Министр Раввер проклят: его жёны обречены на скорую смерть. Но чтобы занимать любимый пост, он должен быть главой рода, а для этого должен быть женат. В надежде, что на девушку из другого мира проклятье не подействует, он соглашается на брак с иномирянкой.
На Земле Лену ничего не держало, она мечтала о встрече с благородным рыцарем и волшебстве, а аристократический мир в стиле девятнадцатого века казался ей лучше собственной жизни. Но попадает Лена отнюдь не в сказку: местное общество жестоко к простолюдинам, у её мужа слишком много опасных врагов, и ей самой грозит смертельная опасность, если она поддастся брачным чарам, притягивающим её к супругу.
Zi
— Это… нечестно, — голос дрожал и срывался, сердце билось в горле, наворачивались слёзы. — Я же не виновата.
— Да кто тут о честности говорит, Леночка, — усмехнулся сидевший за массивным столом Валерий Кириллович. — Тут всё немного проще.
И он стал расстёгивать рубашку. Пуговица за пуговицей, обнажая волосатую грудь. Я зажмурилась, вдохнула и открыла глаза. Валерий Кириллович уже закончил с пуговицами. Заговорил:
— Намного проще. Или ты становишься моей любовницей. Или эту недостачу вешают на тебя. А это на статью потянет.
В голове было так пусто, что я не соображала, тянет это на статью или только на увольнение по статье. Но и последнее смерти подобно: денег едва хватало на съём комнаты и минимум продуктов. Всё эта работа на испытательном сроке, пока не научусь…
Сглотнув, отвела взгляд от генерального директора.
На краю стола ждали бутылка виски «Белая лошадь» и два квадратных стакана. Неладное я заподозрила, ещё когда их увидела. Но подумала, Валерий Кириллович с замом пил… по какому-нибудь поводу. Хотя бы потому, что сейчас глубокий вечер пятницы.
— Вы пьяны, — голос стал надрывно звонким, — вы утром об этом пожалеете.
Раскрасневшееся от алкоголя круглое лицо Валерия Кирилловича уродливо сморщилось, из растянутого рта вырвался мерзкий смех:
— Пожалею? — Он сложился пополам, хлопал ладонью по пачке бумаг, из которых выходило, что я мухлевала с отгрузкой товаров заказчикам. — Деточка, да я тебя, зелёную без опыта работы, только и взял, чтобы ты ноги раздвигала.
Я шумно вдохнула. Валерий Кириллович хохотал, брызги слюны рассыпались по документам и дорогому столу.
А я не понимала.
Я же всегда скромно одета, запакована чуть не до подбородка в самую жару. Ни словом, ни взглядом намёков не делала. Просто работала. Надо было — училась, надо было — переделывала, надо было — оставалась допоздна.
— Но ты же намёков не понимаешь, тупая сучка! — треснул кулаком Валерий Кириллович. Его лицо густо побагровело от гнева. — Предложений тоже не понимаешь.
Он заскрежетал зубами. Я отступила на шаг. Так он серьёзно тогда на корпоративе? Я думала, он спьяну пошутил, что машину бы мне подарил, будь я его любовницей.
Ещё шаг назад.
— Стоять!
Ужас пригвоздил к месту, сердце колотилось до боли быстро. И в мыслях билось: что делать? Что делать? Что делать?!
— Не надо, пожалуйста, — взмолилась сипло. — Вы мне в отцы годитесь.
Хмыкнув, Валерий Кириллович плеснул виски в стаканы. Один толкнул мне, за другой схватился сам:
— Выпей, если страшно. И иди сюда, — он похлопал себя по колену. — Можешь называть меня папой, если хочешь. Давай. — Ухмылка стала шире. — Это хорошее предложение деточка. Ты ведь понимаешь толк в хороших предложениях? Потому что когда делу дадут ход, отозвать его будет невозможно, а с судимостью тебе потом только на панель идти.
Возможно, он прав. Вероятнее всего, да. Но я смотрела на его багровое, морщинистое лицо, на дряблую грудь в волосах, ощущала запах перегара, и мысль о близости с ним вызывала только рвотные позывы.
Ещё шаг назад.
— И не надо так кривить мордашку, — подскочил он. — Не надо этой гадливости!
Локтем я коснулась двери. И взгляд Валерия Кирилловича изменился. Что-то такое появилось в нём, предупреждающее: пощады не будет.
Но я не могла остаться. Трясущейся рукой нащупала ручку.
— Лена, — прорычал Валерий Кириллович, выбираясь из большого кресла, — не делай глупостей. Мы одни, своё я получу. От тебя зависит, будет это приятно или мне придётся действовать силой.
Ручка провернулась, я бросилась в коридор. Мчалась вперёд, к двери на лестницу, вниз на этаж — и на улицу. В спину неслись угрозы.
Всё поплыло за пеленой слёз, сквозь рёв пульса в висках я едва слышала оскорбления.
«Беги-беги-беги!» — колотилось в такт сердцу.
Дверь громко ударилась о стену, я побежала вниз. Носик туфли зацепился за сколотую плитку, я рухнула на площадку перед последним лестничным маршем. Заколка отлетела, волосы загородили обзор светло-русой волной.
— Леночка решила поиграть в догонялки, — совсем близко раздался насмешливый голос.
Ухватившись за перила, я поднялась и чуть не заорала от прострелившей ногу боли. Надо бежать. Шаги приближались. Закусив губу, я потащилась вниз, подпрыгивая на меньше ушибленной ноге, пытаясь наступать на совсем больную.
— Куда же ты? — насмехался Валерий Кириллович. — Или торопишься?
Он шёл следом. Даже не пытался догнать. Смертельным холодом в груди разливалась догадка: дверь на улицу заперта.
Но я ковыляла вниз. Ковыляла через маленький холл, где днём сидел охранник, а сейчас никого не было. К двери. На улицу. К спасению.
Толкнула её шершавое покрытие.
Не поддалась.
Надавила сильнее, но дверь не дрогнула.
— Ну что, убедилась? — в затылок произнёс Валерий Кириллович.
Сильные руки стиснули мои плечи. Рывок — и я оказалась лицом к лицу с ним. Задыхалась от запаха перегара. Зажмурилась, чтобы не видеть бешеного выражения глаз.
— Не смей от меня убегать, слышишь? — Он запустил пальцы мне в волосы и сжал так, что висок обожгло болью. — Слышишь?
Вдохнув, я наугад ударила коленом. Закричала от боли в нём, но и Валерий Кириллович вскрикнул, сложился пополам:
— Ах ты…
Он качнулся ко мне, слепо ловя рукой. Я метнулась в сторону, в боковой коридор. Слёзы застилали всё. Мои ладони гулко бились в запертые двери.
— Кто-нибудь, помогите, — шептала, содрогаясь от рыданий и всё глубже осознавая: это всё — спланированная ловушка.
Меня попросили задержаться на работе.
Зам, уходя, запер дверь.
И камеры наверняка везде выключили.
Никто не поможет.
Ослабевшая рука скользнула по двери вниз, задела ручку и наткнулась на ключ. Незапертая дверь? Толкнула её — заперта. Трясущейся рукой провернула ключ.
За спиной топал Валерий Кириллович:
— Стой, тварь!
Выдирая ключ, ломая ноготь, я проскочила внутрь, в темноту. Привалилась к створке, щупала замок: простой, с поворотной защёлкой. Крутанула её, и он закрылся.
Рухнув на колени, заплакала от счастья, что замок изнутри закрывается не ключом, иначе бы не успела.
Дверь содрогнулась от ударов.
— Выходи! Выходи, тварь! — Валерий Кириллович колошматил поскрипывающую дверь. — Засужу! Выходи по-хорошему!
В промежутках между ударами он крыл меня матом, а я сидела на полу, обхватив больное колено, и не знала, что делать. Телефон остался в офисе этажом выше. Слёзы душили. И ощущение убийственной несправедливости: я ведь просто работу искала. Просто работу. И всё делала хорошо, а меня теперь…
«Ничего, — повторяла себе, — не до утра же он будет ломиться». Валерий Кириллович поносил меня последними словами.
Заткнула уши.
Надо всего лишь продержаться. Это ведь старый архив, тут одна дверь, окон нет.
Надо как-то выдержать это.
Просто дождаться утра.
Слёзы текли, впитывались в растрёпанные волосы.
Не знаю, сколько я сидела так, дрожа и стараясь не обращать внимания на ужасные обещания Валерия Кирилловича, в том числе заказать моё изнасилование отморозкам, чтобы осознала, какое выгодное предложение он сделал…
А потом стало тихо. И я вздохнула с облегчением.
«Всё будет хорошо», — обещала себе.
Я ведь не полезу проверять, ушёл он или нет. Посижу до утра, а там выпустит охранник. Лучше думать об утреннем освобождении от Валерия Кирилловича. О ком-нибудь, кто выведет меня из этого кошмара. О рыцаре, в конце концов. В сказках девушек спасают прекрасные рыцари, может мне хоть раз повезти? Пусть кто-нибудь защитит, ведь невозможно, чтобы на Валерия Кирилловича совсем не было управы.
Или он протрезвеет и оставит меня в покое?
Шорох ключа в замке и щелчок втянувшегося язычка были точно удар. У Валерия Кирилловича есть запасной ключ! Дышать стало нечем. Мысли рухнули в бездну. Онемевшая, оцепеневшая от леденящего ужаса я просто смотрела, как открывается дверь в мою каморку и молилась о спасении.
Если есть в этом мире высшие силы — помогите.
— Леночка… — пропел Валерий Кириллович, — я иду.
Ежеминутно проверять родовой браслет — это уже нервное. Но остановиться я не мог. Пока карета везла меня в министерство внутренних дел, снова расстегнул пуговицы и закатал рукав.
Браслет — высокий, в половину предплечья — раскрылся на ширину трёх пальцев. Того гляди станет мягким, словно ртуть, и стечёт с моего запястья, как когда-то стёк с руки дяди, не сумевшего подтвердить брак и сохранить за собой право главы рода.
Я запрокинул голову, но пальцами щупал и щупал эту проклятую с каждым днём росшую щель.
Кто и зачем придумал глупый закон, что главами министерств могут быть лишь главы рода? Будто я поглупею, если лишусь возможности распределять магию семьи…
Тяжко вздохнув, приказал себе не думать глупостей.
Закон справедлив: только главы достаточно независимы, чтобы занимать такое высокое положение. А если глава моего рода будет решать, давать мне магию или нет, какой из меня министр внутренних дел? Я бы превратился в его марионетку.
Закон верен.
Просто мне не повезло.
Закрыл глаза.
Память швырнула в прошлое, в горячие степи Черундии. В деревеньку, выступившую на стороне Галлардии, поднявшую бунт против моей страны.
Запах палёной плоти обжёг ноздри. Уши наполнились стонами раненых.
Я ведь просто выполнял приказ императора.
Мятежников надо было уничтожать.
И не моя вина, что они тащили в бой детей и прикрывались ими. Артиллерийские снаряды и пули обычного оружия не ведаю жалости, усилием воли их не отвести от нежелательной цели.
…Старый шаман с запечённым солнцем лицом сидел среди детей, посечённых шрапнелью. Они страшно стонали. А шаман выстукивал мерный ритм колотушкой, украшенной косичками и перьями.
Казался таким спокойным.
Но когда он открыл глаза, меня объял животный ужас, внутри всё сжалось.
В глазах старика — обыкновенных, человеческих — была сама вечность. И он, под ритм своей разукрашенной колотушки, коверкая наш язык, сказал:
— Ты любишь власть. И власть твоя при тебе, лишь когда у тебя есть жена. Не жить твоим жёнам, не ходить по земле, не питать твоё сердце чёрной силой. Смерть отнимет всё, что ты любишь. Закроет дорогу, о которой ты грезил с малых лет. И пока та, которую ты полюбишь, не отдаст за тебя жизнь, не знать тебе прощения за пролитую кровь, не ведать покоя.
Тогда я не поверил. Я был главой рода, а передо мной — сумасшедший старик без магии. Он умер в лагере для пленных.
Вскоре после этого глупо умерла моя вторая жена.
За ней третья.
После смерти четвёртой жены я уже не мог отмахиваться от безумных предположений о проклятии и стал искать информацию по архивам.
Неожиданно помог один из принцев Охтандии. Их королевский род, Херинфардские, древнейший из владеющих родовой магией. Он-то мне и рассказал, что до появления родовой магии в нашем мире было иное, исконное колдовство.
Его нашим волшебством не переломишь и не переиначишь, а развеять можно единственным способом: исполнив условие отмены, для равновесия обязательно вкладываемое в узор магии. Принц научил, как увидеть стянувшую меня сеть шаманского проклятья.
Теперь, стоит закрыть глаза и настроиться, я ощущал, видел пронизывающее меня чужеродное колдовство. Оно проросло, точно плесень, опутало, и не было от него спасения. Никакие снадобья, никакие родовые боевые заклятия, даже прохождение через тени, даже чёрное пламя Бездны не смогли его извести.
Я точно рыба на крючке. И если он выскочит, то вместе с внутренностями, оставив меня подыхать в муках. Потеряв первую жену, Талентину, я едва выкарабкался. И теперь знаю: если доведётся второй раз полюбить, смерти любимой не переживу. Пусть ни одна из последующих трёх жён не тронула моего сердца, внутри леденеет от мысли снова испытать подобную боль…
И не нашлось ни одного шамана, который мог бы помочь, кто бы владел этой проклятой древней магией, поставившей крест на моей жизни. Ведь я даже умирающую или больную женщину в жёны взять не могу — браслет таких не принимает. И что мне теперь, делать? Обрекать кого-нибудь на смерть? Фактически самому убить?
Словно мне мало кошмаров с четырьмя покойными жёнами.
А император торопит: женись, государственные дела важнее женщин. Ещё и пошучивает, что меня можно женить в зависимости от политической ситуации: надо с одними породниться — пожалуйста, а через пару лет можно с другими кровь мешать.
Нескольких кандидаток выбрал.
Одна — дочь старого коммерсанта, через которую мне бы законно достались его деньги, акции железных дорог и Черундской торговой компании.
Другая кандидатка могла улучшить отношения с маленьким княжеством Лельским. Император хотел использовать их морские порты для стоянки и ремонта военных кораблей. А через пару лет наша война с соседней с ними Галлардией закончится, тогда, мол, ничего страшного, если я опять овдовею. От императорского юмора иногда хочется подать в отставку.
Но ведь не подам.
И придётся выбирать, какую девушку сводить в могилу.
Пальцы скользили по кромке размыкающегося браслета. Дурная мысль лезла в голову: может, оно того не стоит? Совесть у меня вёрткая, как у хорошего политика, но даже у её изворотливости есть предел.
Ведь теперь я точно знаю, что моя жена обязательно умрёт.
Как поступить?
Сидя с запрокинутой головой и закрытыми глазами, я прислушивался к себе.
Я мог убить виновного.
Мог уничтожить врага родины.
Но обречь на смерть девушку… Осознанно… Жить с ней, делить постель, смотреть в глаза и понимать, что моё проклятие неумолимо её убивает. И так год или два… в непрестанном ожидании смерти.
Жениться на преступнице? Нервно фыркнул: я первый министр Алверии и не могу так позорить страну.
Я тёр, тёр и тёр размыкающийся браслет.
Невыносимо.
Шесть лет я занимал пост министра внутренних дел, не пора ли остановиться?
Конечно, я собирался служить до старости, но… Настолько ли я хороший министр, чтобы ради сохранения должности убивать ни в чём не повинную женщину?
Неужели никто, кроме меня, с управлением не справится?
Император говорил, я единственный подходящий длор, но…
Настолько ли я достоин?
Я поморщился.
Война с Галлардией меня выматывала, хотя я не военный министр: с каждым днём напряжение в стране усиливается, не хватает рабочих рук, растёт преступность. И от бесконечных собраний министров, обсуждений, изучения документов, консультаций, бессонных ночей за работой голову словно окутал дым. Разум задыхался. Впервые со смерти Талентины я желал знака, какого-нибудь небесного подтверждения правильности выбранного пути.
Я просто тешу свои амбиции?
Или нужен стране?
Имею право уйти с поста в столь трудный для родины час?
В праве ли отбирать жизнь, чтобы остаться?
Я думал об этом год. Думал по-разному. И ответа не нашёл.
Быть палачом я не желал.
Но оставить пост, кроме которого в моей жизни ничего нет?..
В мысли ворвался крик. Карета дёрнулась. Хрустнула пробитая стенка.
Что-то твёрдое, пройдя сквозь неё на уровне моего горла и груди, намертво придавило меня к спинке сидения. Это были рога.
Сдавленную шею жгло, воздуха не хватало.
Кричала охрана.
Нападение!
Кто посмел?! Вспышка собственной магии хлестнула по нервам, я охватил пространство вокруг кареты кольцом чёрного пламени и замкнул неизвестного врага.
Пять торчавших из стенки рогов задёргались, притискивая к сидению ещё сильнее, удушая. Родовая магия вдруг отказалась пропустить меня в тень.
До истечения срока ещё шесть дней! Почему она предаёт сейчас, когда так нужна?
Схватившись за рог, я попытался оттеснить его от горла.
Будь прокляты условия владения и наследования! И магия, которая предаёт в самый неподходящий момент! Даже чёрное пламя снаружи погасло.
Отталкивая рога, я вдруг осознал, что сейчас могу умереть. Вот так, просто…
Сквозь крики охраны донёсся знакомый голос:
— Не стреляйте! Это случайно получилось! Я ничего плохого не хотел… Это… я не виноват!
Я выдохнул.
Рога со скрипом убрались наружу.
— Министр, прости! — голосил на улице один, цензурно его не назовёшь, изобретатель.
У меня резко, до звона в ушах заломило виски.
Только этого чуда не хватало.
И это знак, о котором я мечтал?
«Знак» продолжал уверять:
— Я правда не виноват, это… У меня рука дрогнула.
Он вроде умный, а оправдания у него всегда глупые. Лаборатория взорвалась — рука дрогнула. Все книжные полки в библиотеке по цепочке упали опять же потому, что рука дрогнула.
И меня чуть на рога своей химеры не нанизал из-за дрогнувшей руки!
Напомнив себе, что император обещал опекать эту ходячую неприятность, я опустил рукав на браслет, ударом распахнул дверцу и выскочил на запруженную улицу.
Офицеры сопровождения сдерживали любопытных прохожих. Несколько держали на прицеле Лавентина, но я дал отмашку, и они опустили пистолеты.
Шестилапая коричневая вся в рогах химера, чуть не превратившая меня в труп на шампуре, потупила восемь глаз.
В двуколке за её спиной лохматый Лавентин чесал затылок. Робко улыбнулся:
— Прости, я не хотел…
Горло болело, я хрипло отозвался:
— Не хотел меня убить? Не верю. Твои действия, знаешь ли, квалифицируются как государственная измена.
— Это случайность.
И сидел он весь такой наивный, глазками светлыми хлопал. Беззаботный, никем не проклятый, почти вольный в выборе спутницы жизни…
Во мне полыхнул гнев:
— Слезай!
— Но я тороплюсь…
— Слезай немедленно! — я стиснул кулаки. — Сию секунду!
Он слезал, а я отчитывал:
— Ты чем думал, когда на своей зверюге нёсся сломя голову? Ты меня чуть не убил, понимаешь? Два сантиметра левее — и я был бы трупом!
— Прости…
— У трупа моего ты бы тоже прощения просил? А в суде что делал? Как бы оправдывался?
— Как обычно, — тихо отозвался Лавентин.
И я вздохнул, накрыл глаза ладонью, покачал головой.
Он когда-нибудь повзрослеет?
Сквозь свои размеренные вдохи я слушал рокот голосов. Конечно, не каждый день посередине улицы министр внутренних дел устраивает выволочку зарвавшемуся длору.
Надо это чудо уму разуму учить. Я опустил руки и приказал:
— В тюрьму.
— Что? — захлопал ресницами Лавентин.
— В тюрьму ты сейчас сядешь. Дня на три, — немного хрипло пояснил я. — А если к концу этого срока не отучишься твердить «не виноват», то на все шесть.
— А потом? — Лавентин моргнул.
Иногда казалось, он обладает магией очарования, хотя наследовать её не от кого. Я тряхнул головой, избавляясь от желания простить это великовозрастное дитя, и отчеканил:
— Если не исправишься, то даже если я уже не буду министром, ты продолжишь сидеть в тюрьме.
Подумав, Лавентин ошеломлённо уточнил:
— Разве тебе не на ком жениться? Совсем никто не хочет?
Тут не только офицеры сопровождения и прохожие, но вроде даже камни мостовой прислушиваться начали.
— Я не хочу. — Я схватил Лавентина под локоть. — Всё, поехали в тюрьму на перевоспитание.
— Но я тороплюсь.
— Ничего, дела подождут.
— Это правда срочно, мне надо в патентное бюро изобретение оформить.
— Твоё изобретение с ногами?
— Нет, — мотнул головой Лавентин.
— Тогда не убежит, — я подтолкнул его к продырявленной карете, которую придётся сдавать в ремонт.
Химера Лавентина поскуливала и перебирала лапами. Он патетично заявил:
— Ты не понимаешь: мне надо зарегистрировать принцип, пока о нём никому не рассказали.
— Нечего было разбалтывать принцип ненадёжным длорам.
Кажется, он был с похмелья. Но как-то слишком возбуждён.
Упёрся в стенки кареты, не позволяя затолкнуть себя внутрь:
— Это вышло случайно.
— У тебя всё случайно.
На нас оглядывались, я чувствовал себя полным идиотом, но прилюдно уступать Лавентину не хотелось.
— Ну министр, ну отпусти. Ну на полчасика, я только в патентное бюро загляну…
А он сильный. И упрямый. Свалился на мою голову.
— Лавентин, — прорычал я.
— Я женился, сделай мне свадебный подарок — пусти в патентное бюро.
Неприятно кольнуло сердце. С раздражением подумалось: дожала его Сабельда. А они друг другу не подходят, но теперь связаны на всю жизнь…
— Ладно. — Прекратил втискивать его в карету. — Садись. Нам по пути.
— Да тут проще дойти…
— Садись.
Лавентин влез в карету и плюхнулся на моё место по ходу движения. Засунул пальцы в пробитую рогом дыру:
— Не думал, что химера утолщённые стенки так легко пробивает.
Я тоже не думал, когда эту бронированную карету в министерстве получал.
— К патентному бюро подъезжай, — крикнул я кучеру и тоже залез внутрь.
Люди не расходились.
Сопровождение, навязанное императором, опасавшимся, что родовая магия в опасной ситуации может меня подвести, залезало на ящеров. И зачем мне эта охрана, если она одного длора остановить не может?
Правда, главу рода.
Правда, Лавентина и другие главы рода остановить не могут.
Но скоро это станет не моей проблемой. Высплюсь. Буду путешествовать…
Пальцы привычно пробежались по выемке в браслете, хорошо ощутимой сквозь ткань рукавов. Стараясь отогнать мысли о печальном, я посмотрел на Лавентина, ковырявшего дырку и проложенные между стенками пластины. Спросил:
— Что за изобретение?
— Брак без жены. Вот думаю, как это назвать. Так и назвать? Или «Одинокий муж»? «Единовластный брак»? «Жена из другого мира»?
Мир остановился, стало трудно дышать. Я смотрел, как Лавентин расковыривает дыру в моей карете и задавался вопросом: «Это и есть мой Знак?»
Карета остановилась у патентного бюро. Во рту так пересохло, что я едва смог произнести:
— Что это за брак без жены? Как?
— Я научился активировать портальный узел. Связь между мирами, когда проход закрыт, нарушается, поэтому притяжение брачных браслетов, если муж в одном мире, а жена в другом, работать не будет.
Сердце сдавило, в ушах зазвенело. Облизнув губы, я прошептал:
— Почему?
— Никакому заклятию не преодолеть междумирье, если отсутствует стабильный канал связи.
— Никакому?! — подскочил я.
Заставил себя сесть. Сердце бешено колотилось, распирало грудь. Неужели спасение было так близко? Неужели?.. Нет, прежних жён было не спасти, ведь целый портальный узел нашли лишь несколько месяцев назад. Но сейчас, когда мне так нужна жена…
— Никакому, — отозвался Лавентин. — Как только канал закрывается, муж и жена оказываются вне досягаемости друг друга. А через год можно снова открыть портал и снять с жены браслет. Брак-то не подтверждён, никаких препятствий к этому нет.
Как же трудно дышать. Я ослабил галстук, облокотился на спинку. Но всё равно было чувство, что я задыхаюсь, падаю в бездну, лечу.
— Ты уверен? — мой голос непривычно дрожал.
— Да, конечно, я сам женился на иномирянке, и её здесь нет, — улыбнулся Лавентин.
Это был редкий случай, когда его глаза не поддержали улыбку.
Но об этом я задумался мельком. Меня приливной волной накрывало осознание: я могу жениться, сохранить должность, и никто из-за этого не пострадает. Потому что от проклятья жену защитит междумирье.
Сердце выбивало сумасшедшую дробь.
Вытащив из-за пазухи блокнот, я черкнул записку привратному духу, велел упаковать женский родовой браслет так, чтобы никто не мог понять, что это, и прислать мне. Запечатал бумагу магическим знаком и отправил офицера сопровождения на всей возможной скорости мчаться ко мне домой и взять то, что дадут. Везти это в патентное бюро.
Лавентин внимательно на меня смотрел. Думаю, он всё понял, но я озвучил своё заветное желание:
— Сейчас ты достанешь мне жену. Что для этого нужно?
— Ты сам её достанешь. Попросишь у родовой магии притянуть девушку. В общем, ничего сложного.
Ничего сложного? У меня дыхание перехватило — так хотелось засмеяться. Лавентин даже отдалённо не представлял, как это для меня сложно, но теперь… Теперь…
Я вдруг понял, что улыбаюсь. Впервые за долгое время — искренне.
Может я слишком легко поверил, рано радуюсь, должен получить одобрение императора, но невыносимо хотелось, что бы всё получилось. Это шанс, который я просто не имел права упустить.
Глава патентного бюро был длором, что позволило заключить с ним магический контракт, обеспечивший строгое соблюдение условия: никому никаким способом не сообщать о сути изобретения и связанных с ним событиях.
