Предместье орало и гомонило. Гоготали жирные гуси, связанные лапами и так уложенные на телегу. Им мешали улететь и остриженные маховые крылья, и лишний вес. Куры квохтали и хлопали крыльями в деревянных клетках, оповещая о появлении новых яиц. Пыхтел привязанный к задней грядке телеги теленок. Ржали лошади, вопили торговки, свистели мальчишки. Орал и кривлялся шут в лоскутных лохмотьях, отплясывая на деревянном помосте. И над всем этим сверкало яростное солнце, все выше поднимаясь над черепичными крышами. В носы лезли пыль и тополиный пух. И, как звуки по ушам, били по обонянию вонь навоза, кожи и дерева.

— Эльфа, эльфа вешать будут!

— Да чего там, — оборвал девичье верещание мужской бас. — Уже и вздернули. Раз — и готово. Чево мучиться…

— Так хоть издаля посмотрим, тятенька! — тонкая девчонка повисла на здоровом мужике, по глаза заросшем густейшей бородой, и изо всех сил тянула к воротам.

— Тоже тиатр нашла… а за проход так целый медяк отвали, — бурчал мужик, все же подаваясь вместе с дочерью и толпой в заданном направлении.

— Это правда? — крестьянина дернули за второй локоть. Он обернулся и косо глянул на тощего патлатого парня с длинным носом и серыми, блеклыми глазами. Одет парень был странно, но мужик разглядел лютенку у того за плечом, и особо дивиться не стал. Только локоть вырвал.

— А ты не тутошний, что ли? Ну, дак на то и эльф, чтоб его вешать. Кажную тяпницу нам забава.

Парень с лютенкой скривился, будто хлебнул самогону без закуси. Буркнул «Сволочи!» и стал проталкиваться сквозь толпу.

— Не спеши, а то успеешь, — напутствовал его мужик и встряхнул дочку. — Анька, язык подбери. Менестрелей, что ли, не видела?

Девушка фыркнула и постучала себя согнутым пальцем в висок. Чей умственный уровень она характеризовала подобным образом, отец интересоваться не стал. Дернул и поволок, как козу на веревочке. А менестрель между тем протолкался к воротам. Выпятил тощую грудь перед стражниками, одетыми в серую перистую броню:

— Это у вас тут эльфов вешают?

— У нас. Плати да смотри, — стражник глянул искоса, оценивая взглядом менестрельскую платежеспособность. — Только веди себя прилично. А то у нас менестрелей вешают тоже.

— Это негуманно!

— Чего-о?

Караульный повернул голову, ткнувшись в оплечье обвислым носом. Пробормотал:

«Косой! Косой! Я Голая Дрель! Прием!»

«Голая Дрель! Я Косой. Что у тебя?»

«Лапочка здесь».

«План „Контроль“ Конец связи».

Для стороннего слушателя все прозвучало, как характерное бурчание в животе. Менестрель скривился. Стражник мгновенно вытянул из поясной сумки черного, рогатого жука-оленя и одним стремительным движением запустил тому под плащ.

— Тэкс. Будем платить?

Очередь перед воротами, недовольная задержкой, гудела. Парень стал хлопать себя по несуществующим карманам.

— Да вы что?! Поумирали сегодня?! — заорали из толпы. — Отвали, если нищий!

Стражник пинком отправил тощего к обочине.

— А как же эльф? Я должен его спасти!

Стражник отодвинул на затылок шлем и поковырял пальцем под подшлемником. Облизнул ноготь:

— Ну… как-нибудь…

И прищурился, ожидая ответных действий менестреля.

Тот повернулся, чтобы уйти в поля.

— Эй, через стену перелезать не вздумай, — бросил стражник заботливо в сутулую спину. — У нас арбалетчики на стене.

Менестрель обернулся, поддергивая лютенку:

— Не смей окликать меня «Эй!», волк позорный!

Стражник зыркнул по сторонам, уточняя, что «волк» точно относится к нему. Криво оскалился, обнажив гнилые зубы:

— А как же вас звать, ваше темнейшество?

Менестрель гордо вскинул подбородок, волосенки за спиной трепыхнулись, как на картинах великих мастеров современности.

— Я — Айрастидиель Скайрысь!

— Пля, чудо небесное! А почему не галоп?

Пока менестрель поправлял лютенку и становился в позу, наиболее подходящую для достойного ответа, стражник шагнул вперед (вполне уловимо, если присмотреться) и привычно сгреб паренька за грудки.

— К эльфу хочешь? Будет тебе эльф.

И так дохнул менестрелю в лицо, что тот потерял сознание. Стражник покачал его из стороны в сторону, удерживая за куртку и подозрительно дергая ноздрями.

— Да-а… Хлипкие нонеча пошли герои.

Очнулся Скайрысь в интересном положении. Он стоял у столба, чувствуя обнаженной спиной занозистую поверхность. Руки были вздернуты и прикручены к поперечной перекладине, так что менестрелю пришлось вытянуться, едва касаясь цыпочками грешной земли. А вдоль перекладины, злобно зыркая, подбиралась к музыкальным пальцам ворона.

— Кыш… — выдохнул Рысь. Голос осип и не повиновался.

— Чего вопишь? Алиска мирная.

Ворона поднялась, тяжело взмахнув крылами, и перепорхнула на столб напротив. Рысь невольно повлекся за ней взглядом, и икнул. Это был не просто столб, это была виселица, на которой, унырнув в дыру помоста ногами, покачивался кто-то… Или что-то? Или все же кто-то?

Иначе почему он разговаривает? Или это не он? Или это в голове от жары мутится?

— Мама… — Рысь всхлипнул.

Висельник хохотнул, и над головой у него несколько раз хлопнуло, будто кто-то нетерпеливый сложил и разложил зонтик. Менестрель скосил правый глаз: хлопали розоватые лопухи… или крылья, как у летучей мыши… гламурной. Точнее Рысь не мог бы сказать — едкий пот пополам со слезами мешали обзору.

— Че уставился? Эльфа не видел? — голос был немелодичный, хриплый и едкий. Впрочем, мелодичность с петлей на шее? Но… как же оно говорит?!

Рысь опять хлопнулся в обморок. Чтобы не утруждать себя непосильной умственной работой. Минуты на три. Или даже изрядно больше, потому что штаны в паху успели высохнуть, а жгучее солнце уползло за высокие ребристые крыши домов справа. И стало почти прохладно.

Ворона Алиска топотала по помосту, что-то выклевывая из бурых плах, в опасной близости от куртки и рубахи Скайрыся, аккуратно сложенных к его ногам. Поверх одежды горбилась заботливая прикрытая платочком лютенка.

