила её насмешливый взгляд. Эта
— Что ты ломаешься? Для нас огромная честь принимать на мельнице такую гостью! Не сомневайтесь, господин граф, — тут она начала кланяться так быстро, что у меня в глазах зарябило, — мы устроим госпожу со всеми удобствами и будем заботиться о ней, как о родной матери.
— Хоть у кого-то есть здравый смысл, — заявил граф и ядовито добавил: — Надеюсь, хозяйка не будет больше возражать?
Мрачно промолчав, я от души пожалела, что привязала Лексуса слишком крепко. Его зубки были бы сейчас как раз кстати. Цапнул бы за ляжки и его сиятельство, и её милость, чтобы сбежали отсюда куда подальше.
— Вот и решили, — подытожил граф и помахал рукой госпоже Анне: — Всё улажено! Я сегодня же прикажу, чтобы горничные доставили вам ваши вещи.
— Ещё и горничные?! — выпалила я. — У нас не пансионат для благородных вдов! При всём уважении!
— Не надо горничных, Амби, — нежно сказала госпожа Анна, подходя к нам. — Я уважаю волю хозяйки, и буду жить здесь одна. Обойдусь без слуг.
— Вам не стоит себя стеснять, — решительно вмешалась Жонкелия. — Две или три служанки просто необходимы вашей милости, и ничуть нам не помешают.
Я кашлянула в кулак, и сразу получила от мамаши Жо локтем в ребра.
— Не помешают! — повторила она, свирепо глядя на меня.
— Тогда я сегодня же перееду к вам, — госпожа Анна была сама любезность.
Граф подал ей руку, и парочка удалилась, обсуждая красоты природы и ясную погоду с птичками.
— Ну и зачем вы встряли, мамашенька? — сказала я, когда граф усаживал свою бывшую пассию в карету. — Вы хоть знаете, кому разрешили жить на нашей мельнице? Это же ведьма чистейшей воды.
— Которая платит деньги, — напомнила мне Жонкелия, тоже глядя на графа и даму. — Да за таких людей надо держаться двумя руками, глупая! Лучше быть любовницей графа, чем…
Она осеклась на полуслове, теребя фартук.
— Что же вы замолчали? — сказала я сквозь зубы. — Договаривайте, раз начали! Чем там быть хуже, чем любовницей графа?
Жонкелия замялась, но потом выдала, воинственно скрестив на груди руки:
— Это всяко лучше, чем быть женой сумасшедшего судьи!
Вот скажите, пожалуйста, откуда она узнала-то?! Что судья делал мне предложение? И нечего называть его сумасшедшим! Он размышляет гораздо лучше тех, что считают себя самыми нормальными и умными.
Я наговорила бы кучу резкостей старухе, которая лезет не в своё дело, но тут позади нас раздался нежный голосок:
— Добрый вечер, хозяюшка! Добрый вечер, сударыня Жонкелия!
Мы с мамашей Жо так и подскочили, но это была всего лишь Сюзетт Квакмайер — в платочке, повязанном под подбородком, и с корзинкой в руках.
— Вы прямо подкрались, дорогая Сюзетт, — заметила я, недовольная, что девица могла услышать ворчание Жонкелии по поводу господина судьи.
— Я поздоровалась с вами, но вы не сразу услышали, — она улыбнулась, и я снова подумала, что рот у неё широковатый.
— Мы провожали господина графа, — хмуро сказала мамаша Жонкелия.
— Господин граф приезжал молоть зерно? — спросила Сюзетт вполне невинно, но я сразу насторожилась.
Жизнь в Тихом Омуте к приветливости не располагала, и поэтому улыбчивая дочь лавочника хороших чувств у меня не вызвала.
— Вы тоже насчет зерна? — проигнорировала я её вопрос.
— Нет, — покачала она головой и протянула мне корзинку, — принесла вам гостинец от матушки — здесь имбирное печенье и несколько яблочек для вашего ослика.
— Благодарю, — сказала я, не торопясь брать корзину.
— И ещё хочу пригласить вас и матушку Жонкелию в воскресенье на свадьбу моей кузины. Приглашена вся деревня, отец позвал городских музыкантов, а дядюшка Себастиан купил десять бочек пива.
— Богато собираетесь праздновать, — согласилась Жонкелия и взяла корзину. — Мы придём с удовольствием. Поклон и тысячу благодарностей вашей матушке.
— Мы подумаем, — сказала я ледяным тоном. — Какая жалость, что как раз на воскресенье у меня назначена встреча с графом. А его светлость не любит, когда планы меняются.
— Свадьба будет до утра, — сказала Сюзет, пристально глядя на меня. — Вы же с господином графом не всю ночь беседовать собираетесь?
— Кто же их разберёт, — ядовито заметила Жонкелия. — Господа — они такие, очень говорливые.
— По-моему, мамашенька, это вы — слишком говорливая, — огрызнулась я. — И всё не по делу.
— А в пятницу у нас девичник, — как ни в чём не бывало продолжала дочка лавочника. — Может быть вы, хозяюшка, тоже придёте? Соберутся все незамужние девушки…
— Ну я, как бы, уже не девушка, — возразила я.
Пятница! В придачу к шабашу мне ещё девичника не хватало. Кто знает, как там надо вести себя на девичниках. Только-только я освоилась на мельнице, и надо опять выходить из зоны комфорта, тащиться туда, где сборище народу, и надеяться, что не скажу чего-нибудь лишнего? Нет, наши благодарности — но нет.
— Конечно, вы не девушка! — засмеялась Сюзетт, показав ямочки на щеках. — Но вы сможете дать Клариссе парочку советов, как вести себя с мужем в первую брачную ночь. И мы тоже послушаем.
— Да пойдёт она, пойдёт, — заявила мамаша Жонкелия. — Это она так ломается, для вида. Будет в пятницу, как миленькая.
— Вот и хорошо, — Сюзетт склонила голову к плечу, рассматривая меня очень благожелательно.
Как мне показалось — слишком благожелательно.
— Вам всё равно надо развеяться, — дочка лавочника потянулась погладить меня по руке, но я сделала вид, что именно в этот момент мне понадобилось поправить волосы.
Не знаю, поняла Сюзетт или нет, что мне неприятны её прикосновения, но продолжала она всё тем же сочувственным тоном:
— Мы видели, как вам было плохо после смерти мужа. Но жизнь продолжается, верно? И вам надо немного повеселиться.
— Благодарю за заботу, — проворчала я, с облегчением наблюдая, как карета графа исчезает за поворотом дороги.
Это давало хоть какую-то передышку. Кто знает, что там произойдет с донной Анной? Вдруг приворотное зелье потеряет свою актуальность?
— Жаль, что хозяин Бриско больше не с нами, — вздохнула Сюзетт. — Он так славно пел свадебные песни. Особенно эту, про курочку… Может, вы её споёте, хозяйка?
Разговор нравился мне всё меньше и меньше. И само приглашение тоже не нравилось. А вдруг Сюзетт — одна из ведьмочек, которые собираются на моей голубятне?.. А вдруг — нет? И её слова — только слова, безо всякого тайного смысла?
— Не думаю, что сейчас время для песен, — сказала я.
— Ну так не пой, а просто сходи, — мамаша Жо взяла корзину с гостинцами под мышку и пошла в дом. — Посмотришь, как другие веселятся.
— Мамашенька… — начала я угрожающе, но Сюзетт Квакмайер мягко перебила меня.
— Не отказывайтесь, хозяйка, — сказала она, теребя ленты чепчика. — Вы целый год жили затворницей. Приходите, будем вам рады.
Она попрощалась и пошла в деревню, помахивая время от времени мне рукой. Я тоже помахала в ответ, хотя и без энтузиазма. До пятницы ещё далеко, но нечисть, похоже, притащилась на мельницу уже сегодня.
Вечером этого жедня госпожа Анна вернулась на мельницу в компании трех сундуков. Сундуки выгрузили из графской кареты, и двое наших работников потащили их на второй этаж, в приготовленную для благородной гостьи комнату. Жонкелия суетилась, как пчёлка, устраивая даму со всеми удобствами, а я простояла молча, хмуро глядя, как госпожа Анна выкладывает из сундуков тончайшее шелковое белье, пушистое шерстяное одеяло, пуховые подушки, домашние туфли, обшитые мехом. На грубом столе появилось зеркало в резной раме, медный подсвечник, начищенный до блеска, в котором красовались фигурно отлитые восковые свечи, а в уголке красовался фарфоровый ночной горшок, расписанный фиалками и незабудками.
— Надеюсь, вам будет здесь удобно, госпожа, — мамаша Жо не знала, как помочь нашей гостье — порывалась застелить постель, смахивала с подоконника пылинки, хотя только полчаса назад носилась тут с тряпками и веником. — Здесь самая уютная комната, и окна — на восток. Утром солнце заглянет к вам первой, а как щебечут на заре птицы!..
— Я привезла шторы, — с мягкой улыбкой осадила её донна Анна. — Не поможете ли повесить? Врачи советуют мне спать по утрам подольше.
Лицо Жонкелии вытянулось, и она забормотала, что сейчас же позовёт работников, чтобы позаботились о шторах.
— Нет, спасибо, — ещё мягче произнесла гостья, — мне бы не хотелось видеть посторонних мужчин в моей комнате. Может быть, ваша милая невестка поможет мне?
Мамаша Жо растерянно оглянулась на меня, но я покачала головой с самым решительным видом.
— Сожалею, госпожа, — сказала я, скрестив на груди руки, — но я — мельничиха, а не плотник. Не хотите помощи от наших работников — разбирайтесь со шторами сами.
— Ты что такое говоришь?! — переполошилась Жонкелия. — Это ведь не трудно…
— А если я заплач
Кошелёк был новенький, из крашеной кожи, набитый так туго, что вот-вот готов был треснуть. Я стиснула зубы, потому что вот такая демонстрация богатства — она была обидной. Эта дамочка считала, что за деньги может купить всё. Она и на мельницу просочилась именно потому, что у неё были деньги. И я позволила ей жить здесь, потому что ничего не могла противопоставить её деньгам.
— Допустим, золотой, — госпожа Анна развязала шнурок на горловине кошелька и достала новенькую, совсем недавно отчеканенную монетку.
Монетка поймала луч солнца, и по стене, обшитой деревянными плашками, запрыгал солнечный зайчик.
— Конечно, она поможет, — запела мамаша Жо, незаметно дёргая меня за край фартука, чтобы я соглашалась поскорее.
Но я продолжала стоять неподвижно, не торопясь бежать и исполнять просьбу нашей незваной гостьи. Хотя монетка манила и соблазняла — ровненькая, блестящая…
— Вы обещали заплатить за ремонт дороги, госпожа, — сказала я с холодной любезностью, — и вложиться в дело. Об остальном речи не было, насколько я помню.
— А если две монеты? — словно забавляясь, госпожа Анна достала вторую монетку и небрежно бросила их на стол.
Монетки покатились и зазвенели, и мамаша Жо уставилась на них, как заколдованная.
— Торговаться вы не умеете, — заметила я.
— Думаете, переплатила? — с деланной тревогой спросила гостья.
— Сразу видно, что живёте не по средствам, — я кивнула, не делая попытки взять золото. — Даже не знаете, какие бывают расценки.
— Тогда, может, включим в эту стоимость ещё и ужин? — предложила донна Анна с такой улыбкой, что не захотелось швырнуть эти золотые в окно, а следом — и саму госпожу богачку.
— Не извольте беспокоиться, — тут же встряла Жонкелия и проворно сцапала монеты. — Эдит позаботится о шторках и об ужине. Уж она-то умеет готовить! Такое блюдо состряпает — вы пальчики оближите!
— Верните-ка деньги, мамашенька, — потребовала я. — Никаких шторок и никаких ужинов…
Госпожа Анна вопросительно приподняла брови и усмехнулась, мгновенно меня взбесив.
— Боюсь, графу Фуллартону это не понравится, — медленно произнесла она.
— Сейчас мы всё уладим, — пропела Жонкелия и в два счета вытолкала меня из комнаты. — Ты спятила, безмозглая коровища?! — шёпотом закричала старуха на меня, когда мы оказались в коридоре второго этажа. — Два золотых! Два! Ты хоть головой своей понимаешь, что это значит?!
— Понимаю, что за два золотых нас выгнали из нашего же дома, — сказала я сквозь зубы. — Неужели, вам это нравится?
— А что тут может не нравиться?! — всплеснула она руками и потащила меня вниз. — Берешь молоток, берешь гвозди — и прибиваешь ей эту чертову шторку, куда попросит!
— Если я возьму молоток, то лучше прибью её, — разозлилась я окончательно. — Вы взяли деньги — вот и пляшите под её дудку. А у меня много других дел.
— Каких? — желчно спросила Жонкелия. — Считать за гроши сорок для Ларка?
— По-крайней мере, это — честный труд, — отрезала я. — И доктор не ведёт себя со мной, как с личной собственностью.
— И золотом не платит, — подхватила старуха, и вдруг сменила песенку, подхалимски схватив меня под руку. — Ну что ты так разобиделась? Ведь тут ничего сложного — вбить пару гвоздей. Ты же хозяйка, а она — наша гостья…
— Незваная, — вставила я.
— …и тебе надо позаботиться о ней. Это твой долг.
Про долг она упомянула очень вовремя, хотя и неумышленно. И я сразу вспомнила, что мне скоро платить по счетам покойного мужа. Когда там срок выплат?
Не слушая Жонкелию, я зашла в нашу с ней комнату, и достала расписку Бриско из сундучка, где хранила бумагу, присланную Ларком, и расчеты по расходам и доходам мельницы. Два золотых — это возврат долга на двенадцать серебряных монет и проценты за два месяца. А значит, остальные деньги можно будет пустить в дело. Например, нанять плотников, чтобы сделали, наконец, крепкую дверь. Можно покрыть черепицей оставшуюся часть крыши. Можно построить добротный курятник, чтобы курицы не передохли зимой. Можно…
— Где у нас там молоток, мамашенька? — спросила я и начала подворачивать рукава. — Пойду повешу штору этой белоручке.
— Вот дано бы так, — обрадовалась Жонкелия и мигом притащила мне молоток, гвозди и колченогую табуретку.
Госпожа Анна встретила меня благосклонно. Похоже, она и не сомневалась, что я пропыхчусь и вернусь, чтобы устраивать её уют не неуютной мельнице.
— Я рада, что вы согласились помочь, — заметила она, пока я, взгромоздившись на табуретку, вколачивала в стену гвозди, на которые полагалось повесить шторы за петельки.
— Если вы будете платить — почему бы не помочь, — философски ответила я, спрыгнула на пол и полюбовалась на свою работу.
— Да, наслышана о вашей деловой хватке, — похвалила меня донна Анна, присаживаясь на краешек постели и складывая руки на коленях, как маленькая, послушная девочка. — Граф очень вас хвалил. Похоже, он очень вас ценит.
— Не очень, — отозвалась я, отряхивая ладони, — если подсунул мне вас.
Госпожа Анна смеялась долго и звонко, как будто я сказала удивительно какую смешную шутку. Я смотрела на неё и думала, как может так весело смеяться женщина, отправившая одного мужа в сумасшедший дом, а другого — в могилу?
— Так вы — вдова, мне сказали? — спросила я, и вдовушка сразу перестала хохотать.
— Мне не везёт в семейной жизни, — признала она.
— И решили всё исправить за счет господина командора?
Она ответила мне вежливой улыбкой.
— Зачем вы здесь? — устало вздохнула я. — Неужели, из-за глупостей о приворотном зелье? Да сварите вы вашему командору мясной супчик, испеките жирный рыбный пирог — и он побежит за вами безо всякий колдовских снадобий. С вашей-то красотой, деньгами и связями.
— Увы, — донна Анна насмешливо посмотрела на меня. — Золота, как и счастья, не бывает слишком много.
Что-то она там знала о счастье!
Меня так и распирало от злости, пока я готовила ужин — бросала яичные клёцки в рыбную похлебку, которую варила к обеду, потомила в чугунке куски солонины и овощи, заправив всё густой зажаркой из лука, муки и пряностей, да ещё подошло тесто, из которого я хотела испечь пышный дрожжевой пирог с вываренной в меду клубникой.
Как было бы хорошо жить на берегу озера, дышать по утрам свежим, чистым воздухом, никуда не торопиться и жить в своё удовольствие, если бы… если не ведьмы, черти, моргелюты, самоубийцы и убийцы, шантажисты и прочие милые личности, которые всем отравляют жизнь. Только, обычно, они действуют как-то выборочно, а тут скучковались вокруг меня.
Вот ещё и Димак объявился, только его не хватало.
Признаюсь, я ждала, что вот-вот он устроит мне какие-нибудь неприятности. Или кляузу напишет, или попытается поджечь… Может, это он и хотел сжечь мельницу? Но почему не сжёг? Решил сначала попросить денег? Но зачем тогда бросил сумку в лесу?..
Занимаясь пирогом, я постаралась не думать ни о чем неприятном. Тесто требует спокойствия духа и хорошего настроения. Впрочем, вся готовка этого требует. То, что делаешь с душой, всегда получается.
— М-м-м… Какой дивный запах! — услышала я за спиной, и от спокойствия духа ничего не осталось.
Госпоже Анне показалось скучным сидеть на втором этаже и глазеть в окошечко, и она решила спуститься. Да не просто спуститься, а сесть на скамеечку и смотреть, как я вожусь у печки — помешивая, пробуя, досаливая и добавляя пряностей.
— Вы такая проворная, такая расторопная, — продолжала госпожа Анна, хотя я молчала, не желая поддерживать беседу, — у вас в руках так всё и горит. Это похоже на волшебство.
Я рывком выпрямилась и посмотрела на вдовушку в упор.
На что это она намекает?
Но она смотрела на меня так невинно, что её можно было заподозрить разве что в воровстве маргариток на лесной лужайке.
Вошла Жонкелия, и я с удовольствием передала ей права по организации ужина.
— А ты? — спросила старуха. — Ты-то куда собралась?
— У меня дел мало, что ли? — я набросила платок и отправилась на задний двор, чтобы проверить, как сохнут мои первые экспериментальные образцы бумаги.
Третий лист, куда я добавила клея больше всего, получился самым удачным. Я осторожно сняла его с решетки и внимательно рассмотрела со всех сторон. Получилось толстовато, да и структура немного зернистая, потому что я не смогла перетереть тряпки в однородную кашицу. Зато моя монограмма смотрелась очень хорошо. Бумага Эдит Миллард! Да это почти мировой бренд! Теперь будет, что показать графу, а заодно попросить его забрать с мельницы одну
— Значит, вот это таинственное место, где мельничиха из Тихого Омута варит бумагу? — прозвенел голосок донны Анны, и я подскочила от неожиданности.
Зажав нос, незваная гостья стояла возле котла, где я варила тряпки, и с любопытством его осматривала. С не меньшим вниманием, но издали, она оглядела и груду тряпок, которые благополучно гнили в углу двора.
— Здесь-то вы что забыли? — устало спросила я, сворачивая готовую бумагу в трубочки.
— Должна же я защитить свои инвестиции, — ответила она и подошла посмотреть на бумагу. — Надо же, — она погладила пальчиком монограмму. — Впервые вижу такое. Даже в королевской гильдии такого не умеют.
— Это ещё что, — ответила я, перевязывая бумажные рулоны суровой ниткой, — если бы глава гильдии попробовал, какие я пеку сахарные пышки, он с ума бы сошел от зависти.
Шутку госпожа Анна оценила, долго смеялась и даже промокнула глаза платочком.
— Вы такая шутница, Эдит, — произнесла она растроганно. — И совсем не похожи на простолюдинку. Мне сказали, вы — сиротка и соседней деревни? Может, люди чего-то не знают?
— Люди многого не знают, — я подхватила корзину с бумагой и пошла к дому. — А вы нанимались шпионить за мной?
— Совсем нет, — ответила она с улыбочкой. — Почему вы это решили, хозяйка?
— Да так, показалось, — съязвила я, прибавляя ходу.
Но госпожа Анна не отставала ни на шаг, и Лексус, мимо которого мы прошли, проводил нас задумчивым взглядом. У меня промелькнула шальная мысль — спустить осла на надоедливую дамочку, чтобы понаставил ей синяков на ляжки.
— Подождите-ка, — я сунула Анне в руки корзину, а сама в два счета перепрыгнула через изгородь и подошла к Лексусу. — Не хочешь прогуляться, ослёныш? — спросила я ласково и развязала узел на верёвке, давая ослу свободу.
Пинком я распахнула калитку, но осёл не двинулся с места, посматривая на меня и на госпожу Анну из-под мохнатой чёлки.
— Не хочешь прогуляться? — снова предложила я и даже потянула осла за верёвку, чтобы вывести во двор, но проклятая животина словно окаменела.
Я сделала ещё пару попыток, чтобы науськать осла, но судя по всему, кусать бывшую жену судьи он не собирался.
Что ж, бывают такие женщины, перед которыми пасуют даже ослы.
— Яблок не получишь, — пригрозила я, снова привязывая его к изгороди.
Анна следила за мной со всё возрастающим интересом, а я почувствовала себя по дурацки.
— Ослов надо выгуливать, — объяснила я, забирая у неё корзину. — Иначе они дичают.
— Правда? — очень вежливо ответила она. — Но он у вас по виду и так — не домашний.
— Он — ручной, — мрачно ответила я. — И нрав у него, как у овечки. Не смотрите, что осёл.
Судя по всему, бывшая жена судьи решила следить за мной. За весь вечер она ни на шаг не отставала от меня, и я избавилась от её присутствия только когда оказалась в постели.
— Что сделать, чтобы она убралась отсюда? — спросила я в темноту. — Не просто так эта богачка притащилась в Тихий Омут.
— Твоё-то какое дело? — сонно ответила Жонкелия. — У богатых свои причуды. Пусть тешится, если хочет. Главное, — тут она зевнула, — чтобы платила.
— Денег, как и счастья, много не бывает, — пробормотала я.
В ту ночь мне очень плохо спалось. Во сне я видела донну Анну, которая шпионила за мной из-за угла, из-за печки, и даже когда я заглянула в своём сновидении в квашню с тестом, оттуда на меня смотрели внимательные голубые глазки милой вдовы.
Я проснулась на заре и первым делом побежала оставить моргелютам хлеба, пока никто не увидел. Определённо, на этой мельнице уже собралось слишком много людей.
Выложив куски хлеба на разделочную доску, я спустилась по мосткам к самому колесу и тихонько свистнула, подзывая водяных, как собак. Иногда они отзывались, иногда — нет, но в этот раз мне повезло, и из воды сразу же высунулась дырявая голова Каппы.
— Хлебушек!.. — расплылся он в идиотской улыбке и потянулся перепончатыми лапками к угощению.
— Подожди, — я отдёрнула доску, и водяной успел схватить только воздух. — Есть дело, — сказала я строго. — Важное.
— Дай хлеба, — сказал он, высовываясь из воды по пояс. — Два хлеба.
— Отдам всё, — я посмотрела на него выразительно, — если напугаете ту даму, которая поселилась у нас.
— Блондинку? — уточнил моргелют.
— Ну не меня же с мамашей Жо! — начала я раздражаться. — Только запомните: вреда ей не причинять, покойники мне не нужны, на глаза нашим работникам не показываться, пугать осторожно, но жёстко. Чтобы эта дамочка умчалась отсюда сверкая пятками. Понятно?
— Понятно, — радостно заверил он и потянулся к подносу.
Я отдала ему хлеб и вернулась на мельницу, испытывая некоторые угрызения совести. Но кто виноват, что донна Анна везде суёт свой нос? Жила бы себе в городе… или у графа… Искала бы приворотное зелье где-нибудь в другом месте…
Но Эдит… Какова простушка! Бедная сиротка, запуганная, жалкая — всё это видимость. На самом деле — хитрая ведьма, организовавшая продажу колдовских снадобий. И судя по всему, это давало хороший доход. Но потом-то что пошло не так?..
Размышляя об этом, я завела тесто для хлеба, уже привычно растопила печь, сбегала в курятник за яйцами, и попутно посчитала, сколько птиц и каких именно сидят на деревьях, чтобы потом отправить письмо доктору Ларку. Вернувшись, сболтала на скорую руку омлет, чтобы покормить своих домочадцев завтраком, и поморщилась, вспомнив, что в их число теперь входит надоедливая Анютка. Потом поставила глубокую сковороду в печь, смазала донышко смальцом, вылила яичную смесь, закрыла сковороду крышкой и, очень довольная, что справилась с утренними делами, отправилась одеваться.
Жонкелия уже тоже проснулась и потягивалась, поднимаясь с кровати. Я расчесала свою шевелюру волосок к волоску, заплела косу и оделась с особой тщательностью, туго затянув корсаж.
— Что-то сегодня прямо светишься, — проворчала старуха, подозрительно поглядывая на меня.
— Просто жду от этого дня много хорошего и доброго, — пропела я, натягивая чулки и башмаки. — Ладно, скатаюсь в деревню, мамашенька. Нам нужны тряпочки и ветошь для нашего великого дела!
Мои стратегические запасы тряпья подходили к концу, и нужно было разжиться сырьем для производства бумаги. Для этих целей и был приобретён Лексус.
Я растолкала работников, велев запрячь осла, накрыла на стол, взяла с собой пару яблок, пару ломтей хлеба и кусок вчерашнего пирога. В поясной сумочке звенела пригоршня медяков, и был припасен длинный прут с привязанной к нему верёвкой. На эту веревку я прицепила яблоко, которому предварительно вырезала серединку, и это яблоко должно было быть приманкой для упрямого Лексуса, который вечно застревал на полпути, если не получал лакомства.
Повозка была готова, я — вооружена прутом и яблоком, и осёл меланхолично посматривал, как я спускаюсь с крыльца, как подхожу к повозке, помахивая прутом с подвешенным яблоком.
— А куда это вы собрались, хозяюшка? — раздался нежный голосок Анны.
Она уже стояла на крыльце, затянутая в рюмочку, с белым платочком в руке и в черной кружевной косынке.
— У меня дела, — уклончиво ответила я, забираясь в повозку. — А вы говорили, что любите спать до обеда.
— Совсем не люблю, — госпожа Анна спустилась по ступенькам, придерживая подол двумя пальцами. — Но доктора советуют…
— Вот и прислушались бы к их советам, — я взяла вожжи, взмахнула прутом — и над самой мордой Лексуса заплясало румяное яблочко.
Осёл потянулся к нему, сделал шаг, повозка тронулась, а я чуть не запела «Прощание славянки», вдохновленная маленькой победой.
Лексус тянулся за яблоком, повозка катилась, и яблоко заманивало моё транспортное средство всё дальше и дальше.
— Возьмите меня с собой, хозяюшка! — окликнула госпожа Анна.
— Места нет, — отозвалась я, даже не оглянувшись.
Но гостья оказалась на удивление проворной, догнала и вцепилась в край повозки.
— Места — сколько угодно, — сказала она таким тоном, что я сразу поняла — не отвяжется.
— Не глупите, — велела я ей, — если купили место на моей мельнице, это не значит, что купили и меня.
— Мне рекомендовали лечебные прогулки, — не отставала донна Анна. — Что вам стоит взять меня с собой?
— Вам рекомендовали покой у озера — вот и наслаждайтесь!
Я хотела подхлестнуть Лексуса, но вместо этого пришлось резко натянуть поводья, к огромной радости госпожи Анны, которая сразу полезла в повозку.
Но ехать я никуда не собиралась, потому что на дороге, преграждая моему ослу путь, стояла Сюзетт Квакмайер.
Всё это очень напоминало появление моргелютов, и я с тоской подумала, что с водяными было легче справиться, чем с этими надоедливыми дамочками. Моргелютам хватило пары ударов метлой по хребту, а как разобраться с этими красотками? Не метлой же их гнать?
— Вы к нам в деревню едете, хозяйка? — поинтересовалась Сюзетт. — Подвезите, пожалуйста? Я из города иду, звала на девичник свою троюродную сестру. Так ноги оттоптала…
— Милая девушка, — с улыбкой сказала донна Анна, но прозвучало это, как оскорбление, — вы же видите, что этот милый ослик не увезёт троих. А у нас с хозяюшкой дела.
— Дела у меня, — поправила я её. — И вы в моей повозке явно лишняя, госпожа. А Сюзетт я подвезу с удовольствием. Её отец часто выручал меня.
— Благодарю, — Сюзетт Квакмайер улыбнулась не менее презрительно, чем благородная дама. — Потрудитесь освободить повозку.
— Да ты знаешь, с кем говоришь, дитя? — усмехнулась Анна и расправила юбку, показывая, что покидать повозку не намерена.
— Хватит, — сказала я резко. — Это моя повозка, и я решаю…
— А если я заплач
Синие глаза дочери лавочника гневно вспыхнули, и я прекрасно её понимала. Меня тоже злила эта манера столичной госпожи повернуть всё так, словно деньги были центром мира. И она, естественно, потому что деньги были у неё.
Золотой соблазнял и манил, но я глубоко вздохнула и приготовилась дать наглой дамочке полную отставку. Не всё покупается, не всё продаётся, и по крайней мере сегодня мой ослик стоит гораздо дороже золота…
— Ой, господин Кроу сюда едет, — сказала вдруг Сюзетт. — И что это ему здесь понадобилось?
Мы все уставились на судью, который выехал верхом на своём вороном коне и направлялся прямо к мельнице.
— Не хватало ещё одного осла, — негромко фыркнула госпожа Анна.
— А вы… — начала я гневно, готовая высказаться по полной насчёт невоспитанности некоторых
Но и тут у меня не получилось осадить эту нахалку, потому что в этот самый момент Сюзетт сказала:
— Что это с ним? У него такой вид, будто он приведение увидел.
Я похолодела, потому что лицо у Рейвена и правда было ужасным — бледным, с заострившимися чертами. Пару раз он нервно мотнул головой, будто отгоняя кого-то.
— Добрый день, дамы, — поздоровался судья, когда его конь остановился в метре от Лексуса. — Куда-то собрались?
— В деревню, — с готовностью ответила Сюзетт. — Хозяйка Эдит пообещала меня подвезти…
— Это мы с ней едем, милочка, — осадила её Анна. — А вы вполне можете пройтись пешком.
— Что случилось? — спросила я, потому что Рейвен смотрел на меня, и глаза у него были — как чёрные бездонные омуты.
Судья помедлил прежде, чем ответить.
— Два часа назад, — сказал он, тщательно подбирая слова, — в этом озере утопился некто Димак. Знаете такого?
— Димак? Кто это? — недоуменно спросила Сюзетт, а госпожа Анна ничего не сказала.
Зато она оглянулась на озеро, и глаза у нее загорелись ещё ярче, чем у Сюзетт.
— Димак? — с запинкой спросила я. — Тот самый, которого вы допрашивали недавно?
— Допрашивал? — тут уж донна Анна навострила ушки. — О чем? Рейвен, о чем ты его допрашивал? Он что — преступник?
Судья смерил её взглядом и сказал с неприязнью:
— Ты уверена, что я должен перед тобой отчитываться? И вообще, ты что здесь делаешь?
— Пожалуй, я пойду, — деликатно сказала Сюзетт.
Она поклонилась и очень бодро засеменила к дороге, оглядываясь на нас через каждые два шага.
— Хозяйка Эдит любезно пригласила меня пожить у неё на мельнице, — сказала госпожа Анна, улыбнувшись самой вежливой, самой холодной улыбкой из своего арсенала. — А ты — очень груб, Рейвен.
— Говорите уже честно, — вмешалась я. — Вы подкупили графа и заселились на мою мельницу благодаря хитрости и шантажу.
— А причина? — продолжал допытываться судья у бывшей жены. — Что ты здесь забыла?
— Госпожа Анна приехала за рецептом приворотного зелья, — сдала я её с потрохами. — Почему-то она уверена, что мне этот рецепт известен.
— Рецепт приворотного зелья? — брови у судьи поползли на лоб. — Что за бред? Ты совсем спятила?
Последние слова относились к донне Анне, но в отличие от бывшего мужа она и бровью не повела.
— Я в здравом уме, — сообщила она, мило улыбаясь. — Странно слышать подобное от тебя.
— Вы — язва, дорогая госпожа, — произнесла я, потому что намёк на то, что судья просидел год в Бедламе, был очевиден. — До печёнок проедаете.
— Спасибо, — поблагодарила она меня так, словно я сказала ей чудесный комплимент. — Но кто такой Димак? И почему ты примчался с этой новостью сюда, Рейвен?
Всё-таки, в сообразительности этой дамочке не откажешь. Но и я не собиралась ей уступать.
— Вы какие-то глупости говорите, — фыркнула я. — Если кто-то утонул в моём озере, вполне понятно, что в первую очередь приедут допрашивать меня.
Но смутить настырную гостью оказалось не так-то просто.
— Странно, — повернулась она ко мне с непередаваемой улыбочкой. — Но ведь не вы владелица озера. Это озеро находится на землях графа Фуллартона.
— Зато он не живет здесь, — я вернула ей улыбку. — А я живу. И хочу попросить вас убраться из
— Вы же сами согласились… — начала Анна.
— Не соглашалась, — перебила я её. — И сейчас в присутствии должностного лица прошу вас покинуть моё транспортное средство.
Боюсь, я завернула слишком умно, потому что лицо Анны вытянулось, а судья хмыкнул в кулак, но тут же подыграл мне:
— Она права, — сказал он бывшей жене. — Повозка — это частная собственность. И не твоя. Лучше бы тебе выйти.
Госпожа Анна не смогла сдержать злого взгляда, но спорить больше не стала, и выбралась из повозки.
— Вот и хорошо, — похвалила я её и взмахнула палкой, опять подвешивая перед мордой Лексуса яблоко. — Теперь я в деревню. Господин Кроу, если хотите, можем поговорить по дороге. У меня, правда, очень мало времени.
— Признаться, у меня тоже, — сказал он, разворачивая своего вороного. — И я тоже еду в Тихий Омут. Езжайте вперёд, хозяйка, я за вами.
«Спелись», — читалось во взгляде донны Анны, но вслух она очень доброжелательно сказала:
— Хорошей вам дороги! Буду ждать вашего возвращения!
Лексус бодро трусил за подвешенным яблоком, виляя черным лоснящимся крупом, я сидела в повозке, чувствуя себя настоящей королевой, а позади ехал на своем вороном судья. Просто идиллия какая-то, а не суровая жизнь бедной мельничихи.
— Анна не слишком приятная особа, — угрюмо заметил судья.
— Это не новость. Даже Лексус отказался её кусать. А вот Димака он с удовольствием тяпнул.
— Димак был у вас? — тут же оживился судья.
— Был. И пытался раскрутить меня на деньги. Якобы, он что-то обо мне знает, — задумчиво сказала я. — И он всё время напевал песенку про курочку…
— Расскажите-ка всё подробно, — велел Рейвен.
Я рассказала о встрече с шантажистом, стараясь не упустить ни одной мелочи, и особенно важной казалась мне песенка. Но судья решительно отказался рассматривать её, как что-то важное.
— Не понимаю, что вы прицепились к этой песне, — пожал он плечами. — Все её поют. А я, кстати, узнал, кому принадлежала сумка, которую мы нашли в лесу. Это сумка Римсби. Соседи опознали.
— Значит, вот кто собирался меня сжечь, — задумчиво протянула я, понукая Лексуса. — Даже не удивлена. Но что ему помешало?
— Он утонул? — предположил судья.
— Да что же они все идут топиться в моё озеро? — сказала я в сердцах.
— Их топят водяные черти? — выдал судья ещё одно предположение.
— Так, — возмутилась я, но без особой уверенности, — не надо всё валить на моргелютов… До моего мужа тут не было столько утопленников. Значит, что-то произошло именно с Бриско, когда началась вся эта история.
— Но у вас есть сомнения, — коварно подсказал Рейвен.
— Есть, — призналась я, поколебавшись. — Когда на мельницу подселилась ваша жена…
— Бывшая жена.
— Бывшая, — я кивнула. — Тогда я попросила моргелютов припугнуть её, чтобы она испугалась и уехала.
— Не слишком разумно, но я вас понимаю.
— Не слишком разумно? — обиделась я. — А что бы вы сделали на моем месте?
— Точно не пошел бы заключать сделку с водяными чертями, — хмыкнул он.
— Опять вы за своё, — сказала я со вздохом. — Вот не там вы ищите виноватых, ваша честь.
— А где их искать? — поинтересовался Рейвен. — Ведьмы у вас — глупые девицы, водяная нечисть — милые любители хлебушка, кто же тогда — вселенское зло?
— Может быть, люди? Вы удивитесь, но в моем мире преступления совершают именно люди, а не ведьмы, колдуны и забавные зверюшки.
— Не знаю, как в вашем мире, хозяйка, — парировал судья, — но в этом мире люди гибнут с завидным постоянством. Особенно те, кто успел чем-то вам насолить.
От неожиданности я резко натянула поводья, осадив Лексуса, и тот недовольно заорал на весь лес.
Чтобы он замолчал, я позволила ему ухватить яблоко, я сама повернулась к Рейвену.
— Объяснитесь-ка, — потребовала я. — Что значит — гибнут те, кто мне насолил?
— А что вы сразу взъерошились, хозяйка? — судья тоже остановил коня и наклонился в седле, глядя мне в лицо. — Не просто так Эдит убегала от мужа босиком по снегу. И с Римсби, Шолдоном и Димаком у вас были особые отношения.
— Вы на что это намекаете?..
— Я — ни на что, — четко и раздельно сказал судья. — А вот некоторые могут и задуматься.
— Если всё так, — возразила я, — то зачем же тогда утопилась сама Эдит? Дело не в ней, и не во мне.
Тёмные цыганские глаза судьи вдруг потеплели, в них заплясали искорки, а сам он сказал необыкновенно мягко:
— Знаю, что вы ни при чём. И Эдит не виновата. Но всё это связано с вами. С вами обеими.
— Интуиция? — пробормотала я, мне стало очень не по себе от этих слов.
— Инту…что? — переспросил он.
— Не во что, — машинально отмахнулась я. — Но мне кажется, вы не правы. Эдит — не жертва. Она была та ещё штучка, за что и пострадала. И она вас провела, не спорьте. Прикинулась тихоней и скромницей, а на самом деле устроила тут ведьмины посиделки.
— А по мне, так кто-то вас защищает.
Эта новость огорошила меня, и Лексус, воспользовавшись моим замешательством, сгрыз яблоко до веточки.
— Защищает? — растерянно спросила я. — Но кто?
— Если бы знать наверняка, — пожал Рейвен плечами. — Может, это ваши черти-друзья стараются. Может, мамаша Жонкелия колдует на досуге…
— Нет, произнесла я медленно, глядя на него невидящими глазами. — Это не моргелюты, ваша честь. И не мамаша. Это та самая подруга, с которой Эдит приходила к Димаку за ингредиентами для зелья… Помните, он говорил, что ему показалось странным, что девицы так говорили друг с другом? Эта подруга… Я уверена, что это она.
— Есть соображения, кто это может быть?
— Наверняка, кто-то из ведьмочек, — я опомнилась, когда Лексус уже начал жевать верёвку, и отдернула прут, чтобы подвесить новое яблоко. — Но я постараюсь разузнать, кто был у Эдит в подружках. У меня ведь шабаш в пятницу, не забывайте, — я привязала новое яблоко, и осёл снова затрусил по дороге. — Может, вашу бывшую жену туда пригласить? Ей наверняка понравится.
— Вы как будто злитесь на меня, — сказал судья, выпрямляясь в седле, направляя коня следом за моей повозкой и задумчиво играя поводьями. — Хотите, я выгоню Анну? Она не имеет права жить в вашем доме против вашей воли.
— Нет, — тут же ответила я. — Графу это не понравится. А мы и правда живем на его земле. И я не хочу, чтобы наша с вами дружба была слишком явной. Повредит делу. Вдруг ведьмочки удерут в ужасе, как и моргелюты?
На самом деле я подумала о другом — незачем бросать судью на открытые стычки с графом. Граф явно на стороне донны Анны, а с Рейвена станется назло ему выкинуть бывшую жену с мельницы. Ну или назло бывшей жене. Или чтобы мне угодить. Причины, собственно, неважны. Просто лишний шум здесь был совсем ни к чему.
— Если хотите помочь, — сказала я полушутя, — расскажите о вашей бывшей жене. Может, мне удастся сыграть на её слабостях?
— Вот не уверен, что у Анны есть слабости, — проворчал он.
— Тогда, чего она не любит? Наверняка есть что-то, что выводит ей из себя?
Судья был озадачен — просто завис, хмуря лоб и уставившись в небо.
Я чуть не фыркнула — вот они, мужчины! Женятся, а сами ничего не знают о своих жёнах.
— Она брезгливая, — выдал он, наконец, после мучительных размышлений. — Она страшно брезгливая.
Не слишком полезная информация, но я поблагодарила.
Брезгливая… И что теперь? Посадить к ней в постель крысу? Или подсунуть парочку змей? Так она с ними прекрасно найдёт общий язык. Родственные души, так сказать.
— Ладно, что-нибудь придумаю, — произнесла я со вздохом. — Не нравится мне её любопытство, вот что я вам скажу. Так и лезет она в это озеро. И утопленник её не испугал, только раззадорил. А вы… — я покосилась на судью, — вы смотрели в сторону, когда подъезжали к нам. Видели… Димака?
Спрашивать об этом было жутко, но я не могла сдержаться. Это всё равно, что смотреть ужастик в детстве — боишься, но всё равно поглядываешь на экран — хотя бы одним глазком.
— Не самое приятное зрелище, — согласился судья.
— Он и сейчас здесь?
Рейвен мельком посмотрел через плечо и сразу отвернулся:
— Здесь.
— Что он говорит? То есть, что он делает? Он даёт какие-то подсказки, что с ним случилось?
— Нет, — коротко ответил судья. — Зовёт меня к мельнице.
— Скорее, к озеру, — заметила я.
— Кто же их разберёт, — в сердцах ругнулся судья.
— И их совсем никак нельзя прогнать? Совсем-совсем никак?
— Есть способ, — глаза у него блеснули, и я заподозрила какой-то подвох.
— Какой же? — вежливо поинтересовалась я, заставляя Лексуса повернуть к деревне.
Судья пришпорил коня и опять наклонился в седле, пытаясь заглянуть мне в лицо:
— Разрешите мне вас поцеловать? Когда целую вас, хозяйка, все черти разбегаются.
— Кто о чем, а вы — о поцелуях, — притворно вздохнула я. — Но я вам не средство от чертей, ваша честь. Придётся вам потерпеть до субботы.
— До субботы? А что будет в субботу? — живо спросил он.
— Вы приедете к нам на мельницу, — ответила я неторопливо, наслаждаясь его нетерпением — а он чуть не выпрыгивал из седла, — угощу вас вкусным ужином, а потом…
— А потом?
— А потом посмотрим на ваше поведение. Может, разрешу вам пару поцелуев.
— Но почему не сейчас? — он опёрся о луку седла и наклонился к самому моему лицу.
— Потому что вы мне нагло врёте, сударь, — ответила я с усмешкой, понукая Лексуса и словно не замечая горящего взгляда судьи.
— Когда это я успел? — изумился Рейвен. — Вам, хозяйка, говорю только правду.
— И я вам, в самом деле, нужна только как средство против нечисти? — осведомилась я сладко. — Если это правда — тогда вдвойне обидно. А ещё в любви мне клялись, замуж звали…
Судья подхлестнул коня так быстро, что я едва успела осадить Лексуса, когда черный конь встал поперек дороги, останавливая мою повозку.
— Вы со мной играете, хозяйка, не так ли? — одной рукой судья схватился за край повозки, глядя на меня в упор чёрными цыганскими глазами.
Прядь волос упала ему на лоб, и он сдул её, продолжая буравить меня взглядом.
— Играю? — я похлопала ресницами. — С чего вы так решили? — а сердце уже сладко замирало, потому что прекрасно было понятно, что господин Кроу намеревался сделать.
— Вам прекрасно известно… — он посмотрел на мои губы. — Что вы для меня… — он подался вперёд, удерживая одной рукой Смата, который всхрапнул, переступая копытами. — И если бы вы только сказали…
— Что сказала? — прошептала я, немного кокетничая, но сама тоже подалась вперёд, чтобы удобнее было поцеловаться.
Такого в моём мире со мной не происходило даже лет в юности, когда я впервые поцеловалась. Стоило… да! стоило попасть сюда, чтобы встретить этого мужчину. Чтобы хоть несколько раз с ним поцеловаться, ощущая себя настоящей принцессой, пусть и мельничихой…
— Сказали, что хоть немного меня… — Рейвен коснулся губами моих губ, но поцелуя не получилось.
Судья отшатнулся от меня, будто я его ударила, и дёрнул коня за уздцы, заставляя отступить от повозки и ругаясь сквозь зубы так, что я подумала — не покраснеть ли мне.
Причина такого поведения стала ясна сразу же — Лексус, извернувшись каким-то невероятным образом, цапнул судью за ногу. На этот раз — за икру, чуть повыше сапога, потому что до ляжки попросту не дотянулся.
— Зверина проклятая! — гаркнул судья, потирая ногу, пока его конь крутился на месте и оглушительно ржал.
— Лексус, — сказала я с упрёком, в то время как осёл наблюдал за этим переполохом с невозмутимым выражением морды.
Разумеется, осёл мне не ответил, а снова начал ловить яблоко, болтавшееся на верёвке.
— Я его пристрелю, — с холодным бешенством заявил Рейвен, останавливая коня и бросая злобные взгляды на осла.
— Это — моя собственность, — напомнила я ему, едва сдерживая улыбку, потому что со стороны всё выглядело очень забавно. — А он, похоже, стоит на страже моей нравственности. Бдительный ослик.
— Ослик?! — взревел судья. — Это чёрт, а не ослик!
— Ну, вам везде чудятся черти и ведьмы, — я всё-таки хихикнула. — А я вижу милого лохматенького ослика. Может, он до сих пор помнит, как вы таскали его за ухо на рынке. И мстит.
— Ты смотри, какой злопамятный! — огрызнулся Рейвен, но теперь держался подальше, уведя коня за повозку. — Помнится мне, я за вас вступился, хозяйка. Когда он собирался покусать вас.
— Не покусать, — запротестовала я. — Он всего-то тянулся за яблочком. Есть хотел.
— Бедненький! — отозвался судья язвительно. — Как по мне…
Что там было по его или не по его, я узнать не успела, потому что прямо перед нами, как из-под земли, появился доктор Ларк.
Я не услышала, как он подошёл, и Рейвен, судя по всему, тоже — потому что уставился на него с ещё большим раздражением, чем на осла. Что касается меня, то я сразу же начала прикидывать — слышал ли Ларк наш разговор. Ладно, если видел, как судья за мной приударял, а вот насчет разговоров про мертвецов и ведьм доктору знать ничего не полагалось. Надо быть осторожнее!..
— Добрый день, доктор, — сказал Рейвен совсем не приветливо. — Вы что тут делаете? В Тихом Омуте кто-то заболел?
— Добрый день, — доктор поклонился, посматривая на нас поверх очков и потирая ладони, — нет, никто не заболел. Я просто прогуливался здесь, наблюдал за птицами…
— Последние записи я отправила вам вчера, — быстро сказала я. — Голубей не видела ни разу.
— Знаю, хозяйка, — со вздохом ответил доктор. — Очень жаль, я надеялся на научное открытие…
— Мне бы ваши заботы, — буркнул судья.
— Боюсь, вы очень далеки от науки, господин Кроу, — доктор важно поправил очки на носу, — поэтому не осознаёте всей важности исследований.
— Где уж мне, — съязвил Рейвен.
— И сарказм тут неуместен, потому что… — доктор Ларк не договорил, глаза его округлились, он вздёрнул очки на лоб, глядя куда-то поверх наших голов, и залепетал: — Не шевелитесь! Ради всего святого — ни одного лишнего движения!..
Лицо у него стало почти безумным и мы с Рейвеном медленно обернулись, ожидая увидеть призрака, ведьму или ещё кого похуже.
Но на дороге никого не оказалось. То есть — совсем никого.
— А что, собственно… — начала я, но доктор Ларк перебил меня шипением.
— Тише! Тише, хозяйка! — взмолился он шёпотом. — Не вспугните!..
— В чём дело? — недовольно произнёс судья, правда, понизив голос.
— Вы не видите?! — доктор обмирал от счастья и восторга. — Вот же она! Прямо перед нами!
— Да кто там? — я уже начала злиться.
— Вон, на дереве… — одними губами шепнул доктор Ларк, указывая куда-то вверх. — Там голубь…
Теперь и я увидела, что так взволновало его. На ясене, вцепившись лапками в ветку, сидела лесная горлинка и смотрела на нас, по-птичьи склонив голову набок.
— Свершилось! — шепотом закричал доктор Ларк. — Это же открытие! Это новый вид! Я назову его голубь Ларка!
— Не звучит, — сказала я, глядя на птицу.
И чем больше я на неё смотрела, тем меньше она мне нравилась.
— Как таращится, — процедил сквозь зубы судья.
— Любопытная, — ответила я ему в тон.
Уверена, что мы одновременно подумали об одном и том же — что одна из ведьмочек, обернувшись птицей, шпионит за нами.
— Умоляю, не двигайтесь! — зашептал доктор, доставая из сумки бумагу и свинцовый карандаш. — Я должен зарисовать эту птицу, а вы потом засвидетельствуете, что она существует…
— Не волнуйтесь, доктор, — сказал судья вдруг необыкновенно громко, — сейчас вы сможете рассмотреть эту удивительную птаху поближе, — и он выхватил пистолет, прицелившись в голубя.
— Не смейте! — завопил доктор Ларк, бросаясь к судье, чтобы его остановить.
Голубь испуганно вспорхнул и скрылся в чаще.
— Что вы наделали?! — доктор помчался следом за птицей, ломая ветки.
Когда вокруг стало тихо, судья первым делом огляделся, а потом сказал мне:
— Заметили, что птица снялась с ветки раньше, чем заорал наш уважаемый доктор?
— Да, — подтвердила я. — Это была одна из ведьмочек, я уверена. Увидела ваш пистолет и смылась.
— Согласен, — произнёс он сквозь зубы. — И скорее всего, она слышала всё, о чём мы говорили.
— Мы сказали не так уж много лишнего, — попыталась я утешить его.
— Не так уж много, — усмехнулся он. — Тогда это меняет дело.
— Вы и правда хотели выстрелить в неё? — я подхлестнула Лексуса, а судья — Смата, и мы потрусили дальше по дороге.
— Нет, конечно, — проворчал он. — Что я — убийца, что ли?
— Не убивайте их, — попросила я искренне. — Они всего лишь деревенские простушки.
— Ага, и водяные черти — мальчики из воскресной школы.
— В пятницу мы обо всём узнаем, — понизила я голос и тоже оглянулась — нет ли на деревьях других голубей. — И в субботу я придумаю, где нам поговорить без свидетелей. И лучше бы мы заехали в деревню не вместе, Рейвен, — я смягчила свои слова улыбкой. — Не будем вызывать лишних подозрений.
— Я буду ехать рядом с вами до Тихого Омута, — мрачно отказался он. — И мне никто не помешает охранять вас — ни голуби, ни Ларк, ни ваш осёл, которого я точно когда-нибудь пристрелю. А куда вы направляетесь, позвольте спросить?
— Хочу прикупить немного старья, — ответила я, с удовольствием меняя тему разговора.
— Старья?!.
— Ну да. Тряпки, старую одежду — то, что нужно для изготовления бумаги. У вас найдётся какое-нибудь ненужное тряпьё, ваша честь? Я готова купить по хорошей цене.
— С ума сойти, — только и вздохнул он. — Скажите ещё, что будете платить золотом за хлам..
Золотом за хлам я, разумеется, не платила, но скупала тряпьё не торгуясь.
Загрузив полную тележку старыми юбками, кофтами, платками и тряпками совершенно непонятного происхождения, я отправилась обратно, но меня остановил староста.
— Хозяйка! — окликнул он меня через улицу. — В субботу мы собираемся резать бычка. Не хотите ли голяшку или язык?
— Голяшку можно, — согласилась я, потому что солонина успела приесться.
Как же мы, люди цивилизации, были избалованы возможностью лакомиться свежим мясом в любое время года!
Здесь скотину резали только с наступлением холодов, чтобы было, где хранить мясо, или перед праздниками, или перед ярмаркой — чтобы сразу пустить в ход всю тушу.
— Сколько возьмёте? — я поторговалась за мясо и договорилась, что заеду в субботу, забрать мясо.
На мельницу я вернулась без приключений, даже не понадобилась охрана судьи. Купленные тряпки отправились в мою «мастерскую» — на задний двор, и я, переодевшись в рабочие юбку и рубашку, вооружившись ножницами, принялась кромсать тряпьё на лоскуты.
За этим занятием меня и застала госпожа Анна.
— За этим вы и ездили в Тихий Омут? — спросила она любезно, разглядывая мои покупки издали и поднося к лицу кружевной надушенный платочек. — Выглядит ужасно. И пахнет не лучше.
— Так отойдите, — посоветовала я ей. — Нет ничего хуже для изысканной дамы, чем пропахнуть неизысканными запахами.
— А вы, похоже, ничего не боитесь, — хихикнула она. — Уверены в собственной неотразимости?
— А у меня есть основания в этом сомневаться? — ответила я ей в тон.
Донна Анна помолчала, а потом сказала:
— Признаюсь, сначала вы показались мне почти дурочкой. Потом — ловкой наглой девицей. А теперь я вижу, что вы совсем другая. Как вы добились того, что Рейван у вас только из рук не ест?
— Возможно, не доносила на него? — предположила я.
— Ну что вы всё время об этом вспоминаете? — отмахнулась госпожа Анна. — Нельзя так жалеть мужчин. Потому что при случае они вас не пожалеют. Как Рейвен не пожалел моего отца — предпочёл позорить его при всех. Но в конце концов опозорился сам. Потому что в отличие от Рейвена, — она сделала многозначительную паузу, — я сказала правду. Я всегда говорю правду.
— То есть получается, он оклеветал вашу семью? — я резко повернулась к ней.
— Конечно! Мой отец не способен на убийство, — сказала Анна с нехорошей усмешкой. — Надо быть сумасшедшим, чтобы утверждать обратное.
— Но король поверил господину Кроу.
Бывшая жена судьи дёрнулась, будто я её ударила.
— С чего вы взяли? — она вызывающе вскинула голову.
— Его величество освободил господина Кроу, и даже назначил на должность, — сказала я и посильнее встряхнула котёл, чтобы пыль от тряпок и известь взлетели облаком, окутав меня и изысканную даму, которая всегда говорила правду. — Это — лучшее доказательство.
— Нелепость! — фыркнула женщина и затрясла платочком перед лицом. — Фу! Сколько пыли! Нелепость, сплошная нелепость!..
Она развернулась и чуть ли не бегом помчалась на мельницу, чем очень меня порадовала. Находиться рядом с донной Анной мне совсем не хотелось. И дело было не в судье. Хотя, и в нём тоже.
Я разожгла огонь, подлила воды и перемешала палкой своё зловонное варево.
Брезгливая… Точно — госпожа Анна брезгливая. Запах и пыль ей, видите ли, помешали. А что она хотела? Чтобы всё пахло духами? Неженка какая.
Пятница наступила быстрее, чем ожидалась, и к обеду мамаша Жонкелия подступила ко мне с намёками, что надо бы и поторопиться — девичник начнётся, когда стемнеет, а я ещё даже не собиралась.
— Вообще не хочу туда идти, — отрезала я, занятая важным делом — я добавляла к измельчённой тканевой массе клей, и мне надо было сделать несколько проб, чтобы найти оптимальное соотношение клея и основы, а тут какие-то девичники.
— Ты пообещала! — заявила Жонкелия, уперев руки в бока.
— Ничего подобного, — я разлила варево по трём решеткам и разровняла бумажную массу деревянноё ложкой. — Даже слова согласия не сказала. Могу пойти, а могу… не пойти, — я поставила решетки немного под наклоном, чтобы сливалась лишняя влага.
— Хочешь, чтобы про нас начали болтать всякую ерунду? — возмутилась старуха, напирая на меня грудью. — Не будешь ходить на сельские праздники — о тебе будут болтать, а если будут болтать — рано или поздно назовут ведьмой. Тебе этого хочется? Чтобы с тобой произошло то же, что с Бриско?!
— Успокойтесь, мамашенька, — вытерев руки, я пошла в дом, и Жонкелия засеменила за мной, не отставая ни на шаг. — Ваш сын очень любил свадьбы, но это ему не помогло, увы. Но кузнец погиб, теперь нам ничего не угрожает. Других охотников на ведьм поблизости нет.
— Никогда не знаешь, кто притаится поблизости, — ехидно заметила она. — Всё, не обсуждается! Ты идёшь к Квакмайерам.
— Что это вы так усиленно пытаетесь выставить меня из дома? — я подозрительно посмотрела на неё. — Может, ведьма у нас — вы? И может, у вас сегодня шабаш, а я — лишний свидетель?
— Сумасшедшая! — выпалила Жонкелия, шарахнувшись от меня.
Я только посмеялась, глядя, как она помчалась на мельницу вперёд меня. Но на самом деле мне было совсем не смешно. Сегодня ведьмочки должны были прилететь в нашу голубятню, и сегодня я должна буду запомнить их все и выяснить, чем они там занимаются.
— Почистила твою юбку! — крикнула Жонкелия с крыльца, и я только закатила глаза, понимая, что старуха от меня не отвяжется.
В любом случае, я могу посидеть на деревенском празднике часа два, а потом вернуться и успеть на голубятню. Да, так и надо сделать…
— Хорошо, пойду, — обрадовала я Жонкелию, заходя в кухню. — Поставьте воды, надо вымыть голову, а то я вся в пыли.
— Куда-то собрались? — в кухню вплыла госпожа Анна — невообразимо нарядная, с надушенным платочком — красота да и только. Правда, причёска у неё была немного кособокой — наверное, не справилась без горничной.
— На девичник, — ответила я ей в тон — вежливо-вежливо.
— Как интересно! — восхитилась она. — В деревне будет свадьба?
— Вас не приглашали, — отрезала я. — Говорят, две вдовы на празднике — плохая примета. Так что сидите дома.
— Почему бы тебе не взять госпожу с собой? — тут же встряла Жонкелия, хотя встревать её не просили. — Квакмайеры будут рады.
— С каких это пор, мамашенька, вы приглашаете гостей на чужие праздники? — спросила я со значением, но старуха сделала вид, что намёк не поняла.
— Какие глупости! — возмутилась она. — Свадьба — праздник для всех. Там знаешь сколько притащутся без приглашения? Возьми с собой госпожу Анну. И ей веселее, и возвращаться ночью будет не страшно.
— А мне и так не страшно, — заверила я её. — Госпожа Анна останется на мельнице и в девять вечера отправиться баиньки.
— Ну какая вы злюка, хозяюшка, — донна Анна сложила губы бантиком, изображая милую невинность. — Что вам стоит взять меня на праздник? Я ужас как люблю деревенские гулянья!
— Вот ни за что не подумала бы, — огрызнулась я. — Но это ничего не меняет. Или я иду одна, или идите без меня.
— Упрямая, как осёл, — буркнула Жонкелия и занялась котелками и сковородками. — Делай, как знаешь.
В этот раз я одержала маленькую победу, и наша настырная гостья, несмотря на все уговоры и мольбы, осталась дома. А я вымыла волосы, высушила, расчесала, надела свою синюю юбку и красный корсаж, и велела работникам запрячь Лексуса, а потом отбыла с мельницы, едва не напевая.
Кое-кто хотел жить на мельнице — вот пусть и живёт. А ко мне в подруги набиваться не надо.
Лексус бодро трусил по дороге, стараясь ухватить яблоко, которое я держала над его мордой, голубок поблизости не наблюдалось, и настроение у меня было боевое. Ничего, вот разберёмся с ведьмами, а потом и от донны Анны избавимся. Я бы даже не возражала, если бы моргелюты её притопили немного. Ну… так, не до смерти, а просто попугать. Я же не кровожадная, я же добрая. Зачем мне желать смерти другому?
Но на душе всё равно скребло, и я уговаривала себя, что посижу с деревенскими пару часов, не больше, а потом уеду. Немного поскучаю — и уеду. Потому что есть более важные дела, чем сидеть с деревенскими девами. Что они там делают на девичниках? Гадают, наверное. Или песни поют хором. Скукотища-а-а…
Дом Квакмайеров был украшен лентами и цветами. Хозяйка — госпожа Мадлен — встретила меня во дворе, сказала, что сама привяжет моего осла и даст ему сена, а Сюзетт проводила меня в дом, где уже было не продохнуть от девиц всех возрастов и калибров.
Невеста сидела во главе стола — пунцовая от счастья и волнения, и я подошла поздравить её, приложившись к розовой упругой щечке. В качестве подарка я привезла отрез ткани и свежий хлеб, который испекла специально к сегодняшнему дню. Меня усадили за стол, на котором чего только не было — и колбаса всех сортов, и мясные рулеты, и каша трех видов — ячменная, пшеничная и овсяная, здесь же красовались зажаренные до хрустящей корочки цыплята, пироги с мясом, пироги с яблоками, пироги с потрохами, морковью и яйцом.
Я вспомнила, как мы с мамашей Жо в первые недели моего пребывания в этом мире уплетали омлет и не слишком жаловались, а теперь… такое изобилие, но есть не хочется.
Всё ж я погрызла крылышко цыплёнка, съела половинку пирожка с яблоками и мёдом, чтобы никого не обижать, а девицы уже устроили весёлую возню, запевая одну песню за другой.
Я высматривала в толпе знакомых — Модести, Хизер и их подружек, которые веселились так, словно и правда были невинными девицами, а не ведьмами. Модести звала в хоровод и меня, но я отказалась. Я успела набегаться за день, так что сейчас стаптывать ноги в танцах совсем не хотелось.
Песни, которые затевали девицы, были весёлые — про достаток и семейную любовь, и невеста разрумянивалась всё сильнее, а когда принесли перебродивший грушевый сидр, кое-кто пустился в пляс — только пол затрясся.
Из музыки были свирель, барабан и скрипка на три струны с удивительно противным звучанием, но народу нравилось, и я делала вид, что мне тоже нравится — улыбалась во все стороны и хлопала, когда заканчивалась очередная песня.
В разгар праздника внесли большущий сладкий пирог — с сахарными завитками, только что из печи, и все бросились добывать себе кусочек. Сидеть остались только несколько старух и я вместе с ними.
— Что же вы, хозяюшка? — ко мне подлетела Сюзетт и обняла за талию. — Вам обязательно надо взять кусочек!
— Спасибо, но я наелась, — вежливо отказалась я. — Всё очень вкусно и так много…
— А пирог не для еды, — хихикнула Сюзетт и понизила голос, зашептав мне на ухо: — Возьмите кусочек, но не ешьте, а унесите домой и положите под подушку, тогда во сне к вам придёт тот, кто уготован вам судьбой!
— Большой заказ на бумагу, — пробормотала я, пытаясь отстраниться, потому что от девицы очень уж сильно пахло сидром.
— Да что же вы шарахаетесь ото всех, будто боитесь? — Сюзетт смотрела на меня совсем не пьяными глазами и чуть улыбалась — совсем немного, уголками губ. Наверное, знала, что так её широковатый рот выглядит в лучшем свете. — Посмотрите, всем весело, — продолжала она, — и только вы сидите с похоронным видом.
Эти слова услышала Мадлен Квакмайер, которая как раз проходила мимо с кувшином яблочного компота.
— Ты с ума сошла, Сюзетт?! — напустилась она на дочку. — Перед свадьбой о похоронах не говорят! Дурная примета!
— Простите, матушка, сболтнула лишнее, — защебетала Сюзетт. — Давайте я помогу вам, — она взяла кувшин у матери и отнесла его на стол.
Похоронный вид… Да ладно! Я тут так усиленно улыбалась, что даже щёки заболели. Какой похоронный вид? Это в красном корсаже, что ли? Вот уж насмешила!
Девицы затеяли новую игру — взялись за руки парами, выстроились друг за другом и забегали «ручейком». Что-то такое я припомнила из детсадовских развлечений. Но им нравилось, потому что они весело смеялись, а потом запели песню про красавицу Дженет, которая отправилась в эльфийский лес за цветами, а вернулась совсем не девушкой.
Песня была с намёками-полунамёками, и сопровождалась такой беготнёй, что когда музыка затихла, гостьи запросили пить и расселись по лавкам, обмахиваясь руками и платками.
Все шумели, смеялись, сидр лился рекой, и в это время кто-то запел — без музыки, не слишком громко, и слова у песни были странные, не в рифму, будто придумывались на ходу:
Песню услышали не сразу, но я услышала — сквозь болтовню, через смех, и чуть не уронила ложку.
Кто это поёт?..
Я оглянулась, пытаясь взглядом отыскать ту, что запела эту странную песню, но меня опередила Мадлен Квакмайер.
— Девушки! — крикнула она, перекрывая и общий разговор, и певицу. — Что это за песня? Такое нельзя петь перед свадьбой! Кто её выбрал, признавайтесь!
Девицы дружно замолчали, а невеста из пунцово-розовой стала белой, как цветы в её волосах.
— Модести, это ты придумала? — госпожа Квакмайер уперла руки в бока, остановившись рядом с блондиночкой, которая до этого за обе щеки уплетала сладости с общего блюда. — Ты всегда завидовала Иветте! Решила девичник испортить?!
Сидевшие рядом с Модести Кармэль и ещё одна девица — тоже блондинка, но с карими глазами и не такой сдобной пухлости, как Модести, отодвинулись в разные стороны, чтобы не попасть под горячую руку.
Остальные дружно замолчали, глядя на Модести, которая от неожиданности поперхнулась печеньем.
— Я не выбирала, — плаксиво затянула она, хлопая глазами и готовая вот-вот пролить слезу. — Мы пели только «Речку», «Красавца-щёголя» и…
— Про утопленников мне послышалось, что ли?! — госпожа Квакмайер разошлась не на шутку. — Да я тебе за это волосы все повыдёргиваю! Змея!
— Матушка! — Сюзетт бросилась к матери. — Успокойтесь, я уверена, Модести не хотела ничего плохого!
— Ничего плохого?! — это вскочила уже невеста. — Да она сразу положила глаз на моего Джейкоба, как только он приехал свататься! И в распорядительницы напросилась, чтобы всё испортить!
— Это не я! — взвизгнула Модести. — Я ничего не пела, я сидела здесь… С Камэль и Селби, — она указала на кареглазую блондинку. — Вы зачем меня овиняете? Нужен мне ваш Джейкоб! — тут она пустила слезу, заревев во всё горло.
Госпожа Квакмайер чуть смутилась, но ненадолго, и сразу приступила к допросу — кто пел. Что касается невесты, она мигом превратилась из милой девушки в настоящую ведьму, и порывалась прорваться к Модести, грозя вырвать ей не только ноги.
Кто-то из девиц встал на сторону невесты и Квакмайеров, кто-то поддержал Модести, но никто не признавался, кто пел.
Я наблюдала за разгорающейся ссорой будто со стороны, потому что как и невеста я приняла песню на свой счёт. Её спели
Озеро, чёрные курочки, утопленники…
Кто-то желал о чем-то намекнуть, чтобы поняла мельничиха Эдит…
Только что нужно было понять?..
Ссоры не получилось, потому что выяснилось, что Модести ни при чём — она и правда сидела за общим столом и никаких песен не пела.
— Вы меня обидели! — разревелась она от души, когда обвинения с неё были сняты. — Ужасно обидели! Как вы могли?..
Пока её утешали, невеста и госпожа Квакмайер яростно допрашивали гостей, кто запел неподходящую песню. Но никто не сознавался, и хозяйка праздника, так ничего и не разузнав, вернулась на место, горя справедливым гневом.
Госпожа Квакмайер, тоже недовольная, решила сгладить конфуз и велела музыкантам сыграть что-нибудь по-настоящему свадебное. И скрипка сначала робко, а потом увереннее завела знакомую мне мелодию.
Пожалуй, это была единственная знакомая мне песня в этом мире, и я узнала её с первых нот, и мне стало жарко и одновременно холодно, потому что это была песня, так любимая покойным мельником — про чёрную курочку.
На меня это произвело ещё большее впечатление, чем песенка про утопленников. Я сто раз пожалела, что послушалась Жонкелию и пришла на этот девичник. Сидела бы на своей мельнице и ждала ведьмочек…
Музыканты играли, и скоро гости распевали хором, прихлопывая в ладоши:
Песня была та и не та… Я навострила уши, прослушав её от первого до последнего слова, но больше никаких различий не уловила. Только первый куплет… Жонкелия пела мне по черную курочку, а деревенские про цвет курочек не упоминали. Что это? Сознательная оговорка? Или… Бриско пел какую-то совсем другую песню?..
Я поднялась так резко, что все оглянулись. Пришлось сесть обратно на лавку и дождаться, когда на меня будут глазеть поменьше. Только потом я выбралась из-за стола и пошла к выходу, стараясь не привлекать внимания.
Но уйти по-английски не получилось, потому что Мадлен Квакмайер перехватила меня у дверей.
— Вы уходите, хозяйка? — спросила она с напором. — Но мы ещё не выносили сладкие пироги!
— Простите покорно, — сказала я с максимальным сожалением, — но я сразу не хотела задерживаться надолго. Матушка Жонкелия прихворнула, мне надо возвращаться. Всё было чудесно, спасибо…
— Но хотя бы попрощайтесь с невестой, — госпожа Квакмайер схватила меня под руку и потащила к невесте, которая только-только немного отошла от пережитого потрясения, но всё ещё бросала подозрительные взгляды на гостей.
Как я ни упиралась, мне пришлось прощаться с невестой, с её достопочтенной матушкой, многочисленными тётушками, сёстрами и прочими, так что через десять минут только ленивый не узнал, что я уезжаю, и не спросил — что случилось? отчего я так быстро покидаю такой замечательный праздник?
Когда я вышла во двор, то была задёрганная и злая. Хотела уйти тихо, а получилось, что сбежала. Ещё чего доброго придумают, что это я пыталась испортить посиделки этой дурацкой песней про утопленников и чёрных куриц.
При чем тут чёрные курицы?
Во всей деревне ни у кого не было чёрных куриц!..
Я отвязала Лексуса, вывела его со двора, приманивая куском пирога, который захватила с праздничного стола, а потом повесила яблоко на удочку и забралась в повозку.
Было темно, хотя на западе по небу ещё тянулись оранжевые и золотистые полосы, и я, отчего-то испугавшись, вполне серьезно подумала — а не завернуть ли мне к судье, чтобы проводил?
Но поразмыслив, я решила добраться до мельницы без судьи. Не так уж и поздно, а если Рейвен потащится меня провожать — тогда мы точно упустим ведьмочек. Да и вообще, получится, что я сама запретила ему приходить до субботы, чтобы не навредить делу, и сама же всё испорчу.
— Не дрейфь, Светик, — пробормотала я и подхлестнула Лексуса.
Осёл потопал по дороге, пытаясь ухватить яблоко, висевшее перед его носом, и вскоре мы выехали из Тихого Омута на лесную дорогу.
Старательно объезжая ухабы и ямы, я подумала, что надо бы напомнить госпоже Анне про обещание заняться дорогой. С ума сойти — ездить по таким рытвинам. Давно бы уже замостили и горя не знали.
Солнце совсем скрылось, и теперь на западе было так же темно, как и на востоке. Я пожалела, что не прихватила фонарь, и нервничала всё больше, оглядываясь по сторонам, если в лесу раздавались треск валежника или уханье совы.
— Главное — не трусь, — шепотом подбодрила я себя. — Ничего страшного. Доберусь до дома и скажу: ну вот, и никого не встретила…
Я как сглазила. Потому что кроны деревьев зашумели, будто пробежал ветер… Но ветра не было!.. Вот ни малейшего дуновения!..
Кроны зашумели с другой стороны дороги, я вздрогнула, пытаясь разглядеть, кто шумит там, в ветвях, и тут раздался знакомый вкрадчивый шелестящий голос:
— Отдай курочку, Эдит… Отдай мне чёрную курочку…
Мне точно не показалось, потому что Лексус тоже насторожился. Он даже забыл про яблоко, висевшее перед ним, и замер посреди дороги.
— Кто здесь? Какую курочку? — крикнула я, но голос сорвался на визг.