Из всех предложенных Лавентином названий патента я выбрал наиболее точно передающее смысл, но не раскрывающее принцип: «Единовластный брак». Лавентин был против. Ещё более он возражал против регистрации патента на моё имя, но оставлять такое оружие в руках этого бесхитростного умника нельзя.
Лавентин дул пухлые губы и лишь после обещания обвинить его в покушении согласился передать права на свою грандиозную идею. Его покорность нервировала: не верилось, что он ничего не учудит. Он, конечно, мог не учудить… но не верилось.
Пока всё оформляли, офицер привёз упакованный в шкатулку браслет. Вдруг взмокли ладони, я растерянно смотрел на резной деревянный узор с черепами. Шкатулка с замком-головоломкой — подарок второй жены, купленный в Черундии.
Символично.
Воспоминание о колонии заставило вновь прислушаться к себе, ощупать сковавшее судьбу проклятие.
— Оставьте нас одних, — приказал я главе бюро и поставил шкатулку на софу.
Он покинул свой роскошный, отделанный золотом и бархатом кабинет.
Пока Лавентин ставил на пол портальный узел и чесал затылок, я запер дверь, проверил подсобную комнату с полными бумаг стеллажами и тоже её запер. Задёрнул портьеры.
Комната погрузилась во мрак. Я зажёг свечу.
Лохматый Лавентин склонился над ржавой коробкой портала. Как ненадёжно всё выглядело…
Свеча на столе задрожала от моего сбившегося дыхания.
— Уверен, что брак будет действительным?
Лавентин пожал плечами:
— Мой же считается, хотя жена в другом мире.
— Почему? Ведь магической связи между мирами нет. Уверен, что твоя жена не здесь?
— Уверен. Я лично засунул её в портал. Так что не переживай. А действительным брак считается, как я думаю, потому, что важен сам момент его заключения, а не постоянная связь. А если из-за её отсутствия источник магии сочтёт нас вдовцами, он вырастит новые женские браслеты, и мы спокойно женимся опять.
Может он и сможет спокойно…
— Так, — Лавентин хлопнул в ладоши. — Я вспомнил, как активировать узел. Бери браслет.
Нажав на скрытые рычаги шкатулки, я вытащил замотанный в мягкое полотно браслет. В сиянии свечи он казался золотым, среди переплетений узора просматривались пляшущие фигурки теней в балахонах.
— И что делать? — тихо спросил я.
Что я вообще делаю? Я обезумел? А если проклятье достанет жену сквозь миры?
Но ведь так я не увижу её смерти, могу никогда об этом не узнать.
Это подло, но…
Надо заткнуть совесть и просто сделать то, что надо сделать.
А потом об этом не думать.
Лавентин велел:
— Подними браслет и попроси родовую магию притянуть подходящую жену.
Я вздрогнул.
Жаль, браслет нельзя надеть на женщину не детородного возраста, иначе я бы призвал дряхлую старуху, которой скоро умирать.
Приближаясь к порталу, я ощутил колебания магии. Кожу покалывало. В овальное отверстие перехода просматривался похожий на пещеру тоннель.
— Вытяни руку и проси кого-нибудь подходящего, — скомандовал Лавентин.
Поднимая браслет к зеву междумирья, я усмехнулся. Подходящего? И кто подходит мне? Какая девушка могла бы… помочь снова ощутить вкус жизни? Существует ли та, что нужна мне и которой нужен я, нужен так же невыносимо и немедленно, как она мне?
В этот миг, когда брачный браслет в моей руке наполнялся теплом, в сердце невольно всколыхнулась мечта о крепкой любящей семье, которой у меня никогда не было, о тепле и душевной близости, желание заботиться о ком-то реальном, находящемся рядом, а не о подданных, выраженных в цифрах.
О доме, где меня любят и ждут, о детях. О семье, ради которой легче, радостнее защищать империю…
Я закрыл глаза, смаргивая, выбрасывая из головы эти бессмысленные, совершенно недостижимые из-за проклятия желания.
В меня кто-то врезался.
По пальцам скользнул шёлк волос.
Она прижалась ко мне.
Дрожала. Всхлипнула. Цеплялась за фрак, прижималась неистово, будто надеялась спрятаться на моей груди от всех бед. Стало трудно дышать.
Но я должен.
Раз уж зашёл так далеко, раз есть такой шанс — должен.
Не желая смотреть на возможную жертву проклятия, я нащупал её дрожащую руку и под край рукава приложил женский браслет. Тот потёк, охватывая тонкое, нежное запястье с лихорадочно колотившейся жилкой.
Избранница застыла. Лишь бешено стучало её сердце. Я поднял взгляд. Она смотрела на меня широко распахнутыми заплаканными глазами, в них был и ужас, и удивление.
Девушка была молода, верхняя губа — тонкая, а нижняя — пухлая, и это смотрелось невинно и соблазнительно одновременно. В растрёпанных светлых волосах мерцали золотые искры отблесков свечи.
Сердце пропустило удар.
Что я творю?
Я рванул браслет с её доверчиво замершей руки, но тот металлической змеёй свился вокруг тонкого запястья, сплавился, выстраивая родовой узор с тенями.
Поздно что-то менять.
Будто издалека послышался призыв Лавентина:
— А теперь назад. Давай, брось её назад.
Я не мог шелохнуться, не мог вдохнуть, просто стоял и смотрел на неё.
И только одна мысль: красивая, какая же она красивая…
Сердце заходилось. Я не хотел её отпускать, не так быстро. Но надо…
Закрыв глаза, я сосредоточился на проклятье, опутавшем меня, затянувшим и неискоренимым. Это отрезвило. Ухватив девушку за предплечья, толкнул её в портал. Её руки скользнули из моих ладоней, пальцы судорожно пытались уцепиться за меня, обжигая этой странной доверчивостью.
Я отшатнулся.
Попятился, позволяя Лавентину втолкнуть её в портал.
— Вот так всё и происходит. Прекрасно, не правда ли? — отключив портал, Лавентин потёр руки. — Это же мечта любого длора: быть главой рода и при этом не страдать от переделок дома и прочих сопутствующих неприятностей…
Он ещё что-то говорил, но я не слушал.
Я ни о чём таком не мечтал. Переделки дома меня не пугали. И в тысячу раз хуже, чем капризная женщина, пустой дом, где кроме тебя только духи.
Это не прекрасно.
Но Лавентину не понять: для полного счастья ему достаточно лаборатории и химер.
Я отдёрнул портьеры.
Задул свечу.
Казалось, лицо иномирянки выжжено на моей сетчатке. Оно закрывало собой всё. Её лицо и её взгляд, полный мольбы… А в груди так тесно, словно инфаркт подкрадывается.
Я понял, что стою у окна и смотрю на людную улицу. И на пальцах застыло ощущение чужой тёплой кожи, прикосновения мягких волос…
Тринадцать лет назад, впервые встретив Талентину, я ощутил нечто подобное и тогда казался себе самым счастливым юношей на свете.
Сейчас я чувствовал себя отравленным.
— Никому не говори о том, что здесь произошло, — глухо потребовал я.
— Что?
— Никому не рассказывай, что я женат. Это мой приказ как министра, — развернувшись на каблуках, я направился к двери.
— Уверен?
Во что я позволил себя втянуть? Мотнул головой, но пленительный образ не отпускал. А ведь я надеялся никогда больше ничего подобного не испытывать.
Нужно не думать, просто выкинуть из головы. Заняться делами, ведь у меня так много дел.
Сзади по лестнице спускался Лавентин.
Я развернулся:
— Перевозить портальный узел только с дополнительной охраной. После научного собрания сдашь его в особый отдел. И никаких фокусов, ясно?
— Да, конечно.
Лавентин всегда это обещал. А потом что-нибудь шло не так. Случайно. Но моральных сил отчитывать его не было. Я пошёл дальше.
На улице шумели люди. Мои сопровождающие сразу вытянулись.
— Хлеб! Хлеб опять подорожал! — кричала измождённая женщина с корзиной. — Сделайте что-нибудь.
Я кивнул ей. Сразу заголосили другие прохожие.
— Правительство и император делают всё возможное для решения проблем! — отозвался я дежурной фразой. — Жалобы в министерстве принимаются в рабочие дни с девяти до полудня…
— Они письменно принимаются! — хрипло крикнул парнишка. — Мы не умеем писать!
Запрыгнув в карету, на своё законное место лицом по ходу движения, я захлопнул дверцу и облокотился на колени.
А ведь мог разом избавиться от поста и претензий… Но не избавился.
Откинувшись на сидение, начал перебирать в памяти предложения по развитию сельского хозяйства, но девушка из другого мира просачивалась в мысли. Из-за чего она плакала? Всё ли с ней в порядке?
_________________________
Информация по подписке:
События этого романа по времени заходят дальше, чем в "Жене из другого мира", потому что настоящие приключения министра начнутся, когда дело об убийстве закроют.
Размер продолжения в среднем 8–9 тыс. знаков.
Это будет моя четвёртая подписка, предыдущие три благополучно завершены.
Из уважения к платящим читателям бесплатных дней не будет.
Выкладка продолжений планируется шесть раз в неделю (кроме воскресенья).
Спасибо за понимание.
Кто же он?
А второй?
Где я?
Как сюда попала?
Что происходит-то?
Сумрак тоннеля окутывал меня. Ухабистый шероховатый пол грел. В колене, разбитом на офисной лестнице, в такт ударам сердца пульсировала боль. Кончиками пальцев пощупала ногу — брючина пропиталась кровью, подсыхала корочка.
«Я же в скромном брючном костюме на работу хожу!» — мысленно вернулась к спору с Валерием Кирилловичем, но воображаемый он лишь ухмыльнулся на мою попытку оправдаться.
Почему? За что? Я ведь… Почему мир так несправедлив?
Набежали слёзы, заполняя рот привкусом соли.
Шмыгнув носом, утёрла их и попыталась встать, но колено и бедро прострелило болью. Охнув, я снова села, нащупала стену и привалилась к корявому, тёплому камню. Сил совершенно не осталось. Двигаться не хотелось.
Можно и посидеть немного. Здесь меня хотя бы никто не пытается… Я съёжилась от воспоминания, как Валерий Кириллович зашёл в старый архив, отбросил стеллаж, который я на него уронила, и, растопырив руки, пошёл на меня, обещая всякие мерзости.
А потом…
То, что случилось потом, это… чудо? Или я задремала в архиве, и начался странный, но волшебный сон?
Рука сама метнулась к браслету. Подушечкам пальцев уютно было скользить по изгибам и выпуклостям узора. Жаль, в сумраке его не рассмотреть.
Жаль, что всё происходящее сейчас слишком нереально, чтобы быть правдой: едва Валерий Кириллович замахнулся, чтобы ударить, меня дёрнуло назад и швырнуло в чьи-то объятия. Я вцепилась в незнакомого высокого мужчину, в голове мелькнуло: «Вот он мой рыцарь».
Пережитый ужас до боли обострил все чувства, всё воспринималось удивительно ярко. И запах чужой одежды и кожи — горьких трав, дыма и мускатного ореха — был таким уверенным, успокаивающим.
Я подняла взгляд и поняла, что это сон или сказка. Мне было страшно, болела нога, я не узнавала озарённой свечой комнаты, но это всё отступило перед осознанием, что надо мной возвышался мужчина, который точно не мог оказаться в нашем до тошноты обыденном офисе. Потому что этот мужчина был… волшебным. И эта волшебность заключалась не в старомодной одежде, не в длинных чёрных волосах и суровой бледности, придававших ему сходство с фэнтезийным магом-аристократом, а в чём-то, что я не могла чётко определить.
Он смотрел вниз, на длинных ресницах горели золотые отблески свечи. Тёплые пальцы обвили моё запястье, сердце стучало как сумасшедшее. Моей руки коснулся металл, стал её охватывать. И тогда незнакомец посмотрел на меня. Его чёрные глаза расширились.
По руке что-то ползло, но я не могла отвести взгляд от бледного лица, на котором появилась растерянность, словно мужчина ожидал увидеть кого-то другого, и эта мысль — что он пришёл не за мной — кольнула сердце.
Незнакомец попытался сорвать с моего запястья обвивающее его нечто, но оно сопротивлялось, я странно ощутила желание вещи сомкнуться на моей руке, ещё мгновение — и на предплечье застыл браслет.
Рядом кто-то заговорил, и мужчина, моргнув, дёрнул головой. В выражении лица появилось убийственное сожаление, он стиснул мои руки и оттолкнул. С языка рвалось «Не надо». Хлестнул ужас перед Валерием Кирилловичем, перед возвращением назад, в офис, где я буду одна и беззащитна.
Я хваталась за моего рыцаря, которому я не подошла, не понравилась, оказалась не той самой, и тогда всклокоченный, диковато-восторженный парень резко втолкнул меня в этот тоннель. Тоннель, в котором не было двери назад, в офис. И к оттолкнувшему меня рыцарю пути тоже не было.
Кого же он искал? С кем меня поначалу спутал?
Сердце опять кольнуло. Закатав рукав, я погладила плотно сидевший браслет. Волшебный браслет — я уверена в этом на все сто процентов, даже если всю сознательную жизнь внушала себе, что сказок не бывает, и только в фэнтезийных любовных романах мужчины и девушки преодолевают расстояние между мирами, чтобы найти любовь.
К щекам прилила кровь, сердце билось часто-часто.
Размечталась!
Нервно усмехнувшись, мотнула головой. Движение отдалось болью в колене, и я сказала себе, что надо думать, как выбираться, а о не таинственном незнакомце с лохматым помощником, втолкнувшим меня сюда.
Поглаживая браслет, я смотрела в то место, куда меня выкинуло. Его скрывал мрак, но я точно знала, что там нет не только дверей, но и люков, так что объяснений моего положения два. Прозаический — галлюцинации. И волшебный — что магия и порталы существуют.
И это было бы здорово. Дома у меня ничего нет и я никому не нужна, даже родителям, живущим со своими новыми семьями. Ну разве только Валерию Кирилловичу на несколько раз понятно для чего. А в волшебном мире…
Да просто бы взглянуть одним глазком на чудеса, подобные тем, о которых пишут в книжках. На что-нибудь сказочное, непохожее на серый, унылый и враждебный мир, в котором я жила.
Мечта наполнила меня силой, я приподнялась, но удар боли опустил на колени. Снова потекли слёзы. Вытирая их, я нервно смеялась над своей глупостью: в сказку попала, как же…
Краем глаза заметила свечение.
Сначала вдалеке была небольшая сияющая точка. Она увеличивалась, будто по тоннелю приближался поезд или автомобиль. Хотя, нет, у техники фары ярче… Ко мне что-то волшебное мчится? Чему ещё тут быть? Я снова рассмеялась своей наивной вере в реальность колдовства, но от надежды на чудо внутри всё сжималось и трепетало, наворачивались слёзы.
— Волшебство, магия, сказка… ну же… ну существуйте на самом деле… — поймала себя на том, что шёпотом призываю… приключения или не приключения, любовь или не любовь: что угодно, только бы не возвращаться в съёмную комнатушку, не в руки какого-нибудь Валерия Кирилловича, ведь таких много, такие всегда найдутся, а защитить меня некому.
Источником света оказалась полупрозрачная плёнка. Она приближалась. Непонятная штука, которая, возможно, могла убить. И хотя одна сторона тоннеля оставалась свободной, я вдруг осознала, что бежать некуда. Да и никак на моей ушибленной ноге. Зажмурившись, обхватив себя руками, я ждала, что будет.
Плёнка толкнула в плечо, втянула меня в мягкую уютную сердцевину и пронесла два метра до места, где я приземлилась после возвращения от отвергшего меня рыцаря.
Из плёнки вынырнули щупальца, протянулись над моей головой и будто легли на невидимую плоскость. Скользили по ней. Приоткрыв рот, я смотрела, как под давлением щупалец прямо в воздухе открывается светящаяся щель. Всё шире и шире, и вот в неё можно просмотреть стену с золотым узором, часть резной массивной двери…
Пока я думала, как это невероятно, щупальца раздвинули в воздухе овальную дыру и вытолкнули меня на ковёр. Я застонала от боли в колене. Тяжело дышала. Ковёр был мягким и явно дорогим. Приподнимаясь на руках, я морщилась от боли. Что-то звякнуло.
В просторной комнате за письменным столом сидел пожилой мужчина. Позволяя чаю вытекать из накренившейся чашки, он во все глаза смотрел на меня.
Похоже, я вывалилась в чей-то кабинет.
Судя по дорогому убранству — к кому-то значительному.
Меня холодом сковал страх: если уж Валерий Кириллович, не бог весть какой крутой человек, считал себя вправе не церемониться, то что можно ожидать от того, кто заседает в отделанном золотом кабинете? Начальник буквально впился в меня взглядом, и смотрел не на лицо, а ниже…
***
В дырах, пробитых рогами химеры в стенке кареты, мелькали дома и головы людей. С самого отъезда из патентного бюро я щупал браслет, но не мог поверить, что он цельный.
Снова цельный.
А я женат, и сила главы рода опять верно мне служит. Можно отослать приставленную императором охрану.
Можно не бояться изменений дома. Заниматься делами, не оглядываясь на супругу. По мнению Лавентина, я должен чуть не прыгать от радости. А тоска такая, что ломит в груди.
Я невольно вздохнул, но тяжесть в сердце осталась.
И перед императором надо оправдываться. Обе его кандидатки сейчас в столице, ждут моего брачного предложения, а я так, одним махом, подставил под удар все его планы…
Закрыл глаза, но так чётче видел свою иномирную жену, и поспешил их открыть. Присмотрелся к мельканию улицы.
Охваченное браслетом запястье дёрнуло, притиснуло к стенке кареты над моим плечом, кожу обожгло ледяными иголками. Я тянул, но браслет держался намертво.
Нет-нет-нет…
Меня захлестнула паника: это Лавентину его браслеты простили выходку с отправкой жены в другой мир, но мои… После того, как я почти год сражался с брачными чарами, мои браслеты стали требовать быстрого подтверждения брака. Почему, почему я не подумал, что на исчезновение жены из нашего мира они могут отреагировать чем-нибудь гадким?
Свободной рукой я дважды ударил по стенке кареты, и она остановилась. Боль в запястье нарастала. Я стиснул зубы, пытался отодрать браслет от стенки, но его тянуло назад, тянуло так сильно, что я засомневался, удержит ли его бронированная карета.
Будь Лавентин проклят вместе со всеми своими идиотскими изобретениями! Кажется, с этим «Единовластным браком» у меня неприятности…
Чашка звякнула об стол, выплеснула чай и свалилась на пол в отбрасываемую креслом тень.
Мужчина с проседью в волосах открывал и закрывал рот. Глаза выпучились. Он указал на меня трясущейся рукой, опустил руку, снова указал.
Смотрел он на мой браслет. Я тоже посмотрела на серебряные завитки с прячущимися в них фигурками в балахонах.
— Веваррауррахраххарававфа?! — выдал мужчина.
У меня сердце выпрыгивало от ужаса, но, кажется, он тоже боялся.
Меня? Моего браслета? Я приподняла руку, разглядывая его внимательнее, но краем глаза следила за хозяином кабинета.
Браслет оказался цельным — чего я и ожидала после того, как он сам обвился вокруг руки.
Магия! Здесь есть магия! Сердце затрепетало, стало нечем дышать.
А я могу колдовать? Могут у меня появиться особые способности? Ну хоть что-нибудь!
В книгах для проявления магии всегда надо или расслабиться, или сосредоточиться или… не знаю. А так хотелось сделать что-нибудь волшебное. Хоть искорку на пальцах. Но искорка не получалась.
Может, надо сделать пас? Дрожа от волнения, молясь, чтобы получилось, я махнула рукой. Все тени в комнате дёрнулись, будто угол освещения на мгновение сильно сместился, и вернулись назад. А я смотрела на них: показалось? Нет? Что это значило?
От изумления у меня глаза лезли на лоб, я уставилась на пожилого мужчину:
— Я колдовала?
Он оттолкнулся от стола. Судорожно выскочил из покачнувшегося кресла и зажался в угол комнаты. Кадык в прорези воротника-стойки дёрнулся.
— Мявася-мявася, — по стеночке пробираясь к двери, бормотал мужчина.
Лицо у него стало пепельно-бледным, и в глазах — ужас.
Его так испугало то, что я повлияла на тени? Или мой браслет — страшный артефакт? Я снова посмотрела на него. Красивый. И к руке приятный.
Хозяин кабинета юркнул за дверь и захлопнул её. Щёлкнул замок.
Я вздрогнула.
Судя по страху передо мной, домогательств можно не опасаться, но вот остального… А вдруг на мне тёмный артефакт, за ношение которого полагается наказание?
Стало не по себе. И в то же время браслет, хоть в узоре и мелькали мрачноватые фигурки, не казался зловещим.
Минут пять я сидела, с тошнотворным ужасом ожидая появления стражей порядка. Но никто не приходил, и волнение отпускало.
В кабинете была ещё одна дверь и, что важнее — окна. Я могла посмотреть на то, что ждёт меня снаружи!
Попробовала встать, боль врезалась в колено. Оно распухло. Отдышавшись, не с первого раза я поднялась. Стараясь меньше наступать на пульсирующую ногу, потихоньку дошла до обрамлённого портьерами окна.
До безумия хотелось узнать, что там, но радостное предвкушение очередного чуда сгорало в пламени охватившей колено боли.
Когда схватилась за подоконник, холодный пот с меня струился уже градом.
А потом я увидела внизу кареты и ящеров, женщин в пышных платьях, и у меня перехватило дыхание уже от восторга. Конечно, жаль, что в задымлённом небе не летали драконы и грифоны, а прохожие не делали ничего волшебного, и упряжь выглядела обыденно, но тут ездили на ящерах.
На ящерах!
И женщины ходили в одежде девятнадцатого века. Ужасно стыдно стало за свой брючный костюм.
Всё стало нечётким, задрожало. Да я же плачу.
Я в волшебном мире, это… это… невероятно здорово!
Запрыгать от радости мешала нога, но даже боль пустяк в сравнении с тем, что я здесь. Я бы обе коленки разбила, чтобы сюда попасть. А что тени дрогнули по моей воле — неужели это правда? А вдруг мне только померещилось? Или я в самом деле могу колдовать?
Сердце так неистово колотилось, что я испугалось — не выскочило бы из груди. Приложила к нему ладонь, с улыбкой оглядывая улицу, которая просто не могла существовать в покинутом мире.
— Аа! — воскликнула я, присела для прыжка и тут же со стоном согнулась пополам.
Нога! Как же чудовищно она болела. Интересно, тут есть магическое лечение? А как его получить?
Может, если я попробую сосредоточиться на повреждении, оно исцелится?
Но сколько бы я ни пыталась мыслью заставить отёк сойти или хотя бы загасить боль, ничего не вышло. Только устала, пора было присесть. В кабинете помимо кресла хозяина было ещё пять кресел, софа и три стула. Я задумалась.
По улице люди и экипажи сновали спокойно, ни малейшего признака, что здание оцепляют или сюда идёт какой-нибудь десант. Но хозяин, наверное, пошёл за помощью…
Кого он позовёт? Что со мной будет?
Эти вопросы поубавили энтузиазм. Захотелось спрятаться, и я, окинув взглядом кабинет, в котором меня заперли, по стеночке заковыляла ко второй двери, провернула оставленный в замке ключ.
В комнатке, заполненной стеллажами с папками, окон и других выходов не было. Я постояла на пороге, разглядывая закорючки неизвестного языка на корешках. Точно другой мир. Совсем другой.
Оглянулась на просторный, отделанный золотом кабинет. Он выглядел роскошно, но небезопасно. Наверное, из-за того, что в нём сразу окажешься у входящего на виду.
А маленькая комнатка со свечой в подсвечнике и креслом у стены интуитивно воспринималась убежищем. К тому же дверь запиралась. Конечно, невесть какая защита, но лучше, чем ничего.
Пробравшись внутрь, огляделась. Возле подсвечника для зажигания свечи ничего не было. Наверное, хозяин кабинета справлялся с этим магией. Что делало бессмысленным моё желание запереться.
Бессмысленным с точки зрения защиты, но так мне будет спокойнее.
Едва я закрыла дверь, и комната погрузилась во мрак, мне действительно стало уютнее. Заперев замок, я оставила ключ в нём. Глаза быстро привыкли к темноте. Как ни странно, узенькой, толщиной с волос, щёлочки под дверью хватило, чтобы разглядеть силуэты предметов и даже намётки узора на обивке кресла.
Или это какое-то магическое ночное видение?
Надеясь, что у меня и впрямь открылись особые способности, я добралась до кресла. Как же болела нога…
***
Браслет не сдвигался. Мне удалось сесть удобнее, но кожу под металлом морозило и кололо.
Я зло смотрел на родовой браслет и думал. Лихорадочно думал.
Что могло пойти не так? Девушку отправили назад. Теоретически она сейчас в своём мире. Связи между браслетами быть не должно, так куда стремится мой? Лавентин с портальным узлом сейчас должен ехать в научное собрание, оно не в том направлении, куда меня тянет. Получается, браслет рвётся к месту, где последний раз ощущал свою пару?
И что, мне теперь весь год сидеть в кабинете главы патентного бюро? Конечно, находиться в режиме стимуляции к продолжению рода все триста шестьдесят три дня браслет не может… Или в таком неординарном случае может? Будто мало его свойств я изучил на своей шкуре, новые открытия грядут!
Снова дёрнул руку, ободок больно впился в кожу, натёртую в попытке отодрать его от стенки.
Закрыв глаза, я несколько раз вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться.
Хотя надо не успокаиваться, а что-нибудь с этим делать. Но что? Как?
Ну Лавентин, ну удружил!
Вспышка гнева пробежала по нервам, я треснул кулаком по сиденью.
Спокойно.
А я тоже хорош — нашёл кому поверить!
Закрыл глаза, снова восстанавливая дыхание. Справедливости ради надо признать, что около восьмидесяти процентов изобретений Лавентина действительно очень хороши, мне просто не повезло.
Стоило ли удивляться при моём-то проклятии?
В дверцу постучали.
— Да? — раздражённо отозвался я.
Офицер пробормотал в узкую щель приоткрытого окошка:
— К вам посыльный из патентного бюро.
Сердце пропустило удар. Не просто так мне оттуда пишут. Совсем неспроста!