— Кыш…

Ворона сип проигнорировала.

— Эй! Ты живой? — окликнул висельник, обмахиваясь лопухами, в которых менестрель наконец-то опознал знаменитые эльфийские уши. А вот остальное! Тушка висельника была округлая и упитанная, а росточком боги обидели. И напоминал он одетую в зеленую пижаму и вывалянную в смоле свинью.

— Че пялишься? — эльф вытер локтем нос-уточку.

— Я тебя спасать шел…

— Ну, пришел. И что?

— Я пришел тебя спасти.

Эльф хмыкнул:

— Я уже понял. Так чего не спасаешь?

Рысь дернулся в путах. К его моральному унижению и физическим страданиям прибавилась отоспавшаяся в жару и весьма энергичная муха. Как истребитель-камикадзе, атаковавшая все уязвимые места, она лезла в глаза, пикировала на грудь и норовила цапнуть за ступни, с которых чья-то заботливая рука (прямо по Олдям) стянула сапоги. Менестрель заизвивался и задергался, точно в дикарском танце. Эльф энергично захлопал в ладоши. Муха же выбрала место для посадки, напилась кровушки и, мелодично жужжа, устремилась в голубые дали. Рысь поник главой.

— А почему ты не спрашиваешь, почему я живой? — подал голос эльф, весьма бодрый для покойника. Скайрысь встряхнул гудящим черепом, надеясь, что пот не так станет заливать глаза.

— Ты зомби?

Висельник фыркнул:

— Ну до чего же банально и ограниченно мыслят герои! Нашу песню не задушишь, не убьешь. Потому что эльфы бессмертны!

— А зачем тогда тебя вешают?

В ушах менестреля тонко звенело, и он надеялся, что это надвигается всего лишь обморок, а не озверевшее от голода комарье.

Собеседник воздел толстый палец:

— Вот он, коренной вопрос современности. И у меня есть на него ответ. Это низкая месть Темного Властелина светлому и отважному эльфийскому народу. Меня вешают каждую тяпницу на потеху толпе, ибо я единственный, кто не стал подставлять выю злобному тирану, под пятой которого…

— Вы… что?

— Выю. То бишь шею, — пояснил эльф. — Заткнись и слушай. Не выношу, когда меня прерывают. Итак, под пятой этого темного предателя, попирателя добра и света, гнусного мучителя и злодея стонет все человечество, и эльфячество, и гномство. И оркство, — поколебавшись, добавил он. — А эти лавочники, это зажравшиеся экскременты тупых драконов…

Подошедший стражник внимал, подперев щеку кулаком в латной рукавице:

— Хорошо поет. Ну, чисто, соловей… Вот так бы слушал и слушал…

И лениво вынул эльфа из петли. Затем настала очередь Скайрыся. Едва веревки перестали менестреля удерживать, колени его подогнулись, и парень упал лицом вниз. Лютенка звенькнула, хрупнула и превратилась в груду перетянутых струнами дощечек. Стражник пиханул парня в тощий зад:

— Вставай, тут разлеживаться не положено.

— Отойди, душегуб! — эльф решительно дернул Рыся за пояс. Сгреб и сунул ему в руки имущество. — Ты проявил себя героем и доказал, что достоин. Идем, я отведу тебя туда, где нас ждут.

— Еще раз опоздаешь на повешенье — без штанов оставлю, — пригрозил стражник эльфу. Приятно зазвенело серебро.

Толстяк встряхнул вновь обретенного героя:

— Эй, планы меняются. Как тебя звать, кстати?

— Айре… стадии… студиель Сик… Ски… рысь, — произнес Рысь, запинаясь. Зубы стучали, язык онемел, губы не слушались. Да и имя он себе выбрал… ну слишком сложное.

— М-да, — произнес эльф задумчиво. — А меня Смит. Просто Смит. Для друзей. Надеюсь, мы подружимся.

И, повернув менестреля направо, пинком в спину придал ему ускорение.

Чем дальше уходили эльф со Скайрысем от лобного места, тем дома становились ниже, дым жиже, а улицы грязнее. Амбрэ здесь стояло такое, что немедленно хотелось брякнуться в обморок. И менестреля удерживало лишь лицезрение дерьма и помоев под ногами. Рысь брезгливо поджимал пальцы, старательно выбирал место, куда ступить, но полностью уберечься все же не смог. Радовало хотя бы то, что битого стекла здесь не было. Парень занозил нос, укрытый в расколотой лютенке. Обгоревшие, искусанные плечи горели под рубашкой. И что-то щекоталось, ловко избегая хлопающей ладони.

Смит сердито бурчал, следя за ужимками спутника, страшно недовольный задержкой, и бросал косые взгляды то на темнеющее небо, то на кривые переулки, разбегающиеся во все стороны, чтобы внезапно вынырнуть впереди вторым концом.

— Как-то здесь… неправильно, — жалобно пробормотал менестрель.

— А ты что думал, в сказку попал?

Эльф зафыркал.

— Все, пришли уже, — он небрежно ткнул пальцем в двухэтажную хибару, завершавшую улицу. Над хибарой изрядно поиздевались время и непогода. Обглоданные жучком черные балки выпирали из криво оштукатуренных, заляпанных известкой стен. И все строение кривилось на сторону, как пьяное, и было подперто корявыми брусьями, вбитыми в глинистый берег заросшего ряской и тростником озерца. В озерце квакали лягушки, над водой зудела мошкара. Зато лишенные окон стекла хибары были украшены пламенеющей вовчугой (4) и кокетливыми занавесками. А на гербовом щите над дверью изображена была смачная такая кружка, увенчанная пышной пеной и обведенная полукольцом непонятных Рысю рун.

— «Дрим одинокого эльфа». Дивное место.

Поднатужась, Смит опрокинул деревянную лохань, стоящую у порога, так что менестрелю пришлось скоропостижно подпрыгнуть, дабы избежать омовения. И стал ковшиком, прикованным к бочке, черпать дождевую воду, чтобы наполнить лохань заново. Предложил любезно:

— Ноги вымой.

Сам же достал из недр костюма щетку и стал старательно драть ею сапоги.

— Дивная корчма, — повторил эльф, разгибаясь. — Гномы строили.

— А почему… она такая?

— Кривая? — Смит воздел щетку к небу. — Так два придурка тут магическую дуэль учинили. Полгорода снесли. А корчма только покосилась. Правда, зодчий этого не пережил. Ушел под землю от стыда. И теперь только время от времени пропадают в погребах пиво и колбаса. Ну! Поболтать и внутри можно.

И пропихнул Рыся в двери.

Таинственный свет озарял середину залы, таинственные тени таились по углам. В них тоже кто-то прятался.

Смит на подобные мелочи внимания не обратил и направился прямо к стойке. Запустил по выскобленным доскам некрупную серебряную монету. Трактирщик ловко поймал ее и укусил. Полюбовался вмятиной на серебре, обтер о рукав и сныкал под передник.

— Как обычно?

— Только пива два.

Хозяин кивнул и, наполнив, протянул эльфу кружки, оплывающие влажной пеной. Выставил подле миску с чем-то лихо закрученным и щедро посыпанным крупной солью. Взяв заказ, спутники заняли последний пустой угол, и Рысь с облегчением вытянул ноги, поколотые сухим тростником, устилавшим земляной пол корчмы. Но насладиться пивом ему не удалось. Двери громко бамкнули о беленую стену.

— Эля! Или я тебя по стенке размажу! Бокал и блюдечко.

— О Темнейший! — Смит пополз под стол. — Меня здесь нет.

На мгновение из-под столешницы высунулась рука, сгребла кружку и горсть хрустящей закуси и тут же снова исчезла. Рысь остался в гордом одиночестве. И мог вволю разглядывать завернутого в плащ незнакомца, правда, большей частью со спины. Спина внушала.

Был вновь пришедший пониже попаданца-менестреля, зато вдвое шире. Болтались, доставая до лопаток, черные, в тон плаща, нечесаные волосы. Из них торчали эльфийские уши и двуручная рукоять широкого меча, упрятанного в изукрашенные стразами ножны. Плащ незнакомца подозрительно топырился на уровне бедер, отчего-то наводя Рыся на непристойные мысли. А остальное загораживал стол.

— Это кто? — спросил Рысь, нагибаясь.

— Сам Топинамбур Лютый! А теперь молчи…

А вот в трактирщике не было ни страха, ни почтения.

— И бокал, и блюдечко, и ночную вазу! — сварливым голосом возопил он. — А сколько ты мне должен уже — знаешь?! А не пошел бы ты в «Вонючего хорька»? Как раз дыра по тебе. Пустозвон!

Эпитет был несколько более энергичный, но Рысь, будучи интеллигентен, не осмелился бы повторить такое даже про себя.

— Темный и прислужник Темных! — прохрипел Лютый трагически. — Сегодня, когда год прошел с того дня, когда пепел моей возлюбленной, моей ласточки, моей феи Рапсодии унесся к небесам, что я вижу? Только подлую и мелочную неблагодарность! Только забвение веры отцов и презрение к нищему менестрелю. И за этих мерзавцев я кровь проливал! — Топинамбур рванул плащ на груди и разметал руки в стороны, становясь похожим на летучую мышь-переростка.

И тихо заметил:

— Ну, последний раз в долг, а?

— Только ради Рапсодии. Красиво горела.

С вытянутым лицом прошествовал трактирщик к середнему столу, неся в одной руке блюдечко, а в другой стеклянную кружку с каким-то странным пойлом. И не ясно было, то ли он скорбит по погибшей возлюбленной Лютого, то ли по тому, что за эль не будет уплачено.

Топинамбур принял кружку, резко выдохнул и втянул пойло в себя. Обтер рукавом рот. И скорбно замер над блюдечком. Трактирщик даже сочувственно похлопал его по загривку:

— Ну, будет, будет; ей в Заграньих чертогах лучше, чем на нашей грешной земле.

— Я отомщу! — прохрипел Лютый и закашлялся: похоже, эль пошел не в то горло. Хозяин поднял к балкам страдальческий взор:

— А ты знаешь, сколько сейчас стоят услуги мага-краснодеревщика?

— И за этих мерзавцев… я, — Топинамбур грохнул себя кулаком в грудь, — кровь проливал!

Взор трактирщика, сойдясь на нем, разом стал пристальным и жестким:

— Пожалуй, блюдечко тебе лишним будет.

— Отдай! — взревел Топинамбур.

— Не отдам.

Хозяин ловко выхватил посудину у него из-под носа.

— Они чего? — вновь обратился Рысь к своему другу под столом.

— Эль из вереска бело-розового здорово шибает в голову.

— А-а…

И ни Рысь, ни уж тем более Лютый с корчмарем не обратили внимания, что в дверях стоит, наблюдая за ними, обвешанная оружием, прекрасная, рыжеволосая эльфийка в балетной пачке и бронелифчике, выставив изящную ножку и закатывая зеленые, точно изумруды, глаза.

— Кх-кх-м, — покашляла она, пытаясь привлечь к себе внимание. И привлекла. Но не скандалящих мужчин, а девушки, вышедшей на шум на галерею над общим залом. Девушка тоже была эльфийкой и тоже рыжей. И глаза закатывала и ладони прижимала к острым ушкам совершенно так же. Только вот балетной пачки на ней не было, а поверх бронелифчика, перетекающего в броне-бриджики, имелась длинная, прозрачная ночная рубашка, перепоясанная на бедрах узким ремешком. Ремешок оттягивали длинный кинжал в ножнах со стразами (ну, эльфийская мода такая), раздутый кожаный кошель, карманный арбалет и овальное зеркало на длинной ручке. Болты к арбалету были вогнаны в гнезда портупеи, подчеркивающей грудь, а на плече висела мандолина. Или домра.

— Я Лаирнэ Лиарфаннан о’Элбрэт, эльфийская принцесса… полукровка, сбежавшая из вражеского плена, — переорала Лютого с трактирщиком леди у двери.

— Нет! Это я Лаирнэ Лиарфаннан о’Элбрэт, да рассудит нас Вереск! — девица наверху въехала пяткой в ограждение и полетела вниз, поскольку привычные к подобному обращению балясины раздвинулись, уступая дорогу. В полете девица умудрилась выбить из рук трактирщика блюдечко, и то впечаталось бедняге в лицо. Хозяин упал, и рыжая без последствий приземлилась сверху. И тут же вскочила, странным образом устроив руки у груди.

— Да стоит моим мечам запеть в ножнах — и страх пронзает врага, точно сталь! А эльфийская кровь кипит, разя направо и налево! — она крутнулась вокруг своей оси. — И что остается врагам?

— Да, что?!

— Завернуться в простыню и ползти на ближайшее кладбище!

И торжествующе взглянула на соперницу, считая ту поверженной. Девица у двери, встряхнув медной гривой, наклонила головку к точеному плечику:

— А огуречный сок ты от веснушек не пробовала?

И алчно сверкая глазами, наблюдала, как врагиня, звякая мандолиной, валится к ее ногам.

Прошла на середину зала; сдвинув арсенал, утвердилась на скамье:

— Трактирщик! Кружку эля из вереска! И не вздумай разбавлять.

Хозяин, сгребя в кучку ноги-руки, поднес чашу с элем красавице, подобострастно кланяясь и заглядывая в глаза. Лаирнэ приняла ее с надменностью королевы в изгнании и наклонила над лежащей так, чтобы эль цедился по капле в полуоткрытый рот.

— Вереск, — начала она назидательную речь, — оказывает на эльфов удивительное по силе воздействие. Стоит им лишь заслышать это слово, как они сбегаются в ароматные кущи, раздвигая их перед собой и сдвигая позади, как занавески. Катаются в нем, аки коты в валериане; и взращивают вереск от неприметного растеньица росточком не более чем по колено до размеров поистине устрашающих. А уж напитки из вереска почитаются ими превыше…

Рысь, приподнявшись над своим столом, увидел, что девица воистину права: Лютый тоже приподнялся, пялясь на нее выпученными глазами цвета тусклого изумруда, и «грабли» держал, как готовая служить собачонка. Менестрелю наконец-то удалось как следует рассмотреть собрата по профессии, и на какой-то миг он ощутил желание, следуя примеру Смита, тоже убраться под стол. Был бы Топинамбур хорош по-своему, на ихний эльфийский лад: рубленое лицо, раскосые глаза и чувственные губы, вот только шрам рассекал его рожу от уха до уха, и по носу не по разу прошлись копром. Или пестом, учитывая техническую отсталость здешнего мира. Ну и уши, эти уши никак нельзя было одобрить.

— Не зря алхимики пишут на бочонках с вересковым элем, — продолжала рыжеволосая дева поистине боговдохновенную речь, — «Смертельная доза. К эльфам не относится».

Отвлекли Рыся от слишком уж пристального созерцания воина-менестреля и двух рыжих красоток ритмичные толчки в столешницу снизу. Это Смит бился о доски головой. Парень заглянул под стол:

— Ты чего? Ты же себя демаскируешь…

— Я ненавижу вересковый эль! Или я не эльф? Или я не нормальный?

Рысь погладил беднягу по плечу:

— А может, тебя закодировали?

Смит глубоко вздохнул и успокоился. Между тем лежащая, не то под воздействием пламенной речи, не то липкой гадости, льющейся на лицо, стала подавать признаки жизни. Лютый наклонился над ней, нервно облизываясь и дергая плоскими ноздрями.

— Надо сделать искусственное дыхание.

Он впился в испачканные элем губы и, сочетая искусственное дыхание с массажем, бодро полез ладонью под бронелифчик.

— Не трогайте меня! Я не люблю, когда меня чужие обнимают! — отперлась от первой помощи рыжая, удачно двинув Топинамбура коленом. Эльф ухнул и обмяк.

— Браво, сестренка, — сидящая отставила чашу и раза два свела и развела ладони. — И поскольку мы выяснили в нашем маленьком поединке, что Лаирнэ все-таки я, то придется тебе назваться другим именем.

Рыжая в ночнушке ковырнула ногою пол и надулась, не признавая себя побежденной, но не отваживаясь вслух о том сказать.

— Не испытывай мое терпение.

— Струна Забора. Это мой сценический псевдоним, — поведала соперница, мило краснея. — Но… если для тебя это слишком сложно, зови меня Бомжиха.

Лаирнэ закашлялась и опрокинула в себя остатки эля.

— Нет-нет, вполне. А…

Между тем Лютый, перебирая ладонями ножку стола, привел себя в вертикальное положение и мрачно воззрился на рыжих, пытаясь уразуметь, которая из двоих ему приложила. И вправду ли их двое. Струна охнула, одну руку устремила к менестрелю, а второй схватилась за грудь:

— Это он! Великий герой! Тот, к которому я несла свое истерзанное сердце!

— Ого! — заметила эльфийская принцесса. — Ты точно уверена?

Менестрелька извлекла из-за пазухи кусок пергамента, выглядящий так, будто им регулярно вытирали сковороду.

— Я сняла это… со столба… и ношу у сердца.

Она развернула пергамент жестом глашатая, зачитывающего императорский указ:

— «Четыре полновесных серебряка тому, кто укажет местонахождение Топинамбура Лютого по прозвищу Красавчег, повинного в пошлости, глупости и отсутствии музыкального слуха. Раса, возраст (предположительно), приметы…» — «Совпадают», — объявила рыжая в ночнушке с придыханием. — «При поимке особо опасен. Можно скончаться от смеха».

— Ложь! — возопил менестрель и, вырвав у Струны пергамент, стал запихивать в рот. — Я кува бовше штою!

— Действительно, он, — покусывая губку, признала Лаирнэ. — Но на героя как-то не тянет.

Струна и Лютый не разорвали ее лишь потому, что в таверну снова кто-то вошел. Вернее, не кто-то, а два вполне конкретных мужика в черных сагумах, натянутых поверх чешуйчатых доспехов. Были оба в круглых, похожих на тазики шлемах, так что их расовую принадлежность Скайрысь определить не смог. У обоих при бедрах болтались широкие короткие мечи, а левые кулаки закрывали баклеры. Один, кроме прочего, был вооружен еще и арбалетом. Какой нечистый занес этих двоих в «Дрим одинокого эльфа», Рысь, кстати, тоже представлял не особо. Может, им просто хотелось промочить горло. Или поинтересоваться, который час. Или даже: как пройти в библиотеку? Вот только черным почему-то не обрадовался никто, кроме трактирщика. Впрочем, каждый из завсегдатаев отреагировал по-своему. Кто-то, подобно Смиту, полез под стол. Кто-то, обогнув залу по стеночке, устремился к выходу. Пара особо умных деловито взлетела по лестнице, скрываясь в нумерах. И только Красавчег рвался в бой. Он снял с пояса и поцеловал лютню и, привстав на колено, протянул ее Лаирнэ:

— Сберегите ее для меня. Если я погибну, то… пусть она напоминает вам обо мне.

Красавчег вытер скупую мужскую слезу. Струна Забора надулась. «Эльфийская принцесса» показала ей язык. А Топинамбур стал вытаскивать меч. Именно стал, а не выхватил с шипением или свистом, чтобы воткнуть в беззащитное горло, как это представлял себе Рысь. То есть, выхватить-то эльф попытался, но… запихать цвайхандэр в ножны было ошибкой критической. Лютый снял меч со спины, разложил на столе и задумчиво на него уставился. Потом перевел взгляд изумрудных глаз на Забору:

— Держи конец!

Струна покраснела, но догадливо ухватилась за ножны как можно дальше от рукояти. Эльф, пятясь задом, извлек клинок. Черные, заговорившись с трактирщиком, не обращали ни малейшего внимания на возню за спиной. Рысь мучительно решал нравственную дилемму, окликнуть их или не стоит, сжимая кулаки у груди и распаляя себя воспоминаниями о позорном столбе. Лаирнэ с лютней перебралась на лестницу и подкручивала колки, должно быть, собираясь подбадривать сражающихся песней.

— Благословляю тебя на бой! — возопила менестрелька, крест-накрест взмахивая мандолиной.

Лютый закряхтел и воздел цвайхандэр над головой. Потолочная балка разошлась с его кончиком на какой-то полудюйм; увлекаемый тяжестью клинка, менестрель совершил пируэт, пьяно покачнулся и затормозил, впечатавшись в стойку боком. Меч же, продолжая неуклонное движение, проскочил над головой хозяина корчмы и застрял в дубовой бочке за его спиной. Из трещины потекло липкое и зеленое: судя нестерпимому сенному по запаху, лучший вересковый эль.

— Ах ты пля… — с последним непечатным словом о голову Топинамбура разбилась массивная глиняная кружка. Мужики в черном повернулись и с интересом уставились на врага. Менестрель застыл в немом наслаждении, ловя языком текущее по щекам и капающее с носа пиво.

— Они никого не жалеют: ни жен, ни детей, ни имущество! — возгласил Топинамбур со слезою в голосе, обхватывая себя за плечи. Судорожно задергал руками и разразился тирадой, явно превзошедшей вокальные и интеллектуальные возможности хозяина корчмы.

— Что, ножи застряли? — сочувственно поинтересовался мужик с арбалетом. Лаирнэ выбила по струнам дикий ритм.

— Ах ты! — Лютый воздел ногу, пытаясь въехать врагу в живот. Не то чтобы не попал, но угодил по стойке, у которой враг был секундой раньше. И взвыл, схватившись за ступню.

— Черные подлецы! Я вам не сдамся! — он перекатился через голову и, кинув Струну себе за спину, попытался повалить между собой и черными стол. Массивная дубовая мебель валиться не желала. Лютый побагровел, Струна страстно пыхтела из-за его спины.

— А ты знаешь, сколько стоит ремонтная магия?! — надрывался трактирщик, примериваясь в Лютого горшком.

— Спокойно! — проорал черный без арбалета, приближаясь к менестрелю с фланга и размахивая щипцами для разбивания угля. — Мы берем его в клещи.

— И в кочергу! — взмахнув вторым оружием возмездия, поддержал товарищ.

— Ой! — пискнула Забора прежде, чем свалиться в обморок.

— Убили! — взвизгнул, подаваясь вперед, Рысь, изнывающий от любопытства. Визг отвлек стражников, Лютый успел нырнуть под стол. Смит решительно потянул напарника туда же. Правда, столы были разные. Смит прижал палец к губам. Мол, сиди и нишкни. Но что-то толкало и подзуживало Рыся и далее наблюдать за ходом сражения. Не то чтобы ему и вправду хотелось геройствовать, но рыжие эльфочки были даже очень ничего. И ушки острые в меру.

— Вылазь! — орали стражники, вороша под столом Топинамбура щипцами и кочергой.

— Вылазь, а то хуже будет!

— Не выйду! — хрипел Красавчег. — Эльфы не сдаются!

Тут «эльфийская принцесса» взяла вовсе уж душераздирающий аккорд, и горшок с геранью чвякнул с подоконника.

— Ах чтоб тебя! — замахнулся корчмарь полотенцем. — Зараза ушастая!

— На себя посмотри, — отозвалась Лаирнэ флегматично. А потом с воплем «За родную эльфийскую родину!» выставила черных из корчмы.

— Победа за нами! Враг бежал! — сообщила она, заглядывая под стол к Топинамбуру.

— Рапсодия! Я отомстил за тебя! — проревел он и выполз на карачках. Оглядел бесчувственную Забору и решил излить в песне скорбь по павшей в бою сестре. Но «сестра» зашевелилась, приподнялась и с томным вздохом приложила ладонь ко лбу.

— Ах, мне нехорошо.

— Эля! — взревел Лютый. — Девушке нехорошо.

— Девушку нашел, — фыркнула Лаирнэ. — Вот я, между прочим, несмотря на все тяготы рабства и плена, себя блюла. Могу доказать, кстати.

Струна скривилась:

— Уж кто бы говорил.

Лютый закрутил башкой между рыжими. Рысю показалось, она поворачивается на сто восемьдесят градусов, как у филина.

— Ну… хм… я верен сожженной Рапсодии. Но если кто-то проверит и подтвердит…

Лаирнэ дернула левым плечиком, Забора правым, и обе надулись, терзая друг друга взглядами.

— Я бы проверил… — протянул Смит из-под стола.

— А кто это у нас тут хочет комиссарского тела? — плотоядно ощерился Топинамбур, оглядывая окрестности.

Скайрысь понял, что они со Смитом, как никогда, близки к провалу.

Спасти их могло только чудо.

И оно произошло в виде толстого металлического кольца, о которое Скайрысь споткнулся задом, стараясь как можно глубже отползти под стол. Кольцо было холодное, тяжелое, и внушало… по крайней мере, надежду на спасение. Изловчившись, несчастный менестрель потянул за него изо всех сил. Смит помогал ему громким сопением из-за плеча.

А зловонное дыхание Топинамбура ощущалось уже совсем близко. Оно источало миазмы верескового эля и луковой похлебки. Не менее зловеще хлопали совсем рядом знаменитые эльфийские уши.

Рысь напряг все силы и дернул… Люк с жутким скрипом поехал в сторону, и если бы эльфийским принцессам в тот самый момент не приспичило в песне выяснить, которая из них более девственна, на этой истории можно было бы поставить точку.

А так беглецы успели сигануть в люк, захлопнуть его за собой и тяжело задышать, согнувшись пополам и держась за колени. Глаза Смита ярко светились в темноте. Больше вокруг ничего видно не было.

— Где… мы? — жалобно спросил Скайрысь.

— В погребе, конечно, — бодрым голосом отозвался Смит. Подпрыгнул и сорвал с потолка нечто, пахнущее копченой колбасой. Разломил надвое и сунул долю Рысю.

— Хозяин — скотина, зажимает самое вкусное. Оборонный погреб это, на случай войны между эльфами и гномами. А еще орки могут набежать… — и стал жевать, мечтательно закатив глаза.

— А часто они того… набегают? — дрожащим от пережитого напряжения голосом поинтересовался менестрель и тоже вгрызся в колбасу.

— Да лет пятьсот назад… или семьсот. Пока Темный на трон не сел.

— А продукты свежие…

— А это такая трактирная магия, — ухмыльнулся эльф. — Ты ешь, не стесняйся.

Но у Рыся почему-то пропал аппетит.

Он пошарил вокруг руками, нащупал бочку с крышкой и присел, потому что ноги отказывались его держать.

— А как мы отсюда выберемся? Этот… Лютый уйдет?

— Счазз! — зафыркал Смит. — Если у него загул по Рапсодии, он не уйдет, пока весь кабак с землей не сравняет. Ну, или пока стража не заберет.

— А когда заберет? — робко поинтересовался Рысь, не понимая причин его веселья.

— Ну-у, — Смит задумчиво укусил себя за палец и долго дул и плевал на него, шипя сквозь зубы. — Они посовещаются, подумают, стоит ли с эльфийскими девами связываться. Уже одна наша дева — это сила! А если две… да еще принцессы… да еще с лютнями…

— Это нечистая сила, — выпалил Рысь внезапно для себя.

— Дурак, — Смит в воспитательных целях постучал спутника по лбу попкой колбасы. — Гигиена — наше все. Даже Темный властелин одобряет и всецело поддерживает.

— И эльфов вешает.

— Ну-у, — Смит пошуршал плечами. — Бывают отдельные перегибы на местах. А с другой стороны, если бы не эти перегибы, на что бы мы сегодня ужинали? Ну давай, доедай колбасу, и будем отсюда выбираться.

— Не хочется, — Рысь сунул эльфу недогрызенный кусок. — А куда выбираться, наверх?

— Сдурел? — Смит легонько постучал его по лбу. — Там Лютый! А ты знаешь, что он со мной сделает, если поймает?

— Не знаю.

— Вот, правильно. Лучше не знать. Собираем тормозок и уходим в канализацию.

— А она тут есть?

— А то. Ведь гномы строили! Давай, бери вот этот бочоночек пива, а я колбаски с сальцем прихвачу, — он плотоядно зачмокал и несколько раз подпрыгнул, обдирая с балок упомянутые продукты.

— А я не вижу ничего, — пожаловался Рысь.

— Да-а… — Смит задумчиво щелкнул пальцами, и в воздухе зависла горящая свечка. — И на что ты вообще годен, а, герой?

Скайрысь спрыгнул с бочонка и выставил вперед левую ногу:

— Я менестрель!

— Блин, — эльф тяжко вздохнул, прижимая копчености к груди. — Я попал.

— Ты, я… и тромбон…

Жаркий шепот духовика Петровича резонирует под сводом Большого театра.

— Затейник, — игриво шепчет в ответ Зинаида и кокетливыми прыжками несется на авансцену. Декорации, приготовленные к спектаклю «Аида», жалобно потрескивают, а в душе примы играют скрипки. И литавры. Ну, еще, может быть, где-нибудь, совсем так фоном, рояль «August Forster», инвентарный номер «У — 248».

Петрович, тихо матерясь и поминая грудную жабу, трусит следом. Черные фалды красиво развеваются за спиной, браслетки на руках Зинаиды побрякивают до-бемолями, а египетские глаза выразительно поблескивают с перемазанного гримом смуглого лица.

— Зина, — натужно сипит Петрович. Прима, сжалившись, притормаживает и, развернувшись, раскрывает объятия. Тромбонист, не рассчитав, что кокетка сдастся вот так вот сразу, с разбегу утыкается носом в пышную грудь и восторженно ахает:

— Амнерис!

— Иуэомиэленей… — отзывается чувственное меццо, а Петрович подымает волоокий взгляд и завороженно спрашивает:

— Че?

— Не обращай внимания, — прима упирается спиной в рояль и восторженно запрокидывает голову к зениту и заинтересованно следящим за действом осветителям, — люби меня!

(Сейчас уже неважно, каким образом пресловутый инструмент под номером «У — 248» затесался в декорации царского дворца Мемфиса. Как всякий уважающий себя рояль, он просто обязан был попасться на пути лирической героини и сыграть сюжетообразующую роль.)

Петрович, откинув дрожащей рукой крышку, с залихватским гиком водружает Зинаиду на клавиатуру, родив в недрах театра потрясающий по своей мощи диссонирующий аккорд диапазоном октавы в три. Прима восторженно ахает, рвет бабочку на груди музыканта, а коварные колесики, не выдержав страсти и веса прелестницы, внезапно оживают.

— Зин, ты куда? — обалдело спрашивает Петрович, глядя, как удаляется, набирая скорость, рояль с распластавшейся на нем примой.

— Я лечу-у-у! — последний раз вибрирует в главной люстре восторженное меццо, и «August forster» с грохотом рушится в оркестровую яму…

— На колени, смертный! — прохрипел Смит, едва не задувая свечку. — И молись!

— О чем? — не понял Рысь.

— Чтобы ОН тебя не услышал!

И сам, согнувшись, несколько раз тюкнулся лбом о каменный пол.

— Да кто он?

— О черном акыне слыхал?

— Ну, э… — менестрель растерянно пожал плечами.

— Так вот, — эльф стал загибать толстые пальцы, уронив добычу. — Черный альпинист… подводит жертву к краю и сбрасывает в пропасть. Черный спелеолог… подводит жертву к краю и сбрасывает в пропасть. Черный архитектор подводит к краю и… сбрасывает в канализационный колодец.

— А черный акын?

— А он поет!

— Кто, кто меня звал?! — сиплый, гулкий голосище заставил Смита подпрыгнуть, а Рыся — бухнуться на колени.

— Ну вот, накликал!

— Кхе-кхе, — послышалось снизу, и менестрелю в первую минуту показалось, что в кладовую вперся упитанный кот. Но свечка Смита спланировала ниже, осветив кряжистого парня с окладистой черной бородой, росточком Скайрысю по колено. Одет незнакомец был в пыльный скафандр без шлема и без сапог. Ноги его украшали трогательные полосатые носочки домашней вязки. Борода была нечесаной, две здоровые вороные с проседью косы свисали с головы за ушами. К спине вместо баллонов на широком ремне крепились набор барабанчиков и лютня с двумя грифами.

Смит судорожно хлопнул гламурными ушами:

— Мы никого не звали… э… уважаемый.

— Ноль-пятый. Неужели и это забыли? А когда-то мое имя гремело. Ой-ей как гремело. Я входил в Черный совет, распахивая дверь ногой.

— Он входил, — подтвердил Смит.

— Простите, я еще никого тут не знаю, — сказал Рысь и поскользнулся на колбасе. Его похлопали по щекам справа и слева — одинаково сильно. И встревоженный эльф поводил свечкой перед мутным взором:

— Рефлексы вроде работают.

— Вы правы, коллега, — Ноль-пятый что-то с хрустом раскусил. — Вообще-то я вам благодарен за вызов, парни. Никак не получалось войти в замкнутый контур без пароля.

— Не стоит, — отозвался Смит торопливо. — Оказывать помощь ближнему — наш святой долг. Я Смит, просто Смит, — он вытер о штаны и протянул Ноль-пятому ладонь. А он — Скайрысь Айрастидиэль.

— Эльф? Королевского роду, что ли? — черный акын дернул носом-уточкой. — Имя без пол-литры не выговоришь.

Смит покривился:

— Ты на уши его посмотри. Ну разве может потомок королевского рода обладать такими ушами?

— Хм, — не только посмотрев, но и пощупав, согласился Ноль-Пятый. — Действительно. Совсем я в подземельях одичал.

И прищурил крупный карий глаз:

— Ребяты, вы мне пивка не нальете? А я вам за то спою грустную историю моей судьбы.

— Давай лучше прозой, — отрезал Смит, покосившись на темные балки, подпирающие низкий потолок. Черный акын утер скупую слезу:

— Эх! Темнейший с тобой! Наливай!

Опростав полубочку, рыгнув и утершись, черный акын поерзал на второй бочке, еще непочатой, и горестно подпер обвисшие щеки кулаками.

— Как сказал твой любезный друг, Айрасти-как-тебя-там, я врывался в черный совет, открывая дверь с ноги. В тот роковой день произошло то же самое. Я распахнул дверь в святая святых совета, двинув пористой подошвой шнурованного ботинка. И тут же залег, пережидая летящие в нее колюще-режущие предметы, лазерные лучи, файерболы и пару-тройку миниатюрных эмоциональных гранат. И в самом деле, — Ноль-Пятый почесал подбородок, — чего так переживать, если совет обсуждал всего-то понижения налога на добавленную стоимость плодово-выгодных культур в условиях почти крайнего почти севера.

Полюбовался вытянутым лицом Скайрыся.

— Вот и я говорю: ерунда и скука смертная. Когда я нес им поистине эпохальное известие о нападении на нашу галактику «комбайнеров». Три флота Светлый суверен прислал в этот раз, между прочим, — Ноль-пятый приосанился. — «Жатка», «Молотилка» и «Веялка». Пять простых дредноутов, пятнадцать боевых, двадцать десантных транспортов на гравитационных матрасах и канонерская лодка «Дневная ваза», флагман, движутся в нашу сторону! И все это я советникам сообщаю, даже тарелку с наливным яблоком включил для наглядности, а там прогноз погоды, ну не свинство ли?

Смит кивнул: свинство. И припал ко второй полубочке с пивом.

— В общем, пока я все это им объяснял и показывал, «комбайнеры» уже высаживали десант штурмовиков в ключевые точки империи. А их флагман повис в пяти километрах над нашей столицей.

— А как ты понял, что в пяти?

— Приборы показали, — Ноль-пятый постучал себя кулаком по груди в области сердца и даже как будто вырос. — И я осознал: за державу обидно! Ведь если не я, то кто!.. спасет меня, страну и планету? Я взлетел на вершину Темнейшей башни, сбив с лифта ограничители, проверил координаты, уточнил разброс и, — он сделал эффектную паузу, воздевая длань, — послал наверх свой несравненный голос. Кхе-кхе…

— А дальше? — Рысь круглыми глазами смотрел на рассказчика.

— Обломки «Ночной вазы» в пяти километрах в окружности собирали.

— А замок?

— А над замком сработала противометеоритная защита. Но Темный властелин обиделся. Ох, как он обиделся! — Ноль-пятый затрясся. И повернулся к Смиту: — П-плесни-ка еще п-пивка.

Выпил. Обтер с губ пену. Перестал дрожать.

— Во-первых, никто на нас не нападал. Это пифии, заразы такие, бракованную оптику мне подсунули, с пауками. Ладно, свой гарем заложниц, потерянный вместе с «Вазой», владыка мне простил, даже был доволен. Ладно, компенсацию за станцию лет через пятьсот ударного труда я бы выплатил тоже, даже скорее — если с премиальными. Но вот Ноль-Пятнадцатого он мне простить не смог. Да и я себе… Он был лучший, лучший среди нас! Настоящий герой!

С балок посыпалась труха. Смит со Скайрысем втянули головы в плечи. Но, должно быть, сила голоса была утеряна акыном безвозвратно. Он вздохнул, бросил пустую кружку и вгрызся в колбасу.

Какое-то время в погребе царило перемежаемое чавканьем траурное молчание.

— А кто… ну кто он был, этот пятнадцатый ноль? — нарушил его первым Рысь.

— Ноль-пятнадцатый. Лучший полевой агент. Конечно, не вампо-демочка, но все равно лучший. Ихор, Харик, Хоша… — перечислял черный акын, сведя пальцы у груди и горестно глядя на потолок. По небритым щекам бежали слезы. — Он же Шниперсон Сара Патрикеевна. Профессионал боевых искусств, мастер перевоплощения…

— Он что, совсем умер? — сглотнул менестрель.

— Лучше бы совсем.

Ноль-пятый сжал кулаки.

— Очнувшись от глубокой комы при падении «Вазы», он вообразил себя светлым паладином, защитником невинных и угнетенных. Подобрал плазменное ружье, завернулся в белую простыню и отправился причинять добро и справедливость. В Трибале сорвал конференцию эльфов «Маразм и оргазм в условиях природного долголетия». В Р’инбе лазал по заброшенному магоубежищу, простукивая стены и крича: «Где у вас тут аварийный выход»? И это были еще цветочки.

— А ягодки?

— В Дабке, — поник главою черный акын. — Хоша влез в песочницу, отобрал у ребенка совочек. И с воплем: «Всех порешу, один останусь!» — кинулся брать штурмом орочий детский сад. А поскольку виновным за его подвиги признали меня, пришлось уходить в подполье. А вы почему здесь?

— У Лютого загул по Рапсодии, — Смит толстым пальцем указал на потолок. — Как бы весь Сархаш не снесли.

— «Красавчег» здесь? — оживился Ноль-пятый.

— И две эльфийские принцессы, — предупредил ушастый сурово.

— Перепою. Переору! — агент с чувством раздавил пивную кружку. — Да если я поднесу Темнейшему Топинамбура, да на золотом блюде с рюшками… Он мне даже Хошу простит!

— Стоять! — завизжал Смит не хуже акына. — Ты нам обязан желание!

— Ну? — спросил Ноль-пятый сурово.

— План гномьей канализации.

И перед спутниками появился план. В воздухе повис сложный узор светящихся нитей, шевелясь и помаргивая от сквозняка. Эльф ухватил нить за кончик и стал сматывать на кулак, пока не получился золотой клубок. Рысь осторожно потыкал его пальцем, получив разряд статического электричества.

— Спасибо, браток, — произнес Смит с искренним чувством, но черного акына рядом уже не было.

— И мы смываемся! — подхватывая сумки, заорал эльф и пинком отправил Рыся в дыру, открывшуюся в стене. Не ожидавший такого свинства менестрель пролетел вперед и съехал в наклонный колодец, обжигая трением штаны на заду и ладони, которыми безуспешно старался затормозить. При этом он орал так, что даже охрип. А заткнулся, клацнув челюстями, когда свалился с невысокого порожка на пол и на секунду лишился дыхания. Еще и упитанный эльф, съехав следом, больно врезался Рысю в спину.

— Ноги в руки! Живей! Живей! — орал Смит, как рабовладелец на раба. — Сейчас начнется!

И началось. Пол под попой Рыся ощутимо вздрогнул.

— Жопу оторвал и побег!

— К-куда?

— Туда-а!

Смит швырнул под ноги золотой клубок, и тот покатился вдоль длинного низкого тоннеля, подпрыгивая в такт дрожанию пола. Над клубком, кое-как освещая дорогу, парила Смитова свечка.

— Что это?.. — выдохнул Рысь набегу.

— Акын! Два! Двигайся… или нам конец!

— Я о клубке… ваще-то…

Бежать они долго. Пока толчки не прекратились, а клубок, размотавшись окончательно, золотой нитью не улегся на ровном, без единой трещинки полу.

— Говорю же: гномы строили, — Смит затрещал ушами, выбивая из них цементную пыль. Рысь согнулся, держась за бок, тяжело, с присвистом дыша. Эльф вытянул из сумки щетку и стал приводить в порядок одежду. — А это УНОГ — универсальный навигатор ограниченного действия. Знатная штука. Ноль-пятому он сейчас без надобности. Эх, такая легенда померла…

Рысь обрушился на пол, продолжая хватать ртом воздух, что, лежа на животе, выходило с трудом.

— Почему… померла? — хрипло спросил он.

— Потому что без поддержки пошел на Топинамбура. Переоценил свои силы, значит. А для героя важна команда.

Менестрель сплюнул серой от пыли, колючей слюной. Челюсть до сих пор болела. Да вообще у него болело все, что могло болеть.

Рысь проспал бы еще сладко и долго и кинулся в сеть рассказывать приятелям, какой сон с приключениями ему сегодня приснился — не растолкай его самым грубым образом Смит.

— Вставай, блин, уже! Вставай, говорю! Ты мне все ухо отлежал!!!

Менестрель заорал и вскочил. А потом уже проснулся. Орк-таксист не соврал. Собирая деньги на дантиста, он обобрал пассажиров, как липку, но шкуры им оставил — две пятнистые от грязи, лохматые набедренные повязки. А все остальное исчезло. Включая сумку, плащи, серебро Смита и колбасу. И даже обломки лютенки.

Эльф бегал, хлопая ушами, по сельской местности, где их высадил коварный орк. Потом этими же ушами прикрылся от почти отвесно падающих солнечных лучей и пригорюнился. А Скайрысь зевал, осматриваясь. Есть ему пока не хотело, пить тоже. А нужду он справил под каким-то деревом. Именно под каким-то: как городской житель, он бы еще смог отличить березу — она белая не только внизу от побелки. И клен — но последний только осенью.

Набедренная шкура воняла, тело чесалось. А в остальном… Пейзаж вокруг был тихий и мирный, можно сказать, идиллический. В траве стрекотали какие-то насекомые. Над цветами парили пчелы. Или шмели. В общем, парил кто-то. Впереди среди деревьев виднелась серая крыша какой-то постройки. И Рысь гордо указал пальцем:

— Там люди. Они нам помогут.

— Такой большой — и такой наивный, — пригорюнился эльф. — Ладно, давай подкрадемся. Может, яйцо удастся украсть из-под курицы. Если там куры есть.

— Благородный эльф не должен опускаться до воровства! — возмутился Рысь.

— Ага, только кушать хочется.

Смит присел, с головой исчезнув в некошеной траве. Та закачалась и пошла полосой там, где эльф сквозь нее сочился. Рысь с тяжелым вздохом встал на карачки и двинулся следом.

Добирались он до хутора долго. Шустрый эльф намного Рыся обогнал, и где теперь шастал, было непонятно. Сам же Рысь дополз до придорожного указателя: крученого деревянного столба, посеребренного дождями и временем, — и прислонился к его теплой поверхности спиной, отдыхая. Есть и пить хотелось все сильнее, аж крутило живот. Локти и колени он натер, изгваздал в мусоре и травяном соке. Голову припекало.

Что написано на табличке какими-то рунами — Рысь так и не смог прочитать. Это при том что любой уважающий себя попаданец сразу же умеет и читать, и писать на языке той страны, в которую попал. Ну не свинство ли? Или он, Рысь, не уважающий себя попаданец? Или страна ему попалась неправильная?

Бедняга вздохнул и облизал потрескавшиеся губы. Пить уже хотелось немилосердно. А все ползком, по траве… Пивка бы холодненького. Или хоть этого их верескового эля.

— Ползи осторожно… — прошептали у него над ухом. Рысь подпрыгнул и заорал от неожиданности. Лапища Смита мгновенно прикрыла ему рот. Менестрель задергался. Инстинкты требовали кусаться, воспитание — не брать в рот всякую гадость. Мало ли какие там бактерии. — Тихо!

Эльф выпустил спутника, убедившись, что тот больше не орет. И тяжело примостился рядом.

— Печа-аль… Я сижу, а она стоит. Я все сижу, а она стоит…

— Кто?

— Баба.

Он сладко причмокнул и взмахнул ушами. Добавил:

— У нее нож.

Менестрелю вообразилась жуткая маньячка, охотница за головами, ну, или хотя бы за ушами, эльфийскими. И навещать хутор мгновенно расхотелось. Рысь облизал потрескавшиеся губы:

— Где стоит?

— У колодца, во дворе.

Фантазия Скайрыся проделала резкий разворот от маньячилы к запотевшему ведру, полному студеной колодезной воды. Оставайся у менестреля сейчас одежда с рукавами, он бы закатал эти рукава, готовясь к рукопашной за это воображаемое ведро. За колодец! За всю воду в мире! А так он только распрямился, одергивая набедренную повязку, готовый повергнуть зло, в лице бабы с ножом, голыми руками.

Смит причмокнул и подтолкнул Рыся к полускрытым травой покосившимся воротам, готовый защищать ему спину.