Потому что это было страшно, очень страшно, и помощи ждать не от кого… Только осёл и я… я и осёл… и я сама — как осёл, глупая и упрямая… Зачем я потащилась одна?! Возомнила себя великим инквизитором? Ты всего лишь мельничиха из деревеньки Тихий Омут, и если тебя прихлопнут здесь, то точно никто ничего не узнает. Кроме Рейвена. Который увидит твой призрак, балбеска, и ничего не поймёт…
— Не прикидывайся дурочкой, — шелестящий голос прозвучал насмешливо. — Курочка у тебя, отдай курочку…
— Бери хоть всех, — ответила я, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. — Могу сама их тебе зажарить. Или суп сварить. Хочешь, сварю отличный куриный бульон?
— Смелая, да? Шутишь со мной?
Теперь голос раздавался с другой стороны, хотя я не заметила никакого движения вокруг.
— Кого ты пытаешься обмануть, Эдит? — продолжал нашёптывать голос, и мне казалось, что его обладатель находится где-то совсем рядом. — Ты не ведьма, и не пытайся ею притворяться. Отдай курочку или…
Что там будет «или» я так и не узнала, потому что в этот самый миг Лексус рванул вперёд так, что у меня волосы отнесло назад. Один раз я видела, как этот ослёныш убегал со скоростью настоящего автомобиля, но сейчас он мчался быстрее поезда!
Вытянувшись стрункой, пригнув голову, Лексус летел, бешено перебирая ногами и не разбирая дороги. Я сразу потеряла удочку с приманкой, потому что пришлось вцепиться в поводья, чтобы не вывалиться из повозки, и каждую секунду с ужасом ожидала, что сейчас колесо попадёт в яму, и я опрокинусь вместе со своим транспортом, переломав ноги, руки и шею.
Каким-то чудом повозку пронесло через все рытвины, и мы оказались возле мельницы за считанные минуты. В окнах не было света, но калитка была открыта — нас ждали. Лексус промчался во двор, едва не своротив столбики забора, и сбавил ход, уже трусцой добираясь до загона.
Повозка остановилась, а я продолжала сидеть, крепко держа поводья. Мне не верилось, что всё закончилось вот так легко, и что тот, кто припутал меня на лесной дороге, отстал или передумал нападать. Но вокруг было тихо, лишь плескала вода под поскрипывающим мельничным колесом.
— Может, я спятила? — спросила я вслух у Лексуса. — Может мне тоже видятся призраки? То есть, слышатся.
Осёл мне не ответил, и это было ожидаемо.
Немного придя в себя, я на ватных ногах выбралась из повозки и принялась распрягать Лексуса, оглядываясь на любой шорох.
Теперь, когда страх немного схлынул, я припомнила всё, что говорил шелестящий голос. «Ты не ведьма, Эдит. Не пытайся притворяться». Не ведьма? Да ладно! А кто тут поставил на поток варку любовных снадобий?! И кто верховодил ведьмочками Тихого Омута?
Ну нет, голосок явно ошибся насчёт Эдит Миллард, но сам того не зная угадал насчёт Светика из другого мира. Возможно, Рейвен был прав. Я слишком заигралась, и меня кто-то раскусил. Кто? Кто-то из ведьмочек, конечно же.
Я посмотрела в сторону голубятни — там было темно и тихо.
Мы договаривались встретиться сегодня, но Модести осталась на празднике… Ведьмочки прилетят позже? Или уже прилетали?
Я заволновалась, привязала покрепче Лексуса и пошла к голубятне. Поставив лестницу, я забралась наверх и, немного поколебавшись, распахнула дверцу.
Луна только взошла и была неполной и тусклой, но даже в её свете можно было разглядеть, что в голубятне никто не появлялся. Прилетят ли ведьбы-гол
— Что вы там ищите, хозяйка? — раздался тихий голос, и я чуть не свалилась с лестницы.
Внизу стояла госпожа Анна — в халате поверх ночной рубашки, с распущенными волосами, и смотрела на меня.
— Да вот, решила посмотреть, не пора ли снести этот курятник, — ответила я нарочито небрежно. — А вам-то что не спится? Изысканным дамам полагается давно баиньки.
— По-моему, вы злитесь, — она смотрела, как я спускаюсь по лестнице, будто хотела взглядом подпилить перекладины подо мной. — Интересно, из-за чего?
— Возможно, из-за того, что кое-кто живёт в моём доме без моего на то желания? — подсказала я этой недогадливой особе. — И не просто живёт, а ещё и суёт нос, куда не просят.
— На меня намекаете? — проявила она необыкновенную догадливость.
— Если помните, вы обещали помочь материально, — не пожелала я идти с ней на конфликт и поэтому сразу переменила тему.
Всё-таки, заступничество графа мне не помешало бы. И ссориться с ним из-за этой настырной женщины было бы глупо. Но не менее глупо — позволить Анне околачиваться здесь. Что если прилетят ведьмочки и бывшая жена судьи их заметит?!.
— Пора бы начать исполнять обещание, госпожа, — я начала спускаться по лестнице, не сводя с гостьи глаз, потому что она как-то странно смотрела на меня — не вздумала бы ещё скинуть на землю.
Анна не скинула, и даже не сделала такой попытки, но продолжала странно смотреть, а когда я спустилась, то спросила:
— Вам нужны деньги?
— А вы считаете, что нет? — ответила я с иронией. — Разве вы не убедились, дорогая госпожа, что этой мельнице требуют хорошие финансовые вложения?
— Но вы очень неплохо справляетесь, хозяйка, — заметила она.
— Ой, будто бы, — притворно вздохнула я. — Еле-еле перебиваюсь. Не нужны были бы деньги, разве я взяла бы вас на постой? Знаете что? А идёмте-ка домой. Уже поздно, мне пора спать. А вам — особенно.
Но она не двинулась с места и всё чаще посматривала в сторону голубятни.
— Еле перебиваетесь, значит?
Тон Анны меня насторожил. Я нала нервничать, не понимая, почему она не уходит. А если уйду я — она пойдёт за мной или полезет на голубятню? Вот что нужно этой дурёхе?!.
— Почти год вы только и делали, что распродавали имущество, — госпожа Анна положила руку на перекладину лестницы, и я занервничала ещё больше. — Вы даже курятник начали разбирать на дрова. И вдруг в последний месяц что-то изменилось — мельница начала приносить доход, вы приоделись, прикупили осла и начали выплачивать долги по счетам. Что произошло, хозяйка?
— Перестала распускать сопли и взялась за дело, — сказала я хмуро. — Вы идёте домой? Или решили устроить мне допрос под луной?
— Почему бы нам не поговорить? — мягко заметила госпожа Анна.
— Потому что если это — допрос, — раздельно ответила я, — то вы не уполномочены на его проведение. И я отказываюсь говорить с вами без адвоката. А если вам захотелось поболтать, то я тут не на курорте, а работаю, если не заметили. И мне завтра рано вставать. Так что идёмте, или я запру дверь, и ночевать будете… в курятнике.
— Вы как будто чего-то боитесь, — она точно так же, как я отряхнула ладони. — Но вы зря, хозяйка. Я вас не выдам.
Мне показалось, что после этих слов мельница словно затаилась — стало тихо-тихо, и даже плеск воды и скрип колеса не были слышны. Анна ждала ответа, а я медлила, лихорадочно придумывая, что сказать.
Опять я столкнулась с прошлым, которого не знала. Что же за бестия была эта Эдит, что даже столичная дамочка знала о ней нечто такое, чего не знали даже самые близкие люди?!
— А я ни в чём не виновата, — сказала я, глядя Анне в лицо, чтобы она не подумала, что я испугалась. — Так что выдавать нечего. Мертвецов я не вижу, и в Бедлам вы меня не упрячете.
— Я и не обвиняю вас в сумасшествии, — она придвинулась ко мне ближе и понизила голос. — И предлагаю вам дружбу, а не войну.
— Мне кажется, это вы сошли с ума, — ответила я насмешливо. — Какая дружба может быть между изысканной госпожой и мельничихой? Да и война между нами — это как война мухи и орла. Кто я такая…
— Не лицемерьте! — вдруг прошипела она и схватила меня за локоть — цепко, как когтями. — Я разгадала вас! И лучше бы вам действовать со мной, а не против меня. Вместе мы можем так много! Я открою вам дорогу в столицу, познакомлю с нужными людьми, представлю вас королю…
— Да вы точно спятили, — я старалась освободиться, но Анна вцепилась в меня намертво. — Успокойтесь! Иначе работников позову!
— Не стройте из себя святую невинность, — она схватила меня уже двумя руками и встряхнула. — Ведьме это не идёт.
— Ведьме?! — просипела я, потому что горло сразу перехватило. — Да вы бредите, сударыня!
Но она трясла меня, как грушу, и лицо у неё стало совсем безумным.
Тут очень кстати пришлись бы моргелюты — выглянули бы из озера, пуганули эту дурочку, и дело с концом. Но моргелюты не показывались, и я была один на один с Анной, которая уже притиснула меня спиной к одному из столбов, на которых стояла голубятня.
— Вы всё верно решили, хозяйка, — Анна говорила свистящим шёпотом, и от этого мурашки по спине бегали. — Я ведь сначала думала, что дело в приворотном зелье… Но вы умнее, чем кажетесь с первого взгляда… Правильно, зачем обольщать мужчину ради денег, когда можно делать деньгами самой…
— Я устала вам повторять, что не знаю ничего про зелья! — мне никак не удавалось её отпихнуть. — Не сходите с ума, отстаньте от меня…
Но в неё будто водяные черти вселились, и я уже серьезно подумывала звать на помощь, как вдруг кто-то оторвал Анну от меня и встал между нами.
— Рейвен! — взвизгнула Анна, тяжело дыша. — Вот ты здесь совсем не нужен!
— В этом округе я слежу за порядком, — услышала я спокойный голос судьи и с облегчением уткнулась лбом ему в спину, чувствуя себя теперь в полной безопасности. — А вот ты здесь — точно лишняя. Ещё раз посмеешь прикоснуться к хозяйке Эдит, я вышвырну тебя отсюда, и даже Фуллартон не поможет.
— Ничего ты мне не сделаешь, — ответила она с издевкой. — Я никуда не уйду отсюда, пока твоя… хм… — она сделала многозначительную паузу, — пока твоя подозреваемая не станет вести себя так, как подобает.
— И как же? — мрачно спросил Рейвен.
Его рука тем временем нашла мою руку и ободряюще пожала. Это рукопожатие и в самом деле поддержало меня. Оно означало, что я не одна в этом странном и страшном мире. Не то чтобы я нуждалась в чьем-то заступничестве, но… вот он — Рейвен Кроу собственной персоной. Появился и заслонил меня. А ещё раньше — спас от серебряной пули. И помогал, и оберегал, и смотрел влюблёно…
— Она знает, — сказала Анна с неприязнью.
— Иди спать, — приказал Рейвен.
— Не вмешивайся… — начала она почти угрожающе.
— Иди спать или сейчас же выметайся отсюда, — повысил голос судья.
— Ты пожалеешь, — бросила она напоследок и убралась на мельницу.
Мы с Рейвеном молча смотрели, как Анна уходила, и только когда за ней закрылась дверь, заговорили.
— Вы целы, хозяйка? — спросил судья, поворачиваясь ко мне. — Что она от вас хотела?
— Сама не знаю, — покачала я головой. — Сначала речь шла о приворотном зелье для командора, а теперь ей уже не до зелий, насколько я поняла. По-моему, ваша бывшая свихнулась.
— Даже не удивлюсь, — процедил он сквозь зубы и добавил, не сдержав ехидства: — А что ваш осёл? Не пришёл на помощь в этот раз?
— Прозевал Лексус врага, — вынуждена была признать я. — Но зато появились вы. Кстати, зачем появились? Рейвен, мы же договаривались, что сегодня вы сюда не заглядываете.
— И оставляю вас на ведьмацкий произвол? — хмыкнул он. — Ну уж нет, на такое я не согасен.
— Обманули, значит, доверчивую женщину, — упрекнула я его. — Вот почему моргелюты не появились — ни вас почуяли, Чёрный человек. А что если вы ещё и ведьмочек распугаете?
— Вряд ли они придут, — судья по-прежнему держал меня за руку, и я этому совсем не противилась. — В Тихом Омуте, похоже, гулять будут до рассвета. А вы почему убежали так рано?
— Из-за курочек.
— Что-что? — не понял он.
Я вкратце пересказала ему, что произошло на девичнике, а потом и на лесной дороге.
— Боюсь, у меня у самой уже ум за разум скоро зайдёт из-за этих курочек, — закончила я свой рассказ. — Ну при чём тут курочки, скажите? И почему именно чёрные? Мои куры все белые! Да и кому они нужны? Пять ощипанных куриц?
Да, непонятно, — признал судья. — Может, это какой-то знак? Тайный знак, по которому ведьмы узнают друг друга?
— Сомневаюсь, — фыркнула я. — Ведь ваша жена ничего не говорила про черных курочек.
Рейвен промолчал, а я почувствовала себя до ужаса бестактной. Хватит уже попрекать его бывшей женой. И злиться на него из-за Анны тоже нет смысла.
Мы по-прежнему держались за руки, и я погладила Рейвена по тыльной стороне ладони, чтобы хоть немного извиниться за резкость.
— Мне эти курочки давно не дают покоя, — сказала я тише, чтобы никто не подслушал. — Именно чёрные курочки. Потому что деревенские пели просто по курочек, без упоминания цвета. Это другая песня, понимаете? Я уверена, что совсем другая. Бриско пел именно про черных курочек, мне Жонкелия говорила. И Димак тоже напевал эту песню. И Римсби — когда встретил нас на дороге. Они все знали, о чем там поётся, и пытались на это намекнуть. Получается, что и Эдит знала. Ведь я уверена, что Римсби и Димак пели именно для неё. Но я — не Эдит, и мне не ясно, что это были за намёки.
— Я во всём разберусь, — сказал Рейвен так же тихо и сразу начал разбираться — притянул меня к себе, попытавшись поцеловать.
— Вам лучше поубавить прыть, — сказала я, указав взглядом в сторону мельницы. — Ваша бывшая жена, возможно, наблюдает за нами. Не надо, чтобы наше с вами сотрудничество раскрыли раньше времени.
— Вот почему вы всё время говорите, что она —
— Вышла — и овдовела, — задумчиво произнесла я. — И решила выйти снова.
— Не желаю говорить о ней, — заявил Рейвен. — При чем тут Анна? Вы же говорили, что вас интересуют черные куры, хозяйка?
— Она назвала меня ведьмой, — продолжала я размышлять вслух. — Даже столичная дама знала, что мельничиха из Тихого Омута — ведьмачка. Вот так глупая забитая сирота Эдит. Провела даже судью.
— Мельников всегда считают связанными с нечистой силой, — отказался признавать это аргументом Рейвен. — Анна всегда увлекалась всякой колдовской ерундой — слушала какие-то дурацкие сказки про колдунов, вызнавала про колдовские книги… Да все женщины тянутся к этому.
— Вечная женственность тянется к ней, — процитировала я известную колдовскую поэму Гёте.
— И вот в этом случае я прекрасно понимаю Анну, — продолжал судья.
— Понимаете? — хмыкнула я.
— В нашем мире не бывает таких женщин. Вернее, бывают, но очень редко. И всё больше — в сказках. А в вашем мире — все такие, хозяйка? — он опять взял меня за руку.
— Не все такие, — ответила я. — Тоже все разные. Но в своем мире я совсем не крутая. Так… обычная. Просто у меня не было выбора, как себя вести. Разве захочется ходить в тряпье и оказаться зимой на улице?
— А мне кажется, что таких, как вы, больше нет, хозяйка. Вы — особенная.
Он всё-таки поцеловал меня, и я ответила на поцелуй. Наверное, очень устала бояться за сегодняшний вечер. И хотелось хоть на минутку позабыть, что ты — глава пусть маленького, но семейства, и что только от тебя зависит, будет ли что поесть на этой мельнице, и будет ли мельница вообще. Закрыв глаза, я прижалась к груди Рейвена, наслаждаясь его силой, спокойствием, которое я испытывала, оказавшись в объятиях этого мужчины… Совсем неплохое окончание пятницы, даже если дело с ведьмочами осталось нераскрытым.
— Отправляйтесь-ка вы домой, Рейвен, — сказала я, мягко прерывая поцелуй, хотя судья намеревался продолжать. — И будьте осторожнее, пгожалуйста.
— Это мне вы советуете об осторожности? — он выглядел не слишком довольным, но с поцелуями больше не полез.
Проводил меня до крыльца и подождал, пока я зайду домой закрою дверь. Я смотрела в окно, пока судья не исчез в темноте, а потом на цыпочках отправилась на второй этаж, почти готовая встретить Анну. Сейчас как выскочит из-за угла и перепугает до чёртиков…
Но бывшая жена судьи не появилась, Жонкелия мирно похрапывала в своей постели, и я тоже легла в постель, но долго ещё не могла уснуть, прислушиваясь к плеску воды и мерному поскрипыванию мельничного колеса. А в мыслях вертелись и вертелись строчки свадебной песни:
Проснувшись утром, я первым делом подумала про чёрных курочек. По-моему, они мне даже снились — две черные хорошенькие птицы с ярко-красными гребешками, прогуливавшиеся по берегу озера.
К чему тут чёрные курочки? И удастся ли мне решить эту загадку, прежде чем тот, кто подстерёг меня на дороге и рыскал по дому, возьмётся за меня по-настоящему.
И как странно…
Я припомнила, что говорили шелестящий голос и Анна. Голос был убеждён, что я не ведьма, Анна же утверждала обратное. Выходит, голос ничего не знал об Эдит…
А если наоборот?!
Я села в постели, мгновенно лившись ледяным потом.
А если этот кто-то прекрасно знал, что я — не Эдит? Но кто может знать обо мне, если я открылась только Рейвену?
В то, что Рейвен мог выдать мою тайну, я совершенно не верила.
Но ведь кто-то знал…
Машинально я взглянула на соседнюю кровать. Жонкелия уже встала, и её постель была пуста. Одеяло аккуратно расправлено, подушка взбита…
Но зачем бы Жонкелии преследовать меня? Я всегда рядом с ней, да и голос в кухне я слышала, когда старуха сладко спала на втором этаже.
Нет, есть ещё кто-то… Тот, кто знает всё об этой семье…
Одевшись и расчесав волосы, я спустилась на первый этаж, чтобы заняться приготовлением луковых лепёшек, и одновременно составляла в мыслях распорядок предстоящего дня.
Первое — приготовить заготовки для лепешек. Когда приедут клиенты молоть муку, угощение должно быть готово.
Второе — приготовить завтрак. Сегодня у нас сытный омлет с жареным луком и сметаной, в который я добавила оставшуюся с вечера солонину с бобами.
Третье — поставить варить рыбный бульон, чтобы к обеду сделать вкусный суп, а ещё замесить тесто для хлеба и сладких булочек. Приятно побаловать себя полдником со сладкой булочкой и ароматным травяным чаем.
Я только вздохнула, вспомнив про кофе со сливками. Такого деликатеса здесь не было, и я не попробую его до самой смерти.
Мысли о смерти были очень некстати, и я встряхнула головой, чтобы их прогнать.
Четвёртое — сегодня я снимаю просохшие листы бумаги, нарезаю их, и граф платит денежки за первую партию. И после этого можно заводить речь о ремонте дороги и модернизации мельничных жерновов. Потому что долбить тряпье в ступке вручную — нет, спасибо. Этот мартышкин труд не для меня.
Вошла Жонкелия, она принесла воды и начала замешивать тесто на хлеб.
— Мамашенька, — позвала я её, — а с кем больше всего дружил ваш сын?
— С водяными чертями, — огрызнулась она, яростно мешая в квашне.
— Ой, ну что у вас опять за настроение с утра? — вздохнула я. — Мне ведь не просто любопытно и поболтать хочется. Раз спрашиваю — значит, надо. С кем он больше всего общался в деревне? Или, может, с городскими с кем-то дружил?
— Ни с кем он не дружил, — мамаша Жо не была настроена на болтовню. — Лучше делом займись, а не мели языком.
— Какая вы… — с досадой пробормотала я и отправилась проверить корзину, которую каждую ночь выставляла на мостки возле колеса.
По договорённости, я оставляла возле корзины хлеб, а моргелюты за ночь притаскивали и бросали в корзину пару рыбин. Сегодня тут была щука, и я схватила её за жабры, потащив в кухню, уже предвкушая, как её приготовлю. Получится вкуснейшая уха со вкуснейшими рыбными клёцками. Я уже готовила такую, и мамаша Жо, прикончив третью тарелку, не переставала удивляться, как у меня получились такие сочные клёцки — ведь щука сама по себе рыба совсем не жирная.
Но тут была маленькая хитрость — надо было добавить в рыбный фарш немного мелконарубленнго сала. И тогда щука становилась супержирной рыбой, и такой вкусной — что пальчики оближешь и ложку съешь.
Нашим работникам тоже нравилось, как я готовлю, и я старалась кормить свою маленькую мельничную общину разнообразно, сытно и вкусно. Благо, что теперь не надо было выгадывать, что купить, чтобы медяков хватило на подольше. Теперь в моём поясном кошельке позванивали и серебряные монеты, а основная сумма лежала в тайничке под половицей. Не колдовское золото из клада Бриско, но всё равно приятно.
Закончив рубить лук, я перешла к рыбе.
Предстояло сделать самую грязную работу — очистить от чешуи, выпотрошить, обрезать плавники и отделить мясо от костей.
Для меня это было делом совсем не привычным, и Жонкелия всегда очень потешалась, глядя, как я разделываю рыбу.
Вот и сейчас старуха насмешливо поглядывала на меня, а я старалась не обращать на неё внимания, и пилила ножом, отрезая щуке голову.
Потом нужно было вырезать жабры, это я помнила по кулинарным книгам, где были рецепты приготовления рыбного бульона. Жаль только, что ни в одной книге не описывалось, как эти жабры найти и как их легче вырезать.
Пока я воевала с рыбой, проснулись наши работники и потянулись на двор, зевая во весь рот, а потом появилась донна Анна — уже наряженная, аккуратно причесанная, и с милой улыбочкой, которая показалась мне насквозь фальшивой.
— Доброе утро, хозяюшки, — приветствовала она нас.
Я не ответила, только кивнула, и вооружилась большим ножом, чтобы вспороть щуке брюхо. К моему удивлению, Жонкелия поздоровалась с нашей гостьей очень сдержанно.
Странно, ведь только вчера мамаша Жо учила меня быть с госпожой Анной учтивее и смотреть с подобострастием.
— Надеюсь, всем хорошо спалось? — сказала Анна, без приглашения усаживаясь за стол. — Я спала просто восхитительно. Тут такой воздух, так легко дышится…
Она сложила руки на коленях, всем своим видом показывая, что помощи от неё не дождешься. Она была гостьей — и всё тут.
— Пойду накормлю куриц, — сказала Жонкелия, не отвечая ей, и сразу хлопнула дверью.
Мы с Анной остались наедине, и маска приветливости сразу соскочила с изысканной столичной дамы.
— А вы как спали, хозяйка? — спросила она насмешливо. — Вчера я оставила вас в такой приятной компании…
Я уже подняла нож, чтобы потрошить рыбу, но после слов Анны передумала и опустила руку, воткнув острие ножа в столешницу.
— Завидуйте молча, — посоветовала я нашей гостье. — Господин судья просто защитил меня от одной сумасшедшей.
Анна в притворном изумлении приподняла брови, а я продолжала:
— И если ещё раз вздумаете хватать и трясти меня, то получите метлой по спине. Тут вам не столица, чтобы мы все прыгали перед вами, как дрессированные пёсики.
— Как вы обиделись… — протянула она, покачав головой, будто и правда была удивлена. — Только не пойму — вы обиделись за себя или за Рейвена?
— Болтайте поменьше, — посоветовала я, вытаскивая нож из столешницы и перехватывая щуку поперек туловища, под шеей, чтобы удобнее было потрошить. — В Тихом Омуте шуток не понимают…
— А я не шучу, — ответила она.
— И глупостей тоже не понимают, — закончила я.
— Зато вы такая умная, — протянула донна Анна, и я снова воткнула нож в столешницу, потому что по тону было ясно, что сейчас гостенька изречёт что-то такое, за что и метлы будет мало, а сковородка — в самый раз. — Вы ведь сегодня идёте к графу, хозяюшка?
— Да, — коротко ответила я.
— Будете показывать бумагу, которую состряпали… э-э… из хлама?
— Да, — ответила я немного резче.
— В обед?
— Да, — ответила я в третий раз.
— А я, представьте, приглашена к Фуллартону, — заявила она с торжеством. — И смогу сказать пару слов о вашем… э-э… товаре.
— Говорите, — пожала я плечами.
— Могу сказать хорошее, — замурлыкала она, и теперь стало окончательно ясно, куда она клонит. — Могу сказать плохое…
— Лучше скажите его сиятельству, что надо побеспокоиться о дороге, — сказала я, проигнорировав её намёки. — Если вам нужны деньги, надо позаботиться, чтобы им легко было до вас добраться. На этих кочках чёрт ногу сломит.
Я старалась говорить спокойно и рассудительно, но нервничала всё больше, потому что Анна смотрела на меня странным взглядом — насмешливым и холодным одновременно.
«Знаю, знаю, — словно бы говорила она, — всё о тебе знаю, и прекрасно вижу, что ты врёшь».
— Послушайте, — я сделала ещё одну попытку решить дело миром, — вы тоже вдова, так что поймёте меня. После смерти мужа я была чуток не в себе от горя. Теперь мне лучше, но многое всё равно как в тумане. Если хотите что-то сказать — говорите прямо, а не загадками. Мало того, что я — необразованная деревенская мельничиха, так я ещё и безутешная женщина, потерявшая мужа. Имейте жалость ко мне.
— Безутешная вдова? — переспросила она и тихо засмеялась. — Это вы-то? А если я шепну кому-нибудь на ушко, что вы с Рейвеном — любовники? Не боитесь, что вас побьют камнями, как блудницу?
— Кто вам поверит! — фыркнула я, но в душе неприятно захолодило. Эта чертова бабенция один раз уже оболгала человека, отправив его в сумасшедший дом. Кто помешает ей соврать теперь?
— Или скажу, что вы шпионите для него, — голосок у донны Анны так и журчал, а мне больше всего хотелось придушить её, чтобы ручеёк заткнулся.
— Скажите уже что-нибудь умное, — посоветовала я ей и в сердцах одним движением располосовала щуку надвое.
Мамаша Жо точно поставила бы мне пять с плюсом, если бы это увидела.
Рыбьи внутренности вывалились на разделочную доску, и гостья, только что сыпавшая угрозами и насмешками вдруг побледнела, вскочила, зажимая рот, и опрометью бросилась вон из кухни.
Я с удивлением проводила госпожу Анну взглядом, потом посмотрела на рыбину и хмыкнула:
— Какие мы нежные!
Куда умчалась наша противная гостья, проверять я не стала. Ушла — и ушла, без неё даже дышалось легче. Нашла, чем пугать. Подумаешь — любовница? Да и если быть шпионом судьи — тоже подумаешь. Ерунда какая-то, а не угрозы… И вообще, не надо отвлекаться от главного. У тебя, Светочка — мельница, долги и бумажный бизнес. Сосредоточься на этом.
Разобравшись с завтраком и поставив вариться рыбный суп, я накрыла на стол и задумчиво посмотрела в окно, откуда была видна дорога, исчезавшая в лесу.
Кто-то подстерегал меня ночью… Не станет ли подстерегать сейчас? Решит, что я таскаю чёрную курочку за пазухой.
А почему калитка открыта?.. Опять Лексус отвязался и удрал из загона?..
Дверь распахнулась и появилась Жонкелия — хмурая, будто выяснила, что все курицы снялись и улетели на юг, как перелетные птицы.
— Эта уехала, — бросила старуха, на ходу вытирая руки передником. — Взяла осла и уехала.
— То есть как это — взяла осла?! — рассвирепела я. — Она совсем обнаглела?
Уточнять, кто это сделал, не было смысла. Анна, кто же ещё!
— Почему вы ей позволили? — упрекнула я мамашу Жо. — Она нам ещё за жильё не заплатила, только грозится!
— Пусть уезжает, — насупилась старуха, не глядя на меня.
— Ну-ка, выкладывайте, — велела я ей. — Что тут у вас произошло? Вы же от подружки графа ещё вчера без ума были.
— Ничего не случилось, — привычно забубнила она, но я проявила настойчивость и старуха сдалась. — Пусть проваливает, — сказала она с плохо скрываемой ненавистью. — Приехала сюда… На природу посмотреть! Вынюхивает она про богатства Бриско, вот что!
— С чего это вы решили, мамашенька?
— Пустила всем пыль в глаза, что у неё много денег, а там ничего. Она на днях заложила кольцо у городского ростовщика, мне Квакмайерша рассказала. А я смотрю — что она тут в каждую щель свой нос суёт!
— Квакмайерша?
— Нет! — сказала, как выплюнула Жонкелия. — Эта… которая благородная дама… Шныряла тут по всей мельнице. Даже в огороде копалась и в курятник заглядывала.
— Так, — я села на лавку, чтобы сложить два и два. — Значит, дело тут и правда уже не в любовном зелье, а в бабосиках.
— В чём? — не поняла старуха, потому что я сказала последнее слово по-русски. — Ты не колдуй тут, смотри. Услышат — мигом донесут.
— Это не колдовское заклятье, это про деньги, — успокоила я её. — Хотя… есть ли в мире колдовство сильнее, чем богатство?
— Что за бред ты несёшь? — вспылила мамаша Жо. — Давай лучше, к графу собирайся. Я тебе туфли почистила, чтобы не выглядела там деревенской мельничихой.
— К вашему сведению, я и есть деревенская мельничиха, — ответила я, но настроение испортилось окончательно.
Неужели, Анна притащилась сюда не за любовным зельем, а за богатством Бриско? Богатство! Все о нём твердят, а никто не видел!
Или это ещё одна тайна Эдит?.. Ох уж эта тихоня Эдит…
Ладно!
Я решительно прихлопнула ладонями по коленям. Одной загадкой больше, одной меньше — уже без разницы. А заставлять графа ждать не надо. Тем более, если кое-кто совершил угон моего транспортного средства. Я кипела от злости, предвкушая встречу с Анной. Выкину её с мельницы, и пусть потом граф хоть королю жалуется!
Положив в корзину свернутые в рулоны листы бумаги, я вымыла голову, расчесала волосы, чтобы они легли волосок к волоску, надела вычищенные до блеска туфли, и отправилась в дорогу.
До графского замка было часа два пути, и хотя моя корзина не была тяжелой, в пути я подустала и ещё больше разозлилась на Анну.
Первое, что я увидела во дворе графского загородного дома — мой Лексус, впряжённый в повозку. Судя по тому, что осёл стоял посреди двора, угрюмо взирая из-под длинной чёлки, а люди старательно обходили скотину стороной, мой милый ослик уже и здесь успел показать характер.
— Эх ты, — упрекнула я его, скормив припасённый кусок хлеба, — непослушный, глупый Лексус. Кто тебе позволял уходить со двора с чужими тётеньками?
Разумеется, осёл мне не ответил. Зато раздался голос графа из окна на втором этаже:
— Проведите сюда вот ту женщину, которая с ослом! Быстрее, быстрее, хозяйка! Мы вас уже давно ждём.
«Женщина с ослом» — то есть, я — оглянулась.
Так и есть. В окне рядом с графом маячила беленькая мордочка донны Анны. И вид у неё был… Точно уже успела сделать какую-то гадость.
— Добрый день, ваше сиятельство, — отозвалась я, поудобнее подхватывая корзину с бумагой. — Сейчас же спешу к вам…
Слуги распахнули передо мной двери, и я вошла в просторную комнату, где за накрытым столом сидели пятеро — пятеро! — знатных господ. Разумеется, все в золоте-серебре, с драгоценными перстнями на каждом пальце, а уж что было выставлено на стол… я застеснялась, вспомнив свои луковые лепёшки…
Кроме нас с Анной женщин больше не было, и если она села за стол с непринужденностью, какую могут позволить себе только важные гости, то я осталась стоять, прижимая к груди корзину с бумажными рулонами.
— Добрый день, — сказала я, потому что дама и господа не собирались здороваться первыми.
— Добрый день, — отозвался граф. — Вы принесли образцы?
— Нам лучше поговорить, когда ваши гости уйдут, — сказала я, стараясь выглядеть достаточно почтительной.
Всё-таки, мельничихе не надо открыто выражать недовольство, что граф не принял её в назначенный час.
— Подожду внизу, ваше сиятельство, — сказала я, потихоньку пятясь к выходу.
Анна подпёрла голову рукой с необычайно томным и изящным видом, и усмехнулась.
Наверняка, специально примчалась сюда вперёд меня, чтобы отвлечь графа. Да ещё и осла моего угнала, чтобы я опоздала на встречу…
— Вам нет необходимости ждать, — сказал граф Фуллартон и вскинул голову с таким высокомерным видом, будто я пришла милостыню просить, а не предлагать выгодное дело. — Эти господа, — он картинно поклонился в сторону своих гостей, — хотят послушать ваши соображения, Эдит Миллард, насчет бумажной фабрики. Ну и посмотреть, что вы там… настряпали.
Он сдержанно улыбнулся, зато Анна залилась бубенчиком.
— Она — мельничиха, Амбруаз, — сказала милая вдовушка с таким сочувствием, что очень хотелось отправить её раков кормить. — Она не состряпала, а намолола…
Тут уже закудахтали важные гости — шутка показалась им смешной.
— Не обижайтесь, ради всего святого, — поспешила утешить меня Анна, изобразив притворное сочувствие. — Просто мне, как заинтересованному лицу, кажется невозможным создавать достаточное количество бумаги. Я видела, сколько вы трудились, чтобы создать три несчастных листа, и знаю, что вы платили золотом за тряпье, из которого делаете вот это, — она точеным пальчиком указала на мою корзину. — Платить золотом за сырье… тогда мы разоримся через пару месяцев. Ведь придётся ещё получать королевский патент, и нанимать рабочих, да и бумага у вас получается не слишком хорошего качества — она неровная, вся в бугорках.
Я ошиблась насчет этой змеищи. Она не собиралась переносить мою встречу с графом. Она хотела опозорить меня перед всеми этими господами, показать, что моё дело убыточное, и неплохо подготовилась. Даже бумажные листы рассмотрела. С бугорками!..
— Сказать по правде, — встрял граф Фуллартон, — сначала я воспринял с восторгом вашу идею, хозяйка, но теперь засомневался. Госпожа Анна верно говорит. Мне кажется, вы были слишком самонадеянны.
Его водянистые глаза навыкате были похожи на две лужицы, в которых затаились два черных зрачка-червячка. Глупые глаза. И лицо у него глупое. И красное. И надулся весь, вот-вот лопнет.
Анна разулыбалась ещё шире, так и напрашиваясь, чтобы её оттаскали за белокурые косы. Не добилась от меня, чего хотела — устроила подлость. Вот ведь гнилая баба…
Поставив на пол корзину, я медленно вытерла руки фартуком, исподлобья обводя взглядом графа и его гостей.
— Значит, вы засомневались, ваше сиятельство, — сказала я громко, — и пригласили этих важных господ для того, чтобы развеять сомнения? Насколько я помню, мы договаривались, что наше дело будет тайной для нас двоих, а вы пригласили сначала госпожу Анну, а потом ещё этих важных… эм… мужчин… Они готовы стать инвесторами?
Граф вытянул шею и приоткрыл рот, слушая меня, а господа за столом захлопали глазами. Не иначе, впервые услышали слово «инвестор» и теперь пытались осмыслить, что оно значит, и не обругала ли я их благородия каким-нибудь деревенским ругательством.
— Я готова ещё раз объяснить доходы и расходы, которые предстоят при налаживании производства бумаги на моей мельнице, — продолжала я решительно, с удовольствием заметив, как улыбочка сползла с лица Анны. — Дайте мне пятнадцать минут… четверть часа, и я всё разложу по полочкам. А потом, — тут уже я усмехнулась, — предлагаю сотрудничество самому умному и щедрому из вас. Тому, кто увидит хорошую выгоду в этом деле, не станет болтать лишнего, и не будет тиранить бедную женщину.
— Это вас, что ли? — не утерпела Анна.
— Меня, мельничиху, — перебила я её, сдвигая в сторону блюда и тарелки, а потом вытаскивая из корзины бумагу и раскладывая её на столе. — Да, пока бумага получается не такой однородной, как бы мне хотелось, — начала объяснять я, и важные господа потянулись к разложенному листу, чуть ли не обнюхивая его. — Но проблема решится, когда господин граф… или тот, кто решит вложиться в это прибыльное дело вместо него, раскошелится на некие усовершенствования моей мельницы. Мне потребуется установка специальных валиков на жернова, они будут молоть сырье, и помощь рабочих не понадобится. Улавливаете? На всё про всё — всего пара человек, чтобы закидывать сырье в чаны и вытаскивать его для просушки, а остальное сделает за нас озеро.
— Озеро… — повторил один из мужчин, как зачарованный.
— Похоже на колдовство, — Анна опять влезла со своим гадючьим язычком.
— Не больше колдовства, чем сейчас, — ответила я, вернув ей улыбку. — Жернова точно так же крутятся от воздействия воды. Даже чертям не надо платить. Представляете, какая экономия?
Теперь уже мужчины хохотали над моей шуткой, и граф — громче всех. Анна пошла красными пятнами, а я поторопилась закрепить захваченные позиции:
— И если говорить о колдовстве, дорогая госпожа, то вы-то что забыли на моей мельнице? Помнится, я упрашивала вас не жить в нашем убогом домике, а вы туда рветесь, будто жилу золотую в подполе нашли.
Теперь Анна стала белая, как извёстка, но мужчины не обратили на неё внимания, потребовав у меня прогнозов относительно трат и барышей.
— Мне нужна хорошая дорога, — принялась перечислять я, загибая пальцы, — услуги плотника и кузнеца, чтобы переделать жернов и построить помещение для сушки. Зимой там надо будет поддерживать нужную температуру, чтобы производство не останавливалось ни на один день. Я одна смогла сделать за неделю десять таких листов, посчитайте, сколько они будут стоить на рынке, и смело умножайте на сотню.
— Сотня листов бумаги в неделю?! — поразился кто-то из гостей.
— И даже больше, если организовать бесперебойные поставки сырья, — пообещала я щедро. — Когда мы выйдем на постоянные рынки сбыта, станет ясно — нужны будут дополнительные работники или нет.
Я старалась говорить доходчиво, потому что сомневалась в деловой хватке графских знакомцев. Анна пыталась убеждать в нерентабельности бумажного дела, но её больше не слушали. Мужчин захватила картина баснословных доходов с нового дела.
— Всё очень хорошо, — произнёс графский гость — лысый, как камешек на берегу, и с хитрющей физиономией. — Но можно ли узнать поподробнее о самом процессе изготовления бумаги? Госпожа Анна говорит, вы используете грязь?..
— Узнать нельзя, — ответила я кокетливо. — Как вы понимаете, господа, секрет изготовления бумаги принадлежит мне, и я намерена держать его в тайне, чтобы защитить капиталы моего будущего партнера в этом, поистине, очень перспективном занятии. Когда поставим дело на поток, вы получите по десять монет на каждую вложенную монету. Это ст
От графа я уходила, загрузив в корзину не только экспериментальные образцы бумаги, но и расписки ото всех гостей и графа в придачу о предоставлении мне кредита в кузнечных лавках и лавке плотника.
Сев в повозку, я поставила корзину в ногах и накрыла её юбкой, чтобы ничего не потерять, и дёрнула поводья, понукая Лексуса отправиться в путь. Нам предстояло ещё заехать в деревню, чтобы забрать мясо, о покупке которого я договорилась на неделе.
Лексус развернулся к воротом без особого энтузиазма, и я от души обругала его, напомнив, что он сегодня ушел с мельницы без разрешения хозяйки, и даже не упирался.
— Думаете, он вас понимает? — Анна оказалась рядом, как из-под земли выскочила.
— Если надеетесь, что я вас подвезу, — сказала я холодно, — то зря. И ещё пожалуюсь судье на ваше самоуправство. Осёл — мой. И вы не имели никакого права его брать.
— Он такой же упрямый, как и вы, — кисло ответила она. — Что за представление вы тут устроили? Врали, что деньги потекут рекой… Вам не стыдно?
— Стыдно — у кого видно, — не осталась я в долгу. — А у меня всё пойдёт по плану, даже если такие гадины, как вы, будут вставать на пути.
Лексус, наконец, соизволил потянуть повозку к дороге, и затрусил с самым обиженным видом, явно рассчитывая на яблоко или кусок пирога.
— Собирайте вещички, и чтобы духу вашего не было на моей мельнице, — бросила я Анне через плечо. — Сегодня же.
— Не дождётесь, — сладко ответила она, скрестив на груди руки и глядя мне вслед. — Что там у нас сегодня на ужин, хозяюшка? Я хочу что-нибудь повкуснее противной рыбы, которую вы разделывали утром. Вы уж постарайтесь.
— Не дождёшься, — проворчала я, подгоняя осла.
Предатель-ослик трусил по дороге и лишь иногда печально и протяжно орал, а я всякий раз напоминала ему, что ни яблок, ни хлеба он не получит, потому что изменил мне с другой женщиной.
Вряд ли осёл меня понимал, но уши его повисли совсем уныло.
Я заехала на мельницу, чтобы оставить свитки бумаги и припрятать расписки — в копилочку к долговой расписке, написанной покойным мельником, проверила, как идут дела у мамаши Жо и работников, сжевала на ходу луковую питу, и погнала Лексуса в деревню, чтобы забрать обещанную телятину.
Признаться, мысли у меня были совсем не радостные. Мало было проблем на мельнице, так к ним ещё и добавилась Анна. И по сравнению с остальными страхами-неприятностями она была самым неприятным. Но как избавиться от приставучей женщины, я решительно не знала.
В Тихом Омуте было, как обычно, тихо и спокойно. Я доехала до дома старосты и получила говяжью голяшку — аккуратно завернутую в холстину, перетянутую верёвкой, чтобы легче было нести.
Пока я отсчитывала монеты, старостиха вынесла в большом тазу требуху — говяжий желудок, похожий на старую линялую тряпку.
Я задумчиво проводила женщину взглядом, и тут из-за угла дома в переулок вывернул судья верхом на чёрном коне.
— Субботнее приглашение в силе? — спросил Рейвен, поздоровавшись. — Вы обещали обед, хозяйка.
— Да, обещала, — кивнула я, думая об Анне. — Сегодня у нас суп…
— Римский? — оживился судья. — Римский суп? Со свёклой?
— Рыбный, — я посмотрела на него и усмехнулась.
Борщ в роли приворотного зелья действовал. Но сообщать Анне этот рецепт я точно не собиралась.
— Сегодня будет рыбный суп, — сказала я, укладывая телячью голяшку в повозку, — а завтра у нас свеженина…
Старостиха снова прошла мимо нас, и тут меня осенило.
— А вы любите рубец, господин Кроу? — спросила я, и даже ладошки зачесались, как мне захотелось поскорее получить этот крайне неаппетитный кусочек телячьей туши.
— Рубец? — переспросил судья. — А кто же его не любит?
— Тогда и завтра приходите, — пригласила я его и не сдержавшись хихикнула. — Будет вот такой рубец! — и я даже губами причмокнула, показывая, как будет вкусно.
Так была начата операция под секретным названием «Долой Анну». Правда, в этой операции участвовала я одна, ведь недаром она была засекречена.
Купленный рубец был загружен в повозку вместе с голяшкой, и мы с судьей отправились на мельницу, вполголоса обсуждая события в Тихом Омуте и строя догадки относительно того, кто виноват и что делать.
Рейвен очень предусмотрительно держался на расстоянии от моего осла и целоваться не лез, настороженно поглядывая на Лексуса всякий раз, когда он встряхивал лохматой челкой.
— Слышал, вы тут всех богатеев в свою веру обратили, — сказал Рейвен, когда мы уже подъезжали к мельнице. — Они вам, вроде как денег бессрочно ссудили?
— Есть такое, — сказала я, помахивая кнутом. — Я же вам говорила, что у меня грандиозные планы.
— Не прогорите, хозяйка? — спросил он с беспокойством. — Вы ещё с прежним долгом не расплатились, а уже набираете другие.
— У меня всё под контролем, — уверенно сказала я и снова подумала про Анну. — Ну… почти всё.
— Слушайте, — он взъерошил волосы, старательно подбирая слова, — я, конечно, далеко не Фуллартон, но у меня есть кое-какие сбережения… Если этого хватит…
— Хотите инвестировать капитал? — рассмеялась я.
— Что? — переспросил он, глядя на меня чёрными, как ежевика, глазами.
— То есть хотите войти в долю?
Теперь он посмотрел на меня почти с укоризной и буркнул:
— Просто предлагаю вам помощь. А у вас одни барыши на уме.
— Зато у вас — только любовь? — поддразнила я его.
— Так я бы рад, — подхватил он в тон, — если вы хозяйка…
В следующую секунду его вороной мчался по дороге, высоко взбрыкивая задними ногами, а Рейвен пытался усидеть в седле, ругая на чём свет стоит неких ослов, которые как собаки.
— Опять твои проделки? — спросила я у Лексуса, который встал, как вкопанный, и упрямо наклонив голову наблюдал за бешеной скачкой вороного.
Рейвену кое-как удалось успокоить коня, и они оба вернулись к нам с Лексусом, не рискуя, правда, подъезжать ближе, чем на десять шагов.
— Этот шельмец опять вас укусил? — я пыталась не засмеяться, но это плохо получалось.
— Он Смата укусил, — огрызнулся судья, грозно сверкая глазами. — Ненавижу этого осла!
— Возможно, это какой-нибудь заколдованный принц, — предположила я, подхлестывая «принца» по черному лоснящемуся крупу. — Он влюбился в меня и отстаивает свою женщину перед другими мужчинами.
— Осёл вам точно не пара, — проворчал Рейвен.
Кто мне пара, я решила не уточнять. Тем более, что мы уже почти приехали. Оставалось только повернуть…
Первой, кого я увидела возле мельницы, была донна Анна.
Вдовушка прогуливалась по берегу, швыряя в воду камешки, и стоило только нам с Рейвеном выехать из леса, уставилась на нас, приложив ладонь козырьком ко лбу.
— Спокойствие и выдержка, — посоветовала я Рейвену, хотя совет был больше для меня, потому что я уже закипела, едва
— Вы вернулись? — поприветствовала нам Анна, улыбаясь, как ни в чем ни бывало. — Вы с добычей? — она с любопытством заглянула в повозку. — Снова привезли тряпочки для бумажного дела?
Она приняла за тряпку рубец, который я положила поверх голяшки.
— Нет, — ответила я, улыбаясь так же приветливо, — это мясо на ужин. Помогите донести? — и я с удовольствием выволокла из повозки говяжий желудок — серый, в сосочках и слизи.
Улыбка мгновенно исчезла со сдобного личика Анны, а сама она побледнела, позеленела, и, если я не ошиблась, изысканную даму чуть не стошнило.
Зажав рот двумя ладонями, она рванула к мельнице и исчезла в доме быстро, как рыбка в воде.
— Не любит рубец, наверное, — сказала я с притворным сожалением.
— Как можно не любить рубец? — изумился Рейвен и спрыгнул из седла на землю, чтобы привязать коня.
Судья был прав — не любить рубец невозможно. Главное — уметь его готовить.
Обед на мельнице прошел в теплой и дружеской обстановке, потому что наша гостья слегла в своей комнате с внезапным приступом мигрени, попросив подать ей хлеба и воды.
Зато мы водой и хлебом не ограничились и с удовольствием приговорили вкуснейший суп с кнелями из рыбного фарша и рубленого сала.
— Приходите и на ужин, господин судья, — сказала я Рейвену, когда с обедом было покончено.
Он обещал заехать и горячо поблагодарил за угощение. Может, и горячо расцеловал бы, но мамаша Жо стояла рядом, как укор совести, и не отошла от меня, пока судья не уехал.
— Вы с Лексусом прямо на страже моей добродетели, — сказала я, когда стук конских копыт затих за поворотом, а наши работники отправились молоть муку дальше. — Хорошо хоть вы, мамашенька, не кусаетесь.
Шутку мамашенька не оценила и ушла в огород, дёргать лук, а я занялась ужином.
Кто бы сомневался, что в сыром и неочищенном виде рубец — самая мерзкая штука в мире. Но если подойти к нему с умом, то можно поразить даже самого короля.
Прежде всего я замочила рубец на пару часов, а потом сменила воду и хорошенько его простирнула, перетирая руками, как грязное полотенце. Потом положила в горшок, залила свежей водой и добавила много нашинкованного лука, перца и душистых трав.
Плотно закрытый крышкой, рубец томился в печи, на углях, почти до вечера, а когда сварился до мягкости, был признан годным к употреблению и извлечен из горшка. Вареный рубец я нарезала на полоски длиной с палец, обваляла в яйце и муке, а потом обжарила в масле. Получилась гора румяно-золотистых палочек, приятных как на вид, так и на вкус. А уж как они пахли!..
На запах потянулись не только мамаша Жонкелия и работники, но и донна Анна сунула точеный носик в кухню.
— Проходите, присаживайтесь, — пригласила я её. — Попробуйте, пока с пылу с жару.
Хлеб и вода, как видно, не удовлетворили нашу гостью, потому что она подошла к блюду с жареным рубцом едва не облизываясь. Обжигая пальцы, она ухватила первый кусочек, и я с трудом сдержалась, чтобы не сделать ей замечание. Могла бы и в отдельную чашу положить, а не таскать из общего блюда. А ещё — изысканная благородная дама называется!..
— М-м, как вкусно, — похвалила Анна, продевав и потянулась за добавкой. — Мясо такое нежное… Правильно говорят, что телятина — это почти амброзия.
— Согласна с вами, — сказала я, разгребая угли и убирая грязную посуду.
— Если не трудно, продиктуете мне потом рецепт, — Анна расправилась уже с третьим кусочком и останавливаться не собиралась. — Я передам своей поварихе, чтобы готовила мне такую же прелесть.
— Ничего сложного в приготовлении, заверила я её. — Варите, режете полосками, обмакиваете в тесто — и готов вот такой рубец! Кто бы поверил, что эта вкуснотища делается из той линялой тряпки, которую я вам днем показывала.
Несколько секунд можно было только гадать — не грохнется ли донна Анна в обморок. А потом она помчалась на задний двор так прытко, что только каблучки туфелек замелькали.
Я с удовольствием проводила её взглядом, выглянув в окно, а потом вернулась к рубцу и прочим вкусностям, которые предполагала подать на ужин, когда появится Рейвен.
Но суетясь возле стола, я успевала поглядывать в окно, чтобы не пропустить госпожу Анну, когда она будет возвращаться. Она и вернулась — бледная, судорожно стягивая на груди концы шали. Я не смогла сдержаться и высунулась в дверь, крикнув:
— Если вам так понравилось, госпожа Анна, я ещё рубца заказала! Теперь буду готовить его каждый день! Только для вас!
Нашу гостью будто ветром сдуло опять на задний двор. Вот и хорошо, я позволила себе немного порадоваться маленькой мести. Рубец ей не нравится, видите ли! Если не сказать, что рубец — так слопала бы без остатка. Строит тут из себя изысканную даму!
К ужину донна Анна не появилась, как я и ожидала, зато появился Рейвен и уплетал рубец за обе щеки. Работники, между прочим, тоже оценили моё блюдо, и я клятвенно пообещала мужчинам в следующий раз приготовить рубец по-нормандски — в горшочке, с расщепленной телячьей косточкой, чтобы был пожирнее, и с горой рубленного лука, моркови и сельдерея для пикантности.
— А римский суп? — с надеждой попросил Рейвен.
— Только за отдельную плату, — ответила я с необычайно серьезным видом.
Мамаша Жонкелия, услышав это, встрепенулась. Наверное, решила, что я одумалась и начну вытягивать денежки с влюбленного судьи.
Рейвен просидел у нас до темноты, а потом я пошла провожать его, строго-настрого запретив мамаше Жо следить за нами.
— Проявите же такт, мамашенька, — шепотом сделала я ей внушение. — Дайте вы бедной вдовой женщине хоть мужчину за руку подержать без свидетелей.
— Главное, чтобы за руку, — огрызнулась она. — Не перепутай там, в темноте. А то возьмешься за что-нибудь другое.
— Очень смешно, — сказала я строго, хмуря брови.
Мы с Рейвеном вышли во двор, и я первым делом проверила, привязан ли Лексус. Это не укрылось от судьи, он заметно приободрился, и стоило нам отойти шагов на двадцать от крыльца, спросил:
— Так что насчет отдельной платы, хозяйка?
— За римский суп? — уточнила я.
— За него, — он взял меня за талию, притягивая к себе.
— Хватит и парочки поцелуев, — разрешила я и привстала на цыпочки, подставляя губы.
Несколько упоительных минут мы целовались в ночи, под молодой луной, и никакой осёл нам не помешал. Вороной Смат судьи смирно стоял поодаль и совершенно не вмешивался в дела своего хозяина. Очаровательно деликатный конь.
— Я как угорелый с тобой, — хрипло прошептал Рейвен, когда мы остановились, чтобы передохнуть. — Совсем мне голову задурила…
— Или прикормила, — я не удержалась и хихикнула. — Ладно, вам пора, господин судья. Идите, я вам на прощанье помашу.
— Опять прогоняешь? — он притиснул меня к себе, поглаживая кончиками пальцев по щеке, по подбородку. — Что же мне сделать, чтобы не прогоняла?
— Подумаю об этом на досуге, — ответила я, немного смущенная его пылом. — Всё, спокойной ночи. Мне ещё посуду мыть и с мамашенькой объясняться. Она кое-что подозревает.
— О нас подозревает? — обрадовался Рейвен.
— Обо мне, — разочаровала я его.
Он потоптался ещё сколько-то, а потом взял Смата за поводья и пошел к лесу, оглядываясь через каждые два шага. Я махала ему вслед и улыбалась, и когда повернула к мельнице, тоже улыбалась, вспоминая, как судья нежно гладил мои губы. Бывают же такие мужчины на свете…
— Как вы мило прощались с милым Рейвеном, — раздался голос из темноты, и я подскочила от неожиданности.
Конечно же, это была донна Анна — бледная, в темной шали, и злющая, как собака.
— Вы нарочно хотели меня напугать? — спросила я, останавливаясь. — Или просто так тут шляетесь?
— Вышла прогуляться перед сном, — ответила она с вызовом.
— А, прогуляться, — протянула я. — Точно не сокровища моего покойного мужа ищите? Или вам до сих пор от рубца плохо?
— Думаете, меня это остановит? — она криво усмехнулась. — Плохо же вы меня знаете, хозяюшка.
— Идите-ка спать, — посоветовала я ей, обходя её стороной, на порядочном расстоянии, чтобы не выкинула чего. — Через полчаса я запру дверь, и если не вернётесь, будете ночевать под боком у Лексуса.
Она не ответила, я поднялась на крыльцо и уже взялась за дверную ручку, как вдруг позади раздался сдавленный вскрик. Рывком оглянувшись, я увидела Анну, которая смотрела куда-то на озеро, вытаращив глаза и уронив шаль на землю.
У меня волосы зашевелились, и я, судорожно сглотнув, обернулась к озеру.
Лунного света оказалось достаточно, чтобы увидеть на поверхности воды странную и страшную картину — невероятное чудовище, похожее на осьминога, извивалось над волнами, распуская и собирая щупальца с присосками. Два круглых глаза горели мертвенным серебристым светом, а из воды к нам тянулись перепончатые лапы.
Я узнала и эту голову, больше похожую на голову слона со множеством хоботов, и эти загребущие лапки.
Моргелюты Турсо и Каппа решили устроить небольшое представление для Анны. Выглядело, надо признать, впечатляюще. У меня даже колени подкосились, а ведь я знала, что это — безобидные тупоголовые водяные, которые знали меня своей хозяйкой. Сейчас Аннушка завизжит и убежит ещё быстрее, чем от рубца…
— Значит, легенды не лгут! — донна Анна и правда закричала, но совсем не от ужаса. Лицо её выразило почти безумный восторг, она всплеснула руками и побежала к озеру, теряя туфли и вопя: — Дайте мне её! Дайте мне чёрную курочку! Чёрную курочку!
— Стой! — заорала уже я, когда она полезла в воду, сразу провалившись по пояс. — Мамаша! Кто-нибудь!! — я застучала кулаком по двери, а потом бросилась следом за Анной, потому что она уже забрела по самую грудь.
Моргелюты провалились в озеро, как их и не было, но Анна продолжала упрямо идти к тому месту, где они показались.
— Ты плавать-то умеешь?! — крикнула я, но с тем же успехом можно было кричать щукам, которые шныряли в озере.
Но в тот же самый миг Анна взмахнула руками и без единого звука исчезла под водой.
— Кто-нибудь!! — снова завопила я и, очертя голову, бросилась в воду, надеясь, что успею спасти Тихий Омут от очередного утопленника.
Я сразу нырнула, открыв под водой глаза, но это оказалось без толку — в озере всё было черным-черно, и никаких признаков Анны.
Вынырнув, я набрала побольше воздуха в грудь, и снова нырнула, стараясь уйти под воду в том месте, где скрылась Анна. Я наугад схватила рукой и вроде бы задела ткань платья, но воздух снова закончился, и мне пришлось всплыть. Вот тут я пожалела, что не разулась и не скинула юбку. Озеро закружило меня, втягивая в невидимый омут, и я едва успела вздохнуть, как меня потянуло вниз — будто дёрнули за ноги. Словно промелькнули кадры в черно-белом кино — мамаша Жонкелия носится вдоль кромки воды, размахивая руками, а к озеру бежит Рейвен, на ходу срывая камзол.
Меня потянуло в глубину, закружило, запутало ноги то ли водорослями, то ли моей же юбкой, в груди ставило, кровь застучала в висках, а я совсем некстати подумала — вот будет забавно, если сейчас я окажусь в другом мире… то есть, в моем… то есть….
А потом не стало ни мыслей, ни чувств, и навалилась одна только чернота.
Когда я пришла в себя, то сразу подумала, что первое моё купание в озере моргелютов прошло куда приятнее. По крайней мере, в тот раз сознания я не теряла.
И теперь я лежала на песочке, смотрела в ночное черное небо и слушала, как тихо плещутся волны, ударяясь о берег.
Было мокро и немного холодно, но даже как-то уютно, или я просто чувствовала себя смертельно уставшей, и поэтому мне совсем не хотелось шевелиться. Но полежать спокойно мне не позволили, потому что кто-то перевернул меня на бок и начал стаскивать с меня корсаж, позабыв распустить шнуровку.
— Эй! — недовольно сказала я и попыталась отмахнуться.
— Жива?! — выдохнул рядом кто-то, голосом Рейвена. — Ты меня перепугала до смерти! — а потом и сам он наклонился надо мной, и с черных мокрых волос на моё лицо упали капли воды.
— Сама испугалась, — пожаловалась я, продолжая лежать теперь уже на боку. — Что с Анной?
— Понятия не имею, — ответил судья мрачно. — Я тебя-то еле вытащить смог. Зачем ты полезла в это проклятое озеро?! Да ещё ночью! Хорошо, что я не успел далеко уйти — услышал, как ты голосишь.
— Не голосила, а звала на помощь, — ответила я с достоинством. — Так что с Анной? Она… — я не смогла произнести «утонула».
Пусть донна Анна была крайне неприятной особой, я совсем не хотела для неё такого конца. Я хотела только попугать…
— Там была ещё и Анна? — Рейвен взял меня за плечи, помогая сесть, и я подчинилась — безвольно, как кукла, положив голову ему на грудь.
Озеро перед нами казалось черным враждебным существом, которое досадовало, что не пришлось поживиться человечинкой. Ведь если судья не увидел призрака Анны, значит, она жива. И никто не утонул. Ведь мамаша Жо не полезла в воду?
— А где мамашенька? — заволновалась я и оглянулась.
Позади сверкал всеми огнями город — обыкновенный нормальный город с электрическими фонарями и неоновыми вывесками, а неподалеку посверкивала красным огнём сотовая вышка.
— Что это?! — произнесла я внезапно севшим голосом.
— Сам бы хотел знать, — сказал Рейвен. — Предполагаю, что это — не демоны. Хотя, сначала я сильно струхнул.
— Мы попали! — я вскочила на ноги — куда только пропала усталость — и схватилась за голову, а потом принялась осматривать себя.
Волосы остались такими же длинными, как были у мельничихи Эдит, и одежда — длинная юбка и корсаж были на месте. Мой мир! Мой нормальный, цивилизованный мир! Светочка, тебе очень повезло, что ты не закончила свои дни там, где стоматолог пользуется козьей ножкой, чтобы драть зубы, а о пломбах никто и понятия не имеет на пятьсот лет туда и обратно.
Я укоризненно посмотрела на судью, который продолжал стоять на коленях на песке.
— Ну, я-то понятно, как сюда провалилась, — сказала я строго. — Подумала, что забавно было бы оказаться в моем мире. А ты-то как тут очутился?
— Полез тебя спасать, — сказал он и шмыгнул носом, потом подумал и вытер нос рукавом. — И подумал, что за тобой — хоть в преисподнюю.
— И ты в ней очутился, — я не знала, плакать или смеяться. — Ладно, теперь ты — мой гость. Только помалкивай. У тебя ведь нет ни документов, ни визы. Упекут, как нелегального мигранта, что потом делать? Идем.
— Куда идем? — спросил он с некоторой опаской, поднимаясь с песка.
— В гостиницу, — ответила я, задирая и выжимая юбку, а потом — волосы. — Посмотрим, сколько времени здесь прошло. Судя по погоде, — я опять оглянулась, — прошло либо несколько дней, либо год. Думаю, портье будет в шоке, когда я появлюсь.
Когда мы вышли к залитому светом проспекту, по которому мчались в несколько полос автомобили, Рейвен остановился, пораженный этим зрелищем.
Наверное, ему было страшно — почти как мне, когда я обнаружила, что провалилась непонятно куда и мне грозит смерть от всего — от зубной боли, от аппендицита, от неудачных родов или заразной болезни, типа чёрной оспы. Мне захотелось поддержать его — точно так же, как в своё время он поддержал меня. Я взяла судью за руку, и он очнулся — посмотрел на меня, криво улыбнувшись.
Загорелся зеленый свет светофора, и я повела Рейвена через дорогу.
— Повозки без коней? — поинтересовался он. — Тут колдовство везде? Точно — преисподняя.
— Даже хуже, — ответила я. — Сам не знаешь, насколько прав.
Выглядели мы очень живописно, хотя были мокрые насквозь. На нас смотрели с удивлением, кто-то даже смеялся, кто-то достал сотовые телефоны, чтобы сфотографировать нас — меня в длинной юбке с корсажем, и Рейвена в старинном камзоле и высоких сапогах.
— Все таращатся, — процедил Рейвен сквозь зубы, ему было неуютно от такого внимания.
— Подожди, сейчас ещё будут просить сделать с нами фоточку, — утешила я его.
— Сделать — что? — насторожился он.
— Простите, можно с вами сфотографироваться? — на тротуаре нас остановила толпа туристов.
Все — с дежурными улыбками от уха до уха, тычущие гаджеты нам в лицо.
Мне показалось, что мой храбрый судья готов броситься в бегство, но я только покрепче сжала его руку и улыбнулась, позируя.
— Это — костюмы коренных жителей? — спросил кто-то.
— Да, — легко ответила я, увлекая Рейвена дальше. — Скоро будет костюмированный бал, приглашаются все.
— Что за чертовщина? — зашептал Рейвен. — Что им было от нас нужно?
— Мгновенная картина на память, — объяснила я, сворачивая в переулок, где находилась гостиница, в которой остановились я и Витька.
Витька, поди, там с ума сходит, куда я пропала. Ещё и полиция, скорее всего, подключилась. А тут я заявляюсь — с патлами до колен и в компании средневекового дикаря… Но как-нибудь объяснюсь. Вот только как объяснить про Рейвена…
Стеклянные вращающиеся двери гостиницы поразили судью ещё больше, чем бесконечный поток машин.
— М
— Не будем привлекать к себе лишнего внимания, — зашипела я, утаскивая его в холл, иначе нам грозил третий круг на входе, а девушка на ресепшене уже подняла голову, поглядывая на нас.
Оказавшись в холле, я внезапно поняла, как меня утомил шум на улицах. Странно, но раньше я не замечала, как грохочут машины, как надоедливо звучит музыка и объявления на рекламных щитах… В Тихом Омуте были слышны только плеск волн и скрип мельничного колеса…
Но Тихий Омут был далеко — где-то в области параллельных миров, а мы с судьей находились в обыкновенном, цивилизованном мире, и сейчас мне предстояло в него триумфально вернуться. Или триумфально вляпаться.
Пожалуй, в этот момент я волновалась не меньше, чем Рейвен. Узн
— Добрый вечер, мисс, — сказала девушка. — Мы волновались!
Волновались! Значит, моё падение с лодки точно не осталось незамеченным.
— Всё хорошо, — уклончиво ответила я. — Дайте ключи, пожалуйста.
— Пожалуйста, — она протянула мне ключи с брелком в виде бочоночка.
Так, Витьки нет в номере. Не посадили ли его за моё убийство?!
— А где мой… сосед? — спросила я, небрежно, чуть замявшись.
Отлично, Светочка! Вот уже Витька для тебя — «сосед».
Но рядом стоял Рейвен, усиленно прислушиваясь к нашему разговору и хмуря брови, и я покраснела так мучительно, что самой стало противно.
— Господин Ковалёв вышел. Он так волновался! — девушка на ресепшене улыбалась точно так же, как туристы, повстречавшиеся нам на улице, и я поняла, что эти дежурные проявления вежливости начинают меня раздражать.
Да, жизнь в Тихом Омуте не проходит бесследно.
А то что Витьки пока нет — это к лучшему. Успею подготовиться, чтобы объяснить присутствие Рейвена и то, что со мной случилось.
— У вас гость? — спросила девушка, с любопытством разглядывая судью.
— Да, — коротко ответила я. — Часа на два. И будьте добры, дайте сегодняшнюю газету.
Нет, газеты в моём мире были уже атавизмом, но в таких вот маленьких отелях, заточенных под старину, обязательно подавали по утрам, вместе с завтраком, свежий номер местной газеты — очень мило, между прочим. Но сейчас меня интересовала не милота. Я хотела посмотреть дату на газетном номере, чтобы узнать, сколько времени я отсутствовала.
— Газету? — переспросила девушка, улыбаясь гораздо более теплой улыбкой, чем просто дежурная, и разглядывая Рейвена со всё возрастающим интересом. — Газету вам подавали сегодня в номер. Но если желаете, я скажу, чтобы вам принесли ещё один экземпляр…
— Не надо, — быстро сказала я, схватила Рейвена за руку и потащила к лифту.
Значит, тут даже день не прошел!
Я прожила в Тихом Омуте несколько месяцев, а в моем мире прошло несколько часов! Хорошо, что я не попала сюда лет через десять. У Витьки случился бы припадок. Да и у меня тоже. Осознать, что для тебя жизнь пронеслась, как одно мгновение, а для других это мгновение ещё не закончилось — очень обидно.
— О чем ты с ней говорила? — спросил Рейвен. — Что за сосед?
Ух ты, я главное-то он услышал и понял.
— Видишь ли… — промямлила я, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы объяснить ему, почему я живу в одном номере с мужчиной, за которым не замужем.
— Витька? — догадался он.
— Пойдём лучше просохнем, — быстро перевела я тему, не желая обсуждать с судьей мою личную жизнь. — Мы мокрые, как мыши. Подхватим ещё воспаление лёгких, а у тебя страхового полиса нет… Будут проблемы с оформлением в больницу.
Рейвен помрачнел, но больше про Витьку вопросов не задавал.
Мы поднялись на пятый этаж, и я долго не могла попасть ключами в замочную скважину — руки дрожали. В первый день заезда мне казалось ужасно милым, что в этом отеле пользуются не картами, а ключами — по старинке, а теперь это раздражало.
— Дай сюда, — Рейвен забрал у меня ключ и в два счета открыл дверь.
Вот у него-то руки точно не дрожали.
Мы вошли в номер, я включила свет, захлопнула двери, и первым делом сбросила корсаж, который напитался водой и стал тяжелым, будто был сделан не из китового уса и ткани, а из чугуна и железа.
— Раздевайся, — сказала я Рейвену, — сейчас халат тебе принесу.
В ванной висели два свежих халата, которые горничная принесла совсем недавно. Я быстро стащила с себя мокрые юбку и рубашку, избавилась от чулок и нижнего белья и с удовольствием завернулась в халат, туго затянув пояс. Второй халат я потащила судье, а когда вышла в комнату — остановилась, как вкопанная.
Рейвен оказался послушным мальчиком и, действительно, разделся — и сейчас прохаживался по комнате, с любопытством поглядывая в окна, а из одежды на нём оставались одни подштанники длиной до колен, облепившие тело так неприлично, что я покраснела.
— Надевай, — я сунула ему в руки халат и развила бурную деятельность, чтобы хоть немного отвлечься от греховных и соблазнительных мыслей — собрала нашу мокрую одежду и развесила сушится, включив кондиционер.
Фу, Светочка! Ты и думать уже начала, как средневековая ханжа! И даже покраснела, будто никогда голых мужиков не видела.
Но в то же время я понимала, что тут смущение другого рода. Совсем другого, потому что Рейвен был совсем другим мужчиной. Не похожим ни на одного из тех, которых я встречала раньше. А Витька…
— Значит, это — твой дом? — Рейвен надел халат, который оказался ему коротким и тесным в плечах.
— Вообще-то, это — не дом, — ответила я. — Это — гостиница. Постоялый двор. Мы сюда в отпуск приехали… — тут я резко замолчала, потому что вспоминать про Витьку стало противно и стыдно. — Снимай штаны, — сказала я резче, чем хотелось, и взяла со стола газету, проверяя число.
В самом деле, и суток не прошло с тех пор, как я провалилась в Тихий Омут. Как всё странно…
— Здесь красиво, — судья снял подштанники и теперь держал их в руке, не зная, что с ними делать.
— И шумно, — проворчала я, забирая у него штаны и развешивая на спинке стула. — И тут, между прочим, прошел всего день. Представляешь? Здесь день, а у вас несколько месяцев.
Я замолчала, затаившись, ожидая, что ответит Рейвен.
— Про царство фей и эльфов так и говорят, — сказал он, теперь внимательно разглядывая настенный светильник, который горел мягким белым светом. — Те, кто попадал к эльфам, отсутствовали годами, а когда возвращались, им казалось, что прошло всего несколько часов.
— А они… — я в волнении облизнула пересохшие губы, — они как возвращались? Такими же, как ушли?
— Да, — Рейвен заинтересовался холодильником, и я открыла его, показывая, что внутри. — Такими же…
Я с облегчением выдохнула. Мне совсем нем хотелось, чтобы Рейвен вернулся в Тихий Омут дряхлым стариком.
— Ледник безо льда? — спросил судья, сунув ладонь в холодильник.
— Это не колдовство, — торопливо объяснила я. — Просто наука. Хочешь бутерброд? — тут я сообразила, что это слово вряд ли известно Рейвену. — Поесть хочешь?
— Давай, — согласился он. — Интересно попробовать, что едят в твоем мире. Наверное, цветочную пыльцу и нектар?
— Какой только ерунды здесь не едят, — отозвалась я с наигранной весёлостью, потому что нервничала всё сильнее, сама не понимая отчего. — Есть такие, которые предпочитают пыльцу, нектар и стебли сельдерея. Но я предпочитаю хорошую ветчину. Сейчас сделаю нам по бутерброду, а потом можно будет заказать ужин в номер.
— Заказать? — Рейвен вольготно расположился в кресле. — Слушай, а здесь даже печки нет.
— В этом мире в печках уже нет необходимости, — я нарезала ветчину, положила её на два кусочка хлеба, сдобрила салатными листьями и кружочками помидоров и добавила сырный соус, купленный в ближайшем супермаркете.
— Тут даже хлеб уже нарезан? — усмехнулся судья, увидев, как я открываю пакет с хлебной нарезкой.
— Да, в этом мире физические усилия сводятся к минимуму, — согласилась я. — Даже хлеб здесь предпочитают покупать уже нарезанный на ломтики.
— Чудн
Мне совсем не хотелось есть, но я заставила себя откусить кусочек, с трудом прожевала и проглотила. Насколько свободнее я чувствовала себя в Тихом Омуте, а здесь…
Рейвен сидел передо мной, уминая угощение с завидным аппетитом, и посматривал на меня своими чёрными цыганскими глазами. А под халатом у него, между прочим, ничего нет. И у меня, между прочим, тоже.
— Совсем неплохая еда у эльфов, — сказал Рейвен, приканчивая бутерброд.
— Ты удивишься, но сейчас модно питаться так, как питаются у вас, — я схватилась за новую тему разговора, как за спасительную ниточку. — Органической натуральной пищей, без добавок…
— Тем, кто побывал в мире эльфов, — перебил меня судья, — тоже всё очень нравилось. Они возвращались, рассказывали о чудесах, которые там видели, а потом… очень быстро старели. Дряхлели прямо на глазах. И почти сразу же умирали.
— Что?! — я уставилась на него, похолодев от ужаса.
Как так — дряхлели? Старели, что ли? И быстро умирали?!.
— Сам-то я не такого не видел, — в чёрных глазах Рейвена плясали смешливые искорки. — Мне бабушка рассказывала. Она знала много сказок. Например, про паренька, который по бобовым стеблям забрался на небо, где жили великаны.
— Ты меня дурачишь! — возмутилась я. — Ну и нахал!
Он засмеялся, блеснув белоснежными ровными зубами, и вдруг рывком поднялся из кресла, оказавшись рядом со мной.
— А ты, вроде как, смущена, — сказал он и без лишних слов обнял меня за талию, притиснув к себе.
— Совсем нет, — возмутилась я. — С чего ты взял? И с чего это ты начал обниматься, Рейвен? Тебе надо совсем не об этом думать…
— О чём же? — мурлыкнул он и провёл большим пальцем по моей нижней губе. — Но если честно, ни о чём другом думать просто не хочется. Только о тебе. И обо мне.
— Отличненько, — пробормотала я, продолжая упираться ладонями ему в грудь. — Но сейчас…
— А сейчас я тебя поцелую, фея, — сказал он и подкрепил слова делом.
Да как подкрепил!..
Я и опомниться не успела, а мы уже целовались с таким усердием, словно решили в одну минуту выполнить годовую норму по поцелуям. И топтались при этом, как пьяные медведи — сначала налетели на стол, потом на кресло, а потом каким-то образом повалились на кровать — огромную, двуспальную, застеленную кремовым покрывалом.
Совсем некстати вспомнилось, что в прикроватной тумбочке лежала пачка презервативов. Я вспомнила об этом и… и не смогла. Увернулась от Рейвена, у которого глаза были совсем очумелыми, выскользнула из-под него, поправляя распахнувшийся на груди халат, и отвернулась, чувствуя, что горят щеки.
Мне было стыдно.
Мамочки! Мне было стыдно!..
Для Рейвена этот мир казался миром фей и эльфов из детских сказок. Где полно чудес, и люди не стареют, а на самом деле — тут совсем не сказка. И стоит только подумать, что я могу предложить Рейвену по меркам современного мира заняться сексом, и предложу предохраняться… Это было противно, как тухлая рыба. И ещё — фальшиво. Потому что Рейвен — это был Рейвен, Чёрный Человек, некромант и судья из Тихого Омута… И видеть его в реалиях моего мира было неправильно. Потому что мне было стыдно перед Рейвеном за многое, что было в моём мире, хотя не я была в этом виновата.
— Что-то не так? — спросил Рейвен.
Я увидела его отражение в зеркале — он опирался локтем о постель, халат распахнулся, открывая широкую мускулистую грудь.
Красивый мужчина.
Девица не ресепшене сразу это заметила. Если Рейвен останется здесь, со мной, то долго ли мы сможем быть вместе? Даже решив проблемы с документами, даже научив тихоомутского судью пользоваться унитазом и микроволновкой, не потеряю ли я его, когда он оценит не только бытовые достижения «эльфов», но и красоту и доступность «эльфиек»?
— Всё не так, — сказала я глухо и пошла к столу, где на тарелке одиноко лежал мой недоеденный бутерброд.
Есть по-прежнему не хотелось, но я заставила себя откусить ещё кусочек и начала энергично жевать.
— Надо подумать, как отправить тебя обратно, — я избегала смотреть Рейвену в глаза, потому что в них был вопрос, на который я не смогла бы ответить. — Понимаешь, тебе нельзя здесь оставаться. В моём мире всё очень сложно. Нет документов, и начинаются проблемы. Очень легко вычислить человека — по фото… по моментальным картинам, по отпечаткам пальцев… Ты здесь не спрячешься, даже если уедешь в глухую сибирскую деревню. Нужны паспорт, пенсионное удостоверение, медицинский полис… — я говорила быстро и сбивчиво, будто боялась, что судья меня перебьет.
Но он не перебивал, а слушал молча и очень внимательно. И от этого я ещё сильнее краснела и готова была провалиться сквозь пол даже не в Тихий Омут, а куда поглубже.
Я боялась, что Рейвен перебьет меня, начнет что-то возражать, и в то же время мечтала, чтобы этого разговора не было. Пусть бы сейчас появились какие-нибудь марсианские пришельцы, в отеле замкнуло пробки или затопило бы все этажи… Но прервало меня щёлканье замка — кто-то открывал дверь снаружи.
Мы с судьей разом оглянулись. Дверь открылась медленно, как в замедленной съемке, и на пороге появились двое — Витька и какая-то незнакомая мне белокурая девица. Длинная, как жирафа. Пожалуй, я никогда не видела женщину с такой удивительно длинной шеей. Но самое удивительное было то, что эти двое целовались с таким азартом, что даже не заметили нас с Рейвеном.
Продолжая целоваться, парочка ввалилась в комнату, и Витька задом прихлопнул дверь, сразу взяв курс на постель.
— Тут занято, — сказал судья на своём грубоватом средневековом наречии.
Витька подскочил, как ужаленный, блондинка взвизгнула, вытаращившись на Рейвена, и от этого стала ещё больше похожа на удивлённую жирафу. Впрочем, от удивления она очень быстро оправилась и влепила Витьке по физии — от души и со смаком.
— Это тот самый сюрприз?! — взвизгнула она на повышенных децибелах. — Я — не такая! А ты — идиот!
Блондинка вылетела из номера пулей, а Витька остался, потирая щёку и разглядывая судью со страхом, но отчаянно при этом храбрясь.
— Вы… — начал он фальцетом, прокашлялся и продолжал басом: — ты кто такой? Что здесь делаешь? Я сейчас администратора позову!
— Администратор здесь, — сказала я, прерывая эту томную встречу.
Рейвен, кстати сказать, так и продолжал лежать на боку, даже не подумав пошевелиться. И взгляд у него был… не очень дружелюбный.
Услышав мой голос, Витька подскочил во второй раз и посмотрел на меня с настоящим ужасом, разом забыв по напускную отвагу.
— Ты?! — выдохнул он. — Ты здесь откуда? Ты где была?!
Я ответила не сразу, с неудовольствием разглядывая своего бойфренда. Только сейчас я заметила, какое у Витьки, по сравнению с судьей, мягкое, будто непропечённое лицо. Как сырое тесто.
Ну вот, Светочка, ты уже и думать начала, как настоящая мельничиха — всё про тесто.
Мне вспомнилась мельница на берегу озера, и внезапно навалились тоска и скука. Всё это — ночной город, стеклянные двери, улыбающаяся девушка на ресепшене, Витька с модной стрижкой — всё это было каким-то ненастоящим. А настоящее… это мельница, ссоры с мамашей Жо, упрямый Лексус и… производство бумаги… Ведь и расписки уже взяты…
— Ну где я была, Витечка, — сказала я, садясь на край кровати, — ты прекрасно знаешь. Поплавала немного. Вот, обсохнуть не успела, а ты уже мне замену нашел. Или это была горничная?
Витька побагровел, потом побледнел, а потом выдал:
— Между прочим, я в полиции из-за тебя полдня просидел! Меня в убийстве подозревают, к твоему сведению! У меня стресс! Мне разрядка нужна была!
— О, так это — не горничная? — серьезно уточнила я. — Её Разрядка зовут?
— А ты сама?! — бросился он в наступление. — Сама-то себе мужика нашла! Быстрая, ничего не скажешь! Что это за горилла? — Витька ткнул пальцем в сторону Рейвена.
— Это — тот самый Витька? — уточнил судья, обращаясь ко мне.
— К сожалению, — буркнула я.
— Кто это? — наседал на меня бойфренд. — Ты его из какой деревни выкопала? Он на каком языке говорит? На горилльем? Пусть выметается! Или я позвоню администратору!
— Никуда ты не позвонишь, — сказала я устало и поняла, что в самом деле очень устала. От Витькиных тупых выходок, от его пронзительного голоса и… и от чужих баб в нашей постели. — Номер забронирован на меня, если помнишь. И я имею право приглашать гостей. Ты же приглашаешь?
Витька замолчал и ощетинился, зыркая то на меня, то на Рейвена, который продолжал с олимпийским спокойствием наблюдать за нашей семейной сценой. Хотя… какая тут семейная сцена? Если и семьи никакой не было…
— Так ты где была? — Витька решил немного сменить тему. — Я спасателей вызвал, они там всё облазили, а тебя не нашли.
— Где была? — я задумчиво посмотрела на Рейвена. — Да так, делами занималась. Бизнес теперь у меня, Вить. Недвижимость, Лексус чёрный…
— Чего?!
— Ну Лексус, понимаешь? — заботливо объяснила я. — Транспортное средство такое. Всегда мечтала о чёрном «лексусе».
— Это он тебе подарил?! Горилла эта?!
Нет, переменить тему не получалось. И связного разговора не получалось. А тут ещё судья решил встать с постели, халат распахнулся и Рейвен продемонстрировал полное отсутствие нижнего белья.
— Ах ты, ш… — Витька не успел назвать меня той, кем хотел, потому что в этот момент Рейвен почти без замаха ударил его в живот.
Витька пожух и обмяк, как сдувшийся шарик, и издал очень похожий звук, а потом медленно встал на колени, держась обеими руками за живот и улегшись щекой на кровать.
— Зачем? — мягко попеняла я Рейвену.
— Мне не нравится, как он с тобой разговаривает, — мрачно сказал судья, перешагнул через Витькины ноги, прошел к столу и в два счета съел мой бутерброд. — Я не совсем понял, что он лопотал. Он как меня назвал?
— Я в полицию заявлю… — пропыхтел Витька, понемногу приходя в себя. — За избиения! Гориллу твоего посадят!
— Вот, — Рейвен почесал грудь. — Опять назвал. Что он говорит?
— Это такой местечковый диалект, — соврала я, не моргнув глазом. — Значит — большой и сильный человек, которого я очень боюсь.
— Да? — Рейвен с некоторым сомнением посмотрел на Витьку, а тот пытался отдышаться.
— В полицию ты, Витечка, конечно, звонить не станешь, — заговорила я ровным тоном, стараясь не показать, как перепугала меня эта дежурная угроза. — Потому что всё равно я ничего не видела. И скажу, что ты просто наговариваешь на хорошего человека.
— А, так он — хороший человек? — съязвил Витька, принимая более-менее горизонтальное положение, но всё ещё стоя на коленях. — И это он тебе «лексус» подогнал? За какие заслуги?
— Не подогнал, — торопливо перебила я его, пока он не сказал лишнего и не получил от судьи опять, — я сама купила. Могу себе позволить.
Разумеется, что Лексус был обыкновенным ослом, Витьке знать не надо было. Как и не надо было знать, что Рейвен находится в этом мире нелегально.
— А мне без разницы — поверят или нет, — заявил Витька, доставая из кармана сотовый. — Посидите в участке, как я сидел. Не всё же мне одному время терять.
— Дай сюда! — я пыталась отобрать у Витьки телефон, мы начали бороться, но боролись недолго, потому что подоспел Рейвен и поднял моего бойфренда за шкирку, оттаскивая от меня. — Забери у него телефон! — крикнула я.
— Что, испугалась? — заорал Витька, но получил ещё один удар в живот и затих, закатывая глаза.
— Ты его не убил? — с беспокойством спросила я Рейвена, забирая из ослабевших витькиных пальцев сотовый.
— Не убил, — угрюмо ответил судья. — А надо?
— Не надо, — заверила я его горячо. — Клади его на постель и привяжи покрепче. Нам надо уходить побыстрее.
Рейвен больше вопросов не задавал — надо отдать ему должное, мигом прикрутил Витьку хитрым узлом к прикроватным столбикам за запястья, использовав поясок от халата, а я положила телефон на стол и начала собирать сумку — деньги, одежду, документы. Скорее всего, придется снимать квартиру, чтобы нас с судьей не нашла полиция, когда Витька окажется на свободе.
— Эй, ты что делаешь? — спросил Витька, но вопрос был не к Рейвену, который его связывал, а ко мне.
— Ухожу от тебя, Витечка, — сказала я, пересчитывая купюры.
— Предательница!
— Это ты мне говоришь? — уточнила я. — После того, как я застукала тебя с этой белокурой жирафой? Всё, не обсуждается. Ухожу сразу и навсегда.
— Ах ты…
— Рот ему заткни, пожалуйста, — я перебросила Рейвену свой шелковый шарфик. — Всё равно ничего толкового не скажет.
Несмотря на сопротивление (Витька мотал головой и пытался кусаться), Рейвен быстро законопатил ему пасть полотенцем и подвязал моим шарфом, чтобы было надежнее.
— Одеваемся и уходим, — сказала я, убегая в ванную.
Я надела джинсы и футболку, кроссовки утонули в Ллин Пвилл, поэтому пришлось обуваться в мои тихоомутские туфли с пряжками. Остальную одежду — юбку, корсаж и рубашку, я упаковала в сумку.
Рейвен уже был при параде — то есть при камзоле, и Витька удивленно на него таращился, не имея возможности высказаться.
— Пошли, — я взяла судью под руку, и мы вышли из номера.
Аккуратно заперев дверь, я отдала девушке на ресепшене ключи сказала как можно проникновеннее:
— Мой сосед просил разбудить чего через час. Не забудьте, пожалуйста.
— Обязательно, — заверила меня она и окинула Рейвена таким взглядом, что я готова была унести судью в зубах, как лиса курёнка, и вспомнила, что пачка презервативов осталась в прикроватной тумбочке в номере.
— Вобщем так, — заговорила я, когда мы с Рейвеном уже шли по освещенным фонарями улицам города. — У нас около часа, чтобы вернуть тебя обратно или спрятаться. Потом Витька сдуру поднимет полицию, а у тебя документов нет. Это проблема, Рейвен, реальная проблема.
Он слушал, не перебивая, а я казалась себе настоящей предательницей.
— Пойми, — извиняясь объясняла я, — сделать тебе документы здесь, в чужой стране — это невозможно. Мне придется улететь в свою страну… у меня виза заканчивается… меня просто выкинут отсюда… А ты улететь не сможешь — нет документов, а в аэропорту такой контроль — только отпечатки пальцев не снимают… Вот зачем ты за мной полез? — тоскливо закончила я свою сбивчивую речь.
Рука Рейвена взяла и сжала мою руку, и мы остановились. Даже в ночное время городские улицы были многолюдными. Люди шли мимо нас, обтекали нас, как река, а мы с Рейвеном ничего и никого не замечали.
— Ты бы утонула, — просто сказал Рейвен. — И я не мог оставить тебя. И сейчас не могу.
— Рейвен… — простонала я, но он приложил палец к моим губам, прося замолчать.
— Я не знаю даже твоего имени, — продолжал он, — и не знаю — настоящая ты или нет, и не вижу ли я это всё в своём бреду. Мне и сейчас кажется, что это — сон, но я не хочу просыпаться. Потому что если проснусь, и тебя не будет рядом — это будет самая страшная реальность.
— Рейвен… — прошептала я, чувствуя, как слёзы подкатывают к горлу.
— У меня получается дышать только рядом с тобой, — он всё крепче сжимал мою руку, — и получается жить только рядом с тобой. Потому что когда тебя нет — вокруг одни мертвецы. Даже здесь… — он мельком оглянулся через плечо.
- Что? Здесь?! — я мигом позабыла о сентиментальности. — Ты где здесь мертвецов увидел, ваша честь?
— Да вот же они, — невесело хмыкнул он. — Бредут по улице и ведут себя, как живые. Странные мертвецы. В Тихом Омуте они молчали, а здесь — так и болтают.
— Рейвен, — помедлив сказала я, — вокруг нас — люди. Живые люди.
Но он отрицательно покачал головой и тихо сказал:
— Ты — живая.
Он поцеловал меня прямо на проспекте, залитом светом неоновых огней, в толпе живых мертвецов, которые шли мимо, мимо — иногда толкая нас, иногда извиняясь, иногда ворча, но это было неважным. Всё было неважным, кроме мужчины, который целовал меня, прижимая мою ладонь к своей груди, так что я слышала, как сильно бьётся его сердце.
— Простите, можно вас сфотографировать? — услышала я фразу на английском и не сразу поняла её — уже даже думать начала с акцентом Тихого Омута.
С трудом оторвавшись от судьи, я сказала, глядя ему в лицо:
— Ну вот, просят фотку. Мы тут ещё за знаменитостей сойдём.
— Фотку? — глаза у Рейвена были затуманенными. — Мгновенную картину?
— Так точно, — ответила я, понимая, что не хочу отпускать его.
Потому что и я не смогу дышать и жить вдали от Рейвена Кроу, Чёрного Человека из средних или каких там веков.
— Скажи им, что пусть делают мгновенную картину, — велел он и обнял меня за талию, поворачиваясь к толпе туристов, которые обступили нас с телефонами наперевес.
— Да, пожалуйста, — разрешила я, и тут же засверкали вспышки — нас фотографировали со всех сторон.
Рейвен позировал с удовольствием, не выпуская меня из объятий, а потом попросил посмотреть, что получилось. Объясняться ему пришлось частично жестами, но туристы поняли и показали фотографию на телефоне.
На губах судьи промелькнула улыбка, а я не удержалась и дёрнула его за волосы:
— Теперь ты увековечен во времени, — укоризненно сказала я ему, когда мы пошли дальше — держась за руки, продвигаясь через людской поток и не замечая никого. — Первый переселенец из прошлого в будущее!
— Слушай, — предложил он, — а может, зайдем в хранилище книг?
— Зачем тебе? — подозрительно спросила я.
— Посмотрим книгу, где написано, что произойдет за эти годы. Интересно же.
— Ага, интересно, — подтвердила я. — Вернешься в своё время и будешь изображать беспроигрышную гадалку? Рейвен, — я снова остановилась и взяла его за пуговицу на камзоле, — а если ты останешься?
Я сказала это — и будто оглохла, потому что совершенно перестала слышать шум автомобилей, голоса прохожих, музыку и смех из ближайшего кафе… Будто снова оказалась в Тихом Омуте…
— Нет документов, — мягко напомнил он мои же слова.
— Скажем, что ты потерял память и не помнишь ничего о себе, — торопливо заговорила я. — Годик помучают, потаскают по врачам, а потом станешь жить нормальной жизнью. Про тебя забудут и…
— По врачам? — глаза его — и без того черные, потемнели ещё больше. — Ещё год в Бедламе? Я вряд ли выдержу.
— У нас совсем другие врачи… — я начала и замолчала.
— Но это не главное, — он взял меня за плечи, чуть притягивая к себе, но, всё же, не прижимая. — Чем мне тут заниматься? В твоем удобном мире? — он смотрел на меня с улыбкой, но глаза были грустные. — Позировать для моментальных картин?
— А почему бы и нет? — воскликнула я с наигранным энтузиазмом. — Ты мужчина фактурный, против нынешних маменькиных сынков пойдешь на «ура».
— На ура, — повторил он задумчиво мою русскую фразу. — На
— Ни на куда, — пробормотала я, понимая, что ему тут и правда не место.
Такие мужчины, как Рейвен, должны делать что-то полезное, великое, значительное, а не торговать пончиками или цветами. Кем он может стать в этом мире? Медиумом? Но мертвецы не говорят с ним. Будет помогать полиции? Но полицию вряд ли заинтересует человек без прошлого. Только насторожит. И Рейвен снова окажется в лапах врачей, которые будут изучать этот феномен, пытаясь разложить его мозги на атомы, чтобы понять причину амнезии. Его покажут по телевидению, будут искать родственников, обязательно какая-нибудь сумасшедшая дамочка объявится, будет говорить что она — мама, жена, давно потерянная дочь…
Разве это — жизнь для мужчины, который воюет с продажными должностными лицами и ведьмами?
— Я там судья, — сказал Рейвен, помявшись, будто услышал мои мысли. — Как они разберутся без меня? С ведьмами?
— А если там прошло уже сто лет? — схватилась я за последнюю соломинку. — Подумай! Ты можешь вернуться в свой мир уже стариком!
Он окинул меня таким взглядом, что мне стало жарко. Жарко и… страшно. Потому что я вспомнила про наши поцелуи в лесу возле озера, про кусучего Лексуса, про ворчливую мамашеньку Жо, про расписки друзей графа… про неотданный долг… про неотмщенных утопленников… И моргелюты там без хлеба совсем распояшутся…
— Без тебя это будет уже совсем неважно, — сказал судья.
Он говорил о том, что ему всё безразлично, если меня не будет рядом. Этот были красивые слова, но я не успела расчувствоваться, услышав их. В голову лезли совсем другие мысли. И лезли настойчиво, оттесняя в сторону все романтические переживания.
Моргелюты… Черная курочка…
Анна кричала, чтобы они отдали ей чёрную курочку…
Какая курочка может быть в озере?..
— Господи, — я сжала виски, потому что мне показалось, что голова сейчас лопнет, — как же я сразу не догадалась?!
— О чем ты? — не понял Рейвен.
— Чёрная курочка! — я схватила его за руку. — Это не птица! Они все думали, что это — птица! А это не так!
Судья посмотрел на меня с некоторым испугом, но я уже тащила его по улице.
— Куда мы идем? — поинтересовался Рейвен, когда я свернула с центральной улицы в переулок, а потом — к озеру, которое влажно вздыхало в темноте.
— К озеру, — коротко ответила я, ускорив шаг. — Вобщем, так, ваша честь. Думай, что нам надо вернуться. Обоим, живыми, и в Тихий Омут.
— Ты решила вернуться? — встрепенулся он.
— Надо же помочь тебе переловить ведьм, — я уже перешла на бег.
— Будем топиться? — предположил судья, проявив такую прыть, что я с трудом за ним успевала.
— Останемся живы, — сердито ответила я, пытаясь выровнять дыханье. — Ты же не терял сознания, когда ухнул в озеро?
— Ни на секунду, — подтвердил Рейвен.
— Вот и сейчас не теряй, — посоветовала я. — Будешь спасать меня. Подожди-ка…
На деревянных мостках пристани, где покачивались лодки, на которых гиды катали туристов, я притормозила. Порылась в сумке, достала юбку и корсаж, сбросила джинсы и футболку.
— Эй, девушка! — закричал смотритель лодочной станции, выглянув из домика на берегу. — Купаться запрещено!
Но я торопливо надела наряд мельничихи из Тихого Омута, бросив рядом современную одежду, обхватила Рейвена за шею и притянула к себе, крепко поцеловав в губы.
— Даже если утонем, — сказала я, стараясь говорить бодро, — с тобой — не страшно. С тобой хоть…
— Эй! Вы что там делаете?! — заорал смотритель. — Я вызову полицию! Ночью прокат лодок не разрешается!
— … хоть в омут, — закончила я, отпуская судью и доставая из бокового кармашка сумки ленту, которой обычно подвязывала волосы. — Дай руку, — я сделала петлю на одном конце ленты и надела на запястье Рейвена, затянув потуже.
Потом надела такую же петлю на свою руку.
— Это чтобы мы не потерялись, путешествуя между мирами, — объяснила я, отчаянно храбрясь.
Потому что никто не сказал, что моя догадка — верная, и что Светик-конфетик нырнет в колдовское озеро и в очередной раз ей повезет вынырнуть живой.
— Э-эй!! — надсажался смотритель, но мы не обращали на него внимания.
— И только попробуй представить меня голой! — выпалила я, прежде чем Рейвен схватил меня за талию и прыгнул в воду.
Вода затягивала, я пыталась бороться с течением, которое тащило меня вниз, в черную глубину, и мысленно повторяло только одно: хочу вернуться с Рейвеном на мельницу!.. хочу вернуться с Рейвеном на мельницу!..
Правая рука дёрнулась вверх — кто-то тянул за ленту, которую я завязала на запястье, меня подкинуло вверх, и я оказалась на поверхности, жадно хватая ртом воздух. Рядом отплевывался от воды Рейвен, пытаясь убрать с лица прилипшие волосы.
— Чё-ё-рную курочку дайте!.. — услышала я далёкий вопль, а потом раздался дикий ослиный крик.
— Дома… — пробулькала я, опять уходя под воду, но Рейвен рывком вздернул меня на поверхность, привычно прихватил за волосы и потащил к берегу, безошибочно определив, в какую сторону плыть.
— Сама, — пропыхтела я, и он позволил мне перевернуться со спины в нормальное положение и взяться за его плечо.
Несколько минут мы боролись с течением, которое пыталось отнести нас на середину озера, но в конце концов добрались до мелкого места и побрели к мельнице, где метались две тени — одна, вроде как, убегала, а вторая пыталась её удержать.
— Куда ты лезешь, дура?! — ругнулась в сердцах одна из теней, и я узнала голос мамаши Жо.
Она, наконец, догнала вторую тень и теперь держала её за шкирку и за волосы, не позволяя залезть в воду.
— Пусти меня, старая ведьма! — заверещала пленница, и я сразу узнала Анну.
— Кто это называет мою любимую свекровку ведьмой? — спросила я басом, выбираясь на берег. — Да ещё и старой!
— Я с вами скоро не ведьмой, а сумасшедшей стану! — возмутилась Жонкелия, тут же отпуская Анну. — Все спятили! Все! — она махнула рукой на нас и отправилась на мельницу — широко шагая и ворча на ходу.
А мы трое — я, судья и Анна, остались на берегу озера, мокрые насквозь, и только было слышно, как капает вода с нашей одежды.
При нашем появлении Анна сразу передумала бросаться в воду, и так и впилась взглядом в сумку, которая каким-то чудом удержалась на моем плече.
— Нет, там нет того, что вы ищите, госпожа Анна, — сказала я спокойно и шмыгнула носом. — Пойдемте-ка в дом. Нам надо переодеться — для купания сейчас холодновато.
Анна затопталась на месте, но судья взял её за шиворот — точно так же, как только что держала её мамаша Жо, и поволок к дому.
Оказавшись в кухне, я первым делом поплотнее закрыла дверь в каморку, в которой спали наши работники.
— Растопи печь, пожалуйста, — сказала я Рейвену. — А мы с Аннушкой пойдем переоденемся.
— Мне… — начала Анна, упрямо выставив подбородок, но тут уже я взяла её милость за шкирку и потащила вверх по лестнице, к спальным комнатам.
— Пустите, деревенщина! — прошипела Анна, вырываясь, и я не стала её удерживать.
Всё равно она никуда бы не делась. И раньше от неё невозможно было избавиться, а уж теперь, когда я поняла, что она искала возле этого озера…
— Идите, переоденьтесь в сухое, — сказала я ей. — А то ещё простынете. И спускайтесь, есть разговор.
Она мрачно молчал, глядя на меня исподлобья.
— Про чёрных курочек, да, — произнесла я волшебные слова, и Анна встрепенулась, уставившись на меня с жадностью и злостью.
— Так и знала, что она у вас, хозяюшка, — произнесла бывшая жена судьи сквозь зубы. — Иначе — с чего бы вы быстро разбогатели… Зачем только лгали мне и скрытничали?
— Да и вы были не очень правдивы, — заметила я. — Но об этом потом. Встретимся внизу.
Я спустилась в кухню первая — уже переодевшись в сухое. Рейвен привычно растапливал печь, сбросив мокрые куртку и рубашку, и я вспомнила нашу первую встречу. Тогда я точно так же любовалась на его мускулистую спину и ямочки на пояснице.
Только в этот раз Рейвен оглянулся и перехватил мой взгляд.
— Значит, согласна даже утонуть со мной? — произнёс он негромко, и чёрные цыганские глаза вспыхнули ярче огня в печи.
— Не думай, что я вернулась только из-за вас, ваша честь, — ответила я уклончиво, чувствуя, что краснею под его взглядом, как девочка. — У меня тут мамашенька бестолковая, бизнес… Лексус, вон, орёт… Да и расписок я набрала, и долгов у меня — на сто лет вперёд… Кто с этим разберётся?
— Ну конечно, причин много, — усмехнулся судья. — Но приятно, что я — одна из этих причин.
— Сейчас надо думать о другом, — сказала я строго, пытаясь сохранить серьезный и суровый вид, хотя так и подмывало броситься судье на шею и заорать, что Витька — это ошибка всей моей жизни, и что пуст даже пачка кое с какими приспособлениями была забыта в цивилизованном мире, я согласна замуж хоть завтра, хоть сейчас.
Но я промолчала, потому что сейчас и правда не было времени для чувств и признаний. Потому что по лестнице застучали каблучки, и появилась госпожа Анна — с мокрыми растрепанными волосами, в косо наброшенной на плечи шали, и с подозрительным взглядом.
— Ну вот, теперь можно и поговорить, — сказала я удовлетворенно. — Про чёрных курочек.
— И что там с ними? — судья подкинул в огонь ещё пару поленьев и повернулся к печи спиной.
Он сбросил сапоги и теперь стоял босой, в одних коротких подштанниках до колен, с влажными, взъерошенными волосами — и правда очень похожий на ворона.
— Вернее, не с ними, а с ней, — поправила я его, глядя на Анну почти ласково. — Потому что «Чёрная курочка» — это не птица. Это книга.
Анна стала белее муки, а судья удивленно приподнял брови.
— Книга? — переспросил он озадаченно.
— Книга, — подтвердила я. — Гримуар чёрной магии. Верно, госпожа Анна? Вы ведь пришли именно за книгой о чёрном колдовстве, а вовсе не из-за приворотного зелья, про которое мне так увлекательно врали.
— Чёрное колдовство? — Рейвен посмотрел на Анну, и та невольно втянула голову в плечи. — Неужели ты настолько низко пала?
— Оставим лекции по моралистике, — остановила я его. — Будем рассматривать факты. Госпожа Анна каким-то странным способом пронюхала, что у мельничихи Эдит из Тихого Омута хранится один из самых могущественных гримуаров по классическому колдовству. В этой книге есть заклинание, как вырастить черных курочек, которые будут нести золотые яйца. Вопрос: как прекрасная Анна прознала об этом? Ответ: от Димака. От торговца пряностями и прочими редкими штучками.
— Димак тоже знал про колдовскую книгу? — нахмурился судья.
Анна поджала губы и упрямо скрестила на груди руки, показывая, что не желает отвечать.
— Не совсем, — продолжала я. — Но его насторожили ингредиенты, вспомни. У него купили алое, кедр, лимон, апельсин, корень розы и ириса, и ещё листья розы. На приворотное зелье обычно берут лепестки, а тут попросили листья… Жаль, я сразу не догадалась, но такое специально в голове держать не станешь… Ведь Димак зачитал вам почти весь список, и знающий человек сразу бы понял, что где-то здесь припрятан гримуар, дающий богатство.
— Подслушивала? — спросил Рейвен тихо и грозно.
— За кого ты меня принимаешь?! — прорезался голосок у Анютки. — Никогда не унижусь до подобного! Это твоя ведьма сидела в шкафу, как мышь!
— С моего разрешения, — повысил голос судья.
— Нет, она не подслушивала, — я похлопала Рейвена по руке, чтобы не горячился. — Скорее всего, она встретилась с Димаком где-то в другом месте. Думаю, наша госпожа баловалась черной магией, пытаясь улучшить свою жизнь, и тут узнала от Димака, что какая-то ведьма из Тихого Омута обманула его, подсунув вместо денег сухие листья. Слово за слово, госпожа Анна вызнала, кем была эта ведьма, а когда стало известно, что ведьма приобрела — догадалась про гримуар. Поэтому вы, дамочка, и прилетели сюда, и пытались подружиться с простой мельничихой, несмотря на вашу спесь. Здрасьте, ведьма, Аня пришла! Но произошла ошибочка — мельничиха не была ведьмой.
— Не была? — взорвалась Анна, но Рейвен жестом приказал ей говорить потише. — Да ты — первостатейная ведьма, Эдит Миллард! — она продолжала обвинять меня уже шепотом. — Признай, что ты нашла эту книгу, вывела курочку и разбогатела! Если хочешь сохранить свою тайну и не попасться инквизиции, дай рецепт черной курочки и мне!
— Ты совсем спятила? — прищелкнул языком Рейвен. — У вашего семейства денег — куры не клюют. С ума сошла от жадности?
Она наградила его таким убийственным взглядом, что любому стало бы жутко, но Рейвен и бровью не повел.
— У твоего отца — больше ста каретных мастерских, — сказал он, уперев кулаки в бёдра. — Это не считая наследства от покойного мужа. Я ведь узнавал, Анна, когда ты сюда заявилась без причины. Ты за несколько месяцев спустила больше, чем многие тратят за всю жизнь.
— Что ты понимаешь об этой жизни? — Анна заговорила каким-то совсем другим тоном, и я с удивлением посмотрела на неё. — В этом мире правят мужчины, и им принадлежит всё. Женщины ничего не могут, они бесправны, они даже не вольны распоряжаться своим богатством и жить так, как им хочется. Я хочу быть свободной. Понимаешь? Свободной! А для этого нужно золото. Только оно даст женщине свободу! Счастье! И не надо лицемерить, — тут она обернулась ко мне, — что ты не ведьма! Тебе достались долги и развалюха-мельница после смерти твоего мужа-неудачника, но теперь всё налаживается, не так ли? Ведь так просто стать богатой, свободной и счастливой, когда твои курочки несут золотые яйца!
Я молча смотрела на неё, испытывая теперь к этой женщине не раздражение и злость, а жалость. Мне даже стало стыдно за эту ограниченную курицу, которая понимала свободу и счастье только как наличие золота в сундуке. Хотя, в моём мире многие женщины думали точно так же. Как странно, что люди ничуть не изменились за столько веков. А ведь в моём мире женщинам не надо было отстаивать своё право жить без протекции мужчин. Женщины моего мира были и так свободны, но всё равно желали денег. Значит, не в свободе и счастье тут дело…
Анна поняла моё молчание по-своему и напустилась с новыми обвинениями:
— Откуда ты сама-то узнала про «Чёрную курочку», если вся такая правильная? Просто ты — ведьма, а твой любовник тебя покрывает! Удивлена, Рейвен, — она повернулась к нему, прищуривая глаза. — Ты же такой принципиальный, так послушен закону… А сейчас что случилось? Или тебя заколдовали? Или ты всегда был на стороне зла, и в Бедлам попал заслужено, потому что ты — пособник дьявола!
Судья не успел ответить, потому что я его перебила, встав лицом к лицу с Анной.
— Вот что, дамочка, — я многозначительно постучала кулаком о ладонь, — сегодня же вы соберёте свои вещички и съедете, если не хотите, чтобы я вас вышвырнула. Я сразу знала, что все ваши улыбки и ужимочки — одна лишь видимость. А теперь вы показали своё истинное лицо, да ещё выяснилось, что вы — ведьмочка. Нет, таким не место на моей мельнице. У меня добропорядочное заведение.
— Что?! — она изумленно посмотрела на меня, а потом издевательски расхохоталась. — У тебя в озере живут черти, а ты меня обзываешь ведьмой?
— Уж не знаю, что вам там показалось с перепою, — ответила я, ничуть не смутившись, — но черти, покамест, живут только в одном месте — у вас в голове. Если не съедете сегодня же, я сообщу доктору Ларку, что у вас галлюцинации. Может, вам и правда лучше подлечиться? В Бедламе?..
— Я подпишу ходатайство, — вставил своё слово Рейвен.
Это подействовало. Анна попятилась, с ненавистью переводя взгляд то на меня, то на судью.
— Но прежде, чем уедете, расскажите всё, что вам известно про гримуар, — сказала я спокойно. — И говорите поспокойнее. Ночь на дворе, люди спят. В отличие от вас, госпожа ведьма, им работать завтра.
— Тоже с удовольствием послушаю, как ты докатилась до такой жизни, — подтвердил Рейвен.
Анна затравленно оглянулась, но я встала между ней и лестницей, а Рейвен — возле двери, так что деваться дамочке было некуда. Слово за слово, мы вытянули из неё всё, что ей было известно по чёрных курочек и магию в Тихом Омуте.
Я была права — Эдит Миллард целенаправленно скупала ингредиенты, необходимые для колдовских обрядов, платила за это щедро и золотом. Так что все убеждения Рейвена насчёт того, что мельничиха была красивым, но забитым существом, разлетелись в пух и прах. Именно она разговаривала с Димаком, делая заказы редких растений, а не бедняга Бриско.
Я постаралась сохранить невозмутимое лицо, понимая, что Анна никогда в жизни не поверит, что удача мне сопутствует не из-за колдовских курочек. А вот Рейвен не верил ни единому слову, и то и дело насмешливо фыркал. Конечно, кому приятно убеждаться в своей глупости?
— Никогда не слышал такого бреда, — кисло произнёс Рейвен, когда Анна замолчала.
— Н-ну, — протянула я, потому что высказывать свои соображения в присутствии Анны было бы странно.
Эдит Миллард обличает саму себя! То она клянётся, что не ведьма, то убеждена, что тут дело не обошлось без колдовства!
— Жаль, Димак ничего не расскажет, — процедил судья сквозь зубы.
— Как и Римсби, и Бриско, — коротко поддакнула я.
Тут даже ослу Лексусу было понятно, что гибли неугодные мельничихе. Возможно, даже после смерти настоящей Эдит действовало какое-то охранительное колдовство. Или Эдит не умерла, а превратилась в какого-нибудь призрака… В моргелюта, например.
Да, с моргелютами следовало разобраться, но без свидетелей. Анне точно больше не место на мельнице.
— Чудесно, что всё рассказали, — поблагодарила я её, изобразив поклон, и отступила от лестницы, указывая Анне путь, — а теперь извольте отбывать в свою комнатку. До завтра. Завтра вам понадобится много сил — переезд и всё такое.
Она дёрнулась, будто я её ударила, а потом сказала, будто плюнула ядом:
— Всё ясно с вами двумя! Прикончили мельника и других, чтобы не делиться золотом! Имейте в виду, я этого так не оставлю. И кровь на ваших руках не даст вам счастья. Вы закончите так же, как те, кого вы убили, пытаясь сохранить чёрную курочку в тайне!
— Вон пошла! — притопнула я на неё, как на нашкодившую кошку, и женщина рванула на второй этаж, стуча каблуками.
Следующий день начался точно так же, как все предыдущие дни. Я встала рано, заместила тесто для пит, нарубила лук, поделив его на три части — для лукового салата, а потом занялась завтраком. И то, как вчера я побывала в своём мире, уплетала бутерброды с ветчиной и застала Витьку с девицей, казалось теперь странным, нереальным сном. Да уж, чего там только ни происходит, в этой стране фей и эльфов. Но настоящая жизнь — она здесь. И надо было обустраивать её, потому работа саму себя не сделает, и долг сам себя не вернёт.
Жонкелия поднялась чуть позже меня и отправилась кормить кур, осла и собаку. Мы ни словом ни обмолвились о том, что было вчера, но если честно, на это и времени не было.
Когда завтрак был уже на столе — оладьи, селёдочное масло, вчерашняя вареная рыба, политая белым соусом с чесноком и луком — поднялись наши работнички. Они хорошо и с аппетитом поели и отправились молоть зерно, а Жонкелия уже принимала очередных клиентов, забирая у них мешки с зерном, угощая луковыми пиитами и покрикивая, чтобы работники шевелились побыстрее.
Но я всё ждала, когда появится донна Анна. Если не соизволит убраться с мельницы до полудня, придётся выкинуть её. Безо всякого сожаления и даже с приятностью.
Анна решила не доставлять мне такого удовольствия и появилась часам к десяти — бледная, с опухшими веками, но смотрела грозно.
— Доброе утро, — сказала я ей, подметая золу возле печки. — Всё? Собрали вещички? Сложите у порога, я сегодня же привезу их в дом господина графа. Ослика вам, простите сердечно, не доверю.
— Вещи наверху, — зло сказала бывшая жена Рейвена. — Носить их вниз я не стану. Сами потрудитесь это сделать.
— Ладно, мы не гордые, потрудимся, — ответила я, выпрямляясь. — А вашу милость здесь никто не держит. Вот порог, вот дверь — уматывайте, пока я вам ускорения не придала. Пинком.
— Какие изысканные речи ведёт наша мельничиха, — съязвила Анна. — И чем вы так очаровали Рейвена? Своими булочками и пирожком?
— Пошла вон, — повторила я ей вчерашние слова.
Я ждала ещё ядовитых слов на прощание, но госпожа Анна ничего больше не сказала. Повернулась на каблуках, правив накидку с капюшоном, и вышла из дома, простучав каблучками по ступенькам крыльца.
Я проследила за дамочкой в окно — точно уйдет или опять задумает какую-нибудь гадость, но Анна ушла. Даже не оглянулась ни разу.
Жонкелия появилась в дверях бесшумно, как моргелют.
— Куда это она так рано? — спросила старуха, взяв из корзины питу и откусив сразу половину.
— Госпожа Анна переезжает, — ответила я. — Сегодня. Я отвезу на Лексусе её вещи к графу.
— Ты её и правда выставила? — Жонкелия задумчиво жевала, глядя в окно, на дорогу, исчезавшую в лесу.
— Она меня вывела, — сказала я коротко.
— За проживание хоть заплатила? — без особой надежды спросила мамаша Жо.
— У её милости плохо с памятью.
Старуха только вздохнула.
— Всё будет хорошо, мамашенька, — успокоила я её. — Всё и так хорошо, а будет ещё лучше.
— Бриско так же говорил, — буркнула она. — Пока не помер. Пойду к жерновам.
Её слова про Бриско были совсем ни к чему. Только что я чувствовала себя смелой, решительной, сильной и способной на всё, и вот — начала сомневаться.
Бриско… Опять Бриско…
Что-то не связывалось в этой истории в узелочки, хотя вчера мне казалось, что я разгадала все загадки. Ну или почти все.
После обеда мы общими силами сгрузили вещи донны Анны в повозку. Лексус был не очень доволен, и хмуро посматривал на сундуки из-под густой чёлки.
— Да-да, везти это предстоит тебе, — сказала я ему, привязывая яблоко к прутку. — В наказание, что бросаешься кусаться на хороших людей.
Разумеется, Лексус мне не ответил. Я взобралась на облучок, перед ослиной мордой заплясало яблочко-приманка, и повозка бодро покатила по дороге.
— Не задерживайся до сумерек! — крикнула мне вслед мамаша Жо.
Я помахала ей рукой¸ показывая, что услышала и вернусь побыстрее.
Вопреки неприятным ожиданиям, я не встретила у Фуллартона донны Анны. Расспросив слуг, я узнала, что белокурая вдовушка зачем-то уехала в город.
Ну и ладно, туда ей и дорога, змеище.
Я уже собиралась уезжать, когда меня осчастливил приглашением сам граф.
— Дорогу начнут строить уже завтра, — сказал он важно. — Я надеюсь, вы проследите там за всем, хозяйка.
— Будьте спокойны, — заверила я его, мысленно потирая ладони. — И будьте уверены, что общественность будет вам признательна. Ничто не прославит вас так, ваша светлость, как ровные дороги и… — тут я понизила голос и подмигнула графу, — и бумага.
Он захихикал, очень довольный, и мы расстались, очень довольные друг другом.
Как строят дороги, я имела очень приблизительные знания, но когда каменщики попытались уложить привезённые брёвна прямо на землю, устроила настоящий скандал. Старшему каменщику я так и заявила, что не желаю дорогу, которая провалится через год или два.
- Чего же вы желаете, хозяйка? — спросил он, еле сдерживая раздражение.
Пришлось привести его в доброе расположение духа парой монет и куском жирного рыбного пирога. После этого каменщики сразу вспомнили, что полагается сначала выкапывать траншею, потом насыпать туда камни покрупнее, потом выкладывать бревна, а потом засыпать верх щебенкой и песком, а уже потом мостить каменными плитами.
Не успела я разобраться с дорожными работами, как из города заявились столяр и кузнец, которым граф Фуллартон приказал сделать замеры жерновов, чтобы оснастить их колотушками.
Мамаша Жо пришла в ужас, когда мы застопорили один из жерновов.
— Невообразимые убытки! — шипела она, щипая меня за бок, пока я объясняла городским мастерам, что хочу получить за графские деньги. — Решила прогореть, перемалывая тряпьё вместо зерна?! А дорогу зачем приказала раскопать? Сейчас к нам ни одна телега не подъедет!
— Мамашенька, не волнуйтесь, — успокоила я её, когда проводила мастеров и наскоро сжевала луковую питу, потому что хотела проследить, достаточно ли глубоко роют траншею для дороги. — Если останемся на производстве муки, то всегда будем конкурировать с мельницей графа. Завтра он проложит туда ровную дорогу, заставит господина Закхея печь медовые оладушки или организует девиц легкого поведения, чтобы плясали полуголыми — и что мы поставим против этого?
— Полуголых девиц?! — ахнула Жонкелия.
— Ой, ну что вы всё буквально понимаете, — вздохнула я. — Просто мельницы для зерна — это не новость. А вот мельница для производства бумаги — тут нам не будет конкурентов. Вспомните, вы так же стонали, когда я пыталась запустить мельницу. И что? Всё работает, мамашенька. Всё работает, — я похлопала её по плечу и отправилась наблюдать за работой каменщиков.
Только в сумерках, когда вынесли последние мешки с мукой, и повозка увезла каменщиков на постоялый двор в Тихий Омут, я позволила себе присесть. Ноги гудели, но я не чувствовала усталости. Чем-то это всё напоминало популярные компьютерные игры моего мира — построй империю, посади огород, вырасти осетров на морской ферме. Только здесь всё было интереснее. Потому что здесь была настоящая жизнь, а там… мир фей и эльфов, наполовину выдуманный, наполовину фальшивый.
После ужина работники отправились спать, мамашенька разгребла прогоревшие угли, закрыла печку и тоже отбыла в спальню, а я сделала вид, что занята подсчетами для доктора Ларка, разложив на сундуке бумаги, перья и откупорив бутылек с чернилами.
Когда на мельнице стало тихо, я накинула шаль и вышла из дома. Прошла вдоль ограды до голубятни, посматривая по сторонам, но ничего подозрительного не заметила — ни людей, ни голубей.
На всякий случай я сделала вид, что хочу зайти в курятник, но в последний момент нырнула в темноту, к мельничному колесу. Выждала ещё немного и, убедившись, что никто за мной не наблюдает, спустилась по мосткам к самой воде.
— Э-эй! — позвала я негромко, а потом свистнула, подзывая моргелютов.
Видимо, в эту ночь Рейвен послушался меня и сидел дома, как примерный гражданин, потому что почти сразу под мельничным колесом заплескалось, и показалась плоская с лужицей на макушке голова.
Каппа. Который тут вроде как за главного. По-крайней мере, разговаривала я всегда с ним.
— Иди-ка сюда, моргелюша, — позвала я его, подманивая пальцем.
— Хозяйка принесла вкусненький хлеб? — обрадовался водяной.
— Получишь много вкусненького хлеба, если принесёшь кое-что доброй хозяюшке, — пропела я, наклоняясь к нему, когда он подплыл и ухватился перепончатыми лапами за доски.
— Принести рыбку? — с восторгом спросил он.
— Нет, в этот раз не рыбку, — покачала я головой. — Принеси-ка мне то, что вы показывали Бриско. Книжечку. Вы ведь показывали ему книжечку?
— Какую книжечку? — Каппа вытаращил рыбьи глаза.
— Не хитри, — строго сказала я ему. — Тащи сюда «Чёрную курочку», если не хочешь, чтобы хозяйка рассердилась. А если хозяйка рассердится, то тут вместо мельницы будет стоять церковь.
— А, «Чёрная курочка»? — сразу вспомнил водяной. — Хозяйка решила заняться делом?
Я не успела расспросить, что было за дело, как моргелют нырнул камешком — только круги пошли по поверхности. Я не находила себе места, дожидаясь его возвращения. Значит, гримуар существует. И значит, я почти поняла, что здесь произошло.
Луна поднялась, прочертив по озеру колеблющуюся серебряную дорожку, и в середине этой дорожки показалась голова со щупальцами. Моргелют плыл медленно, а справа и слева от него вынырнули Каппа и человек-рыба с зубастым, безносым лицом. Я сразу поняла, что они тащат что-то тяжелое. Тяжелое даже в воде…
Я в волнении потёрла ладони, но моргелюты, вместо того, чтобы плыть к мельничному колесу, зачем-то поплыли вдоль берега, удаляясь от дома.
— Эй! — шепотом крикнула я.
Каппа услышал и оглянулся. И махнул перепончатой лапой, подзывая меня.
Лезть в воду? Ну это точно — нет…
Подумав, я побрела, а потом побежала вдоль берега, стараясь не упустить моргелютов из виду. Мы миновали то место, где я разговаривала с Анной, а потом я добежала до большого валуна и узнала это место даже в темноте.
На этом камне сидел Рейвен, когда делал зарисовку места преступления…
Я как наяву увидела руку кузнеца — с широкой ладонью, с черными от копоти пальцами… Рука плыла по волнам безвольно, медленно…
Бриско был убит здесь же. И Эдит пыталась утопиться на этом месте…
По спине пробежал противный холодок, и я закуталась в шаль поплотнее, прекрасно понимая, что холодно мне стало не от речной прохлады.
Моргелюты плыли именно сюда, и я уже могла разглядеть, что они несут втроем — что-то квадратное, темное, с блестящими искорками на уголках…
Книга. Это и правда была книга. Большая, чёрная.
Моргелюты подплыли совсем близко к берегу и остановились.
— Давайте её сюда, — позвала я нетерпеливо.
Но Каппа замотал головой так, что вода из ямки на макушке расплескалась, и ему пришлось нырнуть, чтобы наполнить её снова.
— Мы не можем, хозяйка, — пропыхтел он. — Чёрная курочка тяжёлая… Нам её дальше не поднять, озеро не пускает…
Не придумав ничего лучше, я зашла в воду по щиколотку, потом по колено и остановилась возле моргелютов, которые с усилием удерживали на поверхности воды книгу.
— Чёрная курочка выходит на берег только здесь, — продолжал пищать Каппа, — тут берег пологий и нет течения.
— Вы и для Бриско приносили книгу сюда? — спросила я.
Моргелюты с готовностью закивали, а мне стало жутко, потому что я представила, как Бриско точно так же, как я, заходит в воду, чтобы взять колдовскую книгу, и в это время раздаётся выстрел, и Бриско падает лицом в темную воду…
В лесу громко треснул валежник, я вздрогнула, оступилась и упала в воду на колени, подняв кучу брызг. Сердце бешено заколотилось, я забила руками, хотя тут было совсем неглубоко…
Моргелюты захихикали, и никаких серебряных пуль из чащи не прилетело, а я поднялась на ноги, выжимая насквозь мокрую юбку, и прикрикнула на водяных:
— Что хохочете? Очень смешно — человек оступился. Тащите книгу на берег.
Каппа опять замотал головой и заверещал:
— На берег нельзя, хозяйка! Книгу нельзя выносить из озера! Читай здесь.
— А что там такого интересного? — сердито спросила я, поправляя шаль на плечах.
Концы шали намокли и теперь неприятно холодили спину и бока.
— И что можно прочитать в темноте? — я оглянулась на лес, пытаясь определить — есть там кто-то или нет.
В любом случае, Рейвен точно не бродил где-то поблизости. Иначе моргелюты почувствовали бы. Остаётся надеяться, что ветки хрустели не под человеческими ногами.
— Хозяйка всё прочитает, — вкрадчиво пообещал Каппа и щёлкнул замочком на боковом стыке страниц.
Книга раскрылась бесшумно, и страницы начали перелистываться сами собой. Моргелют оказался прав, свет был не нужен, потому что на черных страницах бежали огненные строчки — бежали, мерцали, затухали и разгорались, словно подмигивая. Приглашали прочесть…
— Остановись здесь, — невольно заинтересовалась я текстом, когда заметила загнутый уголок одной из страниц.
Книга раскрылась именно там, где я просила, и листы замерли, давая мне время прочесть заклинание.
Оно было написано сплошным текстом, без точек и запятых, как писали в незапамятные времена, и содержание ничуть не было похоже на текст гримуара, который был в нашей библиотеке, и который можно было найти в интернете. Я помнила, что там были какие-то круги и звёзды, знаки, похожие на арабские письмена, и иероглифы — вроде талисманов, которые полагалось чертить на бумаге или шёлке, а здесь записи были на староанглийском, вполне понятные и читаемые.
— «Чтобы принять облик другого человека, — прочитала я шёпотом, — запасись ножом с лезвием в две пяди и рукояткой из осины. Воткни его в землю, представь лицо человека, чей облик хочешь принять, и произнеси в сложенные ладони то, что записано здесь…».
Моргелюты опять захихикали, и я с трудом сдержалась, чтобы не обругать их и не съездить по пятачкам, у кого пятачки присутствуют, конечно.
— Значит… — я облизнула пересохшие от волнения губы, — значит, вы давали читать эту книгу мельнику? Бриско?
— Мы показали, а он попросил прочитать, — ответил Каппа. — Он нам хлеб, а мы ему — почитать Чёрную курочку.
— А кому ещё давали почитать? — спросила я напрямик.
— Больше никому, хозяйка, — лунный свет придавал чертам Каппы зловещее выражение, хоть он и улыбался во весь рот. — Прежний хозяин просил колдовских сил, а остальные не просили.
— Озеро выполняет желания, — пробормотала я себе под нос.
— Не озеро, — поправил меня Каппа. — Чёрная курочка.
— Откуда она у вас? — я подцепила ногтем лист и перевернула его.
Книга словно ожила, и страницы снова замелькали перед моими глазами. Заметив другой загнутый уголок, я остановила мельтешение страниц и прочитала:
— «Если хочешь создать золото из листьев, бумаги или мха…». Получается, книгу читал только Бриско?
— Заучивал заклинания наизусть, — подтвердил моргелют. — Приходил ночью и заучивал.
— А Эдит была с ним? — подкинула я новый вопрос.
— Хозяин приходил один, — получила я ответ.
— И вы не видели, что его прихлопнули на этом месте?
Моргелюты опять затряслись от смеха. Осьминожьи щупальцы подняли волну, и я опять упала на колени, поскользнувшись на подводных камнях.
— Так видели или нет? — повысила я голос. — Хлеба не получите!
— Мы не видели, хозяйка, — сразу заканючил Каппа. — Мы принесли книгу, мы унесли книгу, что происходит на берегу у людей, мы не знаем.
— Вы на берегу только хлеб воровать умеете, — прикрикнула я на него. — Теперь помолчали все. Я буду читать.
«Все» — это было сильно сказано, потому что разговаривал со мной только Каппа. Он замолчал, и я принялась переворачивать листы «Чёрной курочки», стуча зубами уже от холода. Последнюю четверть книги занимал живописный бред о создании чёрных курочек, которые несут золотые яйца. Бесконечные указания, как их выводить, кормит, растить… Неужели Бриско верил в это? А если… заклинания и правда действовали? И Бриско заучил не только про то, как превращать в золото, например, листья, но и как изменить внешность? Как принять облик своей жены?..
— Почему вы сразу не показали мне эту книгу? — я со стуком захлопнула гримуар и побрела к берегу, а выбравшись запрыгала, чтобы согреться.
— Хозяйка не просила, — последовал тупой, но логичный ответ.
— Хозяйка просто не знала, — передразнила я Каппу. — А почему показали Бриско? Он знал про книгу?
Моргелюты переглянулись.
— Он просил колдовских сил, — пояснил, наконец, Каппа.
— А остальные? Кузнец, Римсби, Димак?
— Они не просили.
Так, опять получается чёрти что.
— Зачем же они полезли в озеро?!
— Мы не знаем, хозяйка, — почти философски отозвался водяной. — Мы не вмешиваемся в жизнь людей.
Опять — двадцать пять. Я даже руками всплеснула, потому что у нас получался разговор двух курочек — одно квохтанье и никакого смысла.
— Чёрная курочка хочет вернуться, — прохрипел вдруг безносый моргелют. — Мы уходим.
— Если хозяйка захочет, принесем Чёрную курочку завтра, — пообещал Каппа, прежде чем трое водяных поплыли обратно по лунной дорожке к середине озера.
Я смотрела, как гримуар уплывает в объятиях водяных, и кусала губы, не зная, что предпринять. Ещё немного — и моргелюты скроются, унося в глубину озера своё сокровище.
— Подождите! — окликнула я их, и они притормозили, оглянувшись. — Дама, которая жила на мельнице, знала про чёрных курочек, — решила я выяснить ещё один вопрос. — И бегала по всей округе, выпрашивая книгу. Но почему-то ей вы гримуар не притащили?
Осьминогоголовый Турсо беззвучно захохотал, так что щупальца заколыхались, словно желе, и по воде пошли круги.
— Кому хотим — тому и Курочку отдаём, — услышала я хихиканье Каппы, прежде чем трое моргелютов вместе с гримуаром исчезли в глубинах озера.
Надо же, какие хозяева нашлись! Кому хотят — тому и отдают…
Я замёрзла, топчась на берегу. В башмаках хлюпало, мокрая юбка прилипала к ногам, а тут ещё и ветер подул, так что не спасла бы и шуба, а я была только в шали. Пришлось взять приличный старт и пробежаться до мельницы.
Стуча зубами, я добралась до дома, зашла в кухню и прижалась к ещё теплой от печного жара стене. Мысли мои крутились вокруг рассекреченной, наконец-то, Чёрной курочки и моргелютов, которые молчали об этой тайне, как рыбы в воде. Впрочем, они и так почти рыбы. И мозгов у них — рыбы наплакали… Но почему водяные выбрали сначала Бриско, а потом меня? Может, только мы с прежним мельником согласились кормить их?..
Анна, получив секрет изготовления вечного золота, уехала бы из Тихого Омута. Ей незачем было оставаться в деревне, она рвалась стать повелительницей жизни. Димак тоже был не местный, а Римсби? Шолдон?..
Рейвен уверен, что умирали те, кто пытался мне навредить. Правда в этих словах есть, но почему тогда утопилась настоящая Эдит? И почему, в таком случае, ничего не случилось с Анной, которая попила мне столько крови?
Нехотя оторвавшись от теплой стены, я пошла наверх, чтобы снять мокрую одежду и лечь спать. Расследование — расследованием, а дела никто не отменял.
Постепенно мои мысли перетекли совсем в другое русло — надо купить одежду к зиме, потому что в шалёнке уже не походишь. И в туфельках с пряжками уже не пофорсишь. Ещё нужно поторопиться с переделкой жерновов, утеплить курятник и сарай, чтобы было, где сушить бумагу…
Я взяла полотенце, белье и ночную рубашку и, чтобы не беспокоить Жонкелию, которая уже похрапывала, отправилась переодеваться в комнату, которую до этого занимала донна Анна.
Вообще, плохо, что комната стоит пустой. Хватит уже нам с Жонкелией спать в тесноте. Сегодня же перетащу сюда кровать и будет у меня своя спальня. За столом удобнее вести документацию, и мне не будет никто мешать, если я засижусь до ночи… И на дверь можно будет повесить замок, чтобы никто не добрался до моих расписок и денег.
Переезд я начала следующим же утром, велев работникам вбить в дверь и косяк петли для замка. Съездила на Лексусе в Тихий Омут и купила у Квакмайера замок и пару сундуков, чтобы было, где хранить добрище.
— Запираешься, как от воров, — привычно заворчала Жонкелия, когда я навесила на дверь замок и торжественно замкнула его ключом, а ключ повесила на поясной ремешок.
— В нашем деле, мамашенка, — сказала я наставительно, — надо быть вдвойне осторожным. За такие секреты, как у нас, многие убивать готовы.
— Очень смешно, — буркнула старуха и отправилась к жерновам, чтобы проследить за работой мельницы.
А я мигом перетаскала в свою новую комнату одежду и постельное белье, разложила всё по сундукам, на самое дно припрятала договор по долгу, расписку, написанную Бриско, и расписки, полученные от графа Фуллартона и его друзей.
Теперь можно и передохнуть.
Я потянулась, разминая плечи, и вдруг заметила, как что-то блеснуло возле стены, под столом.
В щель было засунуто маленькое круглое зеркальце в серебряной оправе с жемчужинками и кусочками бирюзы. Сначала я подумала, что это остатки тех самых сокровищ Бриско, которые многим не дают покоя, но потом вспомнила, что зеркало, стоявшее на столе донны Анны было в такой же раме — серебряной, с жемчугом. Наверное, зеркальце упало со стола и закатилось в щель, а вдовушка уехала и не заметила пропажи. Надо будет вернуть при случае.
Покрутив в руке красивую вещицу, я без сожаления бросила её в сундук. Бесполезная безделушка, это зеркальце. Было бы у меня такое, я бы его продала и купила много не менее красивых, но полезных вещей. Ладно, поеду на днях к графу и передам ему зеркальце для донны Анны. А то на желчь переведётся, когда обнаружит пропажу.
Я собиралась заехать к графу на следующий день — передать зеркальце для забывчивой госпожи и обсудить ремонтные работы на мельнице, а вечером ждала Рейвена, чтобы обсудить с ним то, что узнала от моргелютов.
Разумеется, судью ждали не к пустому столу. Был приготовлен его любимый римский суп со свёклой — борщ, то есть. Ещё я расстаралась на яблочный пирог и жаренную в кляре рыбу. Естественно, мамаша Жо поворчала из-за такого расточительства — особенно насчет постного масла, в котором жарилась рыба, но я собирала на стол очень тщательно, и так же тщательно обдумывала, что скажу Рейвену.
Когда спустились ранние осенние сумерки, и на дороге послышался стук копыт, я тут же сорвалась с места и выскочила на крыльцо.
Рейвен остановил коня, спрыгнул на землю и улыбнулся мне, набрасывая поводья на столбик.
— Рад, что с тобой всё хорошо, бесстрашная мельничиха, — шепнул он мне, взбежав по ступеням. — Я поговорил с Фуллартоном, объяснил ему, что Анне нежелательно находиться на мельнице… — рука его тем временем нашла мою руку, нежно пожала, погладила. — Но кажется, Анна одумалась. Уехала в город сегодня. Понадеемся, что уедет насовсем и больше никого не побеспокоит.
— Суп стынет, — сварливо позвала из кухни Жонкелия.
— Потом поговорим, — ответила я тоже шёпотом. — Мамашенька настороже, да и Лексус поглядывает подозрительно.
Рейвен резко оглянулся на осла, который меланхолично жевал сено, крепко привязанный к изгороди. Я не удержалась от смеха, и судья многозначительно погрозил мне пальцем.
Весь ужин я сидела, как на иголках, потому что мне не терпелось поделиться с Рейвеном тем, что я узнала. Но поговорить нам не пришлось, потому что мамаша Жонкелия вдруг подняла голову, оставив недоеденным кусок пирога, и прислушалась.
— Кто-то едет, — сказала она с беспокойством.
— К нам каждый день едут, — сказала я. — Поздновато, правда, для муки…
— Это карета графа, — Жонкелия посмотрела на меня с укоризной.
— Граф? Ему-то что надо? — удивилась я, встала из-за стола и подошла к окну.
Следом за мной и Рейвен выглянул на улицу.
Старуха не ошиблась — на дороге стояла карета графа Фуллартона. Открылась дверца, и показалась донна Анна собственной персоной.
— Опять притащилась, — сказала я с неприязнью, наблюдая, как нежная госпожа пробирается через груду булыжников, оставленных строителями, придерживая подол черного платья двумя пальцами. — Ничего она не одумалась, ваша честь. Плохо вы знаете свою жену.
— Бывшую жену, — поправил меня Рейвен. — Но и правда странно — для чего она приехала так поздно.
— Не к добру это, — объявила мрачно мамаша Жонкелия и продолжила есть, уставившись в столешницу.
— Встречу её на улице, — сказала я со вздохом, набрасывая на плечи шаль. — Не хочу, чтобы она заходила в дом. Не впущу, пусть даже привезёт петицию от самого короля.
Мы с Рейвеном вышли на крыльцо, и Анна остановилась, увидев нас. Но на бело-розовой мордашке не отразилось ни огорчения, ни досады. Наоборот, изысканная госпожа как будто обрадовалась.
— Добрый вечер, хозяюшка, — пропела она медовым голосом. — Хорошо, что вы вышли меня встретить.
— Вечер был добрым, пока не появились вы, — ответила я тоном мамаши Жонкелии. — Что вам нужно?
— Я по делу, — важно заявила Анна.
— Даже не сомневалась, — язвительно сказала я.
— Говори быстрее, зачем пришла, — поторопил Анну Рейвен.
— О, тебя наши с хозяюшкой дела не касаются, — весело произнесла она. — Но можешь поприсутствовать. Как судья.
— Это вы о чём? — У нас с вами нет никаких дел! — насторожилась я, чувствуя подвох.
Слишком уж весёленькой была вдовушка. Наверняка, задумала какую-то гадость.
— Не волнуйтесь, сударыня Миллард, — почти пропела Анна. — Я всего лишь пришла затребовать возврат моего имущества. Вернёте — и к вам никаких претензий.
— Вашего имущества? — переспросила я. — Если вы о зеркальце, которое забыли, то я собиралась привезти его вам при первой же возможности. Но раз вы приехали сами, то это всё упрощает. Сейчас принесу…
— Какое зеркальце? — Анна надула губы, как шаловливый ребёнок. — Да никому не нужны эти безделушки. Я приехала, чтобы потребовать возврат долга. Вы мне должны, хозяюшка.
Мы с Рейвеном переглянулись, а потом я вежливо и осторожно сказала:
— Вы хорошо себя чувствуете, госпожа? О каком долге идёт речь? По-моему, это
Анна рассмеялась так искренне и весело, что мы с Рейвеном опять переглянулись.
— Спишите плату за проживание в счёт своего долга, — заявила Анна, закончив смеяться. — Вы ведь заключили долговое соглашение с некими Лоури, Мадаугом и Шемсином?
— Заключила, — медленно произнесла я. — Это мастера, которым задолжал мой муж. Но вы-то какое к этому имеете отношение?
— Самое прямое, — радостно объявила Анна. — К вашему сведению, я перекупила у этих уважаемых мастеров ваш долг. Видите ли, им совсем не хотелось ждать годами, пока вы вернёте то, что должны. Поэтому теперь я — ваш единственный кредитор. И прошу меня простить, — она насмешливо смерила меня взглядом с головы до ног, — ждать я не намерена. Три дня на возврат долга, сударыня Миллард. И ни днём больше.
— Вообще-то, сначала должны были поставить в известность меня, — сказала я, стараясь сохранять невозмутимый вид, но понимая, что попала в ловушку.
— Не обязательно, — возразила Анна. — У меня все бумаги, заверенные нотариусом. Отсчёт времени пошёл, дорогая хозяюшка.
— Покажи бумаги, — велел судья, протянув руку.
— Какой ты недоверчивый, — упрекнула она его, снова изображая гримаску обиженной маленькой девочки. — Неужели ты мне не веришь?
— Нет, — хмуро ответил Рейвен.
— Не суди людей по себе, — уколола его Анна и достала из сумочки лист бумаги, свёрнутый в трубочку и перевязанный алым шнурком. Протянув судье документы, Анна нанесла очередное оскорбление: — Имей в виду, это копии. Оригиналы хранятся у моего поверенного. Так что не вздумай порвать.
Рейвен не ответил и развязал шнур. Я вытянула шею, читая документы через руку судьи.
Мы довольно долго изучали договор, заключенный сегодняшним днём, а потом Рейвен нехотя кивнул:
— Да, всё оформлено верно.
— Я же говорила, — улыбнулась Анна. — И я жду своих денег.
— Зачем вам это? — вырвалось у меня. — Даже если разорите меня, вам это денег не прибавит. И чёрных курочек вам не видеть, как своих ушей.
Лукавый взгляд донны Анны стал холодным, как у моргелютов, но улыбаться она не перестала:
— Считайте это моей прихотью, хозяюшка, — сказала она. — Не хотите, чтобы вашу развалюху и осла пустили с молотка — отдавайте кредитные расписки, которые выклянчили у графа. Их как раз хватит, чтобы закрыть долг.
— Она мстит, — сказал Рейвен, глядя на бывшую жену безо всякого выражения. — Месть — наше всё. Так, Анна?
— Просто желаю, чтобы справедливость восторжествовала, — ответила она без тени смущения. — Надеюсь, ты — как лицо при власти — не станешь злоупотреблять своими полномочиями, чтобы помешать мне вернуть своё?
— Иди уже отсюда, — ответил ей Рейвен, возвращая документы со скомканным шнурком.
— Как нелюбезно, — упрекнула она его. — Конечно, я уйду. Сегодня. Но время идёт, хозяюшка, — теперь она насмешливо смотрела на меня. — Жаль, что вы не пожелали подружиться со мной. Вы сделали ставку не на того человека, дорогуша.
Помахав нам рукой, она отправилась обратно к карете, изящно перепрыгивая с кочки на рытвину, прекрасно зная, что мы смотрим ей вслед.
— Опять чёрные курочки? — тихо спросил Рейвен.
— Госпожа Анна добивается своего любыми методами, — ответила я сквозь зубы.
— Пытается, — в тон мне сказал судья. — Но вряд ли у неё получится.
— Пока получается, — дёрнула я плечом. — Она прекрасно понимает, что мне не собрать такую сумму за три дня. Надеется, что я побегу к водяным чертям, наколдовывать золото. Как Бриско.
— Бриско? — Рейвен внимательно посмотрел на меня.
— Думаю, ты был прав, — признала я с невеселым смешком. — Бедняжка Эдит тут ни при чём. Это всё Бриско. Идём, поскретничаем.
Мы прошли мимо Жонкелии, проводившей нас тяжелым взглядом, поднялись по лестнице, я завела Рейвена в свою комнату и плотно закрыла двери.
— У моргелютов, действительно, хранится гримуар, — рассказала я, одновременно доставая из сундука свои бумаги, расписки и зеркальце Анны. — Знаешь, настоящая колдовская книга — чёрные страницы, огненные буквы… Там куча заклинаний — и как принять облик другого человека, и как создать иллюзию, чтобы обмануть всех… Но читал книгу именно Бриско, а не Эдит.
— Я сразу считал, что Эдит ни при чём, — вставил судья, и я не удержалась — дёрнула его за чёрную прядку надо лбом.
— Можете гордиться на пару с мамашенькой, — проворчала я. — Да, скорее всего, Бриско принимал облик своей жены. И от её имени проворачивал сделки по продаже зелий, обучал ведьмочек и всё такое. Только непонятно, почему мореглюты отдали книгу ему… И показали мне…
Я разложила бумаги на столе и задумчиво уставилась на них, пытаясь сообразить, сколько я ещё должна вернуть Анне.
— Завтра с утра поеду в город, сниму в банке все свои сбережения, — сказал Рейвен, — если получится — возьму в долг. Не волнуйся, мы от неё отобьемся.
— И большие у тебя сбережения? — засомневалась я. — Анна хочет, чтобы я отдала ей расписки графа и его друзей. Но если я так сделаю, то опять останусь на бобах. Буду опять должна, но уже без дополнительных дотаций. А ремонт дороги и стройка на мельнице уже начались… Если не заплачу мастерам, не закончу работу, не будет дохода, опять — финансовая западня. Только кредиторами будут не плотник и гончар, а высокопоставленные лица. С такими шутить нельзя.
— Тогда не будем терять времени. Ведьмы подождут, а Бриско уже некуда торопиться, — сказал Рейвен и притянул меня к себе для поцелуя.
Целовались мы жарко и долго, пока в коридоре не послышалось многозначительное покашливание Жонкелии.
— Мамашенька, наверное, поперхнулась, — сказала я, со вздохом отстраняясь от Рейвена.
— Угу, — отозвался судья мрачно и взял зеркало, которое блеснуло при свете свечи мягкими переливами жемчужин. — А это у тебя откуда?
— Анютка оставила, — ответила я машинально. — Надо отдать, а то ещё в краже обвинит, — я замолчала на полуслове, когда Рейвен чуть повернул зеркальце.
— Что с тобой? — спросил он с тревогой, увидев выражение моего лица.
— А ну, дай сюда! — я выхватила у него зеркальце и поднесла к расписке Бриско. — Ты посмотри, что делается!
Рейвен не сразу понял, что я обнаружила, пока я не ткнула его почти носом в зеркальное отражение. Непонятным образом зеркало показывало нам только лист бумаги, на котором была написана расписка, но никакого текста там не было.
— И что это? — спросил Рейвен немного обалдело.
— Какой же ты тугодум! — чуть не завизжала я от восторга и расцеловала его в обе щеки, позабыв о строгой мамаше Жо под дверями. — Это — колдовство. Понимаешь? Обыкновенное колдовство! Я же своими глазами вчера читала заклинание о создании иллюзии, и на этом заклинании была закладка. Вот стопроцентно, что её сделал Бриско!
— Зачем Бриско писать колдовскую расписку? — спросил Рейвен, тут же обнимая меня за талию и притягивая к себе. — Если бы кто-то увидел, что расписка не отражается в зеркале, его обвинили бы в колдовстве. Слишком рискованно.
— Дважды тугодум, — сказала я ласково, постучав указательным пальцем ему по лбу. — Потому что не Бриско написал эту расписку.
— Подожди, совсем запутался, — судья был такой запутанный, но обнимался очень решительно. — Кто написал эту расписку если не Бриско? Ведь он сделал заказ на черепицу и постройки?
— Он сделал, — подтвердила я, чуть не прыгая от восторга. — И он заплатил, Рейвен. Заплатил, понимаешь?
— Но тогда…
— Подожди немного, — я вырвалась из его объятий, промчалась к двери, распахнула её, выскочила в коридор и затащила в комнату мамашу Жо, которая прогуливалась от лестницы до порога, оберегая мою честь.
— Мамашенька, вспомните, — сказала я строго, усаживая Жонкелию на табуретку, — ведь Бриско говорил, что он заплатил и гончару, и плотнику?
— Да, — коротко подтвердила она.
— И вы видели у него золото? — продолжала расспрашивать я.
— Да, — подтвердила она снова.
— Вот, что и требовалось доказать! — я прищелкнула пальцами и повернулась к Рейвену. — А теперь, вспомни, что нам говорил Димак…
— Нам? — приподнял бровь судья.
— Ну, тебе, — поправилась я. — Когда я сидела в шкафу.
Жонкелия молитвенно подняла руки и закатила глаза, но я продолжала:
— Димак сказал, что деньги, которые передала ему Эдит, превратились в листья. Вполне логично, что после смерти Бриско его колдовство перестало существовать. Но расписка осталась! — я схватила её, разглаживая и всматриваясь в буквы. — И это значит, что колдовство, создавшее её, это не колдовство Бриско.
— Кто-то из деревенских ведьм? — подсказал Рейвен.
— Скорее всего, — согласилась я. — Кто-то из тех, кого Бриско обучил заклинанию иллюзии. Мне всегда казалось подозрительным, что в этой деревеньке столько красоток! Только почему-то видишь одно, а зеркале — совсем другое. Или в медном чайнике…
— Небеса милосердные, она спятила, — заявила Жонкелия замогильным голосом.
— Ничуть, мамашенька, — успокоила я её. — Всё началось с медного чайника, — и я быстро рассказала Рейвену и Жонкелии, как увидела совсем не миловидную мордашку Модести в отражении. — А потом она так и шарахнулась, когда зашла в лавку к брадобрею, а там — зеркало во весь рост. Девицы хитрые — не стали сильно изменять внешность, а только чуть подправили и придали яркости. Глазки-звёздочки, точеные носики…
— Расписка, — напомнил Рейвен.
Сейчас глаза у него блестели чуть ли не ярче, чем у ведьмочек.
— Расписка, — я вернулась к теме долга. — Кто утверждал, что расписку написал лично Бриско?
— Лоури, Мадауг, Шемсин, — назвал судья имена мастеров.
— Бинг… Точно! — похвалила я его за догадливость. — А значит, они нам заведомо лгали. И они знают, кто написал эту расписку.
— Подожди, — судья нахмурился. — Почему ты считаешь, что знают? Кто-то из ведьм мог превратиться в Бриско и написать им эту расписку.
— Ты же слышал, что говорит мамашенька, — возмутилась я. — Её сын полностью выплатил долг. Зачем ему врать собственной матери? И к тому же, заклинание иллюзии и заклинание чужого облика — два разных заклинания. Я видела это в книге. А после смерти Бриско ни разу никто не принимал чужой облик. Мне кажется, Бриско не научил ведьмочек этому заклинанию. Это опасно. Он осторожничал. Таким оружием лучше владеть в одиночку, а то мало ли. Вдруг кому-то захочется подставить его точно так же, как он подставил Эдит.
— Сил мне и терпения, — пробормотала мамаша Жо и обхватила голову, удрученно уставившись в стену.
— Они нам всем понадобятся, — пообещала я ей.
— Всё это только домыслы, — медленно произнёс Рейвен, — но надо поговорить с этой троицей.
— Это уже я поручаю тебе, — сказала я деловито. — Пригрози им наказанием за колдовство. Они прекрасно знают, что расписка Бриско — фальшивка. Поэтому и не хотели отдавать её мне. Надо с ними поговорить, выяснить, с кем они в сговоре, а ещё… Рейвен. Нам надо разоблачить ведьмочек. Всех сразу. Одновременно.
— И как это сделать? — поинтересовался судья.
— Очень просто, — идеи у меня так и фонтанировали. — Давай поженимся.
— Ну наконец-то хоть одна здравая мысль, — заявила Жонкелия, прихлопнув ладонями по коленям.
Но Рейвен не торопился разделять её восторги.
— Мне кажется, — сказал он спокойно, — это не то что вы подумали, Жонкелия.
— Конечно! — я в азарте пристукивала кулаком о ладонь. — Это для прикрытия. Мы объявим о свадьбе, пригласим всех деревенских девушек на девичник, и здесь-то их и поймаем!
— Беда-а, — протянула мамаша Жо и опять обхватила голову.
— Никакая не беда, мамашенька, — обиделась я. — Это прекрасная возможность поймать их всех. Чтобы никто не улизнул. И ваша помощь мне необходима. Потому что я понятия не имею, как тут организовываются свадьбы. Мне понадобятся зеркала, — я загибала пальцы, — сети, крепкая и длинная верёвка, и человек шесть сильных мужчин, вдвоём мы с Рейвеном не справимся.
— Верёвка-то зачем? — спросил судья.
— А как же — уничтожить главное зло? — ответила я вопросом на вопрос.
— Я — спать, — объявила мамаша Жонкелия и поднялась с табуретки с таким видом, будто уже сейчас отправлялась на войну с ведьмами. — И вам то же советую.
Намёк был понятен, и я отправилась провожать Рейвена до дверей, хотя мне хотелось обсудить свой план до мелочей.
— Наведаюсь к Шемсину и его дружкам, — сказал судья, прощаясь. — А ты будь поосторожней. Воевать с ведьмами — это, всё-таки, моё дело.
— Ну да, — усмехнулась я, — мельничиха должна заниматься зерном. И всё-таки не понимаю…
— Чего? — спросил он.
— Почему моргелюты показали книгу только мне и Бриско?..
— По-моему, ты думаешь совсем не об этом, — Рейвен ушел, даже не сделав попытки поцеловать меня на прощание.
Но сказать честно — на лестнице маячила Жонкелия, так что целоваться при ней было не очень.
— Опять шпионите? — спросила я её, поднимаясь по ступеням. — Мамашенька, я — умная и самостоятельная женщина, не надо меня пасти.
— Умная? — усомнилась старуха. — С большого ума ты мужику жилы тянешь.
— В смысле? — я полностью была захвачена планами по разоблачению ведьм, и разгадывать намёки Жонкелии не было ни времени, ни желания.
— В смысле, — передразнила она меня. — Что за свадьбу ты решила устроить?
— Это для дела, — объяснила я.
— Вот то-то и оно! — вспылила старуха. — Дразнишь мужика… как своего осла яблоками!
— Мамашенька! — уставилась я на неё изумлённо. — А кто там сводничал в пользу графа? И говорил, что судья — сумасшедший и замуж за него не надо?
— Что было, то прошло, — ответила она невозмутимо. — Спать иди.
— Что-то изменилось? — окликнула я её вслед. — Может, господин судья вам взятку дал, чтобы вы к нему подобрели?
Жонкелия остановилась и оглянулась на меня через плечо. Я впервые видела у неё такой взгляд — не угрюмый, не мрачный, а… ласковый?.. Да ладно! Разве мамаша Жо умеет смотреть ласково?
Я сморгнула — и наваждение пропало. Передо мной снова была прежняя Жонкелия, и она сварливо отрезала:
— Просто вы с ним — двое чокнутых. Лучше пары не найти!
Она хлопнула дверью, а я осталась одна в коридоре.
Поспать мне удалось. Только я составила в мыслях наполеоновский план по зачистке Тихого Омута, только немного успокоилась, завалилась в постель и закрыла глаза, как снизу послышался бешеный стук — кто-то молотил кулаками по входной двери.
Мы с Жонкелией выскочили в коридор одновременно, и на физиономии старухи явственно читалось: я же предупреждала!
— Открывайте! — раздался голос Рейвена, и стук стал ещё сильнее.
Похоже, теперь судья молотил по двери ещё и ногами.
Я бросилась к двери, не раздумывая, отодвинула засов, распахнула настежь…
— Этого держите! — рявкнул Рейвен, заталкивая в кухню мужчину, который вяло отбивался и пытался обойти судью, чтобы выйти из дома. — Свяжите его! — Рейвен схватил мужчину за шкирку и поволок в угол. — Он не в себе! А я за остальными!
Проснулись работники, Жонкелия притащила верёвку, а Рейвен, не дожидаясь, рванул наружу и исчез в темноте.
Пока мужчину связывали, он бормотал что-то непонятное — про воду и купание, и глаза у него были мутными. И ещё была рыжая борода, притом, что волосы на макушке — чёрные… И где-то я его видела…
— Мастер Шемсин! — узнала я гончара. — Что случилось?
— Ты с ним знакома? — Жонкелия отряхивала ладони, с удовлетворением разглядывая связанного мужчину.
— Это ему задолжал Бриско, — пояснила я коротко.
— А, — старуха посмотрела на гончара с интересом. — Так он же городской. Здесь-то что делает?
— Судья привел поговорить? — неуверенно предложила я.
— Час прошел, — возразила Жонкелия. — Если только господин судья слетал туда и обратно на мет…
— Мамашенька! — предостерегающе зашипела я, и она замолчала.
Разумеется, никто больше не пошел спать, а Рейвен вскоре притащил на мельницу упиравшихся Мадауга и Лоури.
— Заприте дверь! — велел он, и мы с Жонкелией тут же исполнили приказ, а потом скрутили плотников так же быстро, как гончара.
Трое связанных мужчин вели себя странно — как зомби в фильмах. Заторможено раскачивались из стороны в сторону, взгляды у всех были пустыми, да ещё непонятное бормотание про воду.
— Что произошло? — спросила я у Рейвена, с ужасом глядя на мастеров. — Что ты с ними сделал?
— Я сделал? — он хмыкнул. — Я увидел их на дороге, шли себе гуськом прямо к озеру. Топиться, как я понимаю.
— Топиться?! — теперь я с ужасом смотрела на судью.
— Ничего не понимают, будто не слышат, — продолжал Рейвен, — как заколдованные.
— Заколдованные… — пробормотала Жонкелия, покачала головой и громко сказала: — Я согрею мёда с пряностями. Чувствуется, ночь будет долгой.
— Благодарю, это кстати, — кивнул ей судья и сказал мне: — Боюсь, если бы я их не заметил, к утру на твоей мельнице было бы ещё три утопленника.
Работники переглянулись, и я строго сказала:
— Всё, справимся без вас. Отправляйтесь спать, утром приедут люди с зерном. Кому-то придётся работать.
Они ушли нехотя, вполголоса обсуждая то, что произошло. Когда дверь в их каморку закрылась, я смогла говорить свободно.
— Наверное, тоже за курочками охотились, — сказала я с презрением и жалостью. — Может, зря ты их спасал. Это же надо быть такими подлецами, чтобы обмануть бедную запуганную девчонку, навесить на неё долг…
— Это ты о себе? — невинно спросил Рейвен.
Я укоризненно посмотрела на него.
— Конечно же, я про Эдит. Обманули тогда её, теперь обманули Анну… Подлецы, ничего не скажешь.
— Каждый вертится, как может, — заявила Жонкелия, нагрев на жаровне медовый напиток и разливая его по кружкам.
— Вы их как будто оправдываете, — возмутилась я.
— Не оправдываю, — проворчала она. — Но что с них взять, если они полоумные?
Мы замолчали, глядя на мастеров. Те и правда вели себя, как полоумные.
— Нельзя их развязывать, — сказала я. — Мало ли что они учудят в таком состоянии. Может, позвать доктора Ларка?
— Угу, — согласился Рейвен. — И заодно священника. Изгонять демонов.
— Вряд ли тут виноваты демоны, — засомневалась я.
— А кто? — Рейвен продолжал смотреть на мастеров, которые трепыхались вяло, но упорно, пытаясь избавиться от верёвок.
Никому из них в голову не пришло помочь освободиться другому. Они просто дёргались — тупо, монотонно. И даже не звали на помощь.
— Как странно, — сказала я, помолчав. — Мы только что говорили о них, и вот…
— Это те, кто навредил мельничихе, — подсказал Рейвен.
— Но это стало известно только сегодня ночью, — я не согласилась принимать ещё троих несостоявшихся утопленников на свой счёт. — Может, кто-то нас подслушал?
Мы с Рейвеном посмотрели на Жонкелию, которая как раз собиралась подать нам медовый напиток.
— Вот не надо меня впутывать в свои делишки, — сказала она сварливо, сразу догадавшись о наших подозрениях. — Я и Бриско говорила, и вам говорила — держитесь вы подальше от этого колдовства, целее будете.
— Вылитая ведьма, — сказала я Рейвену.
Тот тактично промолчал, а Жонкелия фыркнула:
— Давайте, обвиняйте во всём слабую женщину!
Она со стуком поставила на стол кружки и объявила:
— Надеюсь, до утра у вас прочистятся мозги, а я пошла спать. Следите, чтобы эти чокнутые, — она мотнула головой на мастеров, — не прирезали двух других чокнутых, — она ткнула пальцем в нашу сторону, — и нас заодно.
Поднимаясь по лестнице, она всё ещё возмущенно ворчала.
— Вряд ли это она, — сказал Рейвен. — Даже если рассказала кому-нибудь, то как бы успела добраться до этой троицы? Разве что слетать на метле.
Я не выдержала и расхохоталась.
Судья смотрел вопросительно, дожидаясь, пока я просмеюсь.
— Извини, это нервное, — я, наконец-то успокоилась. — Просто подумала, будь мамаша Жо помоложе лет на сорок, вы с ней составили бы отличную пару.
Рейвен улыбнулся углом рта, но шутку не поддержал.
— Итак, что мы имеем, — отпив из кружки, я посмаковала сладкое, пряное питьё и начала рассуждать: — Мы узнаём, что эти трое — черти ещё те. И тут же они отправляются в озеро. Очень вовремя, кстати, оправляются. Как раз перед тем, как мы с тобой ими заинтересовались. Вывод: тот, кто их заколдовал — а мы не сомневаемся, что тут имеет место колдовство — защищал не меня. А себя от меня. Кто-то не хотел, чтобы мы получили информацию. Угадай, о чём?
— О том человеке, который передал им расписку, — сказал Рейвен почти без выражения.
— Совершенно верно! И я уверена, что этим человеком была женщина. Кто-то из ведьмочек. Чем скорее мы возьмёмся за них, тем лучше. Пока в озере не появились новые утопленники. В любом случае, я оказалась права. Моргелюты тут ни при чём. Во всём виноваты люди.
— Да, ты права, — Рейвен не взял кружку, а сел на лавку у противоположной стены, вытянув ноги. — Иди спать, я их покараулю.
— Ну что ты, — сказала я, отставляя кружку и усаживаясь рядом с судьей. — Как я могу оставить тебя? Мы же теперь вместе.
— Угу, — снова согласился он, кивнув лохматой головой.
— Рейвен, не кисни, — я толкнула его плечом в плечо. — Вот разберёмся с ведьмами…
— Да, это главное, — он скрестил на груди руки, прислонился затылком к стене и закрыл глаза.
Я притихла, посидела молча, а потом точно так же прислонилась затылком к стене, закрыла глаза и незаметно уснула. Проснувшись, я обнаружила, что лежу, уткнувшись лицом в колени Рейвену, а мои плечи накрывает его куртка.
Свеча почти догорела, а в углу, где сидели связанные мастера, по-прежнему слышалась возня.
— Спишь? — спросила я Рейвена, не двигаясь.
— Нет, — тут же ответил он. — А ты выспалась?
— Нет, — ответила я. — То есть, я и не спала. Думала, что делать дальше.
— Думала она, — усмехнулся судья.
Где-то далеко, в деревне, запели петухи. Значит, уже утро. Странно, что петухи поют в одно и то же время… Как будто будильник проглотили…
Возня в углу вдруг прекратилась, стало тихо, только было слышно, как потрескивала свеча, а потом недовольный голос произнёс:
— Эй, что за чертовщина?! Почему меня связали?
— Не пихайся, Мади, — ответил ему другой голос — удивлённый. — Ты мне на ногу наступил! Где это мы?
— Опаньки, очнулись, — я вскочила со скамейки, сбрасывая куртку Рейвена, и подошла к мастерам, которые с изумлением осматривались. — С добрым утром, обманщики, — поприветствовала я. — Ну, так чья это была идея — облапошить мельничиху Эдит, подсунув фальшивую расписку? Кто признается первым — пойдёт свидетелем, кто не успеет — тот под суд за фальсификацию и колдовство.
— А мы на мельнице? — спросил гончар Шемсин голосом первоклассника и застучал зубами.
— Конечно, дружок, — сказала я вкрадчиво, уперев руки в бока. — И мы с господином судьей спасли вас, когда вы все трое пошли топиться. Так же, как мой покойный муж и ещё пара-тройка дурачков, которым денежки глаза застилали. Говорите правду и тогда останетесь живы. Может быть.
— Да мы ничего не знаем, хозяйка, — заблажил Мадауг. — Клянусь, ничего не знаем! А теперь к вам никаких претензий… долг-то погашен…
— Погашен?! — рассвирепела я. — Вы его продали, негодяи!
— Это наше право! — встрял в разговор Лоури. — А вот вы нарушаете закон, наглая бабёнка! Вы не имеете права держать нас…
— Расписка, которую вы предоставили нотариусу, как расписку Бриско Милларда, — за моей спиной бесшумно, словно тень, встал Рейвен, и его голос заставил замолчать и Лоури, и ноющего Мадауга, — создана при помощи колдовства. Скорее всего, это чёрное колдовство, но этот вопрос вне моей компетенции, придётся пригласить инквизиторов…
Он сделал эффектную паузу, во время которой Шемсин клацал зубами, Лоури мрачно молчал, а Мадауг жалобно шмыгал носом.
— Лучше рассказать всё и прямо сейчас, — спокойно произнёс судья, подтаскивая ногой табуретку и усаживаясь напротив мастеровой троицы. — Я слушаю очень внимательно.
Удивительно, как он парой фраз нагнал страху больше, чем я своими воплями. Меня так и подмывало расплыться в улыбке, но я старательно хмурилась, чтобы обманщики не подумали, что им всё легко сойдет с рук.
— Это женщина виновата, — первым заговорил Мадауг, а потом подключились и Шемсин с Лоури.
Перебивая друг друга, захлёбываясь словами, они рассказали, что пришла женщина, отдала расписку, подписанную Бриско, и посоветовала прижать мельничиху.
— Она говорила, у мельничихи денег — куры не клюют!..
— Сказала, что никто ничего не узнает, и мы получим за работу вдвое!..
— А что нам делать было? Нам семьи кормить, ваша честь…
— Так Бриско всё вам выплатил, негодяи? — прикрикнула я на них.
Они признали, что мельник расплатился по счетам сполна, но женщина принесла и расписки о получении денег.
Я незаметно ущипнула Рейвена, чтобы он не пропустил этот факт. Если женщина принесла расписки, то она знала, где мельник их хранит, и, скорее всего, была вхожа в дом.
— Женщину разглядели? — спросил судья. — Опознать сможете?
— Нет, ваша честь, вряд ли узнаем, — ответил за всех Шемсин. — Она когда пришла, то всё капюшон на лицо натягивала. Чтобы, значит, её точно не узнали.
— Она была старая или молодая по голосу? — подкинула я вопросик.
— Молодая, — ответил Шемсин, и его друзья согласно закивали.
— По голосу узнаете?
— Да мы с ней совсем мало говорили, — гончар виновато пожал плечами. — И она всё шептала… Как тут узнать? Отпустите, ваша честь? — протянул он просительно. — И хозяюшка, а?..
— Сначала напишете госпоже Миллард расписки, что долг был полностью погашен, — невозмутимо сказал Рейвен. — Потом напишете чистосердечное признание, что смошенничали и обязуетесь заплатить пени за причинённые неудобства. Плюс, что обязуетесь вернуть всё, что вам было уплачено сверх оговоренной с покойным мельником суммы. Ну а потом…
— Потом?.. — заволновались они трое.
— Думаю, при таких обстоятельствах обойдёмся без инквизиции, — щедро пообещал Рейвен. — И надо вас спрятать. Что за чертовщину мы наблюдали этой ночью?
Мастера испуганно переглянулись, а потом Мадауг ответил за всех:
— Сами не знаем, ваша честь, — признался он. — Мы просто праздновали… э-э… просто решили посидеть, поговорить, обсудить… Выпивали… И потом мы — вот здесь, не понять как…
— Где выпивали? — Рейвен опёрся локтем о колено, — В какой таверне? Что пили?
— Пили у меня дома, — сказал Шемсин, — и это было просто пиво. Моя жена сама варила его. И выпили мы немного. Я, вот, даже не захмелел.
— Неужели? — усомнился судья. — И как же ты, не захмелевший, оказался на прогулке в лесу?
Шемсин захлопал глазами, открыл рот, закрыл, снова открыл и выдохнул:
— Не помню…
Оказалось, что никто из мастеров не помнит, что происходило после того, как они выпили пива у Шемсин. Или правда не помнили, или очень натурально врали.
— Я в город, — коротко сказал судья и встал, потягиваясь и разминая мышцы.
— А мы, ваша честь? — робко спросил Мадауг. — Развяжите нас?
— Зачем? — Рейвен взял с лавки куртку, надел и застегнул на все пуговицы. — Посидите пока так. А если я не успею в следующий раз поймать вас, когда пойдёте топиться?
— Зачем в город? — переполошилась я. — Нам надо разобраться здесь…
— Надо посмотреть, где они пили и что пили, — ответил судья. — И расспросить эту самую жену-пивоварку.
— Жена точно ни при чём! — взмолился Шемсин, но мы с Рейвеном даже не посмотрели в его сторону.
— Поеду с тобой, — объявила я судье. — Подожди, разбужу мамашеньку.
— Лучше сиди здесь, — посоветовал он. — И пиво не пей. Мало ли что.
— Женщине пить пиво вульгарно, — разобиделась я. — Не глупи, Рейвен. Поедем вместе. Две головы — лучше, чем одна.
— И правда, — произнёс он с сарказмом. — А без головы — совсем плохо.
Всё же я настояла на своём, и когда рассвело, мы оставили мастеров связанными на попечение Жонкелии и под охраной работников, а сами отправились в город, верхом на Смате.
Я предлагала запрячь осла, но Рейвен наотрез отказался, сославшись на то, что осёл будет тормозить, и до города мы доберёмся под вечер.
— Скажите уже, что хотели лишний раз пообниматься, ваша честь, — отругала я его, когда мы отправились в путь, и я сидела у Рейвена на коленях.
— Терпеть не могу твоего осла, — признался он. — Стоит только подойти к тебе, он сразу кидается кусаться. А у нас важное дело.
— Да уж, куда важнее, — я положила голову ему на плечо. — Что ты надеешься найти там? В доме Шемсина?
— Никогда не знаешь, что найдёшь, — очень философски ответил Рейвен. — Но лучше проверим. И ты права. Ведьм надо вязать, и быстро. Иначе у меня полдеревни утопленников будет.
В городе мы прямиком направились на Полынную улицу, к дому гончара. Заспанная жена Шемсина открыла нам и до смерти перепугалась, увидев судью.
— Где муж? — спросил Рейвен, оттесняя её в сторону и проходя во двор, заваленный мокрой глиной.
— Спит… — ответила женщина, заикаясь.
— Да неужели? — не поверил Рейвен. — А ну, разбуди.
Она помчалась в дом, а мы не спеша прошли следом. Здесь так же, как в моё прошлое посещение, горели на солнце медные шишечки на перилах, черно-белая напольная плитка была вымыта до зеркального блеска.
— В прошлый раз они пьянствовали на втором этаже, — сказала я Рейвену.
— Пойдём туда, — он, не дожидаясь хозяйки дома, стал подниматься по лестнице.
— Это не превышение должностных полномочий? — уточнила я.
— Нет, — ответил он без тени сомнений. — Это осмотр места происшествия.
Я была права, и на втором этаже мы обнаружили уютную комнатку с окнами на город, где на столе стояли кружки, валялись корки и огрызки яблок, и две оплавленные до самого основания свечи показывали. Что компания засиделась тут надолго.
Рейвен взял одну из кружек и понюхал.
— Пиво, — сказал он. — И не слишком хорошее. Так себе пиво.
— Вот и вся химическая экспертиза, — вздохнула я.
— Что? — переспросил судья.
— Говорю, что качество пива не объясняет, почему они все пошли топиться, — произнесла я громко и раздельно.
Рейвен прошелся по комнате, зачем-то выглянул в окно, а потом сел на лавку, разглядывая то, что осталось от вчерашней попойки.
— Как в твоем мире проверяют, есть ли в питье яд? — я тоже села за стол, хотя ничего интересного в объедках не было. — Серебряная игла, рог нарвала — что используете?
— Здравый смысл, — проворчал Рейвен.
— Так себе замена, — подытожила я.
— Пили трое, — продолжал Рейвен, — а кружек — четыре.
— И в самом деле, — я только сейчас обратила на это внимание. — Значит, с ними был ещё кто-то? Но кто?
— Спросим у жены гончара, — Рейвен потёр подбородок. — Долго она будит мужа, не находишь?
— Дай ей время, — сказала я. — Сейчас бедняжка бегает, наверное, по всему дому. Ищет, куда муженёк пропал. А это что? — я наклонилась и достала из-под стола шапку.
Мужскую войлочную шапку — со смешным острым козырьком.
— Ты смотри-ка, моя шапка, — сказал судья. — Неожиданно.
— Каким бобром она здесь?! — зашипела я на него. — Рейвен, ты что здесь делал?
Расспросы пришлось отложить, потому что появилась жена гончара — ещё больше перепуганная, и сообщила, что мужа нет.
— Может, пошёл куда-то по заказу? — предположила она. — Его часто вызывают на дом…
— Может быть, — согласился судья. — А с кем он вчера тут пировал? — он постучал кружкой по столу.
— С плотниками… мастер Мадауг и мастер Лоури приходили…
— А когда ушли? — продолжал расспрашивать судья.
— Вечер уже был, поздно… в девять… — женщина наморщила лоб. — Как раз на площади часы били…
— А Шемсин?
— Сказал, что ещё поработает, а потом спать… Постель разобрана, он точно спать ложился… А что случилось? Что с ним? — она умоляюще посмотрела на судью, потом на меня.
— Ничего не случилось, — ответила я, разглядывая шапку, которую держала в руках. — Но вы нам правду говорите? Вчера точно никого больше не было? Чья шапка? — я встала из-за стола и сунула шапку Рейвена женщине чуть ли не в лицо.
— Шапка? При чем тут шапка? — изумилась она. — Первый раз её вижу… Скажите, что с моим мужем?! Вы же не просто так пришли…
— Кто — ещё — приходил — вчера? — повторила я громко и раздельно.
— Просто ответьте, — посоветовал судья, переставляя с места на место кружки. — Кружек четыре. Кто ещё был за столом?
— Не знаю… Правда, не знаю! — жена гончара залилась слезами. — Приходила дама, но она не пила пиво. А больше никого не…
— Дама? — мы с судьёй перебили её хором.
— Какая дама? — резко спросил Рейвен. — Как она выглядела?
— Я не рассмотрела, сударь, — залепетала жена гончара. — Она была в плаще, набросила капюшон на лицо…
— Так и знала, — процедила я сквозь зубы.
— По голосу её узнать сможете? — в отличие от меня судья эмоциям не поддался. — Для чего она приходила?
— Зачем узнавать по голосу? — забормотала бедняга, краснея и бледнея под его взглядом. — Она назвала своё имя…
— Какое?! — опять перебили мы её с Рейвеном.
— Сказала, что её зовут госпожа Анна, и что она хочет выкупить чей-то долг.
Рейвен забарабанил пальцами по столу, а я медленно ударяла шапкой по колену, стряхивая с неё пыль.
— Что с Шемсином? — робко спросила женщина.
— С ним всё в порядке, временно взят под охрану, — ответил Рейвен и поднялся из-за стола, щёлкнув по яблочному огрызку. — Когда приходила эта госпожа Анна?
— Ещё до обеда, — с готовностью ответила жена гончара. — Но она не пила пиво… Я предложила ей воду или сыворотку, а она отказалась. А Шемсину что-то угрожает?
— Следствие разберётся, — сказал судья и кивнул мне: — Нам пора.
Когда мы вышли из дома гончара, я чуть не подпрыгивала.
— Рейвен, это Анютка притащила туда твою шапку! И кружку поставила, чтобы подозрения были на тебя!
— Какие подозрения? — Рейвен не разделял моего энтузиазма.
Он вёл Смата под уздцы, а я бежала впереди него, пытаясь заглянуть судье в лицо.
— Чтобы свалить на тебя убийство троих свидетелей! Разве не ясно? Тебя бы отстранили, прислали бы другого судью… Возможно, она уже договорилась — кого.
— Вряд ли меня отстранили бы из-за трёх утопленников, — ответил он. — И Анна не пила пиво.
— Откуда ты знаешь? Гончариха могла соврать.
— Если бы она хотела соврать, то сказала бы, что это
— Да ну их, эти кр
Рейвен улыбнулся углом рта, и я обиделась всерьез.
— Не веришь, — сказала я сердито. — Вот зря не веришь.
— Ты точно так же говорила про Эдит, — напомнил он.
— Там произошла следственная ошибка!
— Поэтому не будем торопиться. В этот раз ты собираешься обвинять живого человека.
— Ты точно не веришь мне потому, что Анютка — живой человек? — спросила я тоном мамаши Жо, когда она выговаривала мне по тому или иному поводу. — Или всё дело в том, что я подозреваю твою бывшую жену?
Я ожидала, что Рейвен вспылит, станет горячо оправдываться, притиснет меня к стене дома, может быть. А может и поцелует… Тем более, что улицы в этот утренний час были ещё пустыми. Собственно, я и рассчитывала на поцелуй, но просчиталась.
— Нет, дело не в этом, — ответил Рейвен так спокойно, словно мы разговаривали о римском супе со свёклой. — Участие Анны кажется мне маловероятным. Подставить, оболгать, шантажировать — это она может. Но колдовать? Нет, она не ведьма. Была бы ведьмой — давно сама бы выращивала чёрных куриц и губила соперниц колдовством. Да и найти шапку в лесу… Нет, Анна не стала бы бродить в потёмках по лесной дороге.
— Ты как будто сердишься на меня, — сказала я, помолчав.
— Не сержусь, — ответил он. — Но и радоваться пока нечему. Ты права — в доме гончара мы не узнали ничего нового. То, что Анна договаривалась с этими троими о продаже долга, было известно и раньше. Но получается, что там был кто-то ещё. Скорее всего, кто-то из деревенских ведьм. Поэтому давай-ка разоблачим их поскорее. Потому что слишком они разгулялись, эти безобидные ведьмы. На пару с безобидными водяными чертями.
Новости о нашей с Рейвеном свадьбе мигом облетели Тихий Омут. Я наперебой принимала поздравления и заверения в самых добрых дружеских чувствах.
Люди всегда такие — они добры с теми, кто удачлив, при власти и богат.
После того, как долг покойного Бриско признали полностью погашенным, мастеров заставили вернуть деньги донне Анне. Вдовушка не побрезговала — деньги забрала, но радости на сдобной мордашке не наблюдалось. Перед тем, как уйти из здания суда, она подошла ко мне, позванивая монетами в кошельке, и сказала, глядя в сторону с самым невинным видом:
— Не думай, что выиграла, мельничиха. Я тебе это припомню.
— Что припомните-то, дамочка? — ответила я безо всякого почтения. — Вам даже деньги вернули, хотя стоило отправить вон на пинках. Лучше бы поблагодарили.
— Благодарить? Тебя? — выдержка Анне-таки изменила, и она зашипела, уже не скрывая ненависти. — Однажды все узнают, что ты никакая не мельничиха, а самая настоящая ведьма! Я выведу тебя на чистую воду, так и знай!
Она вылетела вон пулей, а я пожаловалась Рейвену, который как раз закончил оформлять бумаги в отношении гончара и плотников:
— Как некоторые любят валить с больной головы на здоровую. Кто в этой истории ведьма, так точно она, а не я.
— Забудь, — посоветовал он. — Больше она тебя не побеспокоит.
— Вот не была бы так уверена, — засомневалась я.
Мастеров-мошенников отпустили по домам — потому что теперь их жизням вряд ли что-то угрожало, а я неожиданно разбогатела. Теперь мне не нужно было откладывать деньги для ежемесячных выплат, и я могла тратить их на своё усмотрение. Для меня и Жонкелии были куплены теплые сапожки, шубы на лисьем меху, шали и шапки, и новые юбки, и корсажи с кантом из алой тесьмы. В кухне появилась медная посуда и добротная мебель. И ещё полным ходом шло переустройство мельничных жерновов, и дороги, и утепление дома к предстоящей зиме.
Я была увлечена этим, будто играла в захватывающую игру. Но только это была не игра. Всё здесь было настоящим. Таким настоящим, что иногда дух захватывало.
Перед самым девичником, который организовала по моей просьбе Жонкелия, я провернула ещё одно дельце, которое планировала целую неделю. Для осуществления плана Рейвену было строго-настрого запрещено подходить к мельнице до полуночи, чтобы не спугнуть моргелютов.
— Мне надо переговорить с ними, — убеждала я Рейвена, невинно тараща глаза. — У нас такое ответственное мероприятие на носу. Надо, чтобы всё прошло без сучка и задоринки.
— А они чем помешают? — мрачно и подозрительно спросил судья. — Ты опять что-то задумала?
— Какой ты недоверчивый, — покачала я головой. — А ведь мы с тобой вроде как жених и невеста. Должны друг другу доверять. Что тебе стоит посидеть дома? Зато потом обещаю блины с икрой. Тебе ведь понравилось в прошлый раз?
— Понравилось, — признал он и помрачнел ещё больше.
— Вот и хорошо, — я поцеловала его в щеку, а он даже не повернул голову, чтобы поцеловать меня в губы.
Он был недоволен, и я знала — почему. Но не хотела даже начинать об этом разговор. Сейчас было не время для нежностей…
В ночь, когда судье полагалось сидеть дома, мы с Жонкелией выгнали из стойла Лексуса, приманивая его яблоками, и увели в лес. Меня колотило — зуб на зуб не попадал, а старушенция была до безобразия спокойной.
Идти приходилось в темноте, потому что луны не было, а фонарь мы с собой не взяли специально. Зато взяли верёвку и мешочек с яблоками.
— Вот здесь, — я нашла свой опознавательный знак — белые тряпочки, повязанные на ветках. — Теперь ждите…
Похлопав по шее Лексуса, я привязала к его узде верёвку и несколько раз проверила крепость узлов.
— Всё будет хорошо, — сказала я дрогнувшим голосом.
— Утешай себя, — проворчала Жонкелия, громоздясь на осла.
Я помогла ей сесть в седло, а она повесила мешочек с яблоками на плечо и спросила:
— Свисток взяла?
— Да.
— Тогда иди. У меня ноги замёрзли. Простудиться ещё не хватало.
— Ладно… — прошептала я и порывисто обняла старуху.
— Ну, будет, будет, — она погладила меня по спине и легонько оттолкнула. — Иди уже, охотница на ведьм.
Выдохнув, я пошла прямиком к озеру, держа верёвку в руке. Мы остановились как раз напротив камня, где в прошлый раз я читала гримуар, и когда я вышла из леса, то сразу увидела моргелютов, болтавшихся на поверхности воды в обнимку с «Чёрной курочкой».
— Гребите поближе к берегу, — приказала я им, заходя в воду по колено. — Уже холодно, не хочу далеко заходить.
Пыхтя от натуги, водяные подплыли ко мне настолько близко, насколько позволяли габариты моргелюта Турсо. Я слышала, как скрипят камешки, царапая его чешуйчатый живот.
— Открывайся, — велела я книге, и она послушно раскрылась. — А теперь — тихо, — сказала я моргелютам. — Я буду учить заклинание, чтобы ни полслова мне.
Каппа пискнул, показывая, что приказание понятно, а я сделала вид, что перелистываю страницы, отыскивая нужное колдовство.
На конце верёвки была загодя сделана петля, и теперь мне предстояло надеть эту петлю на книгу.
— А верёвка зачем, хозяйка? — спросил вдруг Каппа своим пронзительным скрипучим голосом.
— Для памяти, — ответила я спокойно, хотя сердце так и ухнуло в пятки. — Знаешь, узелок на память?
Каппа промычал что-то в ответ, а я перестала прятать верёвку, раз уже они её заметили, и набросила петлю на книгу, затянув узел как можно туже.
Буквы на чёрных страницах вспыхнули, словно книга начала что-то подозревать, и в этот момент я схватила свисток, висевший у меня на шее, на шнурке, и дунула изо всех сил.
Верёвка натянулась до предела, плотно обхватив гримуар поперёк страниц, а я бросилась на берег, не оглядываясь.
Позади раздался истошный визг Каппы и глухое подрыкивание Турсо, а потом раздался звук, похожий на тот, что издаёт пробка, вылетая из бутылки шампанского, и мимо меня, едва не сбив с ног, пролетела чёрная книга, отчаянно пылая огненными буквами.
В этот самый момент Жонкелия должна была гнать Лексуса напропалую. И похоже, он мчался с приличной скоростью, потому что книгу проволокло по камням, по траве, а потом она исчезла в лесу. Только бы не зацепилась ни за какую корягу! Только бы осёл не остановился!
Меня на верёвке не тянули, и поэтому я двигалась гораздо медленнее. Мне удалось почти выбраться из воды, когда вокруг щиколотки обвилось что-то гибкое, как змея, и холодное даже через сапог. Я не удержалась и рухнула лицом вниз, беспомощно взмахнув руками.
Меня потащило обратно в озеро, я цеплялась за камни, сдирая кожу на пальцах, и дёргала ногой, пытаясь освободиться от змеиной хватки. Каким-то чудом мне удалось выдернуть ногу из сапога, и я на четвереньках помчалась на берег, едва не подвывая от страха.
— Отдай книгу! — неслось мне вслед. — Зачем взяла?!
Только добравшись до валуна, я поднялась на ноги и оглянулась. В воде бесновались моргелюты — Турсо драл в мелкие клочки мой сапог (хороший, кстати, с меховой опушкой), безносый метался из стороны в сторону, облепленный своими волосами, как водорослями, а Каппа подобрался ближе всех к берегу и тянул ко мне перепончатые лапы.
— От этой книги — только зло, — сказала я, тяжело дыша. — И не притворяйтесь, что этого не понимали!
— Книга принадлежит озеру! — верещал Каппа, уже шлёпая по мелководью. — Верни книгу!
Я не стала ждать, когда он доберётся до меня и рванула в лес, под защиту деревьев. Я понятия не имела, сколько водяные могут находиться на земле, поэтому просто бежала — как можно дальше.
— Ты никогда не вернешься домой! — камнем в спину ударил меня крик Каппы. — Без книги — никогда!
Ворвавшись в лес, я мчалась, не разбирая дороги, ломая кусты, спотыкаясь о валежник — дальше, дальше. Мы с Жонкелией условились, что она помчит на Лнексусе прямо до дороги, а оттуда — в деревню. К дому судьи. Ведь моргелюты боятся Рейвена, и у него книга будет в безопасности…
Добравшись до дороги, я позволила себе остановиться, чтобы перевести дыхание. В ушах всё ещё бился истошный крик водяного: никогда не вернёшься домой…
— Возможно, — пробормотала я, хотя водяные уже не могли меня услышать. — Но зато люди не будут больше гибнуть из-за злого колдовства.
— Удрала? — услышала я голос мамаши Жо и рывком обернулась.
Старушенция как ни в чем ни бывало сидела на Лексусе, который мрачно взирал на мир из-под лохматой чёлки. Следом за ослом на верёвке тащилась колдовская книга, и сейчас она выглядела не так внушительно, как в воде. Будто усохла.
— А вы что тут делаете?! — ахнула я. — Быстро разворачивайте Лексуса — и в деревню! Мы же договорились, что у судьи…
— Судья здесь, — сказал Рейвен, выбираясь из кустов на дорогу. — И очень рад, что ты тоже здесь. Несмотря на все глупости.
— Мне тоже удивительно, — важно сказала Жонкелия и хрупнула яблоком.
Лексус поднял голову и оскорблено заорал.
— Да заткните его чем-нибудь, — Рейвен поправил остроконечную шапку на голове и подошёл к книге, разглядывая её со всех сторон, но не прикасаясь. — Что это за тряпка?
— Это не тряпка, к вашему сведению, — я уже отдышалась и первым делом отобрала у Жонкелии яблоко и сунула его Лексусу в ненасытную пасть.
Ослиный крик сразу прекратился, и теперь можно было нормально поговорить.
— Это — тот самый гримуар, из-за которого вся война, — объяснила я Рейвену. — Но ты здесь что делаешь? Тебе полагалось сидеть дома.
— Ты сказала — сидеть дома до полуночи, — напомнил судья, поднимая гримуар за верёвку, как дохлую крысу. — Полночь — и я пошел к тебе… Так вот почему ты решила от меня избавиться? Значит, мне полагалось сидеть дома у печки, как столетнему деду, пока ты воюешь с чертями?
— Знаешь же, они при тебе не вылезут, — возмутилась я.
— А где сапог? — подлила масла в огонь Жонкелия.
— В озере, — коротко ответила я, не зная — плакать или смеяться.
— Я её сейчас сам утоплю, — заметил Рейвен.
— Верёвку дать? — спросила мамаша Жо.
Пока мы добирались до мельницы, я узнала о себе много нового от Рейвена и Жонкелии, но у меня уже не было сил и желания спорить с ними.
Осёл был отправлен в загон, и в ясли набросали честно заработанные яблоки, мамаша Жонкелия поставила греть воду, а я отправилась к себе в комнату, чтобы переодеться в сухое. Гримуар я пожелала забрать с собой, не хотела оставлять без присмотра, а вместе с гримуаром получила в довесок и Рейвена, который не пожелал оставлять без присмотра меня.
— Глупо, безрассудно, наивно, — перечислял он, меряя шагами мою комнату от стенки до стенки, пока я, стоя за натянутой занавеской, умывалась и надевала сухую рубашку. — Ты понимаешь, как рисковала?
— Но всё ведь обошлось, — отозвалась я, расчёсывая волосы, пока они не легли ровной пушистой волной. — Книга у нас. Вот только что будет дальше, я не знаю…
— А что дальше?
По шагам я поняла, что Рейвен остановился. И сейчас он находится по ту сторону занавески, и если её отдёрнуть…
— Ты ведь не сможешь сидеть на мельнице вечно, — сказала я, глядя в занавеску. — Завтра уедешь, и я не представляю, как поведут себя моргелюты. Снова застопорят мельничное колесо, или нападут на мельницу, ещё какую-нибудь пакость устроят… Может, они немного успокоятся, и мне удастся с ними поговорить…
— Глупая идея, — резко сказал Рейвен. — Ещё глупее, чем воевать с чертями за колдовскую книгу.
— Всё зло от неё, — тихо произнесла я. — Ты же видишь сам, всё началось с этой книги. С тех самых пор, как моргелюты показали её Бриско.
— Книга ни при чем, — полетело в ответ. — Во всём виноваты люди.
Я усмехнулась, потому что он не мог меня видеть.
— Ладно, сегодня я ночую под твоими дверями, — сказал Рейвен. — Если что — кричи, буду рядом.
Он пошёл к двери, но я окликнула, всё так же не отдёргивая занавеску:
— Подожди. Не надо ночевать в коридоре. У меня кровать широкая. Как раз поместимся.
Стало так тихо, что я задержала дыхание, боясь шуметь.
— Ты… — услышала я внезапно охрипший голос Рейвена. — Ты что сейчас говоришь — понимаешь?
— Да, — сказала я, чувствуя себя так, будто собиралась прыгнуть в Ллин Пвилл. — Если свадебное предложение в силе, то зачем тебе уходить? Мы же с тобой уже взрослые люди, ритуалы нам ни к чему. Какая разница — будем мы спать вместе после свадьбы или до?
Занавеска тихонько поползла в сторону, и теперь уже меня и Рейвена ничего не разделяло.
— Ты же говорила, свадьба — для вида, — напомнил он. — Чтобы поймать ведьм.
— Никогда не говорила, — покачала я головой, сделала шаг вперёд и обняла его. — Это ты там себе что-то придумал. И дулся на меня все эти дни.
Поцелуй получился таким жарким, что мы оба загорелись сразу и бесповоротно. Не отрываясь от моих губ, Рейвен стаскивал с себя куртку, рубашку, расстёгивал поясной ремень, а с меня и стаскивать было особенно нечего. И если в номере гостиницы мне было невероятно стыдно отвечать на страсть Рейвена, то теперь никакого стыда не было и в помине. Потому что… потому что здесь, на берегу тихого омута, это была не страсть. Это была любовь. Больше я в этом не сомневалась.
— Хотя бы дверь закрой, — успела сказать я между бешеных поцелуев. — Мамашенька… моргелюты…
— Тебя послушать… тут не мельница, а проходной двор… — выдохнул Рейвен, но метнулся к двери и запер её на задвижку.
За это время я успела юркнуть под одеяло и, натянув его до подбородка, смотрела, как он идёт ко мне, разбрасывая одежду по комнате.
— Боишься меня? — спросил он, забираясь ко мне под одеяло.
— Есть немного, — честно призналась я. — Но всё это… всё это ст
— Что — всё? — он наклонился надо мной, блестя глазами.
— Всё, — ответила я и первая потянулась с поцелуем.
Ночь началась безумно, а закончилась ещё безумнее, и следующим утром мы с Рейвеном благополучно проспали.
Ещё в полудрёме я услышала, как поскрипывает мельничное колесо, и улыбнулась, потому что вместе с этим привычным звуком я слышала ровное дыхание Рейвена, спящего рядом со мной.
Я осторожно выбралась из-под его руки, стараясь не разбудить, натянула рубашку, которая обнаружилась почему-то под кроватью, набросила на плечи шаль, убедилась, что гримуар лежит себе у порога и никого не трогает, а потом вышла из спальни.
Раз мельничное колесо работает, моргелюты не нарастили снова водорослей. Вот только не известно — не напакостили они по собственному желанию, или потому, что здесь ночевал Чёрный Человек?
В кухне уже вовсю топилась печь, и Жонкелия подбивала подошедшее тесто.
— Выспалась? — заворчала она вместо пожеланий доброго утра. — А я вот до утра глаз не сомкнула.
— Простите, мамашенька… — забормотала я, краснее до ушей. — Мы старались не шуметь…
— Всё думала, когда же черти разнесут нашу мельницу по брёвнышку, — закончила Жонкелия. — Но ты смотри — сто
— Дальше… — я посмотрела в окно на безмятежную, синюю-синюю гладь озера. — Дальше рубите лук, а я замешу тесто для лепёшек. И пойду варить тряпьё на бумагу. И не забудьте, что завтра у нас девичник. Вот праздник-то будет.
— Тогда не болтай языком, а умывайся, одевайся — и за работу, — сказала Жонкелия, вороша в печи угли.
— И то верно, — согласилась я.
Но прежде чем отправиться умываться, одеваться и всё такое, я спустилась по мосткам к мельничному колесу. Было страшно, но я посчитала, что должна хотя бы попытаться поговорить с моргелютами.
Доска, на которой я каждый вечер оставляла хлеб, была пуста, не осталось ни крошечки, а рядом, у самой кромки воды, лежала жемчужина — молочно-белая, с перламутровым отливом. Я стояла у медленно вращавшегося колеса и смотрела на жемчужину, пока не замёрзла, а потом столкнула её в воду.
Она упала в озеро без плеска, а колесо крутилось и поскрипывало, и вода журчала, стекая на лопасти.
Я не знала, что это было — прощальный подарок моргелютов или другой какой-то знак, но посчитала, что колдовская жемчужина мне не нужна. Как не нужна и колдовская книга, чтобы быть счастливой.
Пусть другие ищут способы разбогатеть при помощи колдовства. Пусть строят козни, перекупают долги и доносят инквизиции. Мне эти методы не подходят. Нам не подходят. Нам с Рейвеном.
— Опять разговариваешь с водяными чертями? — ко мне подошёл судья — в подштанниках и куртке на голое тело.
Он обнял меня со спины, и я очень уютно устроилась в его руках, положив голову ему на плечо.
— Чертей что-то не наблюдается, — ответила я. — Как ты думаешь — они затаились или исчезли? Или уплыли куда-нибудь в другое озеро?
— Какая разница? — ответил Рейвен, целуя меня в висок. — Лишь бы больше не пакостили. Чертям не надо вмешиваться в жизнь людей. Пусть даже кому-то кажется, что это было из лучших побуждений.
— А вот тебе не надо разгуливать почти голышом, — я быстренько переменила тему. — Не лето.
— Пусть не лето, всё равно не холодно, — он поцеловал меня в висок, и объятия стали крепче. — Мне до сих пор не верится, что ты меня выбрала, фея из другого мира.
— Ну, на фоне остальных мужчин ты явно выигрываешь, — я попыталась за шуткой скрыть нахлынувшую нежность.
Озеро переливалось перед нами всеми оттенками синего, клёны по берегу полыхали алой листвой, чуть оттенённой золотом буков — яркие, чистые краски.
— И чем же я выделился?
Я успела ответить прежде, чем Рейвен добрался с поцелуем до моих губ:
— Представляешь, все они заводили только песенки о деньгах. Граф, его мельник, Римсби, Димак, Бриско… Все они пели о богатстве. И только ты спел мне о любви.
Подружкой невесты на моей свадьбе вызвалась быть Сюзетт Квакмайер. И хотя свадьба предполагалась только через неделю, перед девичьими посиделками Сюзетт пришла пораньше, чтобы помочь мне нарядиться.
— Вы и в первый раз выходили замуж в простом платье, и сейчас не хотите прикупить что-нибудь понаряднее? — мурлыкала она, заплетая мне косы и украшая их последними осенними ромашками.
— Если тратиться на каждую свадьбу, — ответила я уклончиво, — на жизнь не останется.
— Да ладно, не прибедняйтесь, хозяйка, — усмехнулась Сюзетт. — Ваша деловая хватка уже в поговорку вошла. Теперь у нас в деревне говорят — мельничиха за что ни возьмётся, ей всё удаётся.
— Замечательно, — пробормотала я, внимательно наблюдая за девицей в зеркало.
Нет, Сюзетт ничуть не изменялась в отражении. Она приветливо улыбалась чуть широковатым ртом и вплетала в пряди моих волос цветы — ловко, очень легко, так что можно было задремать.
Наверное, я и задремала, потому что прошлую ночь Рейвен измотал меня до головокружения, так что я после вторых петухов отбивалась от него подушкой и клялась, что если он не даст мне хоть немного поспать, то отменю свадьбу.
Во всяком случае, когда Сюзетт сунула мне в руку яблоко, я вздрогнула и открыла глаза.
— Скушайте яблочко, — сказала она, доплетая последние пряди и туго перевязывая их лентой. — Оно сладкое, его успели снять ещё до морозов.
— Спасибо, — поблагодарила я, но есть совсем не хотелось.
Причёска была готова, Сюзетт помогла мне надеть новую рубашку и праздничный корсаж — чёрный, с алым кантом, а потом начали собираться гости.
Мельничиха Эдит не была девицей на выданье, поэтому ей и не полагалось девичника, но в деревне рассудили, что лишних праздников не бывает. В нашу кухню набилось столько народу, что пришлось тащить лавки и со второго этажа, и со двора, чтобы усадить всех.
С угощением мы с мамашей Жо постарались, и в ближайший час народ лопал и нахваливал яблочные и мясные пироги, жаркое с подливом из красного вина, печёночный паштет, которым были нафаршированы варёные яйца, и прочее деликатесы, рецепты которых я смогла припомнить.
Были здесь и Модести, и Кармэль, которых я запомнила в числе ведьмочек, а остальных нам придётся вычислить.
Когда все выпили и расслабились, я взялась говорить речь. Начала с благодарностей, что пришли разделить мою радость по поводу свадьбы, а закончила не так, как гости ожидали.
— Я ведь из другой деревни! — объявила я, вскочив на лавку, чтобы привлечь внимание всех. — А у нас существует прекрасный и трогательный обычай! Чтобы удача невесты перешла и на гостей, надо посмотреться вместе с невестой в зеркало! Несите зеркало!
Жонкелия тут же притащила зеркало в полметра длиной, в крепкой деревянной раме.
— Кто первый? — весело заголосила я. — Пусть подходит каждая! Никто не уйдет, пока не посмотрится в зеркало!
Девицы со смехом подходили ко мне, и я обнимала за шею каждую, прижимаясь щекой к щеке и улыбаясь от уха до уха.
Но были и такие, кому срочно понадобилось выйти. Вот прямо сейчас и ни минутой позже!
Таких на выходе встретил Рейвен в сопровождении четырёх городских стражников, один из которых держал такое же зеркало, как Жонкелия.
Кто-то начал понимать, что дело нечисто, раз на девичнике появился жених при исполнении, а кто-то торопливо пошёл к лестнице и попытался открыть оконные ставни, которые мы предусмотрительно приколотили снаружи.
— Все окна и двери закрыты! — крикнула я, чтобы бедняжки не суетились. — А на печной трубе — сетка для ловли птиц! Не сбежит никто!
Ведьмочек вычислили за час, не больше. Справились бы и быстрее, но через пятнадцать минут стало ясно, что девичник превращается в массовый арест, и началась паника, усмирить которую смогли только Рейвен и отряд городской стражи, прятавшийся до этого в курятнике.
Я торжественно вручила Рейвену список имён тех девиц, чьё отражение не соответствовало оригиналу. Их оказалось одиннадцать:
Переписанных девиц увели, а остальным гостям предложили продолжить праздник и перейти к свадебным песням, но никто почему-то не захотел остаться.
Глядя, как гости улепётывают в сторону дороги, мелькая крепкими икрами в полосатых шерстяных чулках, Жонкелия только горестно вздохнула.
— Что же вы за люди, — проворчала она. — Даже свадьбу умудрились испортить. Теперь нас за десять миль стороной обходить будут.
— Ничего, мамашенька, — бодро отозвалась я. — Пусть не любят, зато уважают.
— Так уж и уважают, — ядовито ответила старушенция и начала убирать со стола.
На допросе деревенских девиц я не присутствовала, но все они были посажены до суда под арест, а их допросы Рейвен принёс домой, чтобы мы могли изучить записи не торопясь.
Разложив листы на полу, мы углубились в чтение, разбирая каждую строчку, каждое слово.
Все девицы говорили, что Эдит учила их заклинаниям. Обычно к девушке подходила Эдит, показывала свои умения, уговаривала присоединиться к остальным ученицам и начитывала заклинание превращения в птицу, чтобы новообращенная могла прилетать в голубятню возле мельницы, где и происходило обучение.
Уроки велись, пока девицы находились в облике птиц. Эдит брала каждую на руку, читала ей заклинанье, и усаживала обратно на насест. О заклинаниях, меняющих внешность, не говорил никто. Заклинания, которым учила Эдит, были безобидными — заговор на ясную погоду, на удачу, как стать красивее в глазах других.
Ничего особенного в показаниях ведьмочек мы не нашли, и все они были, в общем-то, похожи, кроме показаний Модести. Она несла какой-то бред, что она была любимой ученицей Эдит, и та обещала, что однажды к ней придет великий демон, который научит её настоящему колдовству. Но на вопрос, ходила ли Модести вместе с Эдит к торговцу редкими растениями, Модести ответила отрицательно. Нет, не ходила.
После смерти мельника занятия прекратились, а Эдит перестала общаться с ученицами.
— Думаешь, это Модести — та самая девица, с которой Бриско ходил к Димаку? — спросила я, отрываясь от допросов.
— Если она, то врёт очень убедительно, — ответил Рейвен, тоже поднимая голову.
— Ну и что? Какие у тебя соображения?
— Не знаю, — судья пожал плечами. — Никто из них не признаётся, что им было известно колдовство, заставляющее людей покончить жизнь самоубийством. Судя по всему, Бриско учил их самым безобидным и простым заклинаниям.
— И это правильно. Зачем ему конкуренты? Он же не дурак. Приберёг самое действенное колдовство для себя.
— Тогда получается, ведьм из Тихого Омута мы разоблачили, — сказал Рейвен задумчиво, — но ни на шаг не приблизились к разгадке, что же произошло с мастерами и теми, кто успел утонуть.
Я промолчала, потому что мы и правда где-то просчитались. За кулисами осталось главное действующее лицо. Анна? Рейвен не верил, что это она. Честно говоря, я и сама начала в этом сомневаться.
— Тогда прервёмся, — я прихлопнула в ладоши и поднялась с пола. — Разгрузим мозги любимой работой.
— Это какой? — тут же оживился Рейвен.
— Ну нет, дорогой судья, — осадила я его, — пока в любви перерыв. Мы с тобой умудрились навести переполох на всю деревню, у нас с тобой главный убийца ещё на свободе, да и книжечкой давно пора заняться, — я взяла гримуар, который лежал себе скромненько в углу.
— Что собираешься с ней делать? — спросил судья, собирая в кипу допросы ведьмочек.
— То, что надо было сделать давно, — отчеканила я в ответ.
Я унесла гримуар на задний двор, где у меня был оборудован очаг под котлом, в котором варилось сырьё для будущих бумажных листов, уселась на камешек рядом, вооружилась ножом и начала методично полосовать книгу на листы и бросать их в огонь.
Огненные буквы пожухли, как осенние листья, но когда я проводила ножом, отрезая очередную страницу, они вспыхивали — будто надеялись, что я одумаюсь и начну использовать колдовские знания в личных целях.
Я резала эту проклятую книгу и думала. Мысли так и летали у меня в голове, и мне всё казалось, что я что-то упустила… чего-то не заметила…
Книга сгорала медленно, чёрные листы корёжились, сворачивались трубочкой, изгибались, как живые. От них валил едкий чёрный дым, и я пересела на другую сторону, чтобы ветер относил дым от меня, а не в лицо.
Очередное заклинание вспыхнуло огненной вязью, и я невольно пробежалась глазами по первым строкам, а в следующую секунду вцепилась в книгу двумя руками, вчитываясь в текст и беззвучно шевеля губами.
Уголок этой страницы не был загнут, и понятно, почему я её проглядела, но заклинание было очень любопытным.
«Чтобы подчинить своей воле другого, — гласило оно, — угости его яблоком, сорванным точно в полночь, вокруг которого воскуривались воробьиные перья и были прочитаны следующие слова…».
Читать дальше я не стала, располосовала и эту страницу, поскорее швырнула её в огонь и закричала не своим голосом:
— Рейвен!! Иди сюда!!
На мой крик прибежал не только судья, но и Жонкелия, и работники.
— Что случилось? — завопила она ещё у изгороди.
— Ничего, — ответила я, подбрасывая огню ещё колдовской пищи. — Просто соскучилась по жениху.
— Тьфу! — Жонкелия сплюнула и ушла к жерновам, от души отругав не только меня, но и работников, которым только бы бегать, а не дело делать, и Лексуса, который посмел высунуть морду среди штакетин, выпрашивая лакомство.
— Соскучилась? — не поверил Рейвен, подходя к котлу. — Ты уверена, что у тебя там варится не колдовское зелье? Воняет, будто…
— Деньги не пахнут, дорогой, — деловито оборвала я его, продолжая жечь книгу. — А звала я тебя вот зачем. Ведьмочек мы поймали?
— Поймали, — согласился судья.
— Одиннадцать?
— Одиннадцать.
— А теперь сходи и посчитай, сколько насестов на голубятне! — сказала я торжественно. — Готова поспорить, что двенадцать!
Рейвен мигом понял мою мысль и улетел в сторону голубятни, будто сам превратился в птицу.
Я оказалась права. Насестов было двенадцать. Рейвен похвалил мои догадливость и наблюдательность, но я осталась недовольна собой. Можно было раньше догадаться про чёртову дюжину. Двенадцать учеников, тринадцатый — мастер. Классика колдовской школы.
— Всё верно, — сказала я, кромсая гримуар. — Осталась ещё одна ведьма. И я знаю, кто она.
В тот же день мы с Рейвеном пришли в лавку Савьера Квакмайера.
— Что вам угодно, госпожа Миллард? — поприветствовал меня лавочник очень учтиво.
— Хочу прикупить лент на чепчик, к свадьбе, — сказала я, застенчиво улыбаясь.
— Тогда позову дочь, — Квакмайер вышел и вернулся с Сюзетт.
— Что бы вы хотели? Атлас или шёлк? — с улыбкой спросила девушка. — И если с кружевом, то с широким или с узким?
— Дайте подумать, — я подняла глаза к потолку, наморщила лоб, а потом выпалила: — А с яблоками и серебряными пулями есть?
— Что? — удивлённо спросил Квакмайер. — Что вы сказали? Я ослышался, наверное.
— Нет, вы всё прекрасно услышали, — произнесла я. — А ваша дочь даже ничему не удивилась. Ей всё понятно. Ведь так, дорогая?
Девица продолжала улыбаться, в то время, как её отец волновался всё больше. Рейвен оттеснил его к стене и велел сесть у стены.
— Это были вы, Сюзетт, — заговорила я, не сводя с неё глаз. — Вы — с самого начала и до конца. На вашей совести смерть Бриско, Э-э… покушение на меня, гибель Шолдона, Римсби, Димака… Вы пытались избавиться от Шемсина, Лоури, Мадауга, да ещё собирались подставить Рейвена, чтобы рассорить меня с ним.
— Вы пугаете, простушка Эдит, — сказала Сюзетт почти весело. — Вы даже читать не умеете. Откуда такие мысли? Больше похоже на сказку.
— На страшную сказку, — поправила я её. — Но теперь ей конец. Страшной сказке. Вы сразу выдали себя. Тем, что знали, что Эдит — не колдунья. И в отличие от деревенских девчонок, которые мечтали только о женихах, вы мечтали совсем о другом. О богатстве, которое приносят чёрные курочки.
— Какие курочки?! — подал голос Квакмайер, но Рейвен шикнул на него.
— Вы ведь были любовницей Бриско, — продолжала я. — Возвели его на пьедестал, считали великим колдуном, мечтали, как будете великой рядом с ней, а ему не нужно было богатство. Он хотел женщин. Как петух в курятнике, верно? А вы ревновали его к жене, к другим ученицам… К Модести, в частности. Как вы узнали, что он выбрал её? Догадались по взглядам? Или Бриско проговорился?
— Она сама мне рассказала, — с улыбкой ответила Сюзетт. — Эта маленькая дурочка сама мне похвасталась. Придёт демон, всему научит. Демон! — она усмехнулась. — Бриско умел рассказывать сказки.
— И сказки, и песни пел… — подхватила я её слова, — про чёрных курочек. Которые не давали вам покоя. Бриско думал, что предусмотрел всё — и облик жены принимал, чтобы его не обвинили в колдовстве, если всё раскроется, и обучал девиц в образе пташек… А вот силу ненависти отвергнутой женщины недооценил. За что и поплатился. Зря. Отвергнутая женщина способна на многое.
— Сью, что такое она говорит?.. — севшим голосом спросил Квакмайер, но дочь не взглянула на него.
— Вы поняли, что Бриско пользуется вами, секрет чёрной курочки доверять не желает, и решили, что мельник теперь бесполезен, — я горячилась, а Сюзетт оставалась абсолютно спокойной, только её широковатый рот кривился в усмешке. — Вы подчинили кузнеца, угостив его наговорённым яблочком, подговорила его убить Бриско — злодейского колдуна. Вы показали Шолдону, как Бриско общается с моргелютами. Кузнец отлил серебряную пулю и застрелил мельника в одну из таких ночных бесед. Избавившись от Бриско, а потом и от убийцы, вы подолжили искать черную курочку, которая несет золотые яйца. Но никак не могли её найти. Нет в Тихом Омуте чёрных кур — вот огорчение! Тогда вы в бешенстве убиваете всех кур на мельнице, а потом начинаете мучить Эдит, чтобы она открыла вам, где прячется чёрная курочка. Со стороны могло показаться, что вы оберегали меня от опасных людей, — продолжала я. — Но на самом деле вы оберегали свою тайну. Не хотели делиться колдовским богатством ни с кем. Расправились с Римсби, который слишком громко говорил о черной курочке, с Димаком, который слишком много знал и пытался вас шантажировать. А потом попытались избавиться от мастеров, с которыми придумали аферу, как обанкротить тупую мельничиху и вынудить её воспользоваться колдовством, чтобы разжиться денежками.
— И ведь у меня почти получилось, — Сюзетт села на табуретку, с любопытством разглядывая меня.
— Не получилось, — перебила я её. — Потому что Эдит ничего не знала. Как и вы не знали, что чёрная курочка — это не птица, а книга колдовских заклинаний.
Вот тут маска невозмутимости сползла с лица девицы.
— Книга?! — прошептала она, облизнувшись. — Так это книга? И где она? Вы её нашли?
— Нашли. И я её благополучно сожгла. Всю, до последнего листочка.
Несколько секунд дочь лавочника буравила меня взглядом, а потом прошипела:
— Идиотка! Зачем?! Ты могла бы сама ею пользоваться!
— Зачем? — вернула я ей её же вопрос. — Чтобы обманывать других? Чтобы лгать самой себе, делая глаза ярче, а губы пухлее? Или чтобы сидеть на золотых яйцах в окружении чёрных кур?
Сюзетт мне не ответила. Она нахмурилась и поджала губы, что-то обдумывая.
— Одного я не пойму, — сказала я, и она раздраженно посмотрела на меня. — Как Бриско доверил тебе заклятье подчинения? Он не понимал, что это опасно?
— Он и не доверял, — Сюзетт Квакмайер широко улыбнулась, словно решила, что теперь делать. — Этот олух бормотал заклинания. Повторял, чтобы не забыть. Я запомнила.
— Умница ты наша, — похвалила я её. — Только знаешь, почему ты не получила книгу? Она шла к тем, кому не нужны были деньги. Поэтому досталась Бриско, а не тебе. Так что ты была в заведомом проигрыше. А сейчас окончательно проиграла.
— Ещё нет, — она поднялась с табуретки.
— Превратишься в птицу, — предупредила я, пока она не улетела голубкой, — имей в виду, что снаружи Рейвен расставил птицеловов. Поймают влёт, пташечка.
— Ой-ой, — передразнила она. — А крысоловов не поставили?
И там, где только что стояла нарядная девушка в переднике с оборками, осталась лишь груда одежды — платье, чепчик, фартук…
Серая мышь метнулась к отверстию подпола и исчезла там.
— Чёрт! — рявкнул Рейвен. — Так и знал, что говорить с ней — плохая идея! Ведь знал…
Он не договорил, потому что лавочник рухнул с лавки на пол в глубоком обмороке.
После оказания первой медицинской помощи потрясённому Квакмайеру, после бестолковой беготни по округе стало ясно, что ведьму мы упустили. И хоть Рейвен на обратном пути до мелницы утешал меня, обещая объявить Сюзетт Квакмайер в розыск, легче мне не стало.
— Я должна была догадаться раньше, — жаловалась я Рейвену. — Ведь ясно было, что она не просто так пыталась подружиться с Эдит. Когда появилась я, контроль над мельничихой был потерян. И Сюзетт всё пыталась выяснить, что происходит. Она единственная знала, что Эдит — не ведьма, и ничуть её не боялась. Доводила песенками, преследовала, пугала по ночам. Эдит этого не выдержала. Потому что на самом деле ведьмой был Бриско.
— А Римсби зачем утопила?
— Видимо, он подошел к Эдит слишком близко. Что-то узнал про курочку. Помнишь, он всегда напевал эту песенку? Может, Бриско проболтался. Может, Эдит доверилась. Но Римсби показался Сюзетт слишком болтливым, и его утопили точно так же, как Димака — в гримуаре было такое заклинание, чтобы подчинить себе чужую волю при помощи яблок. Ведь в сумке у Римсби мы нашли именно яблоки. И на столе у мастеров. А сколько раз она пыталась меня накормить этими яблочками? Спасибо Лексусу, всё съедал он. Как чувствовал…
— Не хвали при мне эту скотину, — Рейвен всегда терял самообладание, когда я нежно говорила про ослика.
— Димак тоже знал слишком много, — переменила я тему. — Он пришел в Тихий Омут и пытался сначала шантажировать меня, а потом отправился к Сюзетт, раз не получилось со мной. Скорее всего, он сдуру намекнул ей, что видел её в компании Эдит-Бриско, и тем самым подписал себе смертный приговор. Если бы он рассказал тебе всё с самого начала… Она так старалась, что не могла позволить кому-то разрушить её планы. Расписку Бриско подделала, чтобы вынудить Эдит показать курочку, а потом, когда Анна перекупила долги, решила избавиться и от этих свидетелей. Наверное, боялась, что её могут опознать. Жаль, что она сбежала. Она должна была ответить за все преступления.
Рейвен промлчал, но тут кусты слева от дороги зашуршали и появился доктор Ларк — грязный, с паутиной и листвой в волосах, но невероятно довольный.
— Мне удалось! — закричал он, увидев нас. — Мне удалось! Научное открытие!
— Какое открытие? — Рейвен чуть заметно поморщился.
— Я поймал её, — доктор чуть не плясал от восторга. — Поймал голубку Ларка! Она сидела на ветке… села прямо передо мной… мне оставалось лишь протянуть руку и свернуть ей шею!
— Вы… кого поймали? — переспросила я, потому что у меня разов в голове звазвенели все колокола.
— Голубку Ларка! — торжественно объявил доктор и извлёк из сумки мёртвую птицу. — Сделаю чучело и отправлю в королевский зверинец!
— Эм… поздравляю, — пробормотала я, а доктор побежал по дороге к городу, пряча в сумку заветную добычу.
— Страшный конец, — только и сказала я, поёжившись.
— Зато заслуженный, — философски заметил Рейвен.
— Кстати, что сделаешь с Модести и остальными ведьмочками? Надеюсь, не отправишь на костёр или в монастырь? По сравнению с Сюзетт они — невинные овечки.
— Невинных овечек отправим в церковь на покаяние, а потом — по домам, под надзор родителей, — пообещал судья, и я с облегчением вздохнула.
Мне не хотелось, чтобы этих глупышек наказывали слишком строго.
На мельнице был обычный ажиотаж, мамашенька носилась как угорелая, собирая деньги и угощая всех луковыми лепёшками, а от жерновов доносились визг пилы и стук молотков — там заканчивали перестройку, приделывая к каменным валам толкушки для измельчения бумаги.
— Ну вот, — сказала я, когда Рейвен спустил меня из седла на землю, — с последней ведьмой разобрались, с мельницей тоже, теперь поставим на поток производство бумаги, и Тихий Омут станет по-настоящему тихим.
— А ты не заскучаешь в тихом омуте? — спросил Рейвен, спрыгивая из седла следом за мной.
Я откинула прядку с его лба и просто сказала:
— Лучше скучать с тобой, чем целоваться с кем-то другим. А когда пойдут дети, то и скучат будет некогда.
Рейвен поцеловал меня так крепко, что я на секунду задохнулась, но всё равно услышала, как мамаша Жо еле слышно пробормотала:
— В Тихом Омуте тихо не бывает.
Конец