Наклонившись вперёд насколько позволял браслет, я шире раскрыл окно. В руку легла скреплённая магической печатью записка. Через несколько секунд я прочитал короткое, ёмкое и убийственное:
«Она вернулась. Не знаю, что делать».
Запрокинув голову, стукнулся затылком о стенку кареты. Через мгновение ящеры тронулись.
Она вернулась.
Внутри всё дрожало от осознания, что обмануть проклятье не удалось, и оно снова раскидывает сети, на этот раз делая меня осознанным убийцей.
Я ведь девушку фактически приговорил тем, что надел на неё браслет.
Идиот! Стало невыносимо тошно.
Карета покачивалась, увозя меня к министерству внутренних дел. Я дважды ударил в стенку кулаком и, когда движение прекратилось, дотянулся до окошка:
— Назад, в патентное бюро. Срочно.
При развороте браслет, пытаясь оказаться ближе к цели, протащил меня по стенкам и застыл над спинкой противоположного сидения. Пришлось ехать спиной по ходу движения. От нетерпения браслет вибрировал и кололся. И неизвестно ещё, даст он мне самому выйти или поволочёт к… жене.
Происходящее всё больше напоминало катастрофу
Возле патентного бюро давление ослабло. Браслет подёргивался в сторону второго этажа, но прикладывать больших усилий для его удержания не приходилось.
Глава бюро смотрел на меня жалобными глазами. Конечно: обладать такой умопомрачительной информацией, как моя женитьба, и не иметь возможности рассказать — тут даже при скрытности, требующейся для его службы, станет плоховато.
— Я её запер.
Замечательно! Не хватало, чтобы моя жена разгуливала по городу. Я протянул руку:
— Ключ.
В ладонь лёг согретый чужими руками ключ.
— Благодарю. Оставайтесь здесь, — ухватившись за перила, я стал подниматься.
Казалось, с каждым шагом ноги крепче приклеивались к ступенькам.
Что я натворил?
Этому нет достойного оправдания. И недостойного тоже.
Но, может, всё не так страшно? Возможно, портальному узлу не хватило мощности, но после подзарядки он вернёт девушку.
Да, лучше думать об этом, как о временной проблеме.
Если жена Лавентина переместилась в другой мир, то и моя должна.
А переместилась ли его жена? Вдруг он ушёл, и она тоже вернулась?*
Этот вариант я обдумывал, стоя у двери в кабинет главы патентного бюро. Ключ тускло блестел.
Страшно вновь увидеть ту девушку, страшно, что сердце опять пропустит удар, и меня затянет в водоворот совершенно ненужных чувств.
«Только бы это было ошибкой, и она не вернулась», — я вставил ключ в замок и провернул.
На плечи вдруг навалилась усталость последних бессонных ночей, размышлений о браке, почти созревшего решения уйти в отставку. Казалось, этой тяжестью меня вдавит в пол по макушку.
Но не вдавило.
Вымотался я за эти шесть лет на посту. Даже в первую неделю траура по жёнам продолжал ходить в министерство, что-то решать.
И сейчас передо мной просто очередная задача для решения.
Обеспечить жене безопасность.
Скрыть факт моего брака с неподходящей по статусу девушкой.
Приказать Лавентину заняться решением проблемы с перемещением.
Сообщить о случившемся императору и решить, что с этим всем делать.
Просто набор задач.
Я приоткрыл дверь. Распахнул на всю ширину и вошёл в пустой кабинет.
Неужели повезло, и жену каким-то чудом вернуло домой? Или глава бюро ошибся? Или…
Браслет тянулся к боковой двери.
Естественно, в общем-то, оказавшись запертой в незнакомом месте, забраться в укромный уголок.
А мне теперь общаться с перепуганной девушкой. И страх — меньшее из случившихся с ней зол.
Так, хватит пессимизма: я из Лавентина вытрясу способ вернуть жену в безопасность её мира.
Приблизившись к двери, постучал.
— Можно войти?
Накатило дежавю. Вечно я так стою под дверями жён.
Талентина запиралась от меня, потому что ненавидела.
Эваланда запиралась, требуя, чтобы я или отпустил её из Черундии или сам отказался от должности и вернулся в Алверию.
Миалека запиралась и рыдала по ту сторону двери, обвиняя меня в том, что я совсем её не люблю. Накануне её трагической поездки с отцом на воды, во время которой оба погибли, я так же стучал в дверь и просил разрешения войти, хотя сказать было нечего, кроме того, что жена должна остаться из-за предстоящего бала у посла Охтандии.
Нейзалинда из-за запертой двери требовала, чтобы я оплатил её счета у ювелира и модистки. Ещё и меня пыталась выставить виновником этих непомерных трат: что передо мной хочет красоваться и моё сердце растопить. Словно моё расположение зависит от одежды и украшений.
И эта жена тоже будет прятаться за дверью. Обоснованно.
Прикрыв глаза, снова постучал.
Она не ответила.
Боялась или не понимала меня.
Сердце билось часто-часто.
Стиснув ручку, потянул. Дверь не поддалась.
— Открой, пожалуйста, — попросил я.
Опять молчание. Пришлось коснуться замка пальцами и послать импульс тлена. Несколько мгновений спустя язычок замка осыпался прахом и я, отойдя в сторону, начал приоткрывать дверь.
В меня ничто не прилетело, не было криков. Так тихо, словно в комнатке с документами никого нет.
Но напряжение браслета мешало поверить в столь счастливое разрешение проблемы.
Свет проник в комнатку, озарив коврик, стеллажи с папками. Кресло. И сидевшую в нём девушку с огромными от ужаса глазами. Сердце защемило.
На ней почему-то была мужская одежда необычного кроя. Девушка смотрела на меня снизу вверх, обхватив прижатое к груди колено руками, и словно молила о пощаде.
— Ты должна пойти со мной, — сказал я.
Она отозвалась невразумительным набором звуков.
Чужой язык. Что ещё ожидать от иномирянки? Следовало обдумать ситуацию, но направленный на меня молящий взгляд отвлекал. Отвлекала вся она своей непристойной одеждой, красивым лицом и растрёпанными волосами, которые хотелось поправить.
Тишина давила. Я прошептал:
— Что же мне с тобой делать?
Накрыл глаза ладонью.
В первую очередь следовало незаметно вывести девушку отсюда и запереть дома. Никто не должен знать, что я воспользовался изобретением Лавентина и женился непонятно на ком.
В бюро слишком много обычных людей, которых не ограничишь чёткими рамками магического контракта, да и на улице двое-трое соглядатаев точно есть, всё же от моего брака зависит, буду я дальше министром внутренних дел или нет, и контакты с незамужними женщинами строго отслеживаются.
Если покажусь с этой странно одетой девушкой и увезу её к себе, то после доклада Лавентина в научном собрании будет очень легко вычислить, на ком я женился. О репутации разумного политика сразу можно будет забыть. Даже самый дикий мезальянс есть шанс смягчить, представив его в романтическом свете, но в моём случае такой вариант невозможен.
Я идиот. Надо было думать не о выгодах этого эксперимента, а о том, что потеряю в случае неудачи.
Опустил руку. За время, пока размышлял, девушка, казалось, не шевельнулась. Я опустил взгляд в пол.
Она казалась нежной и хрупкой, но она непредсказуема. И с ней не договориться, потому что языка она не знает.
Захочет ли она идти со мной?
Я бы на её месте не пошёл.
Надо что-то делать. Быстро. Но ни магией, ни чисто физически её принудить я не могу — браслеты не позволят.
Вздохнув, направился к стене возле письменного стола, отжал рычаг, распахнувший бар. Хорошо, что глава бюро открывал его передо мной и Лавентином, не пришлось просить о помощи. Из всего содержимого выбрал графин с розовой минеральной водой, налил в хрустальный стакан.
«Она не будет пить, — думал я, высыпая из капсулы, спрятанной в булавке галстука, белый порошок. Он вспенился, мгновенно растворяясь в жидкости. — Не будет».
И всё же понёс стакан в каморку. За это время жена не вернулась в свой мир и не попыталась убежать. Смотрела на меня взглядом загнанного зверька. Не шелохнулась, когда я навис над ней и протянул стакан.
— Не бойся, — как можно мягче сказал я.
Браслет на моей руке завибрировал, и по телу прокатился жар возбуждения. Стиснув зубы, я смотрел, как волосы обнимают плечи девушки, как плотно и соблазнительно прилегает к её стройному телу мужская одежда. Раздеть бы, прикоснуться к нежной коже, ощутить тепло…
«Хватит!»
Я решительнее протянул стакан с розовой жидкостью. Неотрывно глядя мне в глаза, девушка обхватила его и мои пальцы горячими ладошками. Меня будто током ударило, я едва удержался, чтобы не отшатнуться.
Неверяще смотрел, как девушка прижимает стакан к манящим губам, наклоняет, прихватывает первые капли, делает глоток, ещё.
Я бы не стал пить и не верил, что она станет, но попробовал из отчаяния, а она пила.
Осушив стакан, девушка протянула его мне. Забирая, я коснулся её тёплых пальцев. Сердце бешено колотилось, во рту пересохло. Я сглотнул.
Девушка смотрела на меня, и её глаза заволакивала муть. Сорок секунд — и огромные глаза закрылись, тело стало оседать. Отбросив стакан, я подхватил девушку на руки и шагнул в тень двери.
Серый мир охватил нас нервно дёргающимися языками призрачного огня. Он трясся и искажался, прожигая путь живому сквозь мёртвое. Сквозь стены, по воздуху, ориентируясь на трепещущие проекции вещей и людей, я спустился вниз, прямо в карету и, пробравшись между падавших в дыры лучей, вышел из тени.
______________________
* о приключениях жены Лавентина написан отдельный роман «Жена из другого мира», его можно найти по ссылке «Другие произведения автора» в правом верхнем углу.
Посмотрел на безмятежное личико девушки. Всё же красивая. И приоткрытые губы манили бы даже без давления браслета.
Порошок должен усыпить её на пять часов. Если повезёт, проснётся она в своём мире.
Сидения достаточно широкие, девушку удалось положить так, что упасть она не должна. Снаружи было спокойно. Бросив последний взгляд на влажные манящие губы, я шагнул в тень, взбежал на второй этаж и выскочил их тени стола в кабинете главы бюро.
На сердце было неспокойно. Умом я понимал, что за несколько минут ничего не случится, но… Я пулей выскочил из кабинета, промчался мимо вытиравшего пот начальника.
— Проблема решена, ничего не опасайтесь, — бросил я на ходу, в очередной раз благодаря свою предусмотрительность, из-за которой вписал в договор очень широкие ограничения.
— Домой, — бросил кучеру и заскочил в карету.
Увидев девушку на месте, выдохнул. Сел напротив. Её волосы свисали с сидения. Наклонился приподнять и с минуту просто перебирал пряди. Сердце трепетало.
Опять брачные чары!
Я вдавился в спинку сидения, увеличивая расстояние между мной и женой.
Надеясь, что чары не усилятся.
Браслету всё равно, что будет с девушкой, лишь бы я наследника сделал, а я таким равнодушием похвастаться не мог.
Кусая губу, уставился в выбитую в стенке дырку, но отвлечься не получалось. Тянуло посмотреть на девушку, не падает ли. В один из таких проверяющих взглядов заметил на её колене запёкшуюся кровь.
В голове словно щёлкнуло, пришло осознание: я, наверное, её из неприятностей выдернул. Она плакала, была испугана, волосы в беспорядке, мужская одежда, теперь ещё эта кровь. И самое плохое — сердце от этих мыслей беспокойно сжималось.
Рука тянулась коснуться её лица, убрать с щеки прядь, провести пальцами по губам… Отвернулся, но как наяву видел свою руку, скользящую по шее девушки к верхней пуговицы её одежды.
«Не мои мысли, — напомнил себе. — Это не мои мысли».
Меня захлестнуло желанием, по телу пробежала опаляющая дрожь.
Стиснув кулаки, я боролся с навеянным магией порывом наброситься на спавшую девушку.
Мучительная поездка до дома казалась бесконечной. Меня лихорадило от близости жены. Отвести от неё взгляд было выше моих сил, шея словно закоченела. С радостью я выскочил бы наружу и бежал рядом с ящерами. От напряжения по лбу разливалась горячая боль.
Карета остановилась. Давление на меня ослабло, я посмотрел в дыру и увидел крыльцо своего дома.
Подхватил девушку и шагнул в тень.
Пропитанное родовой магией пространство легко пропустило меня в женскую спальню. Созданное Нейзалиндой убранство давило роскошью, я опустил новую жену на меховое покрывало и отступил на несколько шагов.
В первую очередь следовало погрузить её в более глубокий сон.
Потом вылечить ногу.
И, пожалуй, переодеть, но этим займутся духи.
— Ксал, принеси из спальни зелёный флакон, — велел я.
Одно прикосновение к брючине, и разрушенная тленом ткань обнажила рассечённую опухшую плоть. На мой взгляд, рана не слишком серьёзная, но я судил из опыта военных действий, по меркам которых это почти царапина, а девушке такое может показаться концом света.
Сумрачной тенью Ксал возник передо мной и протянул флакон.
Раньше дух выглядел привлекательным мужчиной. Я перевёл взгляд на застывшее лицо девушки. Её влияние на дом началось… Снова взглянул на Ксала: ни глаз у него, ни даже лица. Просто ужас ходячий.
Забрав флакон, набрал в пипетку крышки две капли и склонился над девушкой. Губы, какие у неё невыносимо соблазнительные губы! Капнул между ними маслянистую жидкость. Всё, через пару минут её сон станет настолько глубоким, что, надеюсь, даже дом не уловит её желаний и представлений о том, каким он должен быть.
Дальше колено…
Мерно вздымавшаяся грудь притягивала взгляд. Резко отвернувшись, я бросил Ксалу флакон и пошагал к двери. Прогулка до кабинета — отличная идея. Как раз то, что сейчас нужно: побыть вдали от жены.
Ещё бы браслет не дёргал в её сторону — было бы хорошо.
В кабинет я буквально ворвался, метнулся к столу, вскрывая магические замки. Из нижнего ящика вытащил шкатулку с гербом императора, распахнул. На чёрном бархате поблёскивало платиновое кольцо. Из-за острых граней и выступов оно казалось хищным, но свойства у него исключительно мирные. Внутри, под заострёнными плоскостями, пряталась капля крови императора, несущая заряд его родовой магии.
адев холодное кольцо на палец, я вернулся в спальню.
Жена лежала в прежней позе. Старясь не отвлекаться на её лицо и грудь, я подошёл и накрыл колено ладонью. Пустил магический импульс в кольцо, и оно разогрелось. Императорская магия крови с нотками моей родовой пришла в движение, проникла сквозь прикрывавшую жену родовую защиту, мягко обследовала рану и начала лечить. Очень надеюсь, у девушки только внешние повреждения: кольцо исцеляло плоть, но не кости.
А кожа тёплая. Вливание магии разгорячало её. Я не видел происходящего под ладонью, но отёк вокруг спадал, возвращая ноге стройность.
Лечение затягивалось, и я пожалел, что не вернулся в карету и не вышел из неё на глазах у сопровождения. Неудобно, когда рядом постоянно кто-то присутствует.
А кожа стала гладкая, нежная…
С Талентиной я изучил эти неприятные воздействия браслетов, когда все мысли так или иначе сводятся к чувственным фантазиям, давят, одуряют.
Но пока терпимо.
Время шло. Наконец кольцо стало холодным, возвещая о конце лечения. Я поспешно отдёрнул руку, но ощущение прикосновения к чужой коже осталось.
— Саранда, переодень её.
Из стены раздался тонкий голос духа:
— Хозяйка не желает прикосновений, я не могу пойти против её воли.
Секунду я осознавал, потом уточнил:
— Вы совсем не собираетесь за ней ухаживать, пока она спит?
— Всё что угодно, кроме прикосновений к хозяйке.
Глупо спрашивать, уверен дух или нет, все они сразу прощупали желания жены. Надо было крепко её усыплять до прихода в дом.
Я запустил пальцы в волосы, императорское кольцо цеплялось за пряди. Надо его всегда с собой носить на случай, если в этот раз проклятие сработает быстрее: вдруг девушка не из потомственных магов, тогда воздействие на неё будет сильнее.
Посмотрел на мою несчастную временную спутницу жизни. Можно ли её дополнительно защитить? Достаточно будет не выпускать из дома?
Обдумывая это, я заметил на её одежде следы пыли. Во мне боролись противоречивые чувства: с одной стороны, лишний раз прикасаться к жене не хотелось, с другой — совестно оставлять её так. О женщинах надо заботиться.
Зажмурившись, я тленом развеял её одежду, ощупью накрыл девушку краем покрывала и потёр в надежде, что распавшаяся ткань останется на мехе. Затем, по-прежнему не открывая глаз, сдвинул одеяло.
Глаза я открыл только когда закутал переложенную девушку.
Всё, о её комфорте я позаботился, пора заботиться о возвращении домой.
С намерением вытрясти из Лавентина способ отправить её назад я шагнул к двери. Рывок почти уронил меня на спинку кровати, руку вывернуло. Из-под одеяла вытянуло браслет с рукой жены, и он звонко соединился с моим.
— Нет-нет-нет, — ухватив её за запястье, я попытался отодрать браслет.
Не помогло, конечно, не помогло, но…
Есть ещё вариант с поцелуем. На ранней стадии должно помогать.
Целовать девушку я права не имел, но не сидеть же приклеенным к ней? Решительно наклонившись, я на миг прижался к неподвижным губам и отпрянул.
Не помогло.
Это переходило за все допустимые границы!
В груди стало жарко от бешенства: хватит! Хватит с меня этого всего, я больше не хочу! Я дёргался, раздирал браслеты…
Сдался минут через десять, прекрасно понимая — борьба бессмысленна.
Устало посмотрел на девушку. Она спала, грудь вздымалась едва ощутимо, а приоткрытые губы… Я склонился к ним. Застыл, не прикасаясь, но уже ощущая тепло.
Может, более глубокий поцелуй разомкнёт браслеты?
Я наклонился, губы соприкоснулись…
Я скользнул языком между зубов девушки, но ни радости, ни трепета безответный поцелуй не приносил. Наверное, поэтому он и не помог справиться с браслетами. Получается, это непотребство было зря.
Я сполз с кровати и уселся рядом, оставив скованную руку наверху.
Закрыл лицо ладонью.
У меня ведь сегодня встреча с императором…
Старался дышать ровно. Браслеты не должны тянуть меня слишком долго, сегодня только первый день брака.
— Ксал, письменные принадлежности!
Несколько мгновений спустя Ксал явился с планшетом, листом и чернильной ручкой.
Сдерживая ругательства, которых набрался в Черундской армии, я стал писать.
«Лавентин, не знаю почему, но девушка вернулась.
Вывалилась из воздуха прямо в кабинете начальника патентного бюро, хотя портального узла там не было».
Я задумался. Вроде никаких подробностей не упустил, но информации для решения проблемы мало. Придётся положиться на изобретательность Лавентина.
«Очень надеюсь, что она здесь временно. Делай что хочешь, но отправь её отсюда.
Или хотя бы найди способ объясниться с ней, она языка нашего не понимает.
Мне хочется тебя убить. И чем дальше, тем больше. Не заставляй идти на крайние меры.
Но если не справишься»…
Склонив голову, вздохнул. Столько всего хотелось сделать с Лавентином, словами не описать.
«знаешь, если ты не справишься, я тебя кастрирую, потому что тебя одного на страну слишком много для её безопасного существования».
Излив гнев, повторил самое главное:
«Найди способ всё исправить.
Если возвращение будет затягиваться — помоги с переводом.
Сегодня вечером я должен быть во дворце. Один.
«.
Вывернутая вверх рука онемела в неудобном положении.
— Запечатай, — я протянул письмо Ксалу. Дух сложил моё гневное послание и поднёс обратной стороной. Я наложил замыкающую печать. — Отнеси офицерам. Пусть срочно передадут Лавентину, он должен быть в научном собрании.
Поклонившись, Ксал исчез в стене.
Надо ещё императора и в министерстве всех предупредить, что я задерживаюсь на неопределённый срок.
Думая об этом, я кожей ощущал близость жены. Странное состояние, когда сидишь спиной к человеку, едва соприкасаясь, и чётко представляешь положение этого человека в пространстве, внешность. Я так ясно видел и осязал лежавшую на постели жену, словно был окутавшим её воздухом.
Тряхнув головой, взялся за письма императору и подчинённым.
Постепенно я успокаивался, и браслеты разомкнулись, позволяя оттянуть себя друг от друга, сначала на сантиметр. Потом расстояние увеличилось на десять сантиметров, на метр…
Устроившись в принесённом Ксалом кресле за передвинутым к кровати секретером, я читал отчёты из министерства, даже не пытаясь уйти: не стоило лишний раз провоцировать браслеты.
Только забылся в работе, как из стены выскользнуло нечто в серых лохмотьях. Под капюшоном существа была тьма, струпья покрывали его узловатые длиннопалые руки.
— К вам представители научного собрания с жалобой на длора Бабонтийского, — прохрипел дух.
— Привратный дух? — севшим голосом уточнил я.
— Да, мой длор.
Бедный мой дом, бедные мои духи.
— Ты… в порядке? — уточнил я.
— Не очень, мой длор, — привратный дух потянул капюшон вниз. — Меня беспокоит отсутствие головы.
Вместо неё была шишковатая кишка, увенчанная зубастым ртом.
Из-за какого безумного желания мой привратный дух, мой охранник превратился в это нечто?
Девушка во сне выглядела настолько невинной, что совершенно не ассоциировалась с чудовищем, которого создала силой воображения. Может, облик моего привратного духа — это образ существа их мира вроде наших духов бездны, которых тоже используют для охраны?
— Что передать членам научного собрания?
— Сколько их? — я потёр переносицу.
— Тридцать.
Неужели их настолько расстроило, что Лавентин стал мужем без жены, что они решили подать на него жалобу?
— Спроси, по какому поводу претензии, — велел я и крикнул вслед. — Только не показывайся им на глаза.
— Слушаюсь, мой длор… — донеслось из стены.
Его изменившийся внешний вид сразу выдаст наличие в доме новой хозяйки. Я закрыл лицо руками и сидел, сгорбившись, пока не вернулся привратный дух:
— Насколько я понял из криков, длор Бабонтийский натравил на членов научного собрания свою химеру, из-за этого пострадали их химеры, ящеры и экипажи. Многие получили ранения.
Я приподнял голову:
— Натравил на них химеру? Непохоже на Лавентина.
— По их словам выходит так.
Закусил губу. В деле надо разобраться лично, всё же претензии к главе рода. Но если выйду отсюда, браслет почти наверняка снова потянет назад. И в случае разборок с Лавентином ему станет не до работы над возвращением моей жены в её мир.
— Так, — я хлопнул по колену. — Пусть подают в суд на возмещение убытков, но чтобы Лавентина никто не тревожил. Он выполняет моё поручение, так что всякий, кто пойдёт к нему домой и станет мешать, очень об этом пожалеет. Дело государственной важности.
— В числе жалобщиков уважаемый длор Смуз Мондербойский, — хрипло сообщил привратный дух.
А там где Смуз, там и его жена Сарсанна, всегда ищущая повод устроить мне неприятности. Лавентин после отказа от помолвки с её протеже Сабельдой теперь наверняка тоже для неё враг. Жаловаться на нас она будет самому императору.
Я глубоко вдохнул и выдохнул. Привратный дух хочет как лучше, но иногда это раздражает. Ответ получился напряжённым:
— Хорошо. Я занят, все жалобы рассмотрю завтра. Но сегодня Лавентин выполняет заказ министерства внутренних дел, поэтому трогать его нельзя. Как только он сдаст задание, я лично накажу его и заставлю компенсировать ущерб.
Через пять минут привратный дух вернулся с контрпредложением:
— Они требуют возмещения не только материального, но и морального ущерба.
— Хорошо, — процедил я и вернулся к бумагам.
Мне бы кто моральный ущерб возместил.
Стараясь не обращать внимания на вибрацию браслета, я вскрыл конверт с отчётами по работе тюрем.
Привратный дух появился из стены:
— Военный министр Алвер требует разрешение на арест длора Лавентина Бабонтийского.
Я выронил бумаги:
— На каком основании?
— За попытку уничтожить остров длоров.
Закрыв глаза, досчитал до ста. Не помогло. Но глаза пришлось открыть.
Да что у них там происходит?
Отложив бумаги, я решительно направился к двери. На полпути руку вывернуло назад. Пока не поволокло, но если продолжу упорствовать, оттащит к жене.
— Пусть Алвер передаст мне отчёт в письменном виде, я решу по обстоятельствам.
Пусть мой дом расположен на дальнем берегу острова, но если бы Лавентин попытался уничтожить весь остров, я бы услышал или почувствовал, а я ничего подозрительного не заметил.
Привратный дух вернулся:
— Ваше требование передадут военному министру.
То есть Алвер надеялся, что я выпишу ему бумагу на арест главы рода просто так, без доказательств и даже не по личной просьбе, а руководствуясь переданной посланником просьбой? Совсем он с ума сошёл, что ли?
И что такого Лавентин натворил?
Взгляд метнулся на спящую девушку. Я и не заметил, как оказался рядом. Очнулся, когда пальцы коснулись прохладной щеки. Скользнули к губам, улавливая едва ощутимое дыхание.
Желание наклониться и вновь поцеловать усиливалось. Резко отвернувшись, я перевёл дыхание и вернулся к бумагам.
У меня много дел. И я точно знаю, что концентрация на них помогает бороться с брачными чарами. Поэтому самое время набросать план отчёта по ситуации с продовольственной безопасностью, скоро перед императором по этому вопросу отчитываться.
Но стоило погрузиться в проект, как снова явился привратный дух и протянул конверт.
Внутри был лист, исписанный скачущим почерком, в котором почти невозможно было опознать аккуратный почерк Алвера.
«Раввер!
Останови этого безумца! Из-за него треть острова обросла изобретённым им магоедом. Это растение магию высасывает. Из источников тоже может вытянуть.
Алвер».
У меня глаза полезли на лоб: нечто, что может вытянуть силу из самих источников?
Я рванулся к двери так быстро, что не ощутил момента выверта руки, прошёл дальше отпущенного мне расстояния, и меня мощным рывком отволокло к изножью кровати.
То есть пока Лавентин разрушает наш остров и источники магии, я привязан здесь, привязан к спящей жене?
Риторический вопрос, конечно. Я уцепился за изножье и поднялся. Опираясь на кровать, посмотрел на бледное личико в ореоле светлых волос. Зажмурился, но лицо так и стояло перед глазами. Я сглотнул.
Если так будет продолжаться, я не смогу выполнять обязанности министра внутренних дел.
Нужно срочно что-то придумать.
В полночь привратный дух принёс очередной конверт с бумагами.
— Снова жалоба на Лавентина? — устало прошептал я, подпирая щёку ладонью.
— Да, — прохрипел привратный дух и положил конверт в стопку ещё не распечатанных жалоб на Лавентина.
Стопка в высоту была уже два пальца. Просмотренная — в три. В общем, я понимал желающих сделать с Лавентином что-то непотребное.
Но жалобы уважаемых длоров, глав рода и даже министров были слишком предвзятыми, поэтому я читал отчёты агентов и полицейских. По ним получалось, что Лавентин был в своём репертуаре, просто масштаб получился больше обычного. Такое чувство, что его вернувшаяся иномирная жена помогла ему удвоить свои разрушительные способности*.
Я снова посмотрел на стопку нераспечатанных конвертов. Жалобщики не отличались оригинальностью, так что у меня заранее от скуки сводило скулы и хотелось зевать. Всё равно Лавентина я не трону, пока не поможет мне разобраться с проблемой.
Протерев глаза, я оглянулся на девушку. Всё так же безмятежно пребывала в глубоком сне. В сиянии свечей казалось, её лицо и волосы источают золотистый свет. Сердце ёкнуло. Но действие брачных чар пока ограничилось этим.
Я снова посмотрел на пачку нераспечатанных жалоб и встал.
У меня самого претензий к Лавентину очень много, из-за него пришлось отменить встречу с императором и писать подробный отчёт о причинах. Ответ до сих пор не пришёл. И я понимал: императору нужно время, чтобы смириться с моим самоуправством.
Усевшись на край постели, я сжал прохладную ладонь девушки в своих руках. Кончики её пальцев были слегка шершавыми, но ногти ровные, чистые.
Надо уверить брачные чары, что я на правильном пути. Наклонившись, поцеловал кончики девичьих пальцев. В голове слегка поплыло от усталости и навеянного желания. Развернув безвольную ладонь, я скользнул по ней губами до самого браслета, запечатлел поцелуй на запястье и убрал руку девушки под покрывало. Вернулся за секретер.
Помимо многочисленных жалоб на Лавентина внимания требовал недавно присланный четырёхсотстраничный отчёт о деятельности столичных партий и обществ. От одного вида этого талмуда становилось не по себе. Неужели у нас так много организаций? И это только в столице!
Облокотившись на секретер, я запустил пальцы в волосы.
В висках гудело, в глазах нарастали напряжение и зуд, словно туда сыпали песок.
Спать пора.
Я заставил себя посмотреть на бумаги. От одного их вида тошнило. Особенно раздражали жалобы на Лавентина. Ну зачем всех глав рода передали в юрисдикцию министра внутренних дел? Словно без этого мало дел… Правда, две трети жалоб были на Лавентина, без него главы рода отнимали бы меньше времени.
Пачка отчёта на четыреста страниц выглядела жутко.
Переведя взгляд на закрытое портьерами окно, я прислушался к тихим пощёлкиваниям. Под мимолётным воздействием хозяйки дом начал перестраиваться.
— Ксал…
Он появился из стены.
— Сильно дом изменился? — не отводя взгляда от портьер, спросил я.
— Ему не хватает чётких указаний, он не получил достаточную текучесть, но и в прежней форме остаётся с трудом.
— Ясно, — прикрыв рот ладонью, я зевнул. — Я ложусь спать здесь, принеси всё необходимое.
По спине побежали мурашки от перспективы лечь в одну постель со спящей девушкой. Всё во мне протестовало против этого опасного для моей выдержки шага, но несколько часов так близко друг к другу дадут неплохой шанс на ослабление притяжения к завтрашнему утру.
Лучше поспать вместе сейчас, чем носить спящую жену с собой потом.
Со сладкими причмокиваниями сушильщик отклеился от обработанных волос, прыгнул на полку и остался сидеть бархатной неподвижной тряпочкой.
Закутываясь в халат, я невидяще смотрел перед собой. Последние четыре ночи я использовал зелье глубокого сна, сейчас принимать его уже вредно, но зато с ним точно не натворю дел.
Вернувшись в спальню, я с закрытыми глазами постоял перед кроватью.
Ощущение полного осязания тела спящей девушки было не таким ярким, как несколько часов назад, но достаточно сильным.
Тряхнув головой, взял с секретера зелёный флакончик и набрал каплю. Погружать девушку в глубокий сон более чем двое суток нельзя.
У меня осталось меньше двух суток.
За это время нужно либо вернуть её домой, либо найти способ договориться, чтобы она оставила мой дом в неизменном виде.
Мысленно считая, чтобы отвлечься, я наклонился к девушке и капнул раствор на её губы. Не удержался и осторожно коснулся их пальцем: мягкие, податливые, желанные.
— Ксал, — я решительно обошёл кровать и забрался под меховое покрывало. — Если будут претензии к Лавентину — не буди.
Я набрал себе каплю, отставил бутылочку и, ощупью найдя под покрывалом прохладную ладонь девушки, стиснув её, выдавил сонное зелье себе на язык.
Почти мгновенно меня накрыла блаженная тьма без сновидений.
Губы опалило огнём, внутри всё содрогнулось. Я распахнул глаза: надо мной стояло тёмное чудовище, спальня Нейзалинды плавала в сумраке. Почему я здесь? Что-то трещало и пощёлкивало. Что?..
Сердце глухо бухало в груди.
В голове медленно прояснялось, холодными колючими волнами накатывали воспоминания о вызове, неожиданном браке, устроенном Лавентином бардаке, пачке жалоб на него.
— Хозяин, — Ксал опустил руку с голубым флаконом пробуждающего зелья. — Вас срочно вызывают на место преступления.
В глубоком сне не шевелишься, поэтому в моей руке по-прежнему лежала ладонь девушки. Я отпустил её с щемящим ощущением неправильности разрыва нашего контакта и с трудом сел. Голова шла кругом, в ушах звенело от щёлканья стен:
— Что такого срочного? — я сдавил виски. — И куда надо ехать?
— Убийство в доме длора Какики.
Даже столь чудовищное известие не помогло развеять дурман глубокого сна. Пора делать основательный перерыв в его употреблении. Я наклонился к девушке, запечатлел на её губах короткий поцелуй и сполз с кровати.
По мышцам расползалось покалывание. Словно в тумане я добрался до ванной комнаты и почти повис на раковине. Дыхания не хватало. Пробуждение зельем — та ещё гадость. Кончики пальцев дрожали.
«Там убийство. В доме главы рода. Ты должен идти, — повторял себе. — Соберись!»
Собраться не получалось. Казалось, я разваливаюсь на кусочки. И сейчас я бы обрадовался, реши браслеты привязать меня к жене. Но они отпустили.
Словно в полусне я оделся и вышел на крыльцо. С минуту смотрел на ландо, не понимая, почему его подали вместо кареты. Потом вспомнил, что сам отправил карету на ремонт.
И хотя было ощущение, что вместо тела огромная неповоротливая кукла, а скорость мыслей замедлилась до невозможности, я как обычно легко спустился с крыльца, сел в ландо и поехал.
Мимо пронёсся парк, ворота, трёхметровые белые стены чужих имений. Сначала всё выглядело как обычно, но вскоре появились следы магоеда: огромные распиленные на куски стебли. Даже сейчас, усохшие, они поражали воображение своими габаритами. На территории домов стебли не проникли, но беспокойство их обитателей было понятно.
Дом Какики находился рядом с домом Лавентина, можно будет потом заехать и узнать, как продвигаются дела.
Дом Сомсамычева, ставший эпицентром распространения магоеда, издалека светил пробитыми растениями стенами. Подъезжая к цели, я с удивлением обнаружил, что за стену имения Какики тоже пробрался гигантский магоед.
Ворота имения были открыты, ландо влетело внутрь, но я не ощутил прикосновения родовой магии Какики. Это мгновенно привело меня в чувство.
На крыльце стояли два офицера особого отдела, следователь и бледный, растрёпанный полицейский, на мундире которого темнели пятна.
— Глава рода мёртв, — офицер Слай Вериндер произнёс это таким тоном, словно сам в это не верил. — Он в спальне, но входа туда мы не нашли, только через окно.
Глава рода мёртв, родовой магии не чувствовалось совсем… Всё это грозило проблемами. И беспорядками — недовольным только дай повод наброситься на императора и кабинет министров. Остальные главы рода меня просто живьём сожрут, когда узнают о случившемся.
Нет, надо всё сохранять в секрете как можно дольше.
— Закройте ворота, уберите стебли, чтобы имение выглядело нормально, — приказал я. — Найти всех членов семьи Какики и тайно отправить в конспиративный дом в Лаксе. Немедленно. Выставьте охрану возле моста, никто из них не должен проникнуть на остров. Никаких контактов Какики с другими длорами, кроме служащих особого отдела.
В голове гудело. Вдохнув и выдохнув, я вошёл в мёртвый дом.
Убранство холла не изменилось со времени, когда я сватался к своей будущей второй жене Эваланде Какики, только теперь из потолка торчал огромный корень магоеда.
— Ничего не трогать, — я сразу прошёл к библиотеке.
Бросил взгляд на семейный портрет: из пяти нарисованных на нём длоров в живых осталась только младшая из дочерей Какики. Средняя, Эваланда, безмятежно улыбалась и казалась воплощением доброты и нежности. Жаркая Черундия, потеря ребёнка, одиночество и постоянные боевые действия в округе изменили её в худшую сторону.
Отмахнувшись от ненужных мыслей, я добрался до тайного хода, некогда показанного женой, и нажал на скрытый в стенном подсвечнике рычаг. Шкаф отодвинулся в сторону, дверь распахнулась. Я заглянул в тёмный проход. На другом его конце была спальня хозяина дома.
У меня не было причин не доверять словам офицера, я чувствовал, что дом мёртв, но всё это казалось дурным сном: не может быть, чтобы главу рода убили в его доме, в собственной спальне.
Такого быть не может, но проверить я должен. И я шагнул на тёмную лестницу.
______________
* весёлые приключения Лавентина подробно описаны в романе «Жена из другого мира». Здесь они упоминаются минимально, чтобы не портить удовольствие тем, кто решит о них почитать, и не повторять их тем, кто уже прочитал «Жену из другого мира».
«…Пришло подтверждение, что все Какики лишились магии.
Согласен с твоим мнением, что будь магоед Лавентина так опасен, он атаковал бы и других глав рода. Да и отсутствие в колодце источника корней этого растения говорит в пользу того, что вмешался кто-то третий.
В конце концов, мне просто не хочется верить, что виной всему Лавентин.
Думаю, тебе не надо объяснять, к каким последствиям приведёт известие о случайной потере магии целым родом. Пока это должно оставаться в тайне. Даю тебе особые полномочия на изоляцию всего рода Какики на неопределённый срок.
Продумай сценарий на официальное лишение их рода магии. Такое падение должно выглядеть следствием моего решения, а не ударом наших врагов или выходкой учёного. В глазах окружающих мы должны быть сильны.
Виновных найди в ближайшие дни».
Третий раз перечитав эту часть письма императора, я облокотился на столешницу и закрыл лицо руками.
— Совмещать несовместимое, делать невозможное — вот мой долг перед империей, — шёпотом напомнил себе правило нашего рода.
Император в своём репертуаре. И как мне его официальное лишение рода магии совместить с поиском настоящего преступника? И что будет с участниками расследования?
Я поморщился: к сожалению, среди знавших об убийстве оказались простые люди. С ними не подпишешь магический контракт полного неразглашения, придётся отправлять их на освоение Новой земли.
И для расследования где взять необходимых специалистов-длоров? Длоры предпочитают более высокие посты, а расследованиями занимаются в основном люди.
Где найти эксперта такого класса, который сможет объяснить то невероятное, что случилось с Какики?
Задумавшись об этом, я отчётливо представил его иссушенный труп, больше похожий на продолжение увядших корней магоеда, чем на человека. Какая сила могла победить главу рода в его собственном доме, рядом с источником магии? И не просто убить, а разбить источник и превратить человека в мумию?
Словно в кошмарном сне на меня накатывал образ спальни, усыпанной багровым пеплом, он, точно снег, сыпался с потолка, прорезая лучи блеклого сумеречного света. На кровати тёмным корнем застыло неестественно выгнутое тело, спутанное с корнями засохшего волшебного растения.
Мурашки побежали по спине. Я передёрнулся.
Я тоже надеялся, что это не последствие экспериментов Лавентина. Пусть в случае вины его и не казнят, раз император решил использовать ситуацию для запугивания особо зарвавшихся длоров, но безнаказанность такого поступка окончательно развяжет Лавентину руки, и мы все окажемся в смертельной опасности.
Ладно, это не единственная моя проблема.
Убрав руки от лица, я отложил страницу в строну и стал читать написанное на следующем листе:
«Что касается изменения семейного положения. Я безмерно огорчён твоим браком с женщиной недостойного происхождения. Единственное, что утешает меня в данной ситуации — это то, что она вскоре освободит тебя от обязательств».
В груди стало тесно от гнева. Хорошо, что браслеты не позволили лично посетить императора. Это избавило нас от многих неприятных моментов. Боюсь, я не смог бы с должным хладнокровием принять такие слова, и разозлённый император мне бы этого не спустил. То, что он был зол ясно из того, как поздно пришёл ответ.
Подавив эмоции, я продолжил читать.
«Пусть личность супруги и позорные обстоятельства брака останутся тайной. Лучше самые безумные предположения, чем такая правда. После того, как твою предыдущую жену убил её любовник во время её развлечений в постели с другим мужчиной, благородные длоры сами придумают, что ты запер жену из ревности и сочтут такой шаг разумным. Твоя задача — изолировать жену в доме.
Взвесив все «за» и «против», я пришёл к выводу, что мы должны сохранять факт твоего брака в тайне до истечения отпущенного родовой магией срока.
Ты ведь помнишь, что тебя собирались убить. Пока твои враги верят, что вскоре ты уйдёшь с поста из-за потери статуса главы рода, трогать тебя они не будут. Учитывая сложность возложенного на тебя поручения, твоя безопасность важнее возникающей из-за вероятной смены министра внутренних дел нестабильности. Пять дней мы продержимся.
Я стану выражать недовольство твоим отказом жениться, сниму явную охрану и буду интересоваться кандидатами на твой пост. Передай некоторые дела заместителям. Надеюсь, это даст необходимую свободу действий для проведения расследования и организации процесса против Какики».
Я вдохнул и выдохнул.
Очень надеюсь, у Лавентина получится вернуть девушку домой, потому что сидеть под замком до конца жизни судьба незавидная, да и мне становиться тюремщиком не хотелось.
А идея императора принять ответственность за уничтожение магии рода весьма сомнительна. С одной стороны, разумеется, страшно, если такое оружие находится в руках неизвестного преступника. С другой, репутация императора может сильно пострадать: лишить магии целый род, когда понятно, все члены рода виновными быть не могут. Трудно представить, какое обвинение надо сфабриковать, чтобы такие меры казались справедливыми.
А если в происшествии виновен только Лавентин, то риски вовсе ни к чему, хотя… Лавентина в этом случае жалко: как главу рода, убившего другого главу рода, его казнят. Неужели император хочет взять вину на себя только из-за обещания отцу Лавентина беречь его непутёвого сына?
Закусив губу, я отодвинул письмо, положил перед собой лист бумаги с гербовым тиснением Какики и стал писать возражения по плану императора. Хотелось высказаться и по поводу жены, но это чистые эмоции, ведь логических причин спорить нет. Я сосредоточился на деле Какики.
В дверь кабинета постучали.
Я собрал все письма, включая незаконченное, и убрал в выдвижной ящик.
— Войдите.
Кашлянув, в кабинет просочился седовласый Торделин, следователь особого отдела. У него была неприятная манера покашливать и причмокивать, но сотрудник он хороший и умеет держать язык за зубами.
Он уселся в кресло напротив стола и, поглядывая в блокнот, начал рассказывать свою версию преступления:
— Думаю, причина смерти уважаемого главы рода — растения, называемые магоедами.
— Если так, почему растения не навредили и даже не попытались навредить другим главам рода?
— Полагаю потому, что для этого нужно было, чтобы семя магоеда оказалось в непосредственной близости к жертве. Возможно, даже внутри неё.
Я вздёрнул бровь. Следователь, причмокнув, перевернул страницу блокнота:
— Суммируя информацию из отчётов, считаю, что дело обстояло так: длор Бабонтийский во время всем известных возлияний из-за ссоры с невестой, изобрёл этого магоеда. Вероятно, он хотел похвастаться творением, он любит это делать, насколько мне известно. — Следователь искоса глянул на меня, я вынужден был кивнуть: что-то, а похвастаться изобретениями Лавентин любил. — Во время демонстрации длор Какики получил несовместимые с жизнью повреждения.
— Это не объясняет, почему труп лежит в постели. Не хотите же вы сказать, что их встреча происходила в спальне?
— На этот вопрос я ответить не могу. Возможно, ссора с невестой произошла из-за, кхм, своеобразных пристрастий длора Бабонтийского.
— У него одно своеобразное пристрастие — изобретения.
— Тогда, возможно, он перенёс труп в спальню. Она закрыта от прямого проникновения, можно было рассчитывать, что тело найдут нескоро. А для отвлечения внимания от места преступления длор Бабонтийский засеял магоедом участок соседа. После этого он рассчитал время, когда активируется магоед, и обеспечил себе алиби выступлением в научном собрании. Для пущей надёжности он женился на иномирянке, чтобы отвлечь внимание окружающих.
— Но магоеды привели бы следствие к нему.
— Он был пьян, плохо соображал. К тому же Длор Бабонтийский уверяет, что не сажал семена, а оставил рюкзак с ними у Сомсамычевых. Да, забыть такую опасную вещь серьёзный проступок. Но в этом случае получается, что магоедов засадил кто-то другой. Сомсамычев или неизвестный преступник. Главное — не длор Бабонтийский, а это почти полностью освобождает его от ответственности: был пьян, рассеян, не ожидал такого результата. Он длор, вы прекрасно знаете позицию любого суда: благородство происхождения гарантирует отсутствие дурных наклонностей. А Сомсамычевы богатые, но всё же простые люди.
Он прав. В суде, если до него дойдёт, слово Лавентина будет в разы весомее слова коммерсанта Сомсамычева.
— Вы уже допросили их? — спросил я.
— Они на выставке промышленных товаров, за ними послали.
— Это даёт им алиби.
— То, что вся семья находится вне дома, не значит, что кто-то из них не мог вернуться и засеять магоед. Вы прекрасно знаете, что стопроцентных алиби практически не бывает.
Тоже верно: выставка проходила достаточно близко, чтобы вместо сна можно было съездить сюда и успеть вернуться к завтраку.
Браслет налился тяжестью, намекая, что я задержался вдали от жены.
В дверь опять постучали.
— Войдите, — устало отозвался я, потирая скрытый под рукавами браслет.
Заглянул Слай Вериндер и довольно бодро отрапортовал:
— Эксперты прибыли. Просят разрешения осмотреть труп.
Я медлил. Заключение экспертов необходимо, но… среди них было только два длора, и те не отличались сообразительностью, они даже в Быкослове не учились.
— Пусть осматривают дом, но к телу допущу после моего эксперта.
У Слая удивлённо вытянулось лицо. Я отмахнулся, сосредотачиваясь на кашлянувшем инспекторе Торделине. Дождался закрытия двери и ответил:
— Я приму во внимание вашу версию. Но пока её не озвучивайте. Лавентин Бабонтийский — глава рода, несмотря на все его недостатки, с ним придётся считаться.
— Именно то, что он глава рода, делает его особо опасным. На вашем месте я бы посадил его под замок. Хотя бы неофициально.
— Если будут твёрдые доказательства, такой поворот событий станет возможным, — стараясь не давать чётких обещаний, отозвался я. — Но пока эту версию прошу не озвучивать и не разрабатывать. Для начала я хочу лично посмотреть на реакцию длора Бабонтийского на тело. А так же выслушать его экспертное заключение о возможных причинах смерти.
У следователя дрогнули губы. Он поднялся и склонил голову:
— Как пожелаете.
— Подождите, — я мысленно поморщился: ссориться с ним не хотелось, но и допускать его в колодец источника, чтобы показать отсутствие корней магоеда в сердце уничтоженной силы рода, в принципе говорить о такой вещи обычному человеку, я права не имел. — У меня есть основания полагать, что с этим преступлением всё не так просто. Поэтому хотел бы изучить и другие версии.
Браслет мелко вибрировал, призывая скорее отправиться домой.
— Сейчас я должен идти, — я тоже поднялся. — Я могу приказать не разрабатывать эту версию, но хотелось бы, чтобы вы сделали это по моей личной просьбе. Уверен, вы найдёте правильную, пусть и скрытую за столь очевидным предположением, версию преступления.
Следователь кивнул, но мне слабо верилось в то, что он отступится даже ради моей благосклонности — слишком решительный взгляд, слишком свежо в его памяти, что одного из его внуков затоптали ящеры, запряжённые в карету длора.
Нужно было продолжить разговор, но браслет тянул всё сильнее, пришлось отпустить следователя. Защитные барьеры, наложенные мной на окно и дверь в спальню Какики, гарантировали, что никто не осмотрит место преступления вопреки моему распоряжению.
А мне предстоял неприятный разговор с Лавентином. Но прежде — жена. Я забрал свои бумаги из стола Какики и поспешил домой. При мысли о спящей девушке и её мягких губах по телу пробегали волны тепла.
Я, наверное, сошёл с ума.
Или сплю.
Потому что всё происходящее не может быть правдой.
Я не мог скоропалительно жениться на первой вытащенной из портала, я обычно сначала думаю, а потом делаю.
Не мог кто-то убить главу рода в его собственной спальне.
Не могли Лавентина заподозрить в убийстве, каким бы взбалмошным он ни был.
Только почему-то против Лавентина появлялось всё больше улик.
Собственными глазами я видел в его саду разрушенные его соседом Сомсамычевым статуи, после чего Лавентин, как сам признался, всё же засадил несчастный магоед собственными руками, тем самым взяв ответственность за все последствия на себя.
Я ведь когда предлагал ему заключить контракт на службу в особом отделе не от лица императора, а от себя, чтобы в случае чего не запятнать честь правящей семьи, сделал это больше для проформы, а сейчас выходило, что эта предосторожность может оказаться своевременной. Не может быть, просто не должно так быть.
И дом Лавентина не может лежать в руинах, даже если вижу его таковым.
Я смотрел на них и не мог вдохнуть. Вот это оставили иномирянку без присмотра на пару часов. Мы же были в двух шагах отсюда, а она… она…
Дом… его жена смогла разнести волшебный дом! Моя тоже может? Резко захотелось бежать к себе. Остался я благодаря невероятному усилию воли, раз двадцать повторив себе, что моя жена спит в глубоком сне и ещё несколько часов не может сделать ничего страшного.
А там слуги капнут ей зелье, ведь для этого её трогать не надо. Так что всё будет в порядке. Хотя… у меня стены дома трещали так же сильно, как в доме Лавентина, когда я с утра к нему заходил.
Жён надо срочно отправлять в их мир. Они смертельно опасны, это…
Все важные документы я уже давно хранил в независимом от влияния жены подвале, но если девушка, проснувшись, обозлится на похищение, мне придётся несладко. Да просто страшно представить, во что может превратить дом разгневанная женщина, если у неё даже в покое вместо нормальных духов получаются монстры!
У меня не было слов.
Разум отказывался принимать, что лежавшая впереди треугольная глыба — останки огромного дома Лавентина.
В виски долбилась боль, пытаясь вернуть меня в реальность. Я сжал запястье, на котором был браслет. От ужаса перед перспективой увидеть на месте своего дома руины волосы вставали дыбом. А ведь скоро от зелья глубокого сна придётся отказаться, если я не хочу жену убить.
Я старался дышать ровно.
Посмотрел на Лавентина. На его лице был написан восторг. Восторг! Исследователь несчастный, всё ему развлечения!
— Значит так. — Я указал дрожащим пальцем на оставшуюся от дома глыбу. — Теперь твоя первоочередная задача — научиться объясняться с этими женщинами.
Я не хотел терять дом. Не хотел раскрывать свою тайну. От ужаса перед запертой дома женщиной и её возможностями померкло всё. В глубине души я понимал, что первоочередная задача у меня другая, что надо искать убийцу, думать о разрушенном источнике, о подозрительно восторженном поведении Лавентина на месте преступления, о слишком спокойной реакции на труп, хотя прежде в анатомическом театре Лавентина выворачивало.
Но вместо этого я думал о том, что привратный дух Лавентина стал таким же гадким чудовищем, как мой, стены его дома трещали, как и стены моего, у нас жёны вроде из одного мира, а теперь его дом лежит в руинах, и, значит, такая же участь может постичь моё собственное родовое жилище.
— Ладно, научусь, — шёпотом пообещал Лавентин.
Но он много чего обещал. Дом свой в целости и сохранности сохранить обещал, а теперь вместо дома развалины. Обещал не делать опасных экспериментов на острове, а из-за его боевой химеры только что пришлось вызывать военных. И военные разбежались, надо будет их наказать… а, они подчинённые Алвера, пусть сам с дезертирами разбирается.
Пообещать-то Лавентин пообещал, но всё так же стоял на месте. Я толкнул его к пролому в стене. Лавентин испуганно оглянулся:
— Мне нужны документы по старинным заклинаниям. Понимаешь… Я же не знаю её языка.
Нашёл когда вспомнить! Я едва сдержался, чтобы не высказать ему всё, что думаю о его умственных способностях. Просто толкал вперёд:
— Хоть картинками объясняйся!
— Нет, пойми, раньше портальными узлами пользовались, общались с иномирянами. Как-то же язык их узнавали, а они — наш. Я даже, кажется, что-то когда-то видел в архивных документах, какое-то заклинание понимания…
— Тебе привезут все архивные документы научного собрания, любого музея, всё, что угодно! — Наконец я дотолкал его до пролома в стене. — Только реши эту проблему.
Надо общаться с этими… девушками. Если Лавентин не может нас спасти, выдворив их из нашего мира, остаётся только договариваться. И как можно скорее.
Не следовало мне жениться, не судьба, лучше смириться с одиночеством.
Но я не смирился, и меня настигла кара.
Зацокали когти. Чёрные плюмажи качались на шестёрке выкрашенных в чёрное хищных ящеров, в такт им качались перья на воротнике и плече пассажира ландо.
Длор Хлайкери Эрджинбрасский собственной персоной. У меня опустились руки: только этого журналиста нам здесь не хватало. Ведь всего через дом отсюда имение Какики, его ещё не до конца привели в порядок, а Хлайкери с его привычкой совать нос во все подозрительные дела может заметить неладное.
— Только не он, — выдавил я.
Едва ящеры встали, Хлайкери широко улыбнулся и снял шляпу с непривычно расширяющимся верхом:
— Уважаемые длоры! Вижу, у вас тут что-то интересное происходит.
Ещё один любитель экстремальных развлечений пожаловал. Ещё и с художником из своей газеты. Я с трудом сохранял спокойствие: ничего, переживу. Плюсы в этой ситуации тоже есть: пока Хлайкери здесь, он точно не сунет нос в имение Какики.
Пока я себя успокаивал, художник делал зарисовки, а Хлайкери спрыгнул с ладно и вытащил из багажника ящик.
— Только сегодня приобрёл, — хвастнул Хлайкери новеньким фотографическим аппаратом. — Даже не надеялся, что удастся так быстро его опробовать.
Похоже, история с домом Лавентина скоро станет достоянием не только империи, но и всего мира.
Я закрыл лицо рукой.
Ладно, пусть Хлайкери развлекается, позже попробую с ним договориться. Или императора привлеку. Или пусть пишет свои статьи, репутации Лавентина это уже не повредит, а людей от исчезновения Какики отвлечёт…
Мимо проносились дома, ландо покачивалось. Кончилась зона поражения магоедом с его сухими огромными стеблями, распиленными для уборки, приближался мой дом.
Час назад, находясь в лаборатории Лавентина, я было подумал, он не сделает заклинание понимания, но Лавентин сделал. Я вновь посмотрел на сжатый в побелевших от напряжения пальцах лист со свеженачерченной магической печатью.
Лавентин, конечно, гений, но направить его гениальность в нужное русло дорогого стоит. Мне вот пришлось с его женой жестами договариваться, чтобы она ему дорогу в подвал открыла, где он нужную для создания заклинания информацию нашёл.
Вот не глупец ли он? Всё необходимое лежало на полках, он мог сделать заклинание, договориться с женой и избежать разрушения дома.
Ландо остановилось у моего крыльца, но я остался сидеть, покусывая палец и разглядывая начерченную на листе магическую печать.
Не мне судить Лавентина, когда я сам, находясь так близко от возможности поговорить с доставшейся мне девушкой, просто сидел в ландо и мечтал уехать.
То есть, конечно, я продумывал предстоящий разговор, но ничего толкового не получалось.
Я умел объяснить свою позицию, поставить на место и обмануть, ни разу прямо не солгав, но разум оказался бессилен перед задачей объяснить своей новой жене, что я сделал и к каким последствиям это привело и ещё может привести.
В голове было удивительно пусто.
Я ждал, оттягивал момент в надежде, что жене капнут сонного зелья, и разговор придётся отложить.
Так нельзя.
Решительно пройдя в дом, шагая по стонущим от незаконченной трансформации коридорам, я крикнул:
— Принесите хозяйке сорочку и пеньюар.
В спальню я практически вбежал. Девушка спала всё так же безмятежно. В изножье уже лежала сорочка и кружевной пеньюар.
— Саранда, переодень хозяйку, — снова попробовал я.
Но из стены донеслось хладнокровное:
— Она не желает прикосновений.
Лучше девушке проснуться одетой хотя бы в сорочку, но… Воображение нарисовало соблазнительную картину, как мои руки скользят по обнажённому телу, облачая его в тончайшую ткань сорочки, и по телу разлился тяжёлый жар возбуждения. Картинка была настолько яркая, что даже ощущения в руках появились.
Тряхнув головой, я прочитал над девушкой заклинание понимания.
— Саранда, разбуди хозяйку.
Я вышел в коридор и привалился к закрытой двери. Сердце неистово бухало в груди, а в голове крутился образ: я стягиваю с обнажённого тела одеяло, провожу ладонями по грудям…
***
— Проснитесь… проснитесь…
В темноте сна было уютно, хорошо, спокойно, я не хотела просыпаться, не хотела, чтобы голос звучал и его обладатель приближался, и голос умолк. Но он пробудил что-то в сознании, какое-то шевеление. Словно ко мне что-то приближалось. Это что-то разворачивалось, охватывая разум, наполняя воспоминаниями. Жизнь наваливалась на меня, пыталась поглотить, раздавить собой, это всё закрыл собой образ удивительного города с каретами и ящерами, а город заслонил собой мужчина в чёрной одежде. На нём не было доспехов, его бледное лицо было сурово, а в чёрных глазах плескалась сама тьма.
Рыцарь смерти.
Запястье обожгло браслетом.
Я открыла глаза.
Меня окружала дворцовая роскошь. Я зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза. Я лежала на огромной кровати если не во дворце, то в очень богатом доме. Спальня была просто огромной. Рядом с постелью стоял резной секретер, придвинутое к нему кресло.
Снова и снова я смотрела вокруг, постепенно убеждаясь, что если это и сон, то до ужаса реалистичный.
Потом пришло ощущение тела. В постели я лежала обнажённая… По коже пробежали мурашки. Но вслед за ними пришла твёрдая уверенность, что ничего дурного со мной не сделали.
Я села.
Комната пошатнулась, всё вокруг поплыло, но когда я сфокусировала взгляд, увидела на спинке изножья сорочку и кружевной халат. Так, одеться мне дали.
Посидев немного, я плохо слушающимися руками натянула сорочку из ткани, нежнее которой не встречала, поверх надела халат такой тонкой работы, что страшно было касаться кружев, и стала ждать.
В голове было удивительно пусто, словно там ещё царила тьма недавнего сна. И двигаться не хотелось, по коже пробегал озноб.
Стук в дверь был очень тихим, почти ласковым.
— Можно войти? — донёсся глухой вопрос с той стороны.
У меня учащённо забилось сердце. Облизнув пересохшие губы, я ответила:
— Да.
Дверь открывалась мучительно медленно, заставляя гадать, кто там, надеяться, что пришёл тот самый мужчина, который надел на меня браслет, и с ужасом сомневаться в этом. Я хотела увидеть его вновь и, стиснув пододеяльник, ждала.
Это был он.
Лишь на мгновение его взгляд обжёг меня, заставив сердце биться с неистовой скоростью, но тут же ушёл в сторону.
— Меня зовут Раввер, — сказал мой долгожданный мужчина и закрыл дверь, прислонился к ней.
Даже страшно поверить, что он здесь.
— Лена, — сипло представилась я, мысленно повторяя: «Раввер… Раввер… Какое грозное и благородное имя».
Он кивнул. Постоял, глядя в пол. Во мне боролись две мысли, одна, болезненная, что Равверу неприятно на меня смотреть, и другая, разумная: он подбирает слова для нашего разговора, сосредоточился на них.
Наконец Раввер посмотрел мне в лицо:
— Это я виноват в том, что вы оказались здесь, — он потёр висок. Обращение на «вы» холодило, разделяло нас невидимой стеной. — Я расскажу всё по порядку, но… Может, сначала вы чего-нибудь хотите? Поесть? Привести себя в порядок? Наверное, вас смущает, что мы в спальне одни, а вы не вполне одеты…
И он снова отвёл взгляд, дав мне прекраснейшее объяснение: он не смотрит на меня, чтобы не смущать. Просто удивительно после моего мира, где расстегнувшаяся пуговица, задравшаяся юбка, неосторожный наклон, да вообще всё воспринимается поводом поглазеть на то, что ты хочешь спрятать от посторонних.
— Спасибо, я… — прислушавшись к себе, поняла, что немного хочу есть. Сцепила пальцы. — Лучше сначала поговорить… И, если возможно, я бы предпочла обращение на «ты». Можно?
— Да, так… да, так и должно быть, если честно.
— Почему?
Закатав рукав рубашки, он показал браслет — увеличенную копию моего, который, словно влитой, сидел на руке. И я уже предвидела ответ, сорвавшийся с бледных губ Раввера:
— Мы женаты, — а в голосе столько печали, что мурашки по коже.
Вспомнив то удивление, с каким Раввер посмотрел на меня во время церемонии, его попытку всё остановить, я тихо спросила:
— Ты хотел жениться на другой?
— Нет.
— Я чем-то не подхожу? — голос не слушался.
Помедлив, Раввер прошёл к секретеру, взял кресло и, переставив его к кровати, сел. Я развернулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.
Значит, всё же не подхожу… Я сглотнула.
Потирая лоб, Раввер смотрел на складки одеяла на моих коленях, рассеянно сказал:
— Думаю, сначала лучше рассказать о моём мире и его законах.
Он умолк, продолжая тереть лоб, словно не знал, с чего начать. И я спросила:
— Здесь есть магия?
Раввер вскинул на меня взгляд:
— Да.
— А я… могу колдовать?
— Через браслет ты получаешь в пользование магию моего рода.
Старательно отгоняя мысль, что брак со мной ему чем-то сильно неприятен, я улыбнулась:
— Тогда мне здесь уже нравится. У нас магия бывает только в сказках, а я всегда мечтала… делать что-нибудь волшебное.
Уголок губ Раввера дрогнул, он снова опустил взгляд. Забарабанил пальцами по подлокотнику:
— Люди, обладающие магией, у нас называются длорами. У каждой семьи своя магия. Возможность её использования наследуется по крови. Девушки после замужества вместо своей родовой с помощью артефакта используют магию семьи мужа. Если, конечно, им это разрешают. Кто и сколько магии получит определяют главы рода. Мужчины распределяют магию между мужчинами и мальчиками, женщины — между женщинами и девочками. Именно из-за необходимости контролировать женскую часть магии глава рода не может обходиться без жены более полутра лет. Если быть точным, то без жены можно оставаться главой рода только пятьсот сорок пять дней. Мой строк истекал.
Что-то странное было в его голосе, когда он чеканил цифры. Я вгляделась в его красивое лицо. На вид ему, если маги — длоры — не живут дольше людей, лет тридцать. Похоже, он был главой рода, и раз его срок истекал…
— Ты вдовец?
Он коротко кивнул.
— Со-сочувствую.
— Спасибо, — глухо отозвался он, и я ощутила себя крайне глупо из-за этого ничего не значащего соболезнования.
Дёрнув головой, точно выбрасывая из неё неприятные мысли, Раввер продолжил:
— Главы родов, распределяя магию между членами семьи, получают над ними определённую власть. Поэтому для занятия большинства важных государственных постов необходимо быть главой рода. Я министр внутренних дел. Я… — Он поджал губы, хмуро глядя на мои сцепленные на коленях пальцы. — Я не представляю своей жизни без службы стране.
Мне стало холодно:
— Поэтому ты женился на мне?
Вздохнув, Раввер посмотрел на стоявший рядом секретер, ему и сказал:
— Поэтому мне надо было обязательно жениться. — Покусал губу. Потёр лоб. Разговор давался ему с трудом, и меня охватывал страх: что же такого он не решался сказать? Снова вздохнув, Раввер наклонился вперёд и, облокотившись на колени, посмотрел на меня. — Проблема в том, что я… мне нельзя жениться.
Его взгляд соскользнул на мои колени, с явным усилием Раввер снова посмотрел в лицо:
— На мне лежит неснимаемое проклятье. Все жёны должны быстро умереть. И…
В груди разлился холод. Я даже мысленно не хотела признавать, что меня привели сюда на заклание: нет-нет-нет, только не это. Стало трудно дышать, я ухватилась за ворот рубашки. Раввер снова с усилием поднял взгляд на моё лицо:
— Ты не должна была вернуться, а в твоём мире ты была бы вне досягаемости проклятья. Мой друг предложил этот вариант, и мне показалось, это хороший выход из положения. Я должен был призвать тебя всего на минуту, а потом ты была бы свободна. Брачный браслет… — Он закрыл глаза. Подождал несколько мгновений и, нервно усмехнувшись, открыл глаза. — Я так многое не продумал, просто удивительно. Прости. Предложение жениться на иномирянке было внезапным, я не подумал, что этот браслет мог и у вас посчитаться брачным и помешать строить личную жизнь.
— Не помешал бы. — На этот раз взгляд отвела я.
«Личная жизнь» — фраза, за которой от меня прятались родители. Для меня она — это сначала любовницы и любовники папы и мамы, затем их другие семьи, другие дети. То, в чём меня точно нет.
Но не время для прошлых обид. Я посмотрела на Раввера. Он прикрыл глаза и со вздохом посмотрел в ответ. Похоже, ему всё же неприятно меня видеть. Из-за угрызений совести?
— Всё так плохо? — холодные мурашки ползли по спине. — Я обречена? Как скоро я умру?
Как страшно задавать такой вопрос.
Уголок губ Раввера опять нервно дёрнулся.
— Заклятие настигает в срок от года до двух лет.
Внутри всё сжалось:
— Сколько раз ты овдовел? — Я тут же вскинула руку и, зажмурившись, замотала головой. — Нет, не говори. Не хочу знать.
Дышать было просто невозможно. Я попала в мир магии, могу ей пользоваться, но у меня так мало времени! Это нечестно!
— Всё не так… — Раввер встал и тут же опустился в кресло. — Ты… Во-первых, сейчас делается всё возможное, чтобы отправить тебя домой, там ты будешь в безопасности. Во-вторых… Нет, тебя отправят домой. Обязательно.
— Что «во-вторых»? — я заглянула в его чёрные глаза. Я ведь должна его ненавидеть за это проклятье, но верить в неизбежность смерти не хотелось, не могла я верить, что мне осталось так мало, и поэтому не могла толком разозлиться. — Проклятье можно снять? Как-то исправить?
— С меня не снять, но ты будешь свободна, если мы расторгнем брак.
— Как это сделать?
— Есть только теоретически возможный способ, — Раввер поднялся и, прокручивая на пальце перстень с острыми гранями, дошёл до двери, вернулся к креслу, опять прошагал к двери. На ходу ответил: — Брачный браслет помимо вдовства можно снять только в одном случае — если за первый год брак не подтвердить… физической близостью между супругами. Но тут… этот способ очень труден, — Раввер снова потёр лоб. — Браслеты делают всё возможное, чтобы у главы рода скорее появился наследник. Пока жена не родит мальчика, брачные чары возбуждают, притягивают друг к другу, навеивают непристойные сны и видения. В общем, делают всё возможное, чтобы женщина скорее понесла.
Как магия, оказывается, бережёт свой род от пресечения. Я невольно усмехнулась. Пальцы сами потянулись к браслету, пробежались по узору. Значит, он будет меня соблазнять…
Раввер вернулся в кресло, я окинула взглядом крепкую фигуру, блестящие длинные волосы, бледное, притягательное лицо с выразительными тёмными глазами. Ему не нужна помощь магии, чтобы привлечь женщину. С ним хотелось быть на уровне инстинкта — спрятаться в его объятиях, вдохнуть запах кожи, подчиниться… Или это действие чар?
— Поэтому в первую очередь мы рассматриваем вариант с отправкой тебя назад… Прости, прости что так получилось. Если бы я знал, что мои действия поставят твою жизнь под угрозу, я бы отказался. Я… — Он снова облокотился на колени, длинные волосы соскользнули с поникших плеч вперёд, но не закрыли печального лица. Теребя перстень, Раввер устало договорил: — Мне очень жаль, что так получилось. Нет слов, которыми можно… Наверное, простить такое нельзя, но я хочу, чтобы ты знала: я раскаиваюсь в своём поступке.
В сжавшемся сердце ледяной занозой застрял страх, но и желание простить, подойти и обнять Раввера в нём тоже было.
***
Я ждал взрыва. Крутил перстень на пальце и ждал взрыва эмоций. Обвинений. Требований немедленно решить проблему, спасти. Проклятий. Что в меня хотя бы подушка прилетит, а то и что тяжелее — признаю, заслужил.
Но ответом на мои слова было выворачивающее душу молчание.
Сейчас я понял, почему некоторые преступники сдаются сами: когда осознание собственного проступка придавливает к земле, поневоле начинаешь мечтать о наказании, которое позволит самому себя простить.
Но наказания не было. Девушка из другого мира, моя нынешняя жена, узнала, что я могу стать причиной её скорой смерти, и просто сидела напротив. Я ниже склонил голову:
— Даже бесчувственным ублюдком меня не назовёшь?
Помедлив, она ответила:
— Мне кажется, у тебя очень много чувств. А ублюдок не стал бы извиняться… Ты часто так поступал с девушками? — её голос дрогнул, выдавая спрятанное за маской спокойствия волнение.
Она так хорошо держала себя в руках, что мне становилось только хуже. Лучше бы она швырнула в меня вазой.
— Ты первая, кого я привёл из другого мира… И раньше я не знал, что проклят. Долгое время не знал. Точнее, — я потёр лоб, — не верил. Я ведь глава рода со всей его защитой, а проклявший меня человек, казалось, магией не владел. К сожалению, сразу в проклятье я не поверил.
— Может, ты ошибся?
— Меня научили его распознавать. Ошибки нет.
Как же я хотел, чтобы это проклятье оказалось только дурным сном, но оно убивало раз за разом, от такого не отмахнёшься. К сожалению, так просто не отмахнёшься от мысли, что в день, когда оно было наложено, моя вторая жена Эваланда потеряла ребёнка, и это может оказаться вовсе не совпадением.
Усилием воли я подавил эти мрачные, отравляющие душу воспоминания. Что было, то прошло.
Здесь и сейчас я нахожусь с девушкой с удивительным именем Лена и должен спасти хотя бы её.
Было почти невозможно поднять взгляд из-за терзавшего меня чувства вины. Но я набрался сил и посмотрел ей в лицо. Она была бледна, но слишком спокойна для обрушившегося на неё известия. И так невыразимо прекрасна и царственна в своём спокойствии, что щемило сердце.
— Ты понимаешь, что можешь из-за меня умереть?
Лена кивнула.
— Понимаешь, что брачные чары будут провоцировать нас на близость?
На бледных щеках мимолётно вспыхнул румянец, она снова кивнула.
Я вдохнул и выдохнул. Теперь нужно рассказать, что мне придётся целовать её и даже иногда спать в одной постели, чтобы браслеты отпускали на службу.
И пусть не хочется, но я длор и обязан признаться, что, пока она спала, я прикасался к ней больше, чем позволяли приличия. Да, она моя жена, и я вправе обладать ей, но она так же и девушка, против воли оказавшаяся в доме незнакомого мужчины.
Глядя в её светлые глаза, я совершенно не представлял, как она к этому отнесётся… А вдруг с ней получится так же, как с первой женой Талентиной? Меня захлестнул ужас.
«Нет, второй раз я такого не допущу», — повторил я обещание, данное себе одиннадцать лет назад после самоубийства Талентины, и усилием воли загнал страх на задворки души.
Как и Лена, я сцепил пальцы и заговорил:
— Прости, что задаю личный вопрос. Но я должен знать: у тебя есть любимый?
Её глаза расширились, темнея.
Холодная дрожь пробежала по нервам: только не ещё одна любовь, на пути которой встаю я. Только бы из-за этого Лена не стала моей второй Талентиной. Подавляемое воспоминание накрыло молниеносной вспышкой: кувшинки в пруду и колыхание чёрных волос Талентины между ними и моими пальцами, белёсое, наконец умиротворённое самой смертью лицо, холод навеки неподвижного тела и разрывающий грудь ужас…
Лишь на мгновение прошлое настигло меня, сразу вернув в роскошную спальню. Я качнул руками:
— Это не праздный интерес, я должен понимать, в каких обстоятельствах мы находимся. Я не сделаю тебе ничего дурного, если окажется, что дома тебя ждёт жених или муж. Я просто должен знать.
— Никого нет, — она опустила взгляд на свои пальцы.
Давно я не ощущал такой неловкости в общении с девушкой. Это было бы смешно, если бы не обстоятельства. Я вгляделся в лицо Лены, и покорно опущенный взгляд напомнил Нейзалинду: она тоже говорила, что кроме меня у неё никого нет, только её уверения оказались ложью.
Правду ли сказала Лена? По моему разумению, причин лгать нет: я ей безразличен, отношения планируются партнёрские и кратковременные. Но как показывает опыт, моё разумение зачастую оказывается слишком далеко от представлений моих жён.
— Повторяю: положительный ответ не повредит тебе, наоборот, может улучшить положение.
Её длинные ресницы дрогнули, меня странно ошеломил решительный взгляд блестящих, светлых глаз.
— Клянусь, у меня никого там нет и… — она снова принялась разглядывать сложенные на коленях руки. Грустно добавила: — Не осталось у меня там ни любимого, ни жениха. Если есть какой-нибудь магический способ это подтвердить, я готова.
Выходки последней жены сделали меня подозрительнее, и я не мог до конца поверить Лене. Умом я понимал, её чувства — дело не совсем моё, что в случае, если я захочу магически проверить истинность Лениных слов, я узнаю правду, а не как получилось с Нейзалиндой: проверить я её проверил, только не знал, что за помощью в этом деле обратился к одному из её любовников.
И что за дурная привычка портить отношения с жёнами проблемами предыдущих? Лена — не Нейзалинда и не Талентина. Всё, что было в прошлых браках, не имеет отношения к этому.
— Твоё одиночество… — я заметил, как от этих слов дрогнули руки Лены, — в данном случае пойдёт нам на пользу. Если бы ты любила, принять обстоятельства, в которых ты оказалась, было бы труднее.
— Да. Ты прав, — она сглотнула.
Подумав, я решил, что надо сказать:
— Прости, что усомнился в твоих словах.
— У меня есть предложение. Может, оно очень глупое, но… Давай не будем сомневаться в словах друг друга. Ты поступил плохо, но я не уверена, что без этого твоего поступка мне сейчас было бы лучше, — она нервно мяла сцепленные руки. — Я не считаю тебя врагом, и сама твоим врагом не являюсь, поэтому давай говорить друг другу правду, так будет проще.
Лена робко на меня посмотрела.
— Согласен, но не в отношении служебной информации, — кивнул я, догадываясь, что в понимании Лены правда — это искренность до конца, а в моём — только взвешенное умолчание.
Она слегка улыбнулась:
— Хорошо. На государственные тайны я не претендую.
Я смотрел на её губы — влажные, соблазнительно приоткрытые — и пытался вспомнить, что ещё надо сказать, а в мыслях крутилось: «Поцелуй её. Поцелуй».
Возобновившийся треск стен подсказал, что надо заняться спасением дома. А потом можно и в непозволительных действиях сознаваться.
***
Понятно, что Раввер, женившийся на мне в надежде, что наше знакомство продлится не больше минуты, испытывал некоторые трудности с принятием нового положения вещей. Я видела, что ему стыдно за свой поступок.
Но я не понимала, зачем он с таким упорством спрашивал меня о чувствах к кому-нибудь другому. Разве мало было первого ответа? От этого разговора я ощутила себя ещё более неловко и почти ущербно: о любви мои одноклассницы начали говорить лет в четырнадцать-пятнадцать, с тех пор я всегда оказывалась не в теме по одной простой причине — ни один реальный мальчик, парень или мужчина не заставлял моё сердце биться чаще. Не признаваться же, что все мои идеалы — лишь герои книг и фильмов.
Мы с Раввером молча смотрели друг на друга.
Стараясь отогнать невольное восхищение им как мужчиной, я продолжила обдумывать полученную информацию, и сердце защемило от восторга: магия, здесь действительно существует магия, и я смогу ей пользоваться.
Стены затрещали. По спине побежали мурашки, я сжалась.
— Не бойся, — Раввер подался вперёд, словно хотел взять меня за руку, но тут же откинулся на спинку кресла и взялся за подлокотники. — Дом не причинит тебе вреда.
Во мне всё восторженно вспыхнуло от догадки:
— Дом живой?
— Можно и так сказать. Он пластичный. Становится таким, каким его хочет видеть хозяйка.
Я растерянно оглядела спальню:
— Получается, так видела твой дом жена?
Во взгляде Раввера появился лёд:
— Да. И у меня просьба: ещё четыре дня желай поддерживать дом в таком виде. Понимаю, дело может оказаться трудным, но это необходимо, чтобы обезопасить тебя и меня от неприятностей.
Почти мгновенно до меня дошло:
— Ты хочешь скрыть брак со мной. — Я понимала его резоны, но сердце чуть-чуть кольнуло обидой.
Дом отозвался подвыванием стен. Раввер тревожно оглядел потолок и снова обратился ко мне:
— Я сейчас занят решением важного государственного дела, но если мои оппоненты узнают, что я женат и остаюсь на посту, они могут предпринять опасные для моей жизни действия. По этой же причине тебе не следует покидать дом. Я бы не советовал даже в сад выходить. Некоторые ружья стреляют достаточно далеко и метко, чтобы выстрелов можно было опасаться даже там.
— Ты же волшебник, — растерянно напомнила я. — Разве вы так уязвимы?
— Для физических предметов — да. Я могу разрушить пулю моей родовой способностью «Тлен», но для этого надо её практически коснуться. Признаюсь честно, я не настолько ловок, чтобы ловить пули на лету.
Представив его ловящим пули, я невольно улыбнулась.
— Можно рассчитывать на твою помощь? — Раввер забарабанил пальцами по подлокотникам. — Ты сохранишь дом в текущем виде на четыре дня? Для этого необходимо отдать соответствующий мысленный приказ, дом всё исполнит… — Его взгляд помрачнел. — Вероятно, ты хочешь получить за это награду? Не стесняйся, просто скажи, я достаточно состоятелен, чтобы отблагодарить тебя за помощь.
Предложение было настолько неожиданным, что я не сразу поняла: он предлагает деньги за то, чтобы я оставила его дом в привычном виде. Отчасти ради его и моей безопасности.
Какие же у него отношения с супругой были, если он привык торговаться из-за подобных вещей?
Я уже открыла рот сказать, что сделаю это просто так, но внезапно поняла, что кое-что хочу получить прямо сейчас:
— Научи меня какому-нибудь заклинанию, — срывающимся от волнения голосом попросила я. — Оставлю всё, как хочешь, только научи меня магии, пожалуйста.
Наверняка у него море дел, но меня распирало от желания сделать что-нибудь магическое. Я молитвенно сложила руки. Раввер ошарашенно на меня смотрел. И я поспешила объяснить:
— Ты занятой человек, но… Это же мир магии, а я так мечтала, так хочу, ты просто… это… Так невероятно… настоящее волшебство, такое… — взмахнув руками, я умолкла, чтобы не выглядеть совсем уж глупо: он весь такой взрослый серьёзный, а я лепечу, как восторженная школьница.
— Мне придётся к тебе прикоснуться, — тихим, чарующим голосом предупредил Раввер.
У меня по спине поползли мурашки, щёки стало жечь. От взгляда Раввера внутри разливалось пламя.
— Д-да, если нужно, то, конечно, я просто… э… я… — Я закрыла лицо руками. — Я так волнуюсь.
Щёки жгло от стыда за несдержанность. За сумасшедшим стуком сердца я не услышала, как Раввер поднялся. Он сел рядом, матрац прогнулся под его тяжестью.
Нас с Раввером разделяло сантиметров двадцать, он протянул руку с браслетом:
— Положи свою правую ладонь на мою.
Мне вдруг стало необъяснимо страшно. Выдохнув, я медленно положила руку на его горячую ладонь — браслеты соприкоснулись, пальцы Раввера сплелись с моими. Волна жара окатила меня с ног до головы, выбив лёгкую дрожь. Раввер тяжело дышал, поморгал, словно избавляясь от видения.
— Моя магия, — низким, сипловатым голосом заговорил он, — по сути своей агрессивна. Это магия смерти и теней.
В его устах это звучало нестрашно.
— Мужская магия ориентирована на атаки, — его пальцы тепло и ласково сжимали мою руку, голос вкрадывался в душу, — а женская на защиту и созидание. — Он прикрыл глаза, и я ощутила между нашими ладонями нечто едва осязаемое, словно поток воды. — У женщин нашего рода только одна созидательная способность — воплощение теней.
— И они?.. — сбивчиво прошептала я: меня снова охватывала дрожь, на этот раз от ощущения, что в меня через ладонь вливается что-то тёплое и мощное.
— Они воплощаются только иллюзиями, но это может быть полезно и… красиво. Для этого нужно представить, как конкретная тень превращается во что-нибудь, что тоже надо чётко представить и наполнить образ магией.
Раввер направил мою руку в сторону тени секретера, и я ощутила, как между нашими ладонями и этой тенью протягивается нить, в которую вливается поток наполнявшего меня тепла.
Из накрытого серым пятном ковра проклюнулся чёрный побег. Он в несколько секунд вырос на метр, вытягивая в стороны колючие ветки, раскрывая зеленеющие листочки. На стрельнувших вверх ветках набухли бутоны, распахнулись багряные лепестки, выпуская махровые пестики и тычинки. На кровавом полотне лепестков расползались ярко-голубые узоры. Несмотря на неожиданное сочетание цветов, растение выглядело гармонично, но как-то… хищно.
— К-красиво, — прошептала я.
Зажмурилась, представляя, как из тени выскальзывают яркие бабочки, направляя неожиданно податливый поток тепла в тень, и чуть не задохнулась от ужаса, ощутив за этой тенью бесконечную глубину, проваливаясь в неё.
Раввер отдёрнул свою руку, и я тут же снова оказалась рядом с ним, сидела на постели. Тень выстрелила стайкой неровно окрашенных бабочек. В груди стало тесно от восторга. Бабочки закружили по комнате, будто подхваченные ураганом осенние листья, и, ослепительно вспыхивая, снова нырнули в свою тень.
Цветок Раввера увядал на глазах, съёживался, ронял тающие лепестки.
— Это волшебство недолговечно, — тихо пояснил Раввер. — Теневые иллюзии надо постоянно подпитывать, для этого нужна практика. И не бойся тренироваться: тебя затягивало в тень из-за моей магии. Пока наши браслеты не соприкасаются, такого не повторится.
— А что делает твоё колдовство? Ты можешь войти в тень?
Мы были так близко, что мне стало жарко. Браслет потеплел. В груди потяжелело от нахлынувшего вязкого желания наклониться и прижаться к губам Раввера. Я забыла и бабочках, о магии, всё заслонил он.
— Да, могу, — хрипло прошептал Раввер, глядя на мои губы. — Только об этом не стоит распространяться…
Браслет дёрнулся, мои пальцы наткнулись на пальцы Раввера, он опустил взгляд на наши руки.
И решительно пересел в кресло. Всколыхнувшийся воздух обдал меня холодом, немного отрезвляя. Голова казалась тяжёлой. Радость исполнения детской мечты о волшебстве билась где-то глубоко внутри, а на поверхности остался жар сладкого, тревожного возбуждения.
— Я должен рассказать ещё несколько очень важных моментов.
Пальцы Раввера так сжимали подлокотники, что побелели от напряжения. Но это тоже прошло мимо сознания, одурманенного нарастающим желанием прижаться к Равверу и поцеловать.
Я стискивала кулаки, пытаясь остаться на месте, понимая, что если наброшусь на него сейчас, потом сгорю от стыда, даже если виной всему чары. А браслет упрямо тянул меня к Равверу…
Подавляющее волю желание навязано мне брачными чарами, но осознание этого борьбе с ними не помогало.
Глаза Лены почернели — так сильно расширились зрачки, поглотив искристую светлую радужку. Дрожь возбуждения пробегала по окутанному кружевами телу, и в складках пеньюара, среди узоров ткани я вдруг отчётливо увидел очертания гибкого юного тела.
Надо было закрыть глаза, но пугало ощущение, что стоит это сделать — и я окончательно потеряю контроль над ситуацией.
— Во-первых, — сипло начал я. Переполненные эротическими фантазиями мысли путались. Кашлянув, я продолжил: — С этими брачными чарами есть сложность: если мы не станем немного подыгрывать, уступать им, наши браслеты будут надолго склеиваться, а это недопустимо, потому что мне нужно посещать министерство, императора и заниматься прочими делами.
— Как уступать? — прошептала Лена, пугая жаркой чернотой своих глаз.
— Находиться рядом… кажется, я это уже говорил.
Она рассеянно кивнула.
— Спать в одной постели, — каждое слово давалось с трудом. — И это я тоже, кажется, упоминал.
Лена смотрела на меня. Её охватило знакомое по Талентине чувственное оцепенение, но я продолжил объяснять:
— И целоваться… Собственно, это я и сделал, чтобы иметь возможность покинуть дом, пока ты спала. Я целовал тебя без разрешения. За что прошу… — Она рассеянно коснулась губ, пальцы скользнули по нижней пухлой губе, размазывая влажный след. Горло сдавило, я сипло закончил: — прощения…
Всего один маленький толчок браслета — и я оказался лицом к лицу с Леной. Она смотрела на меня немного растерянно, будто о чём-то спрашивала.
— Простишь? — прошептал я, опираясь ладонями на кровать по бокам её бёдер.
Тонкие пальцы соскользнули с её губ и метнулись к моим. Осторожное прикосновение было как удар тока. В коленях появилась слабость, я сел рядом с Леной, не сразу сообразив, что моя ладонь движется по её бедру к талии.
— Это… проще остановить… если… — Кружева пеньюара щекотали пальцы, но я чувствовал жар чужой кожи, — сначала немного… поддаться… и они отступят… чтобы восстановиться…
Я наклонялся, Лена запрокидывала голову, неотрывно на меня глядя.
— Можно? — спросил я.
Лена кивнула. Её мягкие губы разомкнулись, я обхватил нижнюю и, всасывая, слегка прикусил. Рука Лены взметнулась, пальцы до мурашек приятно зарылись в мои волосы, тянули вниз. Она откидывалась, высвобождая подогнутые ноги, утягивая меня за собой на смятое одеяло. Лена оказалась подо мной.
«Прекрати!» — кричал страх перед проклятьем.
Упершись ладонью в кровать, я приподнялся, но ответный осторожный поцелуй заставил остановиться. Губы Лены были разной толщины, я с замиранием сердца обхватывал то нижнюю, то верхнюю, ловя разницу в ощущениях: такая объёмная с одной стороны, и аккуратная узенькая с другой, тугой изгиб от уголков к дуге верхней губы, бугорок, по которому я скользнул языком, снова перебираясь на нижнюю губу. В ответ Лена слегка двигала ей, словно хотела участвовать активнее, но не решалась. Как в омут с головой я упал в этот поцелуй.
Тело горело от желания подмять под себя девушку, вторгнуться одним толчком и двигаться, пока меня не накроет горячим экстазом. Гул сердцебиения заглушал мысли, я дышал, чтобы касаться губ Лены своими, то ласково, то настойчиво, скользя по ним языком, прикусывая и снова лаская, ловя ответные прикосновения, осторожные попытки втянуть мою губу и расслабленное принятие моих действий, и снова короткие сжатия моих губ, осторожнейшее прикосновение зубов.
Рука моя металась по бедру Лены. Сначала поверх пеньюара и сорочки, потом по горячей нежной коже, ещё больше соблазняя и распаляя.
А под многослойной шелухой волнительных ощущений и животных желаний билась и пульсировала мысль: «Проклятье… Ты навлечёшь на неё проклятие». Маленькая частичка здравого смысла, выжившая в припадке сладострастия, — она лёд, необходимый, чтобы погасить кипевшее в крови желание. Но как же сладко было целовать и ласкать Лену, снова чувствовать в объятиях льнущую ко мне горячую девушку…
***
Смотрела в потолок, но ничего не видела. Дыхания по-прежнему не хватало. Тело горело, меня сотрясало от немыслимо дикого желания, и даже смерть казалась несущественной платой за продолжение поцелуев и ласк, за то, чтобы всё зашло дальше скольжения ладони под сорочкой.
акрыв глаза, я невольно выгнулась от охватившей меня жаркой дрожи.
В ванной комнате звякнуло. Я открыла глаза и коснулась невыносимо чувствительных, пылавших губ.
Надо успокоиться.
Я приложила ладони к горячим щекам, стараясь выбросить из головы образы того, что могло быть дальше. Стараясь не думать о том, зачем Раввер ушёл в ванную, но против воли думала, и тело снова наливалось тяжёлым, вязким желанием.
Стыдно было признать, что это уже не действие браслетов. В процессе всё более судорожных ласк и поцелуев внутри будто лопнула струна, возвращая контроль над разгорячённым, изнывавшим от страсти телом, но тогда я не испугалась, продолжая целовать Раввера. А вот ему хватило ума и силы воли отстраниться и, в очередной раз извинившись, ретироваться в ванную комнату.
Тогда осознав, что он ушёл, а я осталась одна, я едва не закричала — так сильно хотелось, чтобы он снова лёг рядом, прижимался ко мне дрожащим от возбуждения телом, целовал, крепче сжимал моё бедро под сорочкой. Закусив губу, я пережила этот страшный миг, промолчала.
Но даже сейчас, много минут спустя, во мне всё горело от желания, и впервые я поняла, каково это — настолько не контролировать своё тело, что, реши Раввер воспользоваться моим состоянием, отказать я бы не смогла. Наоборот — сама радостно стянула бы с себя одежду и отдалась ему.
Дверь ванной комнаты отворилась. Раввер застыл в проёме: затянутый в строгую чёрную одежду, теперь дополненную застёгнутым на все пуговицы фраком.
— Хочу ещё раз извиниться за доставленные неудобства, — таким холодным голосом произнёс он, что мне захотелось ниже натянуть подол прикрывавшей колени сорочки. — Думаю, тебе захочется принять ванную. И пообедать.
Мне хотелось оказаться в его руках. Но я молча приподнялась, села. Внутри толчками перекатывалась горячая кровь, в ушах звенело.
Раввер подошёл и более мягко спросил:
— Помочь?
По привычке собиралась ответить «Нет», но в порыве желания оказаться ближе к нему, ответила:
— У меня ноги дрожат.
Неспешно, будто каждую секунду ожидая отказа, Раввер наклонился и поднял меня на руки. Я прижалась к нему. Свежая рубашка пахла мускатным орехом с оттенком лаванды или чего-то похожего. Я вдохнула полной грудью, закрывая глаза и наслаждаясь внезапным и ярким ощущением безопасности. Сейчас я понимала, почему дети хотят оказаться на руках родителей.
Этот миг полёта в его сильных руках был краток. Раввер стал наклоняться, мои ноги коснулись тёплого дна набиравшейся ванной, его ладонь скользнула по спине, и Раввер отступил. Мне стало холодно.
— Вода наберётся и сольётся сама, будет наиболее комфортной для тебя температуры, — глядя в сторону, пояснил Раввер. — По твоему желанию на бортик выставятся все необходимые принадлежности. Это сушильщик, — он указал на скомканное полотенце на полке. — Он высосет воду из волос и с кожи. А это новая сорочка и более строгий пеньюар. — Теперь Раввер указал на лежавшие на стуле вещи. — Я поработаю в спальне. Чтобы не провоцировать чары, друг от друга лишний раз отдаляться не стоит. Если меня не вызовут по службе, пообедаем вместе и я расскажу больше о доме и его особенностях. Но если этого не сделаю я, всё разъяснят духи.
По коже бродили мурашки, вода быстро поднималась, охватывала икры.
— Духи? — я подняла намокшие подолы пеньюара и сорочки.
— Да. В домах глав рода прислуживают духи… — Он глубоко вдохнул. — Разреши мне выйти. Я ещё не до конца успокоился.
— Да, конечно, — прошептала я.
Я сама ещё не успокоилась. Раввер покинул ванную чеканным шагом. Затворил дверь.
Вода поднялась выше колен и остановилась. Постояв, я через голову стянула одежду и, бросив на стул, села в тёплую воду. Она охватила меня по шею. Я закрыла лицо руками и почему-то расплакалась. Слёзы текли, а я не могла их остановить.
***
Привалившись спиной к двери в ванную комнату, я выдохнул. Посмотрел на дрожащие пальцы.
Казалось, кровь готова вскипеть. Воздействие чар такой силы с Талентиной началось только через полгода неподтверждённого брака. На этот раз браслеты сразу начали творить что-то совсем непотребное.
Хотя эту поспешность можно понять: двенадцать лет я возглавляю род, а наследником не обзавёлся.
Я закрыл лицо руками и стал глубоко дышать, восстанавливая спокойствие, стараясь отгородиться от мысли, что за дверью за моей спиной находится прекрасная обнажённая девушка, обладать которой я имею полное законное право.
Мотнув головой, я направился к секретеру.
Единственное, что утешало в данной ситуации — несмотря на бурные поцелуи, в целом я мог гордиться своей выдержкой.
Отписанные каллиграфическим почерком слова отчёта о партиях и организациях столицы не складывались во что-то вменяемое. Знакомые имена, цифры как-то оседали в памяти, а связки и суть тонули в заполонивших разум обрывках мыслей и вспышек чувств.
Неопределённость давила, выбивала почву из-под ног, сводила с ума.
Слишком много вопросов, невыясненных обстоятельств.
Убийство главы рода Какики — дикое, немыслимое, совершенно необъяснимое — с одной стороны.
И с другой — Лена, девушка-загадка, своим присутствием здесь сделавшая мою жизнь непредсказуемой. Пытаясь просчитать наше будущее, я терялся. Терялся совершенно и бесповоротно. Лена могла навсегда исчезнуть из моего мира буквально через час, а могла оказаться заперта здесь на всю жизнь. Её дальнейшее поведение я представить не в состоянии.
Она воспитана в другом мире и обществе, я не знаю её родных, чтобы по ним судить о заложенных чертах характера, совсем не знаю её, потому всё время нашего короткого общения она растерянна и подавлена брачными чарами.
Только что Лена согласилась с моими просьбами, но что будет, когда она придёт в себя?
Я не имел об этом ни малейшего понятия, и это… пугало.
Не будь она моей женой, я бы положился на присмотр духов, но они выполнят даже самоубийственные её желания. Чего бы она ни делала, кроме прямого причинения мне физического вреда, будет поддержано духами, в такой ситуации вполне разумно опасаться последствий.
Дверь неожиданно открылась. Я думал, Лена проведёт в ванной не менее часа, но она управилась за двадцать минут. Даже такой мелочи я не сумел предположить: мне казалось, так быстро искупаться женщина просто не может.
Глядя в пол, Лена куталась в мягкий зимний пеньюар. Глаза её припухли и покраснели от слёз. Меня кольнули угрызения совести, тоже принуждая опустить взгляд, но я сдержался, подавил разливавшуюся в груди неприязнь к себе и закрыл отчёт.
Нельзя ожидать, что такие перемены в жизни девушка переживёт без слёз, так что за них можно себя не корить — намного важнее просто её спасти.
Невольно я сосредоточился на внутреннем зрении, дававшем увидеть основанное на первородной магии проклятие, и вздрогнул: тонкие, сплетённые в неведомый узор волокна чужой магии, опутавшие моё тело и потоки магии, переместились к брачному браслету, облепили его, точно паутиной.
Усилием воли я заставил себя «присмотреться» к женскому браслету и выдохнул: он был чист.
Возможно, проклятию требовалось больше времени, чтобы добраться до него… А может, ему нужно физическое подтверждение брака, чтобы добраться до жертвы?
***
Долго прохлаждаться в ванной я не могла — меня переполняли эмоции. Страх, восторг, стыд, удивление, надежда, желание — всё это дико смешивалось, ежесекундно менялось и сводило с ума.
К тому же о доме хотелось узнать от Раввера, у него хорошо получалось объяснять, несмотря на напряжённость ситуации. И совсем немного, но я боялась духов — инстинктивный страх, оставшийся со времён детских страшилок о призраках.
К двери в спальню я подошла решительно, но, открыв её, сразу опустила взгляд. Дыхание перехватило от накрывших меня противоречивых желаний: сбежать или подойти к Равверу, вновь насладиться его поцелуями.
Стало невыносимо жаль, что его проклятие грозит мне смертью: не будь его, как здорово было бы надеяться на любовь Раввера, на то, что я могла бы остаться в этом мире хозяйкой волшебного дома при таком красивом и сильном мужчине. Правда, не будь проклятья, я бы здесь не оказалась, но…
Зашуршала бумага.
— А можно… — Я посмотрела на сидевшего за секретером Раввера и вздрогнула от жуткого выражения его глаз. Почти сразу они смягчились, но мне потребовалось время, чтобы опомниться и продолжить. — Я бы хотела остаться здесь. Когда… если ты снимешь браслет, можно мне остаться здесь?
Сердце вырывалось, я скрестила руки на груди. К щекам приливала горячая кровь. И проскальзывала мысль: «А у нас многие вне брака друг с другом живут, и ничего…» Потому что мужчины интереснее, привлекательнее Раввера я не встречала, никто не вызывал у меня таких ошеломительных чувств. Ни к кому меня не тянуло так, словно моё сердце привязано к нему невидимой нитью.
— Зачем? — тихо спросил Раввер и скрестил руки на толстой пачке сшитой бумаги. — Разве ты не хочешь вернуться домой?
Представила съёмную комнату, пробки на дорогах, офис, Валерия Кирилловича, расстёгивавшего рубашку, и быстро замотала головой:
— Нет.
— У тебя какие-нибудь проблемы там?
Мгновение я медлила, прежде чем ответить:
— Серая, унылая жизнь без малейшей надежды на чудо у меня там.
Раввер недоуменно приподнял брови:
— Ты бы хотела поселиться здесь, в совершенно незнакомом мире, где у тебя нет родных, нет… ничего?
Его искреннее недоумение и такая неожиданная, но приятная идея поселиться здесь помогли справиться с мрачными воспоминаниями.
— Да, — кивнула я.
Наверняка Раввер счёл меня взбалмошной, но мысль о возвращении и Валерии Кирилловиче, имевшем достаточно денег, чтобы осуществить угрозу нанять подонков, которые изнасилуют меня в подворотне, настолько пугала, что родной мир стал самым нежеланным местом на свете.
Оправившись от шока, Раввер постукал пальцами по столешнице, кивнул:
— Хорошо, я помогу тебе поселиться здесь. Скорее всего, это будет возможно после того, как в своём мире ты дождёшься возможности снять браслет, и если к тому времени ты не передумаешь, я обеспечу документы… и содержание. — Он кивнул какой-то своей мысли. — Да, думаю, это будет достойной компенсацией за то, что я поставил твою жизнь под угрозу.
Я невольно улыбнулась. Раввер продолжил:
— Вынужден предупредить: как только снимется браслет, магии ты лишишься.
Зарождавшееся в груди счастливое тепло исчезло. Помедлив, я грустно ответила:
— Значит, буду довольствоваться волшебством окружающих.
Раввер смотрел на меня пронзительно, будто надеялся прочитать мысли. У меня по спине побежали мурашки, вспомнилось, как страстно он меня целовал. Я облизнула ещё горевшие губы. Кашлянув, Раввер поднялся и указал на дверь:
— Думаю, самое время пообедать. Я проведу тебя в столовую, а ты пожелай нам еды. Если в твоих желаниях не будет конкретики, повар подберёт блюда на свой вкус, а если захочешь чего-то определённого — он сделает это, если есть необходимые продукты. Правда, я не знаю, как это сработает: блюда и продукты вашего мира могут сильно отличаться от наших.
К дверям в спальню мы подошли одновременно и замерли.
— Думаю, этот вопрос вам с поваром лучше обсудить лично, — тихим, чувственным голосом посоветовал Раввер и, распахнув передо мной дверь, подал руку.
В этот момент я остро осознала, что этот дом не только выглядит обиталищем аристократа, он именно таким и является. И Раввер — аристократ, как мистер Дарси из «Гордости и предубеждения»: в чём-то неидеальный, способный совершить не очень хороший поступок из-за заблуждений, но благородный, умеющий защитить… Замечательный.
И недоступный, потому что умирать через год или два совсем не хотелось. Я смотрела в чёрные, пронзительные глаза и понимала: с Раввером моя жизнь могла превратиться в сказку.
Но эту догадку пришлось загнать глубоко-глубоко. Я вложила руку в ладонь Раввера. Он сжал пальцы и вывел меня из спальни.
Убранство дома ничуть не уступало ей в почти неуместной роскоши. По пути в малую столовую Раввер мимолётно показывал малые и большие гостиные, комнаты для гостей, комнаты отдыха, рассказывая:
— Планировка комнат, мебель, оконные переплёты и стёкла, драпировки, ковры — как правило, в домах глав рода всё это создаётся из субстанции самого дома волей хозяйки. На реальные предметы запрета нет, но хозяйка считается тем лучше, чем больше предметов интерьера смогла воссоздать. Единственным допустимым исключением, не влияющим на мнение о мастерстве хозяйки, являются портреты предков, картины, статуэтки и расписная керамика.
Разглядывая узоры на коврах и стенах, изящную мебель, ажурные переплёты оконных рам, местами украшенные витражами, я чувствовала себя всё более бездарной:
— Неужели всё это создала воображением твоя жена?
— Да. Но она не воспитывалась как будущая глава рода, поэтому ей пришлось дополнительно обучаться и воспользоваться помощью архитекторов и дизайнеров.
«Значит, и я смогу создать что-нибудь подобное», — с облегчением подумала я. Вслух же сказала:
— Довольно удобно. Настоящая такая обстановка наверняка стоила бы безумных денег.
Раввер улыбнулся одним уголком губ:
— Это ещё одна причина, по которой положение главы рода кажется таким соблазнительным. В среднем расходы какого-нибудь младшего представителя рода, проживающего в столице и придерживающегося модных веяний, примерно в восемь раз больше, чем у главы рода.
— А столица далеко? — я чуть крепче сжала ладонь Раввера.
— Мы живём на острове длоров, здесь находятся дома почти всех глав рода страны. От столицы нас отделяет один мост. Столица — Динидиум — расположена на берегу Волшебного озера.
— На котором находится остров длоров, — улыбнулась я.
— Да, — Раввер рассеянно погладил большим пальцем мою лежавшую в его ладони руку. — Мы живём в островной Империи Алверия. Площадь наших колоний в Черундии превышает площадь страны, хотя плодородных земель там значительно меньше. Так же мы владеем побережьем заокеанской Новой земли.
— Страна — Алверия. Империя. Остров. Столица — Динидиум. Остров длоров на Волшебном озере, дом министра внутренних дел, — повторила я и, поймав недоуменный взгляд Раввера, не удержалась от шутки. — Запоминаю на случай, если заблужусь.
Мы остановились возле больших чеканных дверей. Раввер смотрел на меня без улыбки, и моя улыбка погасла. По коже вновь побежали мурашки, во рту пересохло. Качнувшись вперёд, я ощутила исходивший от одежды Раввера запах мускатного ореха. До дрожи хотелось, чтобы Раввер обнял меня, прижал к себе и сказал, что всё будет хорошо.
— Пора обедать, — тихо произнёс он и толкнул дверь.
Через столовую протянулся длинный стол, всем своим видом намекавший на очень мрачные трапезы, во время которых супруги сидят так далеко друг от друга, что вряд ли смогут общаться, даже если начнут кричать. Меня захлестнуло недоумение:
— И вы ели вот так, сидя на разных концах?
Нахмурившись, Раввер резко отпустил мою руку и кивнул. Меня пронзило острое чувство жалости: похоже, его брак был несчастливым.
— Я сяду рядом, чтобы мы продолжили разговор, — Раввер указал на стол, но больше не пытался взять меня за руку.
И от этого стало грустно.
С едой оказалось не всё так просто. Чего-то определённого не хотеть не вышло: сказывались голод и фантазии о ломившихся от яств столах аристократов. Представлялись всякие рябчики, перепела, фазаны, оленина и гусь прямо в перьях, к этому примешивался рогатый осётр и мисочка икры заморской, баклажанной.
Пока я, сидя во главе стола, усиленно пыталась не думать, столешница под моим взглядом покрывалась рябью.
Сидевший сбоку Раввер стоически молчал пять минут, затем накрыл мою руку, которую я незаметно для себя стиснула в кулак. Тепло его ладони и тревожило, и успокаивало.
— Расслабься, — велел Раввер. — И мысленно повторяй, чтобы подали обед… как подают обычно мне, только для двоих. Можешь закрыть глаза.
Закрыть глаза и пропустить материализацию тарелок из воздуха? Ну уж нет! Я усиленно думала о том, что Раввера и меня надо покормить его обычным обедом.
Что-то коснулось ноги, я заглянула под стол: с пола поднимались столбики. Поднимались, пока не упёрлись в столешницу. Я посмотрела на стол: сквозь скатерть проступали полусферы колпаков, стаканы, чашки и столовые приборы.
Четыре вилки, три ложки и два ножа на человека. Об отдыхе во время еды можно забыть. Искоса глянула на Раввера, по-прежнему сжимавшего мою руку…
Можно было на его примере пытаться разобраться в системе правил, а можно сразу узнать, что и как. Попросила:
— Научи меня этими приборами пользоваться, пожалуйста.
По мимолётному изменению его лица я не поняла, рад он моему намерению учиться или счёл это обременительным.
— Если нетрудно, — добавила я. — У нас в мире другая сервировка.
— Понимаю.
Раввер снял колпаки с наших тарелок и отставил в сторону, те сразу провалились в стол. Волшебно! Как же всё здесь волшебно, даже еда. А полотенце, которое в ванной меня обсосало — тоже с ума сойти как здорово.
Наконец я посмотрела на открытую тарелку: в мисочке с прозрачным бульоном плавала неведомая растительность и нечто напоминающее клёцки.
Я приготовилась внимать.
— Это Алверская средняя сервировка для домашних и дружеских трапез. В нашей стране все приборы до еды кладутся «лицом» вверх, после завершения употребления блюда — наоборот. Суп едят самой большой ложкой. Допустимо пить воду до и во время еды.
Всё оказалось не так уж страшно, к тому же Раввер вновь проявил себя толковым инструктором. Суп понравился, по вкусу он напоминал куриный бульон с брокколи и сыром. Стоило положить ложку «лицом» вниз, и она исчезла вместе с тарелкой и остатками супа.
На второе нас ждал ровный овал зажаренного мяса, зелёные, красные и оранжевые овощи неизвестной конфигурации. Отдельно лежали обжаренные хлебцы, брать которые надо было вилкой с двумя зубцами, и соус, под который предназначалась маленькая ложка с изогнутой вбок ручкой. Мясо ни с чем сравнить я не смогла, красные овощи напоминали горошек, оранжевые — сладкую картошку, а зелёные не вызвали никаких ассоциаций.
За вторым, с которым можно было пить соки, последовало подобие ананасов в карамели (на них пошли вилка и нож), нарезанные свежие фрукты (вилка с тремя зубцами) и что-то вроде безалкогольного киселя-глинтвейна, которое употребляли ложками. Сладкое я не доела, хотя в целом порции были небольшие.
Раввер закончил минуты на три позже меня, и это время я потратила на то, что оглядывала элегантную малую столовую.
Малую по местным меркам, конечно. Идеально вписанный в росписи на стенах камин был размером с половину моей земной комнаты. Его зев украшали переплетённые змеи в золотой чешуе. Может я ошибаюсь, но, кажется, предыдущая жена Раввера всем пыталась доказать, что она великолепная хозяйка волшебного дома.
Посуда Раввера исчезла в столе. Сразу появились мисочки с душистой водой, салфетки и маленькие полотенца. Я с сожалением отметила, что последние — просто куски ткани, а не живые существа, как сушильщик из ванной комнаты.
Глядя строго перед собой, а не на меня, Раввер попросил:
— Пожалуйста, пожелай развести в камине огонь и бодрящих напитков.
Я пожелала не только это, но и мягкие кресла у камина. Поднявшись, Раввер подал мне руку. Я вложила в его ладонь свою, и мы направились к разгоравшемуся пламени. Внутри затрепетало — так уютно всё получилось, так привычно, словно мы всю жизнь так делали.
Усадив меня в кресло, Раввер устроился в соседнем. Из пола поднялся столик с чайником и чашками.
— Наливает хозяйка? — уточнила я.
— Да.
Я взялась за круто изогнутую ручку. Раввер подвёл указательный палец моей руки под изогнутый лепесток над носиком.
— Двумя руками, — низким, вибрирующим голосом пояснил Раввер. — Наливать всегда нужно двумя руками, как и накладывать себе еду. Только когда вилка или ложка отрывается от тарелки, чтобы положить порцию в рот, можно не соприкасаться с ними ножом или вторым прибором.
Раввер поднял на меня взгляд тёмных глаз. Чаще забилось сердце, в руках, согретых его руками, появилась слабость.
— Двумя руками, — сипло повторила я.
Кивнув, Раввер потянул мои руки, заставляя налить сначала себе, потом мне. Затем вернул чайник на место и сжал мои дрожащие пальцы.
— Мужчина начинает пить первым, — произнёс он. — За исключением двух случаев: если ухаживает за невестой или за беременной женой.
— Ясно, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от его глаз.
С тихим шуршанием из стола вылезла записка. Сиплый голос пробрал до мурашек:
— Император требует отчёта.
Тёплые руки тут же освободили мои пальцы. Прикрыв глаза, Раввер, казалось, мысленно сосчитал до десяти. Вдохнул и взялся за записку. Быстро прочитав, вновь посмотрел на меня:
— Полагаю, брачные чары достаточно удовлетворены, чтобы отпустить меня для решения служебных дел, — встав, Раввер опять подал мне руку. — Пожалуйста, проводи меня до выхода, чтобы я имел возможность закончить некоторые пояснения о доме.
И снова моя ладонь лежала в ладони Раввера как влитая. Совершенно естественно идти так и слушать его строгий, уверенный голос, раскладывающий по полочкам что где и как:
— Тебе необходимо подтвердить прежние обязанности духов. Внешний контур защиты обеспечивает привратный дух. Он единственный из привязанных к дому духов может находиться за пределами ограды.
— А что он умеет? — Я не удержалась и кончиками пальцев погладила ладонь Раввера. — Как защищает?
— Привратный дух поглощает жизненную силу противников, вызывает у них ощущение бесперспективности нападения. И может сражаться физически на том уровне, который позволяет созданное хозяйкой тело, — чуть крепче сжимая мои пальцы, Раввер вздохнул. — Он сообщает о прибывших гостях, сопровождает их по дому, передаёт записки и письма. Саддух занимается садом и растениями внутри дома. Он не привязан, но как правило живёт в одной семье несколько поколений. Покрыт травой. У саддухов тонкая душевная организация, они долго привыкают к новым людям и трогать их не стоит.
У духа тонкая душевная организация… я улыбнулась. Как приятно слушать Раввера. Он не заставил себя долго ждать:
— Денежными вопросами заправляет казначей и его тень-писец. Они взаимодействуют с банковскими служащими, организуют оплату счетов и выдачу наличных средств. За порядок отвечают пять духов-горничных, два пылевика, ванник, мойщик. В их распоряжении находятся сушильщики и косметологи. У духа-повара есть способность раздваиваться. В его распоряжении тридцать вызываемых духов для доставки пищи обитателям дома. Дух-смотритель помогает хозяйке следить за целостностью дома. Если где-то что-то идёт не так, а он своими силами не может это поправить, он обратится к тебе. Если разрешишь. — Мы уже стояли у входной двери, в розу окна над которой проникал раскрашенный витражами свет, но Раввер не выпускал мою руку, продолжая объяснять. — Ухаживающие и воспитывающие духи сейчас в спячке, о них можешь не задумываться. Дух церемоний нам тоже пока без надобности, но у него можно спросить совета по этикету. Гардеробные духи заботятся об одежде.
— Шьют одежду? — выдохнула я, уже представляя, как примеряю роскошное платье с пышным подолом и корсетом.
— Они лишены творческого начала. Могут скопировать, отремонтировать, подогнать по фигуре, но создать — нет. Твоей одеждой, причёской и любыми проблемами, занимается камердух Саранда. Моими — Ксал. Прошу не отвлекать его от дел.
— Не буду, — получилось с придыханием. И ноги подкашивались. И стояла я уже в полушаге перед Раввером, пристально смотревшим в лицо и поглаживающим мою ладонь большим пальцем.
— Ездовыми ящерами занимаются ящерухи. Так же у нас есть десять экипажных духов, которые позволяют не пользоваться услугами кучеров.
Расстояние между нами ещё уменьшилось…
— Откуда у вас столько духов? — прошептала я. — Это души мёртвых?
— В океане между Ожерельных островов есть проход в Бездну, — с хрипотцой пояснил Раввер. — Наши предки вызвали оттуда духов и изменили их сущность. Теперь эти создания привязаны к нашей магии и благодаря ей подчиняются беспрекословно.
По коже пробежал холодок, ослабляя очарование момента:
— Они рабы?
— Это симбиоз. Духи бездны существа довольно примитивные, их тела аморфны. Наша магия даёт им жизнь в более совершенной форме, наша воля даёт им смысл жизни. Без нас они были бы почти животными и давно бы развоплотились. Длоры дали им истинное сознание.
— И как долго они служат?
— С построения родового дома. В нашем случае — четыреста лет.
— Ого…
Раввер моргнул. Наверняка девушки его круга удивление выражали иначе.
— Это впечатляет, — исправилась я.
— Согласен, — Раввер по-прежнему держал меня за руку.
Мгновение — и он притиснул меня к стене, прижался к губам, я ответила, пытаясь, как и он, захватить губы, прикусить. Раввер прижал меня сильнее, словно запрещая любую борьбу, даже игривую. По коже пробежал чувственный огонь, охватывая меня всю, я расслабилась.
Язык скользнул по моим губам, я приоткрыла их. Кончики языков на несколько мгновений соприкоснулись, и вновь Раввер с жадностью обхватывал и посасывал мои губы, его ладонь оказалась на бедре, сжала, побежала вверх, по груди, к шее. На этот раз язык Раввера проник глубже, пальцы зарылись в мои волосы, словно Раввер боялся, что я отодвинусь.
Я подалась навстречу, он вдохнул и обхватил мои губы своими, посасывая и покусывая, не давая опомниться и толком дышать. Меня затрясло от сумасшедшего желания, я вцепилась в плечи Раввера, притягивая к себе, призывая продолжать. Но он ослаблял напор, хотя, я отчётливо чувствовала, тоже меня хотел и сильно.
В ушах звенело, внутри всё горело, а ноги и руки дрожали, когда Раввер, наконец, отпустил. Коснулся пылавших губ коротким поцелуем и сипло прошептал на ухо, дразня и щекоча дыханием:
— Мне надо идти.
Сейчас я заметила, что пеньюар впереди распахнулся. Между мной и Раввером было так мало слоёв ткани, и так мало здравого смысла, что, продолжи он так головокружительно меня целовать, через несколько минут от подтверждения брака мы бы не удержались, а там… проклятие.
— Да, конечно, — хрипло пробормотала я.
Запахнув на мне пеньюар и завязав пояс, Раввер, стал поправлять собственную одежду, которую я начала расстёгивать, в порыве страсти этого совсем не заметив. Когда? Как? Меня должна была пугать эта амнезия, но я могла думать только о том, как приятно целоваться с Раввером.
Оглядев свои снова застёгнутые на все пуговицы рубашку, жилетку и фрак, Раввер, глядя в пол, попросил:
— Никуда не выходи.
— Не буду, — я едва держалась на ногах, сердце бешено колотилось.
Раввер снял перстень с острыми гранями и надел мне на большой палец:
— Если поранишься — пошли в него магию, как мы посылали её в тень, и приложи к больному месту, оно вылечит. Только не перелом.
— С-спасибо.
— Постараюсь вернуться скорее, — Раввер, так и не подняв глаз, кивнул и выскользнул на улицу.
Я сползла по стене.
— Обалдеть, — прошептала, прокручивая на пальце великоватый перстень.
Закрыв глаза, снова ощутила губами прикосновения Раввера и чуть не застонала. Открыла глаза.
На несколько мгновений меня захватила мысль: если целоваться с ним было так здорово, то каким умопомрачительным будет всё остальное?
И тут же стала прогонять эту мысль, убеждать себя, что умение целоваться не гарантирует столь же замечательного продолжения, но…
Не знаю, сколько я сидела так прежде, чем успокоилась. В конце концов сердцебиение вернулось в норму, ноги снова окрепли.
Поднявшись, я осмотрела роскошный холл. Он был сделан безупречно, в пропорциях, соединении линий, углах между направляющими орнаментов и элементов чувствовалась профессиональная гармония. В моём колледже за такой проект поставили бы пять.
Теперь, без Раввера, я видела окружающее отчётливее, могла анализировать, оценивать. Словно до этого я была в дурмане, а сейчас пришла в себя. Похоже, брачные чары все мысли сосредотачивали на муже.
А пока его нет, можно на трезвую голову провести ревизию в подведомственном доме и поэкспериментировать с интерьером в какой-нибудь не посещаемой гостями комнате.
Но прежде — магия!
Я протянула руку в сторону тени под дверью и представила, как её опутывает прорастающий из пола плющ. Представила, что тёплый поток магии из моего браслета перетёк в тень и принял форму плюща. Тот стал прорастать из пола, распускать листки с заострёнными кончиками. Дыхание перехватило, рука задрожала от волнения.
Я колдовала. Сама!
Плющ опутал дверь и, скукожившись, снова улёгся в тень. Мало… Но ведь это только начало!
***
Сердцебиение стало каким-то сумасшедшим, желание охватило меня так сильно, что я едва сообразил, как открыть дверь и выйти. Но в то же время мне стало так безумно хорошо после этого поцелуя, что думать о чём-то плохом я просто не мог.
Спускаясь с крыльца к ландо, я поймал удивлённый взгляд офицера, привёзшего послание императора, и понял, что улыбаюсь.
Стало не по себе. Уголки губ тут же поползли вниз. Не было у меня поводов для радости. Совсем не было.
— По дороге мы заедем в имение Какики, — бросил я офицеру и запрыгнул в ландо.
Постучал себя пальцами по лбу: как можно быть таким идиотом? Как можно забыться хоть на мгновение? К Лене я привязываться не должен. Ни при каких обстоятельствах. Иначе это будет слишком больно.
Я облокотился на борт ладно и, скользя взглядом по белым стенам чужих имений, пытался унять переполнявшие меня эмоции, физическое и душевное возбуждение: мой разум должен быть трезв и холоден, как клинок.
Но как трудно не думать о Лене! Столько удовольствия и страха, и сомнений.
Я оставил свой дом, всю мощь женской родовой магии на девушку, которую едва знал, которая, возможно, хотела сбежать из своего мира из-за совершённого преступления, а все мысли сводились к тому, что ещё ни с одной женой я не прощался так страстно и нежно.
Пожалуй, ни одну другую такой податливой и горячей я представить просто не могу. Все прежние прощания, церемонные и правильные, вдруг показались блеклыми, невыразительными…
И если у меня такой шквал эмоций сейчас, когда Лена пробыла рядом чуть более суток, чего ожидать через неделю? Месяц? Год? Я же совсем потеряю контроль над мыслями и чувствами, над своей жизнью.
Надо быть осторожнее. Осмотрительнее. Никаких непозволительных эмоций: Лена здесь временно. Какой бы привлекательной она ни была, она неподходящая жена для человека моего положения. И мне нельзя привязываться. Тем более нельзя влюбляться, потому что в этом случае давление брачных чар возрастёт.
Нельзя.
Шумно вдохнув, я постучал по борту ландо, откидной верх поднялся надо мной и над сидением напротив, края крыш соединились, щёлкнули замки. К сожалению, отверстия по бокам мешали почувствовать себя в уединении. Я сел глубже в тень, запрокинул голову.
Закрыл глаза.
Немыслимо, всё это не может быть правдой. Пальцы сами потянулись к спрятанному под одеждой браслету: цельный, снова цельный. Сердце кольнуло осознанием, какая у этой временной цельности может оказаться цена.
Я отчётливо увидел склонившуюся ко мне Лену, её светлые, искрящиеся глаза, нежный овал лица, губы… Приподнял руку и ощутил их тепло. Лена потёрлась губами о мои пальцы, улыбнулась — и от лёгкого толчка чары растворились, точно дым.
Ландо стояло на месте.
Медленно, со скрипом, открыли мне ворота имения Какики.
— Ждите здесь, — велел сопровождающему офицеру.
Ездовые ящеры потрусили дальше.
Мёртвый дом надвигался на меня, загадка убийства выталкивала из мыслей Лену. Должна была. Но это убийство связано с Лавентином, а Лена здесь из-за него, так что, минуя холл и через тайный ход пробираясь в спальню главы рода, я снова задумался о жене.
О её желании обладать магией.
У простолюдинок много сказок о том, как их избирали длоры и вводили в свой круг. Даже на подмостки сцен эти сюжеты проникли, но в пьесах простолюдинки сначала не желали становиться жёнами длоров, поэтому не демонстрировали такой милой радости от первых опытов волшебства, как Лена.
Мои прежние жёны были чистокровными длорками, магия для них настолько привычна, что не вызывала восхищения, а воплощение теней воспринималось как нечто совершенно бессмысленное на фоне пластичного дома. Они даже ради приличия не хвалили эту способность, а Лена приняла её так восторженно…
Если подумать, то сейчас я занимаюсь восхвалением Лены, чего делать нельзя.
Лучше задуматься, с чего это молодая девушка хочет остаться здесь, даже без магии. Я, конечно, ей помогу, но… такое желание подозрительно.
Я понял, что стою перед открытой дверью в спальню и не двигаюсь.
Место преступления вновь предстало передо мной во всей своей отвратительности: обсыпанная багряным пеплом спальня с проломленным витражным окном, через которое корень магоеда, пробив полог кровати, добрался до мумии главы рода, буквально вчера ходившего по острову длоров живым и здоровым.
И снова я задался вопросом: какая сила могла сделать с ним такое? Почему Какики превратился в подобие сухого корня?
Впопыхах наброшенный мной щит не допускал в спальню экспертов, притихших за моей спиной.
Отлично же я сейчас выгляжу со стороны: почти бежал и вдруг встал как вкопанный. Да и то, что утром без предупреждения умчался с места преступления, тоже чести не делало.
То, что дом Лавентина разрушился, а его боевая химера чуть не пошла гулять по острову, моё безответственное поведение не оправдывает: эксперты уже занимались бы исследованиями, если бы я, разобравшись с проблемами Лавентина, о них не забыл.
Совершаю ошибку за ошибкой.
— Отойдите и подождите разрешения войти, — я провёл рукой, снимая с комнаты печать ограниченного доступа.
Пепел под ногами не шуршал и едва ощущался, но всё равно идти по нему, даже по собственному следу, перетоптанному следами Лавентина, было отвратительно, словно пепел отравлял сквозь подошву ботинок, словно его грязь марала сквозь одежду.
На этот раз я вплотную подошёл к кровати и коснулся руки мумии своего второго тестя. Пепел мерзко лип к коже, иссушенная рука на ощупь была, как камень. Гадко захрустела, отгибаясь. Пепел посыпался с полога. Задержав дыхание, я дёрнул чудом уцелевший после разрушения источника родовой браслет длора Какики. Тот со скрипом сползал с запястья покойника. Меня замутило.
Содрав браслет, я отскочил. По вискам струился холодный пот, сердце бешено колотилось. На завалившийся на бок труп опадал багряный пепел.
Пятясь, я вдохнул и выдохнул несколько раз.
«Я должен оставаться спокойным», — приказал себе и вытащил из кармана платок.
Пальцы дрожали, я торопливо завернул браслет. Лучше пусть эксперты думают, что глава рода убил кого-нибудь в своей спальне, чем поймут, что убит глава рода. Они же не знают, что теоретически с гибелью источника должны исчезнуть и родовые браслеты, кольца, поэтому будут ожидать увидеть на мёртвом главе рода браслет.
Меня снова хлестнуло страшным осознанием: целый род лишился магии. Немыслимо!
Засунув браслет под мышку, я развернулся. Один из экспертов, седовласый дородный мужчина, внимательно наблюдал за мной через дверной проём.
— Можете продолжить осмотр, — велел я сипловатым из-за пересохшего горла голосом и направился к двери. — Тело отправите в особый отдел.
— Да, труповозка уже ждёт.
Седовласый эксперт пропустил меня и зашёл в спальню.
Только на улице я смог отдышаться. Горло сдавливала невидимая рука, чужой родовой браслет мешал самим своим существованием, покалывал. Запрыгнув в ландо, я, чтобы развеять зловещую тишину, приказал вслух:
— В министерство, а потом во дворец.
Ландо тронулось. Браслет следовало отвезти домой, но я боялся новой встречи с Леной, боялся, что не смогу уйти.
Снова спрятавшись в тени откидного верха, я вытащил из-под мышки свёрток. Холодный браслет оттягивал пальцы. Чужие родовые браслеты трогать не принято, поэтому для меня в диковинку держать такой в руках.
Единственная странность этой вещи — я не чувствовал её сути. Любой предмет или человек будто наполнен чем-то изнутри, а этот браслет, даже имея вполне реальный вес, казался пустой оболочкой. Потому ли, что источник его родовой магии уничтожен или чужие браслеты в принципе так чувствуются, мог сказать только Лавентин: он мой браслет без разрешения щупал, должен знать, какие при этом ощущения.
Лавентин… экспериментатор несчастный!
Полыхнувший в груди гнев быстро погас: только благодаря Лавентину я остаюсь на посту, а мою жену при этом можно спасти. Если этот… безответственный длор найдёт способ вернуть Лену в её мир…
В министерстве внутренних дел, спрятав в сейфе родовой браслет длора Какики, я пересел из ландо в карету. Теперь, отгороженный от внешнего мира, укутанный мягким сумраком, я мог заняться планированием.
Но вскоре поймал себя на том, что, теребя нижнюю губу, думаю о Лене, и внутри тепло и светло от надежды, что после моего возвращения она останется такой же приветливой, а дом целым. Мурашки поползли по спине от осознания того, как непозволительно я расслабился.
Лену никто не готовил стать главой рода, она не справится с домом, со своими мыслями, так же как и жена Лавентина.
Надо вернуться как можно скорее. Сразу после встречи с императором.
Лихорадочно думая об этом, я не сразу уловил примешавшийся к стрекоту колёс и шуму улицы звук. Журчание воды стало громче. Я смотрел на закрытое окошко, но краем глаза уловил движение на сидении напротив.
Журчание воды усилилось. У меня дыбом вставали волосы. Тело цепенело, шея казалась деревянной, но я заставил голову повернуться.
Напротив сидела Талентина. Бледная кожа, мокрая облепившая стройное тело сорочка белели в сумраке. С чёрных волос стекали потоки воды и просачивались через дно кареты, не касаясь моих ботинок.
Сердце останавливалось.
Талентина не сводила с меня тёмных глаз, очерченных посеревшей кожей. Бледные пухлые губы едва выделялись на алебастрово-белом лице. Я не мог вдохнуть.
— Погубил меня, теперь взялся за следующую, — от вкрадчивого голоса Талентины стыла кровь. — Раввер… — Она потянулась ко мне, я вдавился в спинку сидения, но Талентина преодолела разделявшее нас расстояние. Ледяные мокрые ладони упёрлись в мои колени, бледное ужасное лицо приближалось. — За это прощения не будет…
В ушах гудело, я вдавливался в спинку, но не мог провалиться в тень, магия меня предала, браслет с тихим треском разомкнулся на руке, словно его пара умерла. Талентина села мне на колени, прижалась холодным, словно металлическим телом. Я пытался кричать, но в горле застрял ком. Цепкие ледяные пальцы залезли в мои волосы.
— Я заберу тебя с собой, — шептала Талентина, заливая меня водой пруда, в котором утопилась. — Быть вместе навсегда — ты ведь этого хочешь?
Тело не слушалось, тяжёлое и неповоротливое, будто отлитое из свинца, оно не вырывало меня из объятий мёртвой жены.
«Шевелись-шевелись-шевелись!» — приказывал себе, понимая, что только в этом спасение.
— Раввер, твоё сердце принадлежит мне…
Прикосновение холодных мёртвых губ к моим губам заставило содрогнуться. Я проснулся, тяжело дыша, обливаясь потом.
Карета стояла.
Ухватив галстук, я дёрнул его, расстегнул верхние пуговицы, но это не помогло вдохнуть полной грудью. Меня трясло в ознобе. Такие сны с Талентиной начинались после заключения брака, поэтому я ненавидел жениться…
Карета снова тронулась, я ощутил прикосновение щита магии императорской семьи. Значит, мы прибыли во дворец.
Внутри у меня всё сжалось и заледенело. Я понимал, что видел сон, но он был настолько яркий, настолько… реалистичный по ощущениям, что волосы вставали дыбом.
Судорожно коснулся браслета — целый, значит, с Леной всё в порядке. Но меня всё равно лихорадило от ощущения, что скоро случится, уже сейчас происходит что-то страшное.
Восхитительный дом Раввера можно было изучать несколько дней. Я трогала орнаменты и рельефы, ткани, мебель и не могла поверить, что всё это — плод фантазии одного человека, даже вооружившегося помощью профессиональных дизайнеров.
Из пояснения Раввера выходило, что все материалы имели одинаковую основу, но на ощупь дерево было деревом, металл металлом, ткани и меха — всё такое натуральное. Не творение магического 3D принтера, не формомасса из нанороботов, по команде принимающих нужную форму, а действительно созданные из общей основы разные материалы… Это же какие просторы для творчества!
Но прежде чем творить самой решила набросать план дома. На пространственный кретинизм я не жаловалась, но надо представлять масштабы постройки. За бумагой я направилась в спальню, наверняка среди документов Раввера есть несколько чистых листов.
Но когда подошла к секретеру и посмотрела на бумаги, педантично разложенные параллельно краям, на параллельно им лежавшие перьевые ручки с резными корпусами и золотыми наконечниками, я подумала, что важнее знать человека, с которым я живу, чем дом, построенный его женой.
И хотя обращаться к духу по-прежнему было страшновато, я позвала:
— Саранда.
— Вы не хотите, чтобы я выходила, — отозвался голос их стены.
Что верно, то верно. Вдохнув и выдохнув, я попыталась захотеть, чтобы дух появился в спальне, но от одной мысли об этом по спине бежали мурашки.
— Я не причиню вреда, — тихо сказала Саранда. — Моя цель — служить вам.
— Хорошо, — я уселась в уютное кресло Раввера, сцепила руки и посмотрела на стену, из которой доносился голос. — А о хозяине можешь рассказать?
— Я выполню любое ваше пожелание. Я чувствую, что вы хотите услышать и готова рассказать все подробности, которые мне известны.
Я вздохнула, настраиваясь на беседу с духом.
— Моему хозяину двадцать восемь лет. Двенадцать лет он является главой рода и шесть лет занимает пост министра внутренних дел.
Раввер выглядел старше, из чего можно сделать вывод, что жизнь у него напряжённая. С двадцати двух лет министр… Способный он.
Саранда продолжила:
— В семье Вларлендорских, в той части, что ведётся напрямую от основателя, культивируется служение правящему роду. Свою магию основатель получил от Фуфуна Великого по протекции императора и поклялся своим источником магии, что все последующие поколения будут служить правителям верой и правдой, станут его тенями, готовыми отдать жизнь и исполнить любой приказ.
Даже звучало жутко. Я поёжилась. Торжественный голос Саранды вновь раздался из стены:
— Длор Элинсар, отец нынешнего хозяина, с младенчества воспитывал сына в поклонении императору. Длору Равверу внушалось, что смысл его жизни — служба правителю и стране любой ценой и любыми средствами. Мать, длорка Мавея, была отстранена от воспитания как не обладающая достаточной твёрдостью. В три года хозяин был представлен ко двору, император стал его наставником по фехтованию.
Внутри холодело и сжималось от такого чудовищного воспитания, от предчувствия, что кончилось это какой-нибудь трагедией.
— Во время торжественного марша в честь трёхвекового владычества в Черундии житель колонии швырнул в императорскую семью бомбу. Длору Элинсару не хватило силы Тлена погасить весь удар. Он прикрыл собой императора и императрицу, его самого и отбежавшего в сторону принца убило шрапнелью. Хозяину было пять лет, он был в числе марширующих придворных.
Саранда умолкла. С тяжело бившимся сердцем я впивалась в подлокотники. Нервная дрожь пробегала по телу. И здесь террористы. Увидеть, как твоего отца убивают — врагу не пожелаешь.
Отвечая на мой незаданный вопрос, Саранда сказала:
— Длор Элинсар был телохранителем, а хозяин — министр внутренних дел. Но он часто находится рядом с императором и в случае опасности непременно встанет на его защиту. Любой ценой.
Я растерянно кивнула. Саранда молчала.
— Говори, — велела я, предчувствуя, что на этом неприятные моменты жизни Раввера не закончились. — Он ведь не работает телохранителем из-за промаха отца?
— Отчасти. После этого случая хозяин счёл, что защищать императора надо не следуя за ним, точно тень, а добиваясь того, чтобы ни у кого не было причин швырять в правителя бомбы.
— Это он в пять лет к таким выводам пришёл?
— Да.
Устами младенца глаголет истина. Этот младенец мыслил масштабно. В груди теплом отозвалось восхищение.
— Длорка Мевея после смерти мужа стала жить здесь.
— А до этого совсем не жила? — уточнила я, стараясь не вдумываться, какой могла быть жизнь мальчика под началом такого одержимого работой отца.
— Она предпочитала проводить время на курортах, за границей и у родственников. После рождения наследника она могла жить отдельно от супруга. По возвращению её отношения с хозяином не сложились… — уловив моё недоумение, Саранда пояснила. — Он был ей безразличен, она занималась своими делами.
Как знакомо это звучало… Я опустила взгляд на колени.
— Главой рода стал старший брат Элинсара Вероний Вларлендорский. Из-за травмы во время боевых действий в Черундии он потерял возможность подтвердить брак физической близостью, поэтому его положение главы рода было временным. Он люто ненавидел длора Элинсара, а за ним и хозяина. Свою ненависть длор Вероний выражал неумеренной строгостью, высокими требованиями и жестокими наказаниями за любые проступки.
Я вздрогнула:
— А император? Разве он не вмешался?
— Длор Вероний представлял всё как воспитательный процесс. Император горевал из-за смерти наследника, но его интерес к судьбе хозяина был достаточно высок, чтобы спасти того от преждевременной смерти.
Это ж как дядя его наказывал, что вопрос стоял о возможности смерти?
Но я так боялась узнать ответ на этот вопрос, что Саранда молчала. В груди было зябко и тяжело. Ненавидящий наследника родственник, даже равнодушная к страданиям ребёнка мать — такое случается чаще, чем кажется, а всё равно пульсирует, режет до боли вопрос: «Как так? Как так-то?»
— Длорка Мевея скоро вышла замуж за военного. Как мать будущего главы рода она воспользовалась правом жить в доме. Её супруг защищал длора Раввера, но вынужден был часто уезжать в командировки, она уезжала вместе с ним. Они погибли в Черундии, когда хозяину было восемь.
В груди билось возмущение. Его почти не смиряло осознание, что хоть кто-то за Раввера заступился. Чужой человек был к нему добрее родных — и это тоже мне знакомо.
Прежде, чем я успела спросить, как Раввер заполучил себе звание главы рода и разобрался с дядюшкой, Саранда начала рассказывать:
— Длор Вероний, несмотря на проблемы с собственным браком, старался отсрочить свадьбу хозяина. В дело вмешалась сводная сестра императора длорка Сарсанна Мондербойская. Она решила женить хозяина на своей дальней родственнице. Он был очарован Талентиной Эзольи с первого взгляда. Ему было шестнадцать, для брака требовалось разрешение длора Верония, который лихорадочно искал очередную кандидатку во временные жёны и даже отказал императору в просьбе дать разрешение на брак племянника.
— Император не мог надавить?
— У его власти есть ограничения. В частности в семейном праве. Не добившись решения проблемы официально, длорка Сарсанна подговорила подругу согласиться на брак с длором Веронием. Тот пришёл к невесте с брачным браслетом, а там его поджидал хозяин. Срок главенства длора Верония истекал, поэтому когда хозяин схватил предназначавшийся невесте браслет и надел на себя, браслет длора Верония после стольких неподтверждённых браков его отверг, спал с руки. Хозяин его отнял. Браслетам официальные разрешения не нужны, длорка Сарсанна подвела длорку Талентину, хозяин надел на себя мужской браслет, на неё женский и стал полновластным главой рода. Длор Вероний подал протест императору. Император выписал хозяину полагавшийся законом штраф и похвалил за сообразительность.
— А потом Талентина умерла от проклятия, — нервно закончила я.
— Тогда хозяин не был проклят. Оказалось, что длорка Талентина вышла за него под давлением наставницы и бедных родственников, которым её брак с хозяином был необходим, чтобы упрочить их положение в глазах кредиторов. Она не просто не любила его, она любила другого и только выйдя замуж осознала весь ужас ситуации и глубину своих чувств.
— И? — выдохнула я.
— Хозяин благородно предложил не подтверждать брак и по истечении года браслет снялся бы с её руки, как снимался со всех жён длора Верония.
— Они разошлись? — прошептала я, крепче стискивая подлокотники. — Талентина вышла за того, кого любила?
— Длор Вероний не мог подтвердить брак физически, у хозяина таких ограничений нет. Супруги продержались почти год, прежде чем чары сломили их волю. После первой брачной ночи длорка Талентина утопилась в парковом пруду.
Меня передёрнуло. Я хотела знать подробности и совершенно не хотела их знать.
— Подробности трагедии были скрыты от общественности. Длорка Сарсанна обвинила в смерти длорки Талентины хозяина, он закрыл для неё вход в дом.
Подтянув колени к груди, обхватила их руками. Сердце сбоило, и тоска накрыла леденящая. Любимый человек после ночи с тобой кончает жизнь самоубийством — страшно-то как. Как это осознать? Как пережить? Возможно ли?
— Хозяин места себе не находил, сна лишился, — подтвердила Саранда. — Если бы не император, хозяин, наверное, второй раз не женился бы, но император лично приходил к нему, уговаривал и угрожал, снова уговаривал. В конце концов, долг перед страной и родом взял верх. Находиться здесь хозяин не мог, император назначил его наместником и командующим войск подавления в бунтующих колониях Черундии. Когда пришёл срок жениться, хозяин вернулся в Алверию и после непродолжительных ухаживаний за средней из дочерей длора Какики Эваландой женился на ней. Дав ей лишь трое суток на настройку дома, увёз её в Черундию. Я не знаю, как сложилась их жизнь там, но именно на старом континенте хозяин был проклят. Длорка Эваланда была нашей хозяйкой два года, затем умерла от укуса змеи.
— Получается… — я не стала договаривать, что Раввер должен чувствовать себя виноватым, ведь, останься они здесь, всё было бы в порядке…
Ещё одна жена, погибшая из-за него.
— Да, хозяин винил в происшествии себя. Но вернулся он только после окончательного подавления восстания и суда над зачинщиками. Больше жениться он не собирался. Но император попросил его не пороть юношескую горячку и прямо сказал, что после заключения брака хозяин сможет осуществить свою мечту изменить страну так, чтобы причин швыряться бомбами у подданных не было. После подавления восстания хозяин был окружён ореолом героической славы, его называли разящим мечом империи, о нём мечтали все женщины и девушки высшего света. В жёны ему подобрали безумно влюблённую в него длорку Миалеку. Её отец, министр внутренних дел, после заключения брака подал в отставку, и хозяин занял его место.
— И у них сложилось? — спросила я со смесью надежды и тревоги: так хотелось, чтобы в жизни Раввера сложилось хоть что-нибудь, но если сложилось, тем страшнее было жену потерять.
— Длорка Миалека слишком любила хозяина, чтобы мириться с его равнодушием. Они постоянно ссорились из-за службы хозяина, из-за того, что он предпочитал спать отдельно и много пил…
— Он много пил?
— По мнению длорки Миалеки, да… Но меньше, чем сейчас.
Оговорка была настораживающая, но с дурными привычками Раввера я буду разбираться позже:
— И как она умерла?
— Она потребовала, чтобы хозяин изменил отношение к ней, иначе она уедет. Хозяин сказал, что это не в его власти. Длорка Миалека собрала вещи и отправилась с отцом на воды. Их поезд сошёл с рельсов. Оба погибли.
Тоскливо сжалось сердце. Опять получалось, что Раввер спровоцировал и эту смерть, на этот раз просто не сказав нужные слова. Я надеялась, это была последняя жена до меня, но Саранда возразила:
— Была ещё четвёртая жена — длорка Нейзалинда. Это был брак по расчёту. Со стороны хозяина тоже. Они условились, что она не мешает ему жить и дарит наследника, а он обеспечивает её содержание. Но столица и местные кавалеры после её родной провинции вскружили длорке Нейзалинде голову. Она оттягивала исполнение обязательства из страха, что после рождения сына хозяин перестанет оплачивать счета. Развлекалась, меняла любовников, как перчатки, пока один особо ревнивый не выследил её на квартире с другим мужчиной и не застрелил их и себя. Это была наша последняя хозяйка перед вами.
Саранда умолкла.
Раввер привёз жену из провинции, всё ей разрешил, и это кончилось её смертью…
Обхватив прижатые к груди колени, я смотрела на заправленную кровать и пыталась осознать, как после всего этого можно было остаться нормальным человеком.
В то, что Раввер остался нормальным живым человеком, я верила — слишком он переживал, поняв, что его действия могут навлечь на меня проклятие, слишком терпеливо и заботливо ко мне относился. Интуиция тоже была на его стороне. Или, может, я надеялась на лучшее из страха за свою судьбу, но очень-очень хотелось, чтобы всё было поправимо, и жизнь у Раввера наладилась.
От его истории стало так невыносимо грустно, что я, вместо того чтобы изучать дом, осталась сидеть в кресле и думать-думать-думать.
Две каменные женщины ростом в пять этажей нависали над парадным крыльцом императорского дворца, солнечный свет тускло блестел на серебре их гигантских мечей и щитов, на золотых узорах гард и платьев.
Массивные створки распахнулись, пропуская в огромный холл. Воздух здесь был горячим и влажным, не допуская прохлады улицы, холя и лелея огромные Черундские пальмы в простенках между арками проходов в залы и коридоры.
Я остановился на зеркально блестевшем паркете в ожидании духа или подсказки. В узорах на стене проступила надпись:
«Император ожидает в личном кабинете».
— Благодарю, — меня всегда восхищало умение императрицы управляться с этой громадой так, что даже при полной занятости духов, сейчас готовящихся к приёму, дом отвечал на запросы гостей.
Предстоящий разговор тяготил, но интерьеры дворца успокаивали. В этих просторных коридорах, на широких лестницах с изящными перилами я чувствовал себя дома.
Постучал в резные двери кабинета.
— Входи, — откликнулся император.
Он сидел за своим массивным столом и смотрел на меня поверх стопки книг. Жёлтый свет ламп золотил седые волосы и изрезанное глубокими морщинами лицо. Казалось, император ничуть не изменился с тех пор, как двадцать три года назад я был представлен ко двору, только на руках стало больше старческих пигментных пятен.
Стоило мне закрыть за собой дверь, император качнул запястьем, накладывая дополнительную защиту от подслушивания.
— Что там с Какики? Что с источником? Это поправимо? Какие предположения? Причастен к этому Лавентин или нет?.. И да, садись же, в ногах правды нет.
— К сожалению, хороших новостей не будет, — я опустился в кресло. — Кроме того, что я по-прежнему считаю Лавентина невиновным.
Император отложил золотую ручку и сцепил узловатые пальцы. Взгляд пронизывал меня насквозь:
— Подробности.
— Источник уничтожен. Разбит. Длор Какики превратился в мумию. Всё вокруг усыпано багряным пеплом. Никаких следов: ни магических, ни физических. Свидетелей нет. Лавентин утверждает, что его магоед не воспринимает длоров объектами нападения, но тот, проникнув на территорию дома, выпустил корень в окно и добрался до тела. В колодец, правда, не попал. Территорию других домов длоров растение не затронуло. Я не представляю, что там на самом деле произошло.
— Как думаешь, это может быть атакой Галлардии? Может, это действие секретного оружия, о разработке которого сообщали шпионы?
Я вздохнул. Война с Галлардией принесла стране так много проблем, что участок Черундской земли, из-за которого начался конфликт, затрат уже не оправдывал. А уступать нельзя.
— Вы же знаете, я не силён в научных изысканиях, — напомнил я. — Вопрос о причастности Галлардии к этому происшествию лучше задать министру иностранных дел, это в его распоряжении находится информация по приезжим и вражеской разведке.
Недобрым словом я помянул свою безответственность: надо было прочитать доклад о столичных партиях, может, в нём содержалась информация о подозрительной активности, что-нибудь важное.
— Овелодри уже отчитался: министерство иностранных дел не располагает информацией о подготовке такой акции.
— Никто ничего не видел, никто ничего не знает, — тихо произнёс я.
В глубине души я надеялся, что дело пройдёт по ведомству Овелодри.
— Я велел ему пошевелить своих агентов… — Поджав губы, император катал ручку по столу. — И я приказал ускорить наступление в Черундии. Надеюсь, известия о нашей победе отвлекут подданных от исчезновения рода Какики.
Наступление должно было состояться через полторы недели. Я с недоумением смотрел на императора, но спрашивать, уверен ли он в готовности армии к такому ускорению, не стал.
— Нам нужна победа, — глухо произнёс император. — Яркая, красивая победа.
— И хлеб по доступной цене, — добавил я.
Император глянул на меня исподлобья:
— Я знаю.
Желание снова просить о перераспределении бюджета я подавил: пока это делать бессмысленно. Когда император начал быстрее катать ручку и щуриться, я продолжил:
— Я бы направил в столицу дополнительный полк внутренних войск. Если истинная ситуация с родом Какики станет известна, горячие головы могут устроить беспорядки и акции протеста.
— Увеличение военного присутствия в Динидиуме могут счесть проявлением слабости.
— Но это надо сделать. И… Нельзя исключать, что может потребоваться введение военного положения, поэтому мне бы хотелось заручиться вашей поддержкой в этом вопросе.
— Раввер, я знаю, что без веской причины вводить в столице военное положение ты не станешь, поэтому такой приказ подпишу, даже если пришлёшь его с курьером.
— Благодарю за доверие, — я на миг склонил голову. — Эксперты уже изучают материалы дела. Копии отчётов посылать?
— Да.
— Я нанял Лавентина в качестве консультанта.
— Лавентин — и на государственной службе? — фыркнул император. — Алвер не смог соблазнить его на подписание контракта даже возможностью неограниченного создания химер и моей просьбой. Как тебе удалось?
Приятно, конечно, совершить то, что не удалось императору. Но я лишь пожал плечами:
— Пообещал, что в противном случае он может оказаться на скамье подсудимых по обвинению в убийстве длора Какики.
— Хм, — император стал медленно катать ручку. — Недурно, очень даже. Как думаешь, Лавентин разберётся с этим делом?
— Если кто и может объяснить, как почти неразрушимый кристалл источника взорвался без помощи пороха, то это Лавентин.
— А что его жена? Ты её видел?
Под ложечкой засосало: это близко, очень близко к тому, что я совершенно не хотел обсуждать.
Я кивнул. Император мрачно произнёс:
— О ней вся столица говорит. Мне тринадцать раз в разных формах сообщили об этом немыслимом браке. Такой скандал уже не замнёшь, придётся с ним мириться. Что ты можешь о ней сказать? Какая она?
Я задумался о лохматой девушке, которая вылезла из останков дома Лавентина в обнимку с подобранной в трущобах нищей девочкой… Вспомнил, как жена Лавентина по знакам поняла, что надо делать…
— Она достаточно сообразительна, — я пытался думать о ней, но мысли возвращались к Лене. — Мне трудно судить, она не понимала нашего языка. Но в целом ничего такого, на фоне чего может померкнуть Лавентин.
Ещё одежда у неё странная, но это в принципе неважно, Лавентин жену вещами обеспечит… надеюсь.
— Ну если она своими выходками не затмит Лавентина, тогда терпимо, — император подхватил ручку и стал постукивать её о столешницу. — Хотя Лавентина у нас полиция ещё не задерживала.
Я решил не подрывать веру императора в Лавентина, которого я, договариваясь замять дело о порче городского имущества, забирал из полиции трижды.
Император тяжко вздохнул:
— И с домом его, надеюсь, вышло недоразумение.
Я тоже на это надеялся.
— Но ладно Лавентин, его решение взять в жёны иномирянку на фоне его экспериментов выглядит едва ли не естественно. Не забыть бы уши надрать тому, кто оставил в его руках портальный узел. Твоё же участие в подобном деле — это что-то немыслимое. — И взгляд такой укоризненный, что плечи сами поникли. — Ты был пьян?
И сказать бы «Да», ничего не ведал, не соображал, но такой ответ — прямая ложь, а императору лгать до тошноты противно.
Поглаживая завитки фигурных вырезов на подлокотниках, я честно признался:
— Лавентин обещал, что после закрытия прохода магия не дотянется до другого мира. Я решил, это мой шанс жениться и никого не погубить.
Император смотрел на меня, как на неразумного юнца, сморозившего глупость.
— Я, конечно, ценю твоё желание сохранить жизнь какой-нибудь длорке, но ты хотя бы немного думал о последствиях?
— О позитивных последствиях для своей совести определённо думал.
— Совесть для политика твоего уровня — непозволительная роскошь.
— Согласен. Но как мужчине мне совесть позволительна.
— Как мужчина ты о продолжении рода подумал или нет?
Холодок пробежал по спине. Я стиснул подлокотники, чтобы не выбивать пальцами нервную дробь. Признайся я, что боюсь влюбиться и не выдержать ещё одних похорон — император бы не понял: для него, потерявшего столь многих, подобные страхи и переживания не повод сдаваться или совершать глупости.
Император прокрутил ручку, блеснуло перо:
— Да-да, задуматься об этом тебе пора. Проклятие давало прежним жёнам прожить год и более, этого вполне достаточно, чтобы родить. Ты прямой потомок основателя, и должен жениться на чистокровной длорке, чтобы гарантировать высокие магические способности наследника. — Император бросил ручку на стол, брызнули чернила и тут же бесследно впитались в столешницу. — Эта твоя иномирянка владеет своей магией?
— У них нет магии.
— Хм, — хмурясь, император снова взял ручку, постучал ей по столу. — Мир без магии… Нет, лучше не рисковать твоей кровью, а то родится слабак, и придётся его во главе рода ставить по праву рождения. Нет. — Он мотнул седовласой головой.
Неприятное ощущение холодком бродило в груди. Я заставил себя разжать пальцы и слушать молча. Спокойно. В словах императора был смысл. Даже если он мне не нравился.
— И Лавентину тоже таких рисков не надо, — продолжал выстукивать по столешнице император. — Он собирается женщин возвращать в их мир или миры?
— Он обещал.
Император фыркнул и покачал головой:
— От него исполнения таких обещания ждать, как от Бездны гадальную монету назад: может выплюнет, а может и нет.
Умение императора обнадёжить просто потрясало. Он задумчиво протянул:
— Решит сделать из жизни с такой женой эксперимент и всё, никакими силами его не уговорим от неё избавиться.
А вот об этом я не подумал, когда, стимулируя создание заклятия перевода, предлагал Лавентину изучить жену.
— Раввер, ты министр внутренних дел, ты должен быть образцом стабильности и благоразумия. Сейчас вся столица говорит о выходке Лавентина. Представляешь, что станет с твоей репутацией, если узнают, что ты был с ним заодно.
У меня заломило виски.
— О каком доверии к тебе и твоим решениям может идти речь, если в таком деле, как выбор жены, будущей матери своего ребёнка, ты проявляешь такую безответственность?
— Я полагал, она покинет наш мир сразу после заключения брака. Это временная мера.
— Ты воспользовался непроверенным методом Лавентина и полагаешь, это выглядит сильно лучше необдуманного брака? Не забывай: о том, что ты — министр внутренних дел и глава рода — проклят какой-то неизвестной магией, никто знать не должен.
— Я помню, что о существовании волшебства, способного противостоять магии длоров, люди знать не должны… — я опустил взгляд. — Может, источник Какики достали чем-нибудь подобным?
— Не исключено. Но не повод менять тему разговора.
— Дело сделано, разговоры не помогут.
— Я пытаюсь понять. Ты же всегда был благоразумным и расчётливым, как тебя угораздило ввязаться в эту авантюру?
Глядя на изогнутую короткую ножку императорского стола, царапая подлокотники, я выдавил:
— Не могу больше жён хоронить.
— Наши желания не всегда соответствуют возможностям. И в первую очередь ты должен думать не об удовлетворении личных потребностей, а о том, как это скажется на службе. Ты понимаешь, что твоя выходка без знания о проклятии выглядит поступком безумца?
— А со знанием о проклятии это выглядело бы подло. Понимаю.
— Это с любой стороны выглядит плохо, — постучал по столу император. — Если проклят — это непозволительная слабость. Осознанно женился при этом — и ты бесчестный человек, которому нельзя доверять. Спонтанно женился непонятно на ком — импульсивный глупец, такому тоже нельзя доверять. Как ни поворачивай — твоя репутация страдает.
Я не хуже его знал, что многое в моей службе зависело от доверия ко мне, веры в мой здравый смысл и порядочность. Да и подчиняются мне тем охотнее, чем больше уважают, а о каком уважении может идти речь, если станет известно, что я ради сохранения власти обрёк на смерть невинную девушку? Ситуацию, конечно, многие поймут, но уважать перестанут.
— И глава рода, женатый на бесприданнице-простолюдинке, — негодующе заговорил император, — это не тот пример, который первый чиновник империи должен подавать окружающим. Хватит того, что простые длоры портят кровь, женясь на богатых простолюдинках. А у тебя даже такого оправдания, как выгода, нет.
Замечание казалось несправедливым, хотя точно выразить, чем именно, я не мог, только хмурился. Наконец посмотрел на императора, он покачал головой:
— Ладно, поздно сожалеть о содеянном. Будем разбираться с последствиями. Твоя жена не будет менять дом так же кардинально, как жена Лавентина?
— Она обещала сохранить дом в прежнем виде. По крайней мере, несколько ближайших дней.
— И выполнит? — с сомнением уточнил император.
— Лена вела себя достаточно благоразумно, чтобы на это надеяться.
— Это хоть что-то…
— Мне придётся много времени проводить с ней. Чары.
Император глянул исподлобья:
— Одни неприятности с этим твоим браком. А сколько слухов ждёт впереди, сколько предположений… Где бы найти длорку, которая согласится изображать твою жену? А после снятия браслета или смерти этой твоей иномирянки можно было бы заключить настоящий брак.
Меня покоробило до мурашек, до внутренней дрожи.
— Жаль, ни одна из подобранных мной кандидаток на такое не согласится. — Задумчивый взгляд императора прояснился. — Будь ты умнее, мы бы уже могли о предоставлении нам портов Лельского княжества договориться.
— Почти наверняка договоримся и так.
— Но дороже, — император покачал головой и откинулся на спинку. Посмотрел на меня устало. Разочарованно. — Не ожидал от тебя такого безответственного поведения.
— Я сам не понимаю, как так получилось и что на меня нашло.
— У тебя есть на примете длорка, которая могла бы изобразить твою жену?
Пожалуй, я мог бы отыскать такую даже среди не обедневших родов. Предложенный императором вариант помог бы мне выйти из неприятной ситуации с нетронутой репутацией, но, собираясь назвать пару имён, я всё же ответил:
— Нет.
Император удивлённо приподнял брови. Нужно было как-то объяснить отказ. Я вздохнул:
— Не хотелось бы опять действовать сгоряча. У нас есть время всё обдумать и решить наилучшим образом. Ведь одно дело привести в дом фиктивную жену, когда настоящая живёт в другом мире, и совсем другое, когда настоящая жена остаётся в доме.
— Думаешь, твоя иномирянка может зацепиться за твоё положение в обществе и отказаться уходить? — император хмуро меня оглядел. — Да, что-то я не подумал о том, какие у неё обширные возможности и какая из-за тебя может возникнуть ревность.
Неясные эмоции царапали нервы, бродили в стеснённой груди. