г. Муром, 1999 год

Бабушку Максима все считали чудачкой. Мать потому что та рассказывает ему «всякие дурацкие сказки»; отец за то, что уже в зрелом возрасте она внезапно увлеклась рисованием; соседки за образованность и нелюбовь к сплетням; случайные прохожие — за изящные старомодные шляпки и сшитые на заказ платья, в которых Люция Аркадьевна выглядела настоящей леди. Словом, причины имелись, но все они, по мнению двенадцатилетнего Макса, были откровенно идиотскими или ошибочными. Что такого чудаческого в человеке, который занимается любимым делом, не говорит ни о ком гадостей и носит красивые вещи?

Правда, картины бабушка и впрямь рисовала причудливые. На первый взгляд, люди на них казались вышедшими из-под кисти ученика начальной школы — с их неправильными овальными лицами, слишком маленькими или чрезмерно большими глазами и губами, плоским носом и почти полным отсутствием теней. Но чтобы угадать, с кого писался персонаж, достаточно было увидеть оригинал хотя бы единожды. Несмотря на кажущуюся простоватость, героев узнавали чуть ли не с первого взгляда, и Максим не раз слышал восклицания вроде:

— О, это же наша Семёновна!

Ещё одной отличительной чертой бабушкиных работ были загадочные ореолы всевозможных оттенков. Они переходили из сюжета в сюжет и придавали картинам особую атмосферу — солнечности, отрешённости, безнадёжности, скверны… Ореолы окружали изображённых людей и расползались в стороны — соприкасаясь друг с другом, словно щупальца осьминога или переплетённые ладони. Потому полотна нередко производили двойственное впечатление: персонажи могли улыбаться и выглядеть добрыми, а грязные цвета их ореолов вызывать отторжение.

Учительница Максима, Людмила Андреевна, водившая их класс на выставку в историко-художественный музей, долго разглядывала каждую картину и в конце похвалила Люцию Аркадьевну, назвав её тонко чувствующим человеком, а этот стиль рисования наивным.

А вот маме Максима, Марине Николаевне, работы не нравились — в одной из семейных бесед она заявила, что они «примитивны». И хотя бабушка ничуть не обиделась, даже согласилась, да и в книге про живопись Максиму попадался термин «примитивизм», но слово показалось ему холодным и колючим, и даже в мыслях он никогда не называл им бабушкины картины.

Что же касается «дурацких сказок»… Их не было. Зато у них с бабушкой имелась общая тайна, о которой Максим не рассказывал родителям. Нет, несколько раз пробовал подступиться с разговором, но те реагировали на «затравочные» вопросы с таким неприкрытым сарказмом, что ему быстро надоели эти попытки. Потому-то, когда мать дозналась об их секрете и обозвала его «дурацкими фантазиями заигравшейся в детство старухи», Максим рассердился и возразил, что бабушка, в отличие от неё, никогда не врёт. В конце привёл свежайший пример её лжи, хлопнул дверью и заперся в своей комнате.

Стоял субботний майский день — тот самый день, когда он последний раз видел бабушку. Но в ту минуту, раздосадованный, садясь за стол с книгой в руках, Максим этого ещё не знал. Некоторое время он читал, постепенно успокаиваясь, и вскоре так увлёкся приключенческим романом, что ни за что не оторвался бы, если бы в тихом шёпоте за стеной не расслышал бабулино имя. Нахмурившись, отложил книгу и насторожился. Слухом Макс отличался отменным, почти звериным, поэтому без труда разобрал возмущённые слова матери:

— Пойми, Тимур! Твоя мать мне даже нравится! Но ты слышал его сегодня? Слышал?! Я уверена, это её влияние! Мало того что она рассказывает Максу байки о волшебных невидимых домах и несуществующей сестре-близнеце, так ещё и настраивает его против нас! Ты считаешь нормальным, что она выставляет нас лжецами в глазах ребёнка?

— Не городи ерунды. При чём здесь мать? Думаешь, нужно много ума, чтобы вычислить твоё враньё? Он уже достаточно взрослый, чтобы понять, что ты сейчас сильно устаёшь и по вечерам хочешь отдыхать. А ты зачем-то придумала, что тебе дали на дом проект. Запираешься в комнате, смотришь телевизор и хихикаешь. Сама виновата.

На несколько секунд наступило затишье — до Максима доносилось лишь недовольное сопение матери, не желающей признавать правоту отца, но вынужденной это сделать. Наконец она скрипнула зубами и неохотно выдавила:

— Ну ладно. Допустим, ты прав, и он сам догадался. Но это не отменяет того, что Люция Аркадьевна вешает ему на уши лапшу про невидимые дома и исчезнувшую сестру-близнеца. Ты говорил с ней? Что она сказала?

— Показала свидетельство о рождении сестры, — хмуро буркнул отец. — Рассказала кое-что. Её звали Владилена, и она исчезла в 42-году, когда им было по десять лет. В 45-м закончилась война и стало известно, что их родители не вернутся, поэтому мать удочерила тётка. Позже они переехали в другой район города, и знакомых, которые знали бы о сестре, не осталось. А в 55-м, за несколько лет до моего рождения, тётка умерла. Своих детей у неё не было, вот и вышло, что не осталось совсем никого, кто подтвердил бы мамины слова. Но сестра была. Это точно.

— Не помешает уточнить в архиве, — въедливо заметила мать. — Учитывая тот бред, что она рассказывает про дом… Мало ли. Из-за её историй у Макса совсем нет друзей. Наслушался глупостей — теперь из дома не вытащишь, всё сказки читает.

— Фэнтези, Марин. Между прочим, это интересно.

— Ой, да какая разница? Главное, что он совершенно не умеет общаться с людьми! Живёт в дурацких фантазиях, ни о чём другом и не думает! Учительница, кстати, звонила. Вчера зачем-то снова к однокласснику прицепился. Тот ему глаз и подбил. Ведёт себя, как дикарь! Спросила в чём дело — молчит! Точно тебе говорю, матери твоей влияние. Надо запретить ему к ней ходить. Да и ей намекнуть, чтобы пореже наведывалась. Я тут, кстати, вариант для обмена нашла… Может, переедем в Дмитриевскую слободу? Там и квартира побольше, и далековато… Каждый день в гости не набегаешься.

С каждой последующей фразой, раздражённый голос матери становился всё ласковее, что бывало с ней лишь в тех случаях, когда она очень сильно хотела добиться своего. Максим в такие моменты всегда мечтал спрятаться, сейчас же вскочил из-за стола и зачем-то подошёл к шкафу. Но отец раздосадовано произнёс:

— Марин, не пори чушь. Не будем мы никуда переезжать. Мать и так старается приходить, когда тебя нет дома. Чтобы лишний раз не мозолить глаза. А ты хочешь лишить её общения с единственным внуком!

— Ну Тимурушка, я же о нашем сыне забочусь! Сам же видишь, какой он неконтактный! Дикий! Ему уже двенадцать, а он до сих пор верит во всякую чепуху! Знаешь, что я ещё прочитала в его дневнике?

— Ты читала его дневник?!

— А откуда бы я узнала про дом и сестру? Он же ничего не рассказывает! Такой нелюдимый! Я должна знать, что творится в его голове! Мало ли, вдруг спутается с нехорошей компанией…

От этого признания Максиму стало дурно. Сначала его бросило в жар — из-за осознания, что мать не постеснялась без спроса читать его сокровенные мысли; потом, сообразив, что к его откровенности отнеслись с недоверием и насмешливой снисходительностью, вздрогнул от озноба. Вскочив, он заметался по комнате, собирая вещи. Стащил с себя затрёпанные домашние брюки с футболкой, одел уличные штаны, куртку, достал из ящика стола злополучный дневник, пролистнул, сунул за ремень джинсов и торопливо нацарапал короткую записку:

конец мая 2021 года, поезд Москва — Ижевск

Лето начиналось без огонька и обещало быть длинным, монотонным и неинтересным. Обычно родители отправляли Федю с сестрой в лагеря, в июле они всей семьёй отдыхали на море, потом ехали на пару недель к бабушке в Муром, а в августе возвращались в Москву. Но из-за пандемии всё стало с ног на голову: в прошлом году они с Майей почти безвылазно просидели дома, а в этом их и вовсе везли на целое лето к бабушке.

Представляя ожидающие его три месяца в провинциальном Муроме, Федя всякий раз впадал в жесточайшую тоску. Делать там было совершенно нечего: городок небольшой, достопримечательности изучены ещё в прошлые годы, друзей у него там нет, а компьютер у бабушки такой старенький, что не потянет ни «Ковчег», ни «Войну миров».

Федя вздохнул и покосился на отца, уткнувшегося в разложенный на купейном столике ноутбук. Ему хорошо: они с мамой всё лето проведут в Крыму, на раскопках. Там море, горы, древние руины. А их с Майкой ссылают в эту глушь. Мелкая, правда, как будто не против. Во всяком случае, когда ещё в Москве он попросил её уговорить маму взять их в Севастополь, та недовольно зыркнула зелёными глазищами и категорично отрезала:

— Нет. Хочу к бабушке.

Феде только и оставалось, что покрутить пальцем у виска. Он не сомневался, что сестра отказалась из чистой вредности, помноженной на дурость. Чего ещё ждать от семилетней подготовишки? Если бы она умела думать, раскинула бы мозгами и поняла, что это единственный шанс нормально провести время. Могла бы и помочь. Знает же, мама всегда идёт ей навстречу. Да и отец тоже. Потому, не сдержавшись, он так прокомментировал слова сестры:

— Ну и дура.

— Сам дурак, — не осталась в долгу эта мелкая коза.

У бабушки в Муроме Майе понравилось куда больше, чем в Москве. Из-за карантина она почти весь предыдущий год просидела дома, а когда снова заработали садики, мама отказалась её туда отпускать. Даже поссорилась из-за этого с папой, доказывавшим, что «нельзя держать ребёнка взаперти», а потом долго объясняла ей, как сильно она переживает.

Сидеть дома оказалось очень скучно. Да, к ним переехала папина мама, но с ней совершенно не о чем было поговорить. Бабушка Лена смотрела неинтересные сериалы, где все целовались и ругались, тяжело вздыхала и болтала с экранными людьми. Майя частенько предлагала ей заняться чем-нибудь повеселее и приносила настольные игры или пазлы, которых мама накупила целую кучу, но бабушка вскоре начинала зевать, а потом брала пульт и включала очередное крикливое ток-шоу.

Правда иногда в гости заходила молодая соседка тётя Аля, работавшая на дому, и они принимались носиться по всей квартире и щекотаться. Это было здорово. Жаль, бабушка сильно уставала от их шума и пила валерьянку, поэтому та оставалась ненадолго. Когда же из школы возвращался Федя, Майе и вовсе становилось тоскливо. Бабушка уходила к нему и расспрашивала про учителей и занятия, а на неё больше не обращала внимания. Только вечером, с приходом родителей, ей удавалось как следует выговориться.

Поэтому-то, когда перед отъездом в Муром Федя предложил Майе попросить маму, чтобы их взяли в Крым, она пришла в ужас. Снова родители будут целыми днями на работе, а она одна дома? Или, что не сильно отличается по сути, с Федькой? Который только и умеет — играть онлайн да читать книжки? Папа, между прочим, постоянно его ругает, когда узнаёт, что Федя пользовался компьютером не для учёбы. Даже перестаёт давать карманные деньги, сам покупает разные мелочи. Он хочет, чтобы брат умел общаться с людьми, а не вырос геймером. Но Федьке больше нравится задирать нос и считать всех дураками. Когда она отказалась уговорить маму, чтобы их взяли в Крым, он тоже сразу начал обзываться. Поэтому-то, в такси, после папиного предложения подождать, пока Федя заснёт, Майя и впрямь задумалась всерьёз. Если бы она не жалела собственных волос, то в ближайшую же ночь воплотила бы в жизнь эту затею. Пока же стала прикидывать, как подстричь брата и избежать заслуженного возмездия.

Но про Федину шевелюру Майя думала не так уж и часто. Уже на следующий день, проводив папу на поезд, она познакомилась с Ксюшей, Викой и Софией. Одиннадцатилетняя Ксюша жила через четыре дома от бабушки, напротив рыжего Глеба, а сестры-погодки Вика и Софи чуть дальше, за углом. Младшей из них, Софии, недавно исполнилось десять. Все подруги были старше Майи, родившейся в феврале семь лет назад, но её не смутила такая мелочь — увидев явившихся к соседям гостий, она отпросилась у бабушки и пошла знакомиться.

Майя застала девчонок сидящими на огромном автомобильном колесе у Ксюшиного дома. Хихикая, они рассматривали в телефоне картинки. Её заметили, но промолчали. Лишь позыркали из-подо лба, обменялись многозначительными взглядами и, хмыкая, потолкали друг друга локтями. Постояв с полминуты рядом и не дождавшись иной реакции, она опустилась против них на корточки и вежливо поздоровалась:

— Привет. Я Майя.

Подруги снова захмыкали, но глаза подняли, и чернобровая блондинистая Ксюша на правах хозяйки ответила, снисходительно кривя губы:

— Привет, мелкая. Я Ксюша. А это Вика и Софи.

И они снова уткнулись в мобильник, выразительно переглядываясь, перешёптываясь и тыча пальцами в экран. Майя немножко посидела, рассматривая преувеличенно таинственные лица девочек, и снова заговорила, повторяя мамины слова:

— Мелкая бывает монета. А я Майя.

Подружки смолкли и уставились на неё с куда большим интересом. Вика — черноволосая брюнетка со льдистыми голубыми глазами, белой кожей и румянцем во всю щеку, фыркнула:

— А ты деловая колбаса, да?

Майя хорошенько подумала, припомнила, как папа говорил, что умные люди не обижаются на всякие глупости, потому что смешно обижаться на ерунду, когда знаешь, что она ерунда, и согласилась:

— Да, я деловая колбаса.

Девчонки изумлённо вытаращились и стали посмеиваться, явно не догадавшись об истинном подтексте этих слов. Но смеялись они не обидно: совсем негромко и скорее вяло, чем живо, ведь глаза всей троицы по-прежнему тянулись к дорогому смартфону в Ксюшиных руках. Но Майя, которую родители приучили обходиться без гаджетов и уметь самостоятельно организовывать свой досуг, не хотела, чтобы новые знакомые опять уткнулись в экран. Потому зашла с козырей — понизив голос и покосившись на стоящих поблизости мальчишек, спросила:

— А хотите, я Глебу морду намылю?

Это предложение вызвало веселье у всей компании. Девочки зашушукались, Ксюша даже убрала в сторонку телефон и, обведя взглядом подруг, снисходительно посмотрела на Майю:

— Вот ты вруша! Да как же ты с ним справишься, малявка? Он же лет на шесть тебя старше!

— Ну и что, — искренне удивилась она. — Я же его не бить буду. Просто намылю. Только у меня мыла с собой нет. Дадите?

— О! А! Ну ты даёшь!

Сообразив в чём суть предложения, девчонки наконец-то по-настоящему оживились — загалдели и захохотали, поглядывая на мальчишек. Смуглая кареглазая шатенка Софи насмешливо сощурилась и недоверчиво спросила:

— А не струсишь?

— Да ну! Что тут такого?

Ксюша вспыхнула и резко вскочила, как будто задетая этими словами. Выключив смартфон, она засунула его в карман и, приглашающе кивнув, подошла к калитке.

— Ну пойдём, ме… Майя! Смотри — струсишь, ни за что не станем с тобой дружить!

Они зашли вместе в дом, и Ксюша провела Майю в ванную, где показала полку с шампунями и предложила взять хозяйственное мыло, заверив, что от него глаза режет куда сильнее, чем от обычного геля. Майя совета послушалась — хорошенько намочив ладошки, потёрла их о коричневый неприятно пахнущий брусок. Пена у него оказалась редкой, с немногочисленными крупными пузырями, потому мылиться пришлось долго, не меньше минуты. И всё равно получилось так себе — пока дойдёт, она и высохнет. Потому Майя на всякий случай плеснула в руки ещё чуть-чуть воды, выдавила шампуня и сообщила Ксюше:

— Я всё.

Они вышли на улицу. София и Вика, увидев горделиво выступающую Майю с заведёнными за спину руками, тихонько захихикали и пристроились следом, в двух шагах, как свита. Она перешла на противоположную сторону узкой засыпанной гравием улицы, остановилась невдалеке от ребят и поздоровалась:

— Здравствуйте.

Те оторвались от планшета, недоумённо посмотрели на неё, потом на маячащих позади девчонок, и обменялись удивлёнными взглядами. Майя же, встретившись глазами с Глебом, кивнула ему и очень вежливо произнесла:

— Можно поговорить, мальчик? Надо спросить, чтобы никто не слышал.

На эту невинную просьбу мальчишки почему-то отреагировали бурно: затрясли головами и зафыркали, как кони, начали выкрикивать всякие глупости и пихать кулаками в плечо мгновенно побуревшего Глеба:

— О, она в тебя влюбилась!

— Смотри, сейчас поцелует!

— Ха-ха, нашёл себя невесту!

Майя невозмутимо ждала, не обращая внимания на эту чепуху, а девчонки отступили чуть дальше, чтобы не мешать «тайному разговору». Рыжий, раздосадованный дурацкими шуточками товарищей, сердито цыкнул на них, в два огромных шага одолел расстояние, отделяющее его от Майи, и, остановившись перед ней с засунутыми в карманы руками, угрюмо осведомился:

— Ну чего?

Майя, состроив просительную мордашку, приподнялась на цыпочках и потянулась к Глебу. Тот вздохнул, наклонился — на всякий случай ухом, как будто и правда боялся, что его поцелуют. Когда веснушчатое лицо сравнялось с Майиным, она подалась навстречу, выбросила ладошки и торопливо повозила ими по Глебовым глазам. Тот взревел, как раненый медведь, попытался схватить, но сослепу промазал — она успела отскочить и бросилась наутёк. Наблюдавшие за происходящим мальчишки засвистели и с криками «наших бьют!» кинулись на помощь. Девчонки, вереща и толкаясь, помчались к Ксюше. Майя, видя, что они застопорились в калитке, не стала ждать и понеслась домой, повизгивая от возбуждения. Рыжий почти дышал ей в затылок, но она-то видела куда бежит, потому успела первой. Ворвавшись во двор, щёлкнула замком, показала язык повисшему на заборе Глебу и торопливо закрыла дверь.

Бабушка Даша сидела в зале у окна и, чуть сдвинув тюлевую занавеску, читала книгу. Увидев вломившегося к ним Рыжего, она сняла очки и выглянула во двор, грозя ему кулаком. Убедившись, что он удалился тем же путём, повернулась к разрумянившейся от бега Майе:

— Майя! Что случилось? Что ты натворила?

Овладев наконец дыханием, она прошлась по комнате, воинственно выпячивая грудь. Остановилась перед бабушкой, выставила вперёд правую ногу и горделиво похвасталась:

— А я Глеба мылом намылила!

— Майя, как можно!

— А он Федьку вчера толкнул!

Бабушка лишь руками всплеснула. В другой ситуации она может быть и поворчала бы, но не теперь. И правильно: как можно ругаться, если Федя так стесал ладони, что их пришлось бинтовать? Он, правда, никому не жаловался, но Майя всё видела и не собиралась просто так спускать это Рыжему. Хорошо, что бабушка Даша непохожа на Лену — та чуть что плачет или сердится, а не притворяется строгой и отворачивается, чтобы скрыть смех.

— Ну и хулиганка же ты, Майя! А я и не знала!

Случай с домом произвёл на Майю сильное впечатление. Когда монах ушёл по своим делам, она, озадаченная происходящим, попросила бабушку перейти через дорогу, чтобы посмотреть на загадочный дом вблизи. Но та почему-то обиделась и накричала.

— То есть, ты считаешь, мы все врём? Да, Майя? И я, и Федя, и этот брат? По-твоему, мы лгуны? Ну спасибо, внучка!

Дарья Ивановна сердилась так искренне, что Майя, поглядывающая на неё исподлобья, всё-таки признала: та не притворяется, а в самом деле не видит окружённую радужным сиянием избушку. Федя же, многозначительно кряхтя, подпихивал сестру локтем и подносил к голове указательный палец, притворяясь, что него чешется висок, но, под строгим взглядом бабушки, не решаясь им покрутить. Потому, когда добрались домой, Майя, раздосадованная поведением брата, пригрозила, улучив момент, пока они остались вдвоём:

— Будешь хихикать — подкараулю и обстригу. И делай что хочешь, бабушка всё равно тебя будет сильнее ругать! Потому что ты старше. И мальчик не должен выглядеть как скоморох! А я девочка, у меня должны быть красивые длинные волосы. Вот!

И ушла, гордо задрав нос, довольная, что уместно ввернула чудное слово, подслушанное у папы, когда тот впервые увидел Федину стрижку. Остаток дня Майя провела за книгой, а на следующий, хорошенько всё обдумав, обратилась со своей загадкой к девочкам. Те засыпали её вопросами о доме, и пятнадцатилетняя Настя, подслушавшая их разговоры, пригласила всех к компьютеру. Отыскав на спутниковой карте Свято-Троицкий монастырь, она активировала режим показа улиц и, постоянно щёлкая мышкой, принялась «ходить» вокруг него.

— Ну и где это место, малая? Что там было?

— Красный домик рядом, — подумав, припомнила Майя. — Из кирпича. Двухэтажный. И стена. Белая. Мы были в музее, где старые телевизоры и компьютеры. Потом вышли, и я его увидела.

— А, поняла. — Настя оживлённо задвигала мышью. — Знаю это место. Сейчас. Только там и правда нет деревянного дома.

Она щёлкнула по фотографии, возвращаясь к карте, отыскала нужный участок и снова вернулась в «прогулочный» режим. Кирпичное здание с красивыми закруглёнными окнами на втором этаже и обычными прямоугольными на первом, Майя узнала сразу. Слева в него упирался забор, режущий глаза ядовито-бирюзовым цветом, дальше шёл магазин с такими же ставенками и крыльцом. А справа, вместо деревянного дома в радужном пузыре, находились тёмно-коричневые монастырские ворота. И больше ничего. С минуту Майя пялилась на картинку, задумчиво морща лоб и не замечая тихого фырканья за спиной, а потом спросила, обращаясь к Насте:

— Но почему? Я же видела!

— Колдовство, по-любому, — серьёзным голосом ответила Настя, глядя на неё хитрыми смеющимися глазами. — Точно тебе говорю!

Колдовство? Майя подвисла, переваривая услышанное. Нет, она догадывалась, что Ксюшина сестра над ней подшучивает, но не обижалась, считая это простительным. Та ведь не видела странного дома. А она видела. И значит, нужно всем доказать, что он существует!

Приняв решение, Майя попрощалась с подругами и ушла домой, пообещав зайти на следующий день. Но обещания не сдержала. Увлечённая мыслями о волшебном доме, она не могла думать ни о чём другом, а смотреть на девчонок, снова уткнувшихся в смартфон, ей не хотелось. Следующие несколько дней они с Федей провели, читая книги, взятые в библиотеке, а когда те закончились, бабушка отпустила их вдвоём в город. Этим шансом и воспользовалась Майя.

Три дня Майя вела себя примерно. Не капризничала за столом, мыла за собой посуду и даже вызывалась убраться на кухне. Бабушка не нарадовалась, уверенная, что внучка мучается чувством вины и пытается загладить свой проступок. Но правда заключалась в том, что из-за неудачи Майя совсем потеряла покой и думала лишь о загадочном доме. Встретив это слово в книге, она тут же забывала прочитанное и сидела в прострации, уставившись на три манящие буквы. Ложась спать, даже не сомневалась, что увидит его во сне. Так и случалось.

Всё, кроме Дома, потеряло значение. Потому-то и к наказанию — запрету выходить за двор, к девочкам, Майя отнеслась равнодушно. Если бы старшие Журавлёвы увидели притихшую дочь, сразу бы заподозрили неладное. Но Дарья Ивановна не так хорошо знала Майины повадки, потому, успокоенная обманчивым смирением, вскоре снова позволила ей гулять.

Майя разрешением воспользовалась, но, погруженная в мысли, перестала быть огоньком, разжигающим веселье. Общение с подругами утратило для неё прелесть. Они сидели где-нибудь вчетвером и разглядывали картинки в интернете. Если приходили мальчишки, могли поиграть все вместе — после эпопеи с кладом те стали куда общительнее и часто гуляли с девочками. Но, говоря откровенно, Майю тянуло к Ливановым только из-за Насти. Освободившись, та часто рассказывала о Муроме, потом по её просьбе открывала онлайн-карту и давала пощёлкать мышкой, прогуливаясь по виртуальным улицам.

Научившись ориентироваться в интерактивном городе, в один из вечеров Майя оккупировала бабушкин компьютер и подробно изучила район, примыкающий к Троицкому монастырю. Нашла кинотеатр, знакомую автобусную остановку, магазин в котором работает тётя Оля, и «зебру», откуда та её увела. Вернувшись в начало, двинулась в противоположную сторону, в обход опасного участка. Стоило ей слегка удалиться от перекрёстка, торговые заведения сменились жилыми домами барачного типа, с магазинчиками или парикмахерскими на первом этаже.

Основательно изучив местность, чтобы не заблудиться, Майя занялась подготовкой к «спецоперации». Перебрала одежду и отложила вещи, которые ещё не надевала: красную бандану в крупный горох, серый льняной пиджачок и джинсовую юбку с воланами. Убедившись на опыте, что правду говорить нельзя, она решила сходить в монастырь одна, не спросив разрешения. Последнее время Майя подолгу пропадала у соседей, бабушка привыкла к её отсутствию и перестала проверять каждый час, где она находится. Почему бы не сделать вид, что ушла к Литвиновым, быстренько съездить в центр и незаметно вернуться домой?

Так она и порешила. В ночь перед вылазкой, Майя впервые за минувшую неделю спала крепко и без сновидений, уверенная, что теперь-то уж точно увидит вблизи загадочную избушку. Утром, как всегда послушно позавтракав, она помогла бабушке прибраться на кухне, захватила сумочку с телефоном и деньгами и пошла к Ксюше. Надолго у подруги не задержалась: поздоровавшись и поболтав с девчонками, отправилась на остановку. Здесь ей повезло дважды — знакомых поблизости не оказалось, а нужный автобус пришёл почти сразу. Обрадовавшись такому хорошему началу, Майя запрыгнула внутрь, оплатила проезд и устроилась на одноместном сидении у окна. К кинотеатру «Октябрь» она добралась без проблем, но дальше… Дальше всё снова пошло непонятно как.

Нет, тётя Оля её в этот раз не увидела. Автобусная остановка не попадала в зону обзора из торгового центра, да и вела себя Майя очень осторожно. Перво-наперво, выйдя из транспорта, надела припасённые заранее чёрные очки. Узнать её в непривычном наряде было непросто. Кроме банданы и пиджака, она изменила причёску — вместо хвоста заплела косы, да и шла не расхлябано, глазея на здания, как в прошлый раз, а шустро свернула за угол и дальше двигалась перебежками, постоянно оглядываясь по сторонам и держась у стен, чтобы её не заметили из окон ближних домов.

Но почему-то это не помогло. Когда Майя миновала стройку, ещё раз повернула и перешла улицу возле двухэтажного кафе с пушками у калитки и статуями львов у порога, её стали преследовать полицейские. Они ехали рядом на своей бело-синей машине и объявляли в мегафон на всю улицу:

— Рыжая девочка в сером пиджаке, остановись!

Поначалу Майя даже не поняла, что обращаются к ней — мама всегда называла её волосы медными, а не рыжими. Потому, услышав громогласный вопль, она вздрогнула и недоумённо осмотрелась. Поймала весёлый взгляд молодого усатого полицейского и поискала глазами рыжую девочку в таком же пиджаке как у неё. Не найдя никого похожего, удивлённо зыркнула на мужчину. Тот, видя её смятение, поднёс к губам мегафон и произнёс:

— Да-да, я к тебе обращаюсь, рыжеволосая девочка с косами! Остановись!

Изумившись странному приказу, Майя на секунду запнулась, удивлённо глядя на полицейского. Машина тут же притормозила, дверца распахнулась и ей помахали рукой, приглашая подойти. Сообразив, что происходит нечто неправильное, Майя отступила и ускорила шаг, а потом и вовсе побежала. Но полицейские не подумали отставать, наоборот, даже чуть-чуть обогнали, а мужчина с мегафоном всё кричал, наполовину высунувшись из окна:

— Почему ты убегаешь, девочка? Ты что-то натворила?

Встречные прохожие улыбались, глядя на Майю и едущих рядом полицейских, она же лишь надеялась, что машина так и будет плестись, позволив добежать до парка отдыха и затеряться среди аллей. Видимо, эта мысль пришла в головы и преследователям. Автомобиль остановился, а потом резко рванулся с места. Обогнал Майю и, распугав голубей, заехал на асфальтированную площадку у парка, перегораживая дорогу. Дверь открылась, и оттуда вывалился короткостриженый улыбающийся толстяк с бульдожьим лицом, но переваливающийся при ходьбе, как перекормленная утка. Подойдя к воротам, полицейский повернулся к Майе, развёл руки и чуть согнул колени, сделавшись похожим на сумоиста. От этих упражнений он побагровел, но всё равно продолжал широко улыбался, отрицательно качая головой:

— Не пущу!

Из-за внезапной помехи она притормозила, и тут же сзади на неё налетел второй мужчина — тот самый усач с курчавой шевелюрой, говоривший в мегафон. Подхватив её на руки и игнорируя сопротивление, тот радостно завопил, обращаясь к толстяку:

— Ура! Саныч, поймал шпионку!

Майя извивалась как червяк, колотя мужчину ногами и руками, а увидев остановившуюся поблизости немолодую женщину с малышом, хмуро наблюдающую эту сцену, заорала в полный голос:

— Спасите! Помогите! Похищают!

Та помогать не торопилась и растерянно топталась на месте, глядя на машину. Только увидев, что та завелась, всё-таки решилась — подошла к переднему окну и поинтересовалась заискивающим тоном:

— Что-то украла, да?

— Я ничего не крала! — не давая ответить, возмущённо завопила Майя. — Я не знаю, что им нужно!

Она подёргала дверцу, но бесполезно: та оказалась запертой. Усатый полицейский тяжело вздохнул, глянул в зеркало на бушующую Майю, и закатил глаза, будто бы в молитве. Потом ответил, обращаясь к свидетельнице:

— Вела себя подозрительно. Пряталась, озиралась как воришка. Почему-то стала убегать. Может, и украла что-нибудь. Разберёмся, не переживайте. Номер запишите, если не доверяете. Скорее всего, в детскую комнату отвезём.

Та кивнула и отступила. Обошла машину, встала у багажника и, достав телефон, в самом деле записала номер. Майя наблюдала за ней, прижимаясь носом к заднему стеклу и строя злобные рожицы смотрящему на неё малышу. Испуганный её гримасами, тот заплакал и начал проситься на руки, дёргая мать за юбку. Та спрятала в сумку мобильник, подхватила ребёнка и, не оглядываясь, двинулась по своим делам.

Убедившись, что женщина отошла, бритый толстяк тронулся с места, освобождая подъезд к парку, а усатый кудряш повернулся к Майе:

— Ну и почему же ты убегала? Если ничего не украла?

— А чего вы к незнакомым детям пристаёте? Некогда мне с вами болтать! У меня дела!

В ответ на такое заявление толстяк хрюкнул, покосился на Майю в зеркало и спросил, выкручивая руль вправо:

— И куда же ты торопишься, такая деловая? А, красная косыночка? К бабушке, за пирожками? Я люблю пирожки… Где ты живёшь? Ты адрес нам назови, мы подвезём. Как тебя, кстати, зовут?

— Не скажу! — буркнула Майя, мигом вообразив реакцию бабушки, если она приедет домой на полицейской машине. — Никак!

Толстяк длинно и страдальчески вздохнул, поморщился, мотая головой и расстёгивая пуговицу у горла, и заговорил, обращаясь к товарищу, с весёлой улыбкой рассматривающему Майю:

— Вот что, Ширяев. Предлагаю сразу везти её к Катюхе. Охота тебе с этой шмакодявкой возиться? Кто её знает — украла она что-нибудь или всего лишь из дома сбежала? Ты её будешь обыскивать?

— А хоть и так, — удивился усач, названный Ширяевым. — Тоже мне, проблема. Остановись у обочины.

Водитель притормозил, и его вёрткий напарник обернулся к Майе, которая, предчувствуя подвох, вцепилась в сумку так, что у неё побелели костяшки на руках. Это не помогло. Полицейский схитрил — потянулся не к зажатым между коленями вещам, а куда-то вбок и, отслеживая глазами его движение, она невольно расслабилась и разжала кулаки.

— Оп-па! — воскликнул усатый, сдёргивая с плеча зазевавшейся Майи ремешок и подтягивая его к себе. Сумка рыбкой скользнула ему в руки. — Так, и что здесь у нас?

— Отдайте! — сообразив, что её провели, Майя забарабанила в спинку переднего сиденья. — Так нечестно! Это мои вещи!

— Та-ак, — не обращая внимания на её крики, принялся перечислять Ширяев. — Телефон, самый простой, одна штука. Купюра сотенная, две штуки. Чупа-чупс — одна штука. Всё. Поехали в отделение, Саныч. Пусть Катюха сама с ней разбирается. Мобилу я проверять не буду.

И, проигнорировав тянущуюся к нему Майю, он бросил сумку на приборную панель, а толстяк, согласно кивнув, завёл машину. Майя, сообразив, что Дом, уже такой близкий, снова отодвигается на необозримое расстояние, по-настоящему переполошилась. Она чувствовала: другого шанса у неё не будет. Больше бабушка уж точно не поверит в её послушание!

— Отдайте мою сумку! — потребовала дрожащим от злости голосом, глядя на полицейских исподлобья. — Отпустите меня! Верните, где взяли! Мне надо!

— Что надо? — весело полюбопытствовал Ширяев.

— Что надо, то и надо! Отпустите!

— Прости, — притворно вздохнул собеседник. — Не имеем права. Откуда мы знаем, может быть, ты кого-то убила и в розыске? Ты ведь не хочешь называть своё имя, рыжуля. Мы должны проверить.

— Я всё равно ничего не скажу вашей Катюхе!

— Ну, это мы ещё посмотрим! Катюха, знаешь какая? Из кого хочешь душу достанет!

Майя не ответила. Хотя при случае она могла быть ужасной болтушкой, но и молчать умела не хуже. Поэтому больше не заговорила ни по дороге в отделение, ни во время представления высокой белокурой Катюхе, ни позже, когда они остались вдвоём.

Суббота, 15 мая 1999 года, когда Люция Аркадьевна ушла с сестрой через Муромский пост во Всеземье, отпечаталась в мозгу Максима так чётко, что даже спустя годы, если бы его разбудили среди ночи и потребовали отчитаться о тогдашних событиях, он ни на секунду бы не запнулся.

Стоило ему прикрыть глаза, и прошлое восставало в мельчайших деталях. Дрогнувшая спина бабушки вдали, мотнувшаяся коса Владилены, также обернувшейся на зов, и тихий короткий разговор, непредназначенный для его ушей:

— О, мы же видели этого мальчика на лавочке! Твой внук?

— Заметил всё-таки!

— Ты что, специально прошла мимо?!

— Тише! Знаешь, какой у него слух? Нашему нечета!

— Шутишь? — недоверчиво вскинула брови Владилена, но, сообразив о чём речь, удивлённо округлила рот и с живейшим любопытством уставилась на Максима.

Он догнал женщин, поджидающих возле парковых ворот, и остановился напротив бабушки, встретившей его сердитый взгляд яростным постукиванием тростью, в котором угадывался марш артиллеристов, известный ему по военным пластинкам. Это значило, что настроение у Люции Аркадьевны на редкость боевое, и она намерена стоять на своём до последнего. Потому-то, не тратя силы на длинные предисловия, Максим сразу перешёл к делу:

— Бабушка, я знаю, что ты собираешься уйти в этот дом. Учти, я пойду с вами. Один я здесь не останусь!

— Нет!

— Люция, а почему ты не хочешь брать мальчика? — внезапно вмешалась Владилена. Говорила она с акцентом похожим на прибалтийский — мелодично и протяжно, тщательно произнося слова. Но Максим обратил внимание не на это, а на мелькнувшие в голосе нотки удивления, смешанного с облегчением, и понял, что бабушка ещё не рассказывала сестре о своём желании.

— Твои слова… — между тем продолжала та. — Да и аура слишком мощная для обычного ребёнка. Он же слухач, правильно? Поверь, во Всеземье ему понравится!

Не ожидавший помощи, Максим удивлённо щёлкнул зубами, сдержав рвущееся наружу возмущение, и заинтересованно уставился на защитницу. Выглядела она почти как бабушка в молодости на чёрно-белых фотографиях — лицо без косметики, округлые щёки, длинная шея, густые светлые волосы. Но живые краски сделали Владилену непохожей на старые снимки сестры: коса оказалась пепельной, губы яркими, а на щеках пробивался естественный румянец.

— Влада, ты совсем ума лишилась? — недовольно осведомилась Люция Аркадьевна. — У него же есть родители! Ты предлагаешь мне его выкрасть?

— Судя по его словам, он со своими родителями чувствует себя одиноким.

— Ох! — бабушка покачала головой, поднимая глаза к небу. — Слушаю я тебя, Владилена, и всё больше убеждаюсь, что мозги приходят вслед за морщинами. Хотя чего от тебя ждать, если к своим шестидесяти семи годам, ты так и не удосужилась родить хотя бы одного ребёнка.

Проходящий мимо них задрипанный мужичонка, случайно расслышал адресованные Владилене слова и притормозил. Изучив с ног до головы, восхищённо почмокал губами и заявил:

— Ничего себе ты старушка! Женюсь!

Владилена глянула на него так надменно, что незадачливый поклонник взбледнул, согнал с лица маслянистую ухмылку и так торопливо рванул с места, что оступился и едва не грохнулся посреди тротуара. С трудом восстановив баланс, выпрямился и, постоянно оборачиваясь, заспешил дальше. Но отойдя на два десятка шагов, обернулся и мстительно крикнул:

— Вот потому у тебя и нет детей!

— Прокляну.

Мужик тоненько взвизгнул и побежал, нелепо загребая слишком большими туфлями. Бабушка наблюдала за его бегством посмеиваясь, но когда несостоявшийся жених повернул за угол, она посерьёзнела:

— Не самое удачное место мы выбрали для разговора. Предлагаю поехать пока ко мне.

Максим обрадовался отсрочке — она давала ему возможность придумать аргумент, против которого у бабушки не найдётся возражений. Но почему-то пока они ехали в автобусе, он пялился на Владилену, вспоминал нелепого и жалкого дядьку, которого та напугала и ломал голову: неужели прокляла бы? Лжи в её словах он не почувствовал, но если это правда… Стоит ли отпускать бабушку туда, где люди так просто насылают друг на друга проклятия? Решив уточнить вопрос, Максим дождался, пока они выйдут на конечной остановке и шёпотом спросил Владилену:

— А вы правда могли его… проклясть?

— Могла, — удивилась та. — Только зачем? Он сам себя давно проклял.

Такой ответ Максима не успокоил. Какая разница, считает ли ведьма наведение порчи бессмыслицей или оправданным поступком? Главное, она может причинить зло, и никто ей не указ. Или же в этом… Всеземье есть законы, контролирующие магию?

— И там… Ну, откуда вы пришли. Вам ничего за это не будет?

— Почему же. Если докажут, что я причинила зло без веских на то оснований, меня накажут.

— Хорошо.

— Люция! — вскричала Владилена, догадавшись о цели его расспросов. — Какой заботливый у тебя внук! И главное, чуть ли не в лоб заявляет, что не доверяет мне!

Она смотрела на Максима в упор своими тёмно-серыми глазами и смеялась. От её шпильки он покраснел, но взгляда не отвёл, только угрюмо буркнул в ответ, подтверждая сказанное:

— Да, не доверяю. И что? Я вас первый раз вижу.

— А ничего, что я её родная сестра?

— Сестрой вы были только десять лет, — отрезал Максим. — А потом где-то пропадали больше пятидесяти. Откуда мне знать, чем вы занимались?

Владилена помрачнела и умолкла. Люция Аркадьевна, идущая справа от Максима, дала ему невесомую затрещину и осуждающе покачала головой, жестами приказывая извиниться. Он лишь расправил плечи и задрал подбородок повыше, притворяясь, что не понял пантомимы. Извиняться? За что? Разве он сказал неправду? Пусть сама сначала объяснит, где была столько лет и почему не постарела!

Так, в полном молчании, они подошли к подъезду девятиэтажки. Здесь их встретила Евдокия Филипповна, и пришлось остановиться, чтобы выслушать поток неинтересной для Максима информации — что-то про пенсии, грядущие декабрьские выборы, торговцев, ходивших по домам… Заскучав, он уселся на лавочку, Владилена устроилась рядом, и так мрачно на него косилась, что стала похожей на обиженную девчонку лет пяти.

Когда наконец они поднялись в квартиру, и бабушка закрыла двери на ключ, Владилена не выдержала и, даже не снимая обуви, набросилась на Максима, продолжая незаконченный разговор:

— Что бы ты понимал, мальчишка! Думаешь, всё так просто? Захотел — ушёл, захотел — пришёл? Да кто бы меня пропустил?

— В смысле, «кто»? — удивился Максим. — Зачем кого-то спрашивать? Вы же туда сами зашли, вот и ушли бы сами.

— Что ты говоришь! — горько усмехнулась собеседница. — Там, вообще-то, таможенница есть! Она охраняет переход между мирами и кого попало не пускает. С нашей стороны защита слабая, только полог невидимости — на Земле почти не осталось чародеев, а во Всеземье в месте перехода несколько охранных слоёв. Без специального допуска к дому не подойти. Но сорок лет назад я всё-таки была в Муроме…

— Владилена, — перебила сестру Люция Аркадьевна, приглашая жестом следовать за ней, на кухню. — Немедленно прекрати. Восьмой десяток близится, а ты как дитя. Оправдываешься. Да и не нужно Максиму этих знаний.

— Почему это не нужно?!

— Не хочу, чтобы ты хоть немного сомневалась во мне. Как твой внук, — буркнула Владилена. — Но почему не нужно-то? Я считаю, он должен знать о Всеземье.

— Нет, не должен, — с напором произнесла бабушка. — Максим останется в Муроме, с родителями. Чтобы он там не думал. Поэтому нечего дразнить мальчишку.

— Бабушка!..

Словом, поссорились они в тот день знатно. Бабушка всё стояла на своём, отказываясь объяснять, почему ей так нужно во Всеземье, запрещала сестре о нём рассказывать и требовала, чтобы Максим шёл домой. Он же отказывался подчиниться, пока не получит ответов на свои вопросы, даже предупредил, что если она его прогонит, то попросится к соседям и позвонит родителям. Владилена слушала их препирательства молча, задумчиво щуря глаза и очень внимательно разглядывая сестру, а потом вдруг хлопнула ладонью по столу и заявила, обращаясь к Максиму:

— А я ведь знаю, что скрывает твоя бабушка. Хочешь, расскажу?

— Не слушай её Максим. Ничего она не знает.

— Слушай, слушай меня Максим. Ты ведь уже умеешь отличать ложь от правды, я знаю. Завралось ты, Люция. А ещё меня дитём называешь. А я не ребёнок. Я видящая. К тому же целительница. И то, что ты больна, увидела сразу. Не стала спрашивать, не успела. Максим объявился. И сразу новость вывалил: ты, оказывается, со мной уходишь. Вот так. И не потому ли, что жизни тебе осталось всего ничего? Сколько тебе врачи пообещали? Месяц, полгода? Ну же, не молчи! Ты собиралась уйти со мной, чтобы умереть, так ведь? И никто об этом не узнал? Ну так я расстрою твои планы: во Всеземье мы тебя мигом поставим на ноги!

Сначала Люция Аркадьевна ещё пыталась перебить Владилену. Но каждый раз та повышала голос так сильно, что, пожелай кто-нибудь подслушать разговор из соседней квартиры, легко бы это сделал безо всяких особых способностей. Максим слушал чародейку в оцепенении и очнулся лишь к концу монолога, когда бабушка покачнулась и обмякла на стуле, прикрыв лицо руками. Он бросился к ней, опустился на корточки и прошептал, пытаясь отвести ладони от лица:

— Бабушка, это правда? Бабушка?

— Это правда, Максим, — снова заговорила Владилена. — Твоя бабушка больна, и серьёзно. Я вижу на её ауре болезненную черноту в области живота. Здесь, на Земле я не могу точно определить болезнь, но размер, паутинообразная форма и насыщенный смоляной оттенок позволяют предположить, что это…

— Не надо, — умоляюще произнесла Люция Аркадьевна, встречаясь с глазами Максима. — Прости меня, внучок. Владилена права: я трусиха…

— Теперь ты понимаешь, почему тебе с нами нельзя? Я бы тебя взяла, но если Люция просит… Её нельзя расстраивать. Если она будет чувствовать себя виноватой перед твоими родителями, лечение сильно осложнится.

— Я понял, — помрачнел Максим. — Но я могу вас хотя бы проводить?

— Об этом проси бабушку. Но учти, мы пойдём затемно.

***

Спустя двадцать два года, минувших с памятного прощания, Чалеев сидел у себя в кабинете, задумчиво разглядывал устроившуюся напротив очаровательную рыженькую девчушку, и размышлял о том, какие провокации порой устраивает жизнь. Столько лет он мечтал, что встретит ещё одну видящую, преодолеет с её помощью проклятый полог и попадёт во Всеземье! И вот она перед ним. Но что ему делать? Поступить так, как он хотел, не выйдет. Майя слишком мала, чтобы перешагнуть вместе с ней рубеж — попасть обратно они смогут очень нескоро. Наконец-то, разменяв четвёртый десяток лет, он понял мотивы собственной бабушки…

«А ведь у неё наверняка любящие и мудрые родители. — подумал Чалеев, улыбнувшись Майе, которая изучала его, прищурив глаза. — Да и характер — просто огонь, если несмотря на противодействие, она продолжает переть буром… Не годится это, надо бы её успокоить…»

Мысли его потекли по иному руслу. Владилена упоминала, что дар у видящих обычно проявляется достаточно поздно — почти всегда после тридцати лет, а чаще даже ближе к пятидесяти. Встречается, как правило, у женщин, у мужчин намного реже. Виной тому не физиология, а психология. По словам бабушкиной сестры, чарн-каналы формируются у детей между пятью и десятью годами. Чуйники и слухачи обретают силу в этом возрасте. Но не видящие. А всё потому, что и первые, и вторые при желании легко могут продемонстрировать свою особенность окружающим. Чуйники без особых усилий освобождаются из любого закрытого помещения, ведь тонко чувствуют не только собственное тело, но и слабые места любого строения. Слухачи могут услышать и пересказать разговор, происходящий в двухстах метрах от них.

А видящим сложнее. Всё, что они видят, обычные люди не замечают. При этом, даже в раннем детстве, они способны расстроить чужие планы — просто наблюдая за аурами и сопоставляя накопленный опыт. Потому-то даже во Всеземье, где в теории каждый человек может стать сильным чародеем, так мало видящих магов. В ранней юности их дар подавляют родители — чаще всего невольно, не доверяя тому, что рассказывает ребёнок. Но бывает и так, что дитя по глупости начинает выдавать окружающим чужие секреты… Детская психика неустойчива, и агрессивный напор старших блокирует дар. Лишь немногие из потенциальных видящих в зрелости преодолевают детские травмы и получают обратно свою силу. Мужчины, говорила Владилена, тяжелее переживают подобные вещи. Но если уж семилетняя Майя выстояла под давлением бабушки и брата, упрямства ей не занимать.

«Эх, чудушко ты рыжее! — мысленно вздохнул Чалеев. — Да что же мне делать-то с тобой? Взять с собой никак нельзя. Выходит, обмануть? Обтяпать дельце так, чтобы ты помогла мне пройти через полог, а сама осталась на Земле? Но как? Что делать-то?»

— Дядя Макс, а о чём вы думаете? — спросила вдруг Майя, по-прежнему смотрящая на него со странным прищуром. — Вы придумываете какую-то хитрость, да?

— Хитрость? — у Чалеева не отвисла челюсть, лишь благодаря двенадцатилетнему опыту работы в полиции. — Да, пожалуй, что и хитрость. А как ты поняла, Майя?

— Ваше облако стало как осьминог. Так у тёти Кати было, когда она хотела заставить меня говорить. А что вы хотите?

— Хочу вместе с тобой посмотреть на дом, — откровенно признался Чалеев. — Я бы туда с тобой хоть сейчас съездил. Но меня уже пять минут человек под дверью дожидается. Надо ловить преступников. И я вот что подумал: а может, мы в другой раз сходим? Вместе? Страшно мне тебя одну отпускать. Волшебство всё-таки. Давай, ты больше не будешь убегать? Лучше пока нарисуй для меня этот невидимый дом, а я сравню его с рисунками моей бабули. Может, это и не тот совсем? Но если он, мы потом встретимся и вместе туда сходим. Обязательно.

— Ну ладно, — после паузы, с тяжёлым вздохом согласилась Майя. — Только вы тогда сами будете уговаривать бабушку Дашу. Она меня слушать не станет.

— Разумеется, сам. Я позвоню Катерине? У неё твой телефон?

— Да, она забрала его. А можно я тут останусь? Я не хочу с ней уходить.

— Оставайся. Но пересядь вон туда, — Чалеев указал на несколько стульев, притулившихся к противоположной стене. — И сиди тихо, как мышка.

По его звонку вернулась Леднёва. Сообщив, что их задержанная живёт с бабушкой и братом, он передал пожелание девочки остаться в его кабинете и переключился на посетителя. Но изредка всё-таки поглядывал на коллегу и прислушивался к её попыткам разговорить подопечную. Майя сидела суровая и молчаливая, со сложенными на коленках ладошками, и упрямо смотрела в одну точку, игнорируя эти потуги. После возвращения Екатерины она произнесла лишь три слова. Когда та спросила, как зовут её бабушку, ответила очень выразительно, с непонятным Чалееву злорадством:

— Малыш. Дарья Ивановна.

Леднёва покраснела, как варёный рак и невнятно пробурчала под нос, где, по её мнению, нужно держать таких вот юмористок. Заинтересованный, он вопросительно глянул на Майю, но та лишь нахально подмигнула ему и широко улыбнулась.

Когда приехала Дарья Ивановна с Федей, они втроём пили чай. Бабушка Майи оказалась изящной пожилой женщиной, с седыми волосами, аккуратно подстриженными в каре и яркими серо-голубыми глазами. Застав невозмутимую внучку у следователя с кружкой чая в руках, она ахнула, без сил опустилась на ближайший стул и слабым голосом проговорила:

— А я ещё не поверила! Решила, Майя дала кому-то телефон, и кто-то шутит. Пошла искать по соседям. Ну внучка, ну, удружила! Теперь все будут знать, что я к следователю за тобой ходила! Что натворила-то?

— Ничего не натворила, не переживайте, — заверила Леднёва. — Вела себя подозрительно — озиралась по сторонам, как будто от кого-то прячется. Вот наши постовые её и прихватили. У парка отдыха. Вы где живёте?

— На Карачаровке…

— Ну ты гонишь, малая! — пока Катерина разговаривала с Дарьей Ивановной, к Майе подобрался старший брат и, почти прижав губы к её уху, прошипел: — Совсем головка бо-бо, да?

Чалеев мгновенно ощутил к нему неприязнь. Мальчишка выглядел сотканным из противоречий: худой, сильно сутулящийся, в модных коротковатых джинсах, с щёгольской стрижкой и обгрызенными ногтями. Одновременно заносчивый и дёрганный — полная противоположность живой и обаятельной сестрёнке. Как у одних родителей могут быть такие разные дети?

Увлёкшись разглядыванием, Чалеев спохватился, лишь когда Катерина взяла Майю за руку и, кивнув Дарье Ивановне, шагнула к дверям, на ходу рассказывая:

— Майя отказывалась со мной разговаривать, вот и пришлось попросить помощи у Максима Тимуровича. Он у нас талант, любого разговорит. Но сейчас вернёмся ко мне в кабинет и закончим там. Спасибо, Максим.

Они двинулись к выходу, но Чалеев, припомнив, что так и не взял у Майи номер телефона, схватил со стола визитку и догнал в коридоре компанию:

— Секунду. Возьмите на всякий случай, Дарья Ивановна. Надеюсь, этот случай не настанет, но всё же. Возьмите, пусть будет.

— Спасибо.

— А мне?! — возмущённо вытаращилась Майя.

Он предвидел такой поворот, но на всякий случай притворился, что обшаривает пиджак в поисках ещё одной визитки. Выудив из кармана чёрный тиснёный золотом кусочек картона, протянул его девочке, и та, зажав его в кулаке, поблагодарила, лукаво косясь на Леднёву:

— Спасибо. Я назову вас Пиратом.

В Муроме оказалось ещё тоскливее, чем ожидал Федя. Когда они приезжали всей семьёй, мама умудрялась показывать такие места, что создавалось впечатление, будто городок сплошь и рядом состоит из загадок. Теперь же, проведя в нём почти месяц, Федя совсем извёлся от скуки. Ему даже пришла запоздалая мысль, что стоило остаться в Москве, с бабушкой Леной. Вряд ли она отказала бы ему в такой мелочи. А ведь ещё даже не середина лета!

Если бы не книги да общение с родителями по вечерам, он бы, наверное, впал в спячку. Первые дни Федю выручала Ока, до которой от бабушкиного дома было ходу всего-то шесть кварталов. Взяв книжку, он тишком шёл на пляж. Купаться, загорать, читать и наблюдать за отдыхающими. Но однажды случайно об этом проговорился, и с ним начала проситься Майя, а с ней и вся её девчоночья компания. Феде не улыбалось быть нянькой для целой толпы мелких девчонок, и он отказался. В ответ бабушка запретила ходить на речку одному, заявив, что это некрасиво по отношению к сестре.

Что некрасивого в его желании гулять в одиночестве, Федя искренне не понимал. Но спорить смысла не было, становиться вожатым он не собирался, и о прогулках пришлось забыть. Полмесяца он безвылазно провёл дома, читая книги, раскладывая в компьютере осточертевшего «Паука» и мысленно проклинал собственную болтливость. А потом стала поддавать огня мелкая.

После того как бабушка несколько съездила с ними в город, сестра рвалась туда снова и снова, как ненормальная. Первый раз они отправились в библиотеку — Майя сбежала прямо из книжного зала. Обнаружив исчезновение, Федя набрал её, но оказалось, что мобильник сестра оставила дома. Трубку сняла бабушка. Пока они паниковали и собирались подавать заявление в полицию, позвонила тётя Оля, работавшая в торговом центре напротив кинотеатра, и рассказала, что случайно увидела Майю из окна, удивилась, что она одна, догнала и силой привела к себе в магазин.

После этого случая Федя зарёкся куда-то ходить с сестрой и, как выяснилось позднее, не зря. Во второй раз она отчубучила ещё круче. Притворившись, что чувствует себя виноватой, втёрлась в доверие к бабушке и просто-напросто смылась. Пришлось им вдвоём ехать в отделение полиции, куда Майю доставили постовые, отловившие её недалеко от парка отдыха.

Ох и ругалась же бабушка! Но Федя заметил упрямое выражение лица сестры и потому не сомневался, что та ничуть не раскаивается в содеянном. И при случае поступит так же. Бабушка тоже это поняла и тем же вечером сообщила родителям о случившемся. Первый раз она не выдала Майю, но теперь молчать не стала.

Разговор проходил по громкой связи. Поведав о Майиных проделках, бабушка включила громкость и положила телефон на стол. Из трубки раздалось шипение, звук шагов и падение чего-то мягкого, и мама поинтересовалась с тяжёлым вздохом:

— Дочка, что ты скажешь по этому поводу?

Забыв, что родители её не видят, Майя пожала плечами, посмотрела на Федю, затем на бабушку и удивлённо выдала:

— Это правда.

Такой лаконичный ответ развеселил молчавшего до сих пор отца, и тот громко захохотал, заглушая остальные шумы на заднем плане. Мама сердито цыкнула на него, и строгим голосом спросила у мелкой:

— Я рада, золотце, что ты не обвиняешь бабушку во лжи. Но ты же понимаешь, что я хотела услышать не это. Ответь — зачем ты это сделала? Зачем убежала из дома?

— Я никуда не убегала, — недовольно поправила Майя. — Я ходила погулять. Я бы вернулась. Я помню дорогу. Но ко мне почему-то привязались полицейские и не захотели отпускать.

— Ну, допустим. Но почему ты ушла тайком? Почему никого не предупредила?

— Бабушка не отпустила бы меня одну.

— И правильно бы сделала, — вмешался отец. — Маленькие девочки не должны гулять одни. Тем более в малознакомом городе. Мы уже говорили об этом, помнишь?

— Артур, не мешай. Мы сейчас не об этом. Майя, скажи, что тебе было нужно в городе?

Майя переступила на месте, исподлобья глянула Федю, у которого в этот момент на лице появилась снисходительная усмешка и угрюмо ответила:

— Не скажу.

— То есть как это — «не скажу»?! Майя, ты понимаешь, что в этом случае, ты будешь целое лето сидеть дома? Бабушка не выпустит тебя со двора!

— Ну и пусть. Ну и буду. Всё равно не скажу. Они будут надо мной смеяться.

— Кто «они»?

— Федя и бабушка. Мне надоело, что они смеются и не верят. Они думают, я глупая. Вот ты приедешь, тебе я расскажу.

— А мне? — снова встрял отец. — Мне расскажешь?

Майя сердито засопела, почему-то раздосадованная его вопросом, и нехотя буркнула:

— Я подумаю. Посмотрю, как будешь себя вести. Ты вредный.

Артур Журавлёв от такого заявления опешил, закашлялся и больше уже не пытался заговаривать с дочерью. Дарья Ивановна смотрела на внучку, широко раскрыв глаза, как будто впервые увидела её только сейчас. Федя же обескураженно качал головой, поражаясь сестринскому нахальству.

На этом месте Майю выпроводили из комнаты, но беседа не закончилась. Дождавшись, пока дочь выйдет, мама спросила у бабушки:

— Мам, а что Майя имела в виду? В каком это смысле ты с Федей смеёшься и не веришь ей?

— Если бы я знала! Она же ребёнок. Попробуй пойми, что творится в её мозгах! Может быть, и сказала что-нибудь. А она поняла превратно, додумала что-то. Так и решила, что смеюсь. Как узнать-то? Ты же её слышала — прямо партизанка, честное слово.

— Федя? Ну а ты что ты скажешь?

Федя хмыкнул, раздумывая над ответом. Что сказать? Что не смеялся над сестрой? Больно охота с ней связываться! «Смеяться»! Да о чём с ней можно говорить, с этой глупой шмакодявкой, чтобы потом над ней смеяться?

Примерно так он и сообщил маме, но притихший было отец, почему-то вдруг рассердился:

— Потрясающие умозаключения! Ты не можешь найти общий язык с сестрой и не понимаешь причин её поступков. Однако же дурочка Майя, а не ты. Бабушка упоминала, ты поправился на три килограмма. Не от самовольства ли тебя так раздуло?

Это неуместный нагоняй очень обидел Федю. Особенно задевало то, что сестру за её выкрутасы просто пожурили, а его, как всегда, выставили виноватым. Вот и где справедливость-то? Существует ли она вообще?

Хорошо, после разговора с родителями Майя присмирела и за двор больше не стремилась, а сидела дома и рисовала всякую ерунду. Да так увлечённо, будто и правда потеряла интерес к улице. Её стол был завален карандашами, фломастерами, порванными на клочки альбомными листами, в которые превращалось большая часть работ… Закончив очередной рисунок, Майя долго и придирчиво его рассматривала и, поморщившись, рвала на мельчайшие кусочки. А затем начинала по новой: пододвигала карандаши, открывала альбом и, заслонившись рукой, чертила свои художества. Обрывки же выкидывала в мусор, и вскоре те оказывались погребёнными под толщей картофельных шкурок, яблочных огрызков и семечковой шелухи.

От Феди не укрылись эти предосторожности. Заинтригованный поведением сестры, он много раз пытался подсмотреть, что она рисует. Но всегда Майя слышала его тихие шаги ещё издали и прижималась к столу всем телом, пряча свою работу. Тогда Федя решил подкараулить, когда она выкинет рваные листки, собрать этот «пазл» и узнать, наконец, её тайну.

Но и первый, и второй, и третий, и все последующие разы, бабушка вскоре заваливала клочки отходами. Обычно это случалось днём или вечером, когда после приготовления обеда или ужина оставалась овощная кожура и другие пищевые отбросы, потому поначалу Федя считал случаи обычным совпадением. Но однажды, хмуро провожая очередную несвоевременную порцию очисток, он услышал за спиной тягучий выразительный вздох Майи.

— Ах…

Вздрогнул, обернулся и встретился с нахальными и донельзя самодовольными глазами сестры. Поймав его взгляд, она поставила на стол локоток, подпёрла подбородок, многозначительно покосилась на мусорное ведро и вздохнула снова, на этот раз ещё жеманнее:

— Ах…

Осознавший собственную глупость, Федя врос в пол. Лицо полыхало так жарко, словно он заснул пляже и проснулся обгоревшим. Лишь бабушкино похлопывание по спине и приглашающий жест к столу сдвинули его с места.

Благодаря этому инциденту он понял, что Майя умеет просчитывать последствия поступков, а значит, отец прав — она совсем неглупа. Зато теперь Федю грызло понимание, что его младшая сестрёнка думает о нём не так уж хорошо, раз предугадала, что он способен опуститься до копания в мусоре. А самое неприятное, что она права.

Неожиданно за Майей оказалось интересно наблюдать, и теперь Федя частенько притворялся, что читает, а сам исподтишка за ней следил. Это давало передышку бабушке, которая после двух побегов больше не оставляла эту оторву в одиночестве. Потому-то в магазин за продуктами они по очереди ходили — к концу июня эти вылазки стали для Феди единственным поводом выйти за двор.

В общем-то, делать на улице ему было совершенно нечего. Каждая прогулка заканчивалась тем, что сзади обязательно собиралась толпа всех окрестных ребят, во главе с рыжим Глебом, улюлюкающих, как обезьяны:

— Эй, Патлатый, волосы в глаза не лезут?

— Пакет не тяжёлый? Помочь?

— Леший, да ты чего! Он сильный, он сам всем помогает!

— Как Супермен?

— Да нет! Как Человек-паук! Помнишь, он даже сальто сделал, когда его попросили?

— Патлатый, ты умеешь делать сальто?

Федя вопли игнорировал, притворяясь, что не слышит и не видит этих троллей. Но каждое посещение магазина становилось настоящим проклятием — пацаны пристраивались за ним и шествовали следом, отпуская в его адрес ехидные фразочки. Это дико выводило из себя, и он с трудом удерживал на лице каменное выражение. Ему очень хотелось послать зубоскалов куда подальше, но останавливало понимание, что, ответив подобным образом, он сравняется с этими придурками.

Но однажды Феде всё-таки пришлось с ними заговорить. Это случилось двадцать третьего июня, когда бабушка отправила его за хлебом. Он вышел из дома и не успел пройти двух десятков шагов, как услышал за спиной шелест гравия, торопливый топот и свист. Чуть ускорившись — так, чтобы не выглядеть суетливым, Федя расправил плечи и приподнял подбородок, стараясь казаться равнодушным. Но на этот раз уловка не сработала — его догнали и окружили пятеро ребят, а находившийся среди них Рыжий, пошёл рядом с ним, то и дело подпихивая плечом.

— Ну здоров, человек-герой! Как делишки? Как сестришка?

Федя молчал, и не думая вступать в разговор. Глеб какое-то время шёл рядом, подкидывая носком кроссовка попадающуюся на пути гальку. Не дождавшись ответа, тот в очередной раз подпихнул его плечом и осведомился:

— Чё молчишь?

Федя не ответил и теперь. Дойдя до угла, он повернул направо и на секунду перекрестился со светло-жёлтыми, как янтарь, глазами Глеба. Короткий миг, брови Рыжего поползли вверх, а привычно-ехидная физиономия стала предвкушающей. Подавшись навстречу, тот протянул руку и быстрым движением выхватил из нагрудного кармана рубашки Феди торчащую купюру в пятьсот рублей. Он даже не успел сообразить, что происходит, а недруг уже развернул банкноту, приподнял вверх, изучил водяные знаки и довольно цокнул языком:

— О, пацаны! Гуляем!

— Эй, отдай! — опешил Федя и протянул руку за деньгами. — Совсем оборзел?

— Запела птичка! — рассмеялся кто-то из стоящих позади него мальчишек. Федя узнал его по голосу — говорил невысокий русоволосый пацан с россыпью аккуратных веснушек на щеках, которого все звали Лешим. Между тем Рыжий махнул купюрой у него перед носом, ловко увернулся от его рук и отпрыгнул назад, ехидно поддразнивая:

— Цыпа-цыпа-цыпа…

— Ах ты ворюга! Отдай, я сказал!

Разозлившись, Федя кинулся на противника и попытался отобрать деньги. Но тот вдруг перестал зубоскалить, неприязненно сощурился, сунул банкноту в карман штанов и легонько пихнул его обеими руками. Федя пошатнулся, но на ногах удержался и снова бросился к Глебу, пытаясь добраться до своей пятисотки. Рыжий уворачивался от наскоков легко и непринуждённо, даже не вынимая рук из джинсов. Наконец, Федя сумел перехватить запястье, будто намертво сросшееся с карманом и, раздосадованный несколькими неудачными попытками отнять свои рубли, он выкрикнул:

— Правильно тебя мать гнобит! Вор! Отдай, кому говорю!

Эти слова взбесили Рыжего. С его лица окончательно ушла нагловатая усмешка, и взгляд стал злым и режущим, как острозаточенный нож. Хрустнув купюрой, он зажал её в ладони, вытащил кулак и со всей силы двинул Феде в скулу, повалив на газон возле углового дома. После ехидно ухмыльнулся, взмахнул рукой со скомканными деньгами и презрительно сплюнул на землю:

— Беги жалуйся бабуле! Беги, Патлатый, беги! Как только она придёт за деньгами, я сразу отдам!

И, спрятав банкноту в карман, кивнул друзьям. Те окружили его, насмешливо косясь на Федю, и компания нарочито медленно двинулась обратно. Поднявшись с земли, он закусил губу, сдерживая подступающие к глазам слёзы, и принялся тщательно отряхивать штанины от налипшей травы. Догонять банду не стал, понимая, что преимущество на их стороне, а бежать следом, требуя отдать деньги, точно брехливая дворняга, ему казалось унизительным.

Слегка успокоившись и овладев трясущимися руками, Федя направился домой, но другим путём, в обход квартала. Чтобы не думал о нём Глеб, жаловаться бабушке он не собирался и предпочёл бы, чтобы та никогда не узнала о случившемся. Потому-то и не зашёл через калитку, а перемахнул через забор и, пригнувшись к земле, подкрался к своей спальне. Окно Федя держал открытым, и ему ничего не стоило забраться в комнату, подкрасться к шкафу и вытащить из-под одежды скромные сбережения.

Денег было жаль до слёз. Но он понимал, что если не купит хлеба и молока, а соврёт, будто потерял пятисотку, бабушка станет задавать вопросы, и он засыплется. Потому, досадливо скрипнув зубами, Федя отделил от тоненькой пачки фиолетовую банкноту, скатал её в трубочку и засунул в кроссовок. Он уже повис на подоконнике, готовясь незаметно вылезти на улицу, но неожиданно за спиной прозвучал негромкий Майкин голос:

— Ага.

Вздрогнув, Федя обернулся. Сестра стояла в дверном проёме, держа в руках свой рисунок, повёрнутый тыльной стороной наружу. Встретившись с ним взглядом, она удивлённо моргнула и шёпотом повторила:

— Ага. И кто тебя побил, Федь?

Он непонимающе нахмурился, метнулся к висящему на стене зеркалу и чуть не присвистнул. Под глазом и впрямь разливался свеженький багровый синяк. Мысленно чертыхнувшись, прошипел, понижая голос:

— Никто! Сам ударился. Попробуй, только проболтайся бабушке, что видела меня! Я тебе задам!

И, перевесившись через подоконник, Федя спустил ноги, пытаясь дотянуться до земли не прыгая. Сестра понаблюдала за ним несколько секунд, а потом выглянула в коридор и крикнула во всю мощь своих лёгких:

— Бабушка! Я пойду на песке посижу! Можно?

Ответа он уже не услышал.

Опасаясь снова столкнуться с пацанами, в магазин Федя пошёл тем же окружным путём, которым незаметно вернулся домой. Это не удлиняло и не сокращало дорогу, и всё-таки обычно он предпочитал первый путь, чтобы выйти асфальтированную улицу через один квартал, а не пылить по гравийке целых два. Кассы в супермаркете стояли пустые, но из-за стычки с мальчишками и вынужденного возвращения за деньгами, он всё равно подзадержался, и бабушка уже начала переживать. Пришлось всё-таки врать, и Федя удачно вспомнил о старой туе возле автобусной остановки, с утыканным частыми сучками стволом, начинающимися чуть ли не с самого низа. Дерево и правда манило его, и если бы росло не вблизи чужого дома, он давно забрался бы на самую макушку.

Поохав, бабушка намазала Федин кровоподтёк колющейся мазью и отдала тюбик, пообещав, что синяк сойдёт через два-три дня, если он не будет забывать ею пользоваться.

— Скажи спасибо, что с глазом остался. — напоследок проворчала она. — Выколол бы глаз этим сучком, что бы теперь делал?

Довольный, что его немудрёное враньё сошло за правду, Федя двинулся в свою комнату, рассчитывая поваляться с книгой, но откинул с двери занавеску и увидел сидящую на кровати Майю. Поймав его взгляд, сестра поболтала ногами, обутыми в домашние тапочки, и сообщила, довольно щуря глаза:

— А я тебя жду, Федя. Я всё знаю. Ты обманул бабушку! Тебя Глеб побил и деньги забрал.

Она произнесла это, подавшись к нему всем телом, очень тихим и заговорщицким тоном, но Федя, которого от слов сестры бросило в жар, а потом в холод, суетливо зашёл внутрь и яростно прошипел:

— Знаешь, и что дальше? Чего орёшь? Чего тебе от меня надо?

Майя резко прекратила болтать ногами, и Феде вдруг почудилось, что в её глазах мелькнула неприязнь. Когда она снова заговорила, в её интонации не осталось ни грамма лукавства.

— Если отведёшь меня к монастырю, я ничего не расскажу бабушке.

— Здравствуйте, приехали!

От такой наглости Феде захотелось ругаться по-настоящему, по-взрослому. Но он сдержался. Его наконец осенило — побеги сестры были не простыми капризами взбалмошной девчонки. Она не собиралась ни в кинотеатр, ни в парк отдыха… А оба раза рвалась к монастырю, посмотреть на загадочный невидимый дом. И раз не успокоилась до сих пор, значит, верит, что тот существует. Обалдев от этого озарения, Федя протянул, забыв понизить голос:

— Вот ты дурная! Да нет там никакого дома, ясно? Нет, и не было никогда!

Майя рассердилась. Её обычно подвижное лицо затвердело, сделавшись похожим на каменную маску, что визуально добавило несколько лет.

Спрыгнув с кровати, она оттолкнула обеими руками Федю, подошла к дверному проёму, занавешенному плотными шторами, и, остановившись, заявила непримиримым тоном:

— Сам ты дурной. Всё время обзываешься. Думаешь, самый умный. С тобой и поговорить нормально нельзя. Поэтому тебя никто и не любит.

Эта короткая пылкая речь привела Федю в смятение. Он хотел возмутиться, но перед глазами вдруг воочию возникло непримиримое лицо Глеба, вспомнился их разговор от начала до конца, и ему стало душно. Майя же, не дожидаясь реакции, отвернулась, чуть подалась вперёд и поочерёдно шаркнула тапочками о пол, будто собачка, загребающая землю. После шагнула в коридор и бросила напоследок, стоя вполоборота к оцепеневшему Феде:

— Всё, пошла я к бабушке. Пусть мальчишки думают, что ты ябеда.

Это заявление вывело его из ступора и, зашипев, как рассерженный кот, он кинулся следом за Майей, затащил обратно в комнату и силой усадил на постель.

— Ладно, ладно! Я же не говорил, что не помогу! Просто это такая глупость…

Майя нехорошо сощурилась, скрестила на груди руки и принялась раздражённо ударять пятками по жёлто-коричневому леопардовому покрывалу. Мысленно чертыхнувшись, Федя торопливо добавил:

— Да, глупость. А что же ещё? Нет никакого дома. Ты всё придумала, понимаешь? Но я тебя туда отведу. Только учти, бабушке я врать не стану. Я скажу правду. Но она согласится, обещаю. Я знаю, что сказать, чтобы её уговорить. Идёт?

Последние слова он прошептал почти умоляюще. Выслушав предложение, Майя чуть смягчилась и выдвинула встречное условие:

— Только вдвоём пойдём. Ты и я. Без бабушки.

— Почему это?

— Бабушка снова будет сердиться и обижаться на меня. Подумает, что я ей не верю. А я верю. Просто знаю, что никто, кроме меня не может его видеть. Но он точно есть! Наверное, волшебный.

— Ага, — пропустив мимо ушей пояснения о несуществующем доме, резюмировал Федя. — То есть, что думает бабушка тебе не всё равно. А на меня тебе наплевать?

Вместо ответа Майя громко и пренебрежительно фыркнула, спрыгнула с постели, подбежала к проёму и снова, в этот раз куда тщательнее, по-собачьи «загребла»… Видимо, его. Потом глянула на Федю с таким превосходством, что ему безумно захотелось отшлёпать её по заднице, и деловито сообщила:

— Ну смотри! Я жду.

Вот ведь козявка!

Майя рисовала, нарисованные дома множились, а результат всё казался ей неудовлетворительным. Она в который раз опустила веки, воскрешая в памяти двухъярусную бревенчатую избушку с острой крышей, оленьими рогами на фронтоне и красивыми кованными петлями на двери. Как следует рассмотрев её, открыла глаза, изучила свою работу и недовольно вздохнула. Стены кривоваты, рога больше похожи на корявую букву «х», а стропила такие неровные, что будь они настоящими, а не нарисованными, ни за что не удержали бы целый дом. И хотя этот рисунок был уже на порядок лучше предыдущих, Майя почти собралась его порвать, но услышала шум, доносящийся из Фединой комнаты, и встала из-за стола.

Дарья Ивановна читала книгу у окна, и вопросительно подняла на неё глаза, но Майя махнула рукой, указывая на свою комнату, и та успокоилась. Но к себе она не пошла, а прокралась на цыпочках к брату и, слегка отодвинув занавеску, заглянула внутрь.

Федя, стоящий спиной к двери, копался в шкафу. Вытащив из-под сложенных вещей несколько банкнот, он пересчитал их, отделил пятьсот рублей, а остальные деньги засунул обратно. Затем скатал купюру в трубку, спрятал её в кроссовок и на цыпочках шагнул к окну. Такое поведение брата, тайком вернувшегося из магазина, очень заинтересовало Майю, и она произнесла, на всякий случай шёпотом:

— Ага.

Федя вздрогнул и обернулся. Испуг, а особенно наливающийся краской фингал под глазом, лучше всяких слов говорили, что с ним произошла неприятность. Покосившись на рисунок, который Майя предусмотрительно прижала лицевой стороной к груди, тот нахмурился и хотел что-то сказать, но она успела первая.

— Ага. И кто тебя побил, Федь?

Брат щёлкнул зубами, прикрывая рот, нахмурился и кинулся к настенному зеркалу. Несколько секунд разглядывал отражение, кривясь и трогая пальцами синяк, после чего тихо прошипел, обращаясь к Майе:

— Никто! Сам ударился. Попробуй, только скажи бабушке, что видела меня! Я тебе задам!

Усевшись на подоконнике, Федя перевернулся на живот, спустил ноги на улицу и осторожно потянулся к земле. Майя понаблюдала за его таинственным поведением ещё несколько секунд, дивясь шпионскому настроению брата. Потом ей подумалось, что неплохо бы подробнее разузнать о случившемся, и она кинулась вон из комнаты, на бегу крикнув:

— Бабушка! Я на песке посижу!

— На песок иди. Но со двора ни шагу. Я пересяду в спальню, к окну. Учти, мне оттуда будет всё видно.

— Ага, хорошо!

Захватив с собой телефон и рисунок, Майя вышла из дома, обошла его по периметру, миновав палисадник и заросли калины, и устроилась на лавочке в песочнице. Отыскав абонента «Златовласка», нажала вызов и поднесла трубку к уху. Ксюша ответила почти сразу, видимо, как всегда серфила в интернете, и обрадованно воскликнула:

— Майя! Как здорово, что ты позвонила! Почему не выходишь? Мы без тебя так соскучились!

Майя покосилась на бабушку, посматривающую на неё из окна, и неохотно призналась:

— Бабушка меня наказала. Я сижу дома.

— Опять?! — поразилась Ксюша. — За что на этот раз?

— Из дома без спроса ушла.

— Ну ты даёшь! И куда ты ходила?

— На дом хотела посмотреть.

— Тот самый, невидимый?

— Да.

— И долго ты ещё будешь так сидеть?

— Бабушка говорит — до тех пор, пока не исправлюсь.

— А когда ты исправишься?

— Не знаю. — Майя тяжело вздохнула. — Наверное, никогда.

Ксюша хихикнула, но никак не прокомментировала это заявление, и Майя, пользуясь паузой, закинула удочку:

— Ксюш, а ты не знаешь, кто побил Федю? Почему у него под глазом синяк? Он не признаётся.

— Не знаю. — удивилась подруга. — Но если хочешь, я спрошу. Может, мальчишки что-то знают. Они всё время гуляют по району. Наверное, видели.

— Спроси, — обрадовалась Майя. — Если что, я сейчас во дворе сижу. На песке. Там, где орех растёт. Приходи.

— Ага, сейчас. Я быстро.

Связь оборвалась, и Майя стала ждать. Положив мобильник на лавочку, поверх перевёрнутого рисунка, она скинула шлёпанцы и принялась закапывать ступни в песок. Так прошло минут десять или пятнадцать, а потом с улицы донёсся звук шагов, и с той стороны забора возникло загадочное лицо Ксюши. Многозначительно глянув на бабушку, наблюдающую за ними из окна, подруга понизила голос и сообщила, что ей удалось поговорить с Лешим. И он по секрету признался, что у Феди произошла стычка с Глебом. Тот хотел всего лишь подразнить и выхватил пятьсот рублей, но её брат сразу начал обзываться, и Глеб рассердился. Двинул в глаз и ушёл, а деньги забрал себе.

— Смотри не проболтайся, — напоследок попросила Ксюща. — Леший мне по секрету признался. Я больше никому не сказала.

Мысленно рассудив, что разговор с Федей не может считаться нарушением слова, Майя обещала молчать. Они ещё немного поговорили — Ксюша посоветовала ей побыстрее исправляться, чтобы её стали выпускать из дома, а потом Майя увидела вышедшего из-за поворота Федю и попрощалась.

Пока брат рассказывал бабушке свою версию случившегося, она сидела у него в комнате на кровати, нетерпеливо болтая ногами и с предвкушением планируя совместную поездку к монастырю. Убедившись, что тот соврал, обрадовалась ещё больше и, уверенная в успехе, встретила Федю с довольной улыбкой на губах.

Но беседа вышла совсем не такой, как рассчитывала Майя. Брат, правда, всё-таки согласился, но поставил условие, что расскажет обо всём бабушке. Этого Майе не хотелось — её очень расстраивали долгие назидательные рассуждения о бьющей через край фантазии, о непослушании, и ещё о том, как плохо не верить взрослым. По каждому из этих пунктов у неё имелось собственное мнение, но наученная горьким опытом, она не спешила делиться им с кем-то кроме мамы. Только она всегда говорила с ней серьёзно, не смеясь и не поддевая, и даже соглашалась, что прислушиваться к людям нужно лишь тогда, когда те могут отстоять свою позицию спокойными поступками и словами. И не пытаются давить, напоминая, что они старше.

Но Федя заверил, что знает, как убедить бабушку, чтобы та отпустила их в центр, и ей пришлось согласиться на это предложение.

Опасавшийся разоблачения собственной лжи, брат тут же пошёл к бабушке, и с ходу выпалил:

— Ба, а я знаю, почему Майя убегала из дома. Хочешь, расскажу?

Бабушка, естественно, заинтересовалась. Посмотрев на потрясённую Майю, по-прежнему прижимающую к груди альбомный листок она недоверчиво спросила:

— И почему же?

— Хотела попасть к монастырю. Помнишь, когда мы гуляли втроём, она всё твердила про какой-то невидимый дом?

— Да что ты такое говоришь. Не может же она всерьёз верить в такую глупость!

— Честное слово. Как раз сегодня она попросила сходить с ней к монастырю.

— Майя, это правда?

Майя стояла, не шелохнувшись, и смотрела исподлобья, не опровергая и не подтверждая сказанного. Федя, пользуясь её ступором, протянул руку, ловко выхватил рисунок и торопливо отпрыгнул, спеша показать бабушке.

— Вот. Она даже рисует его постоянно! Она же по-другому не угомонится! Надо отвести её туда, пусть подойдёт ближе и поймёт, что ничего там нет!

— Майя, как же так? — растерянно пробормотала бабушка, глядя с таким огорчением, будто собиралась заплакать. — Ты ведь такая большая девочка, как ты можешь придумывать сказки и верить в них?

— Это не сказки! Не сказки! — рассердилась Майя. — Дом есть, и я сама его видела! А вы просто слепые!

Подбежав к брату, она отобрала свой рисунок и бросилась вон из зала, так сильно дёрнув занавесь на дверях, что та полетела на пол вместе с гардиной. В спину ей нёсся голос Феди:

— Я же говорил. Давай, мы всё-таки сходим туда. А? Она же не успокоится, пока не получит своё. Ты же видишь, ба!

Как ни странно, бабушка согласилась. Правда, никак не могла понять, почему не должна идти в центр вместе с внуками и всё пыталась объяснить Майе, что надо взрослеть и переставать верить во всякую ерунду. Но та ушла в свою комнату, замоталась с головой в покрывало, села лицом к стене и заткнула уши, не желая слушать о том, какая она маленькая и глупая.

Вечером, когда Майя слегка успокоилась, а бабушка подчинилась её нежеланию обсуждать эту тему, они всё-таки помирились. Майя пообещала, что будет слушаться брата и не отойдёт от него ни на шаг, после чего её поцеловали и пожелали спокойной ночи. Но сон к ней никак не шёл — возбуждённая мыслью, что завтра наконец-то увидит дом, она крутилась как веретено, наматывая на себя плед. Эмоции зашкаливали — среди них было и радостное предвкушение, и лёгкая обида на бабушку, не допускавшую мысли, что это она неправа, и благодарность брату, и возмущение его же словами. Решив, что уж с последним-то она точно может разобраться прямо сейчас, Майя встала с постели, накинула на плечи покрывало и пошлёпала в комнату к Феде.

Тот ещё не думал ложиться и увлечённо читал в кровати книжку. Услышав шорох занавески, поднял глаза и увидел застывшую в дверях Майю, наблюдающую за ним чуть недовольно и очень задумчиво. Встретившись с ней взглядом, отчего-то засуетился — посмотрел на часы в мобильнике, захлопнул книгу и пробурчал:

— Всё, всё. Ложусь уже! Никак не успокоишься, да?

Майя не ответила, продолжая молча гипнотизировать брата, и тот, заметив в её глазах мрачную решимость, но не понимая её причин, занервничал и спросил шёпотом:

— Май, тебе чего? Я же сделал, всё как ты хотела! Завтра мы пойдём к монастырю! Теперь твоя очередь держать слово! Смотри не обмани!

— Спасибо. — тяжело проронила она. — Но учти, Федя! Я тебя всё-таки подстригу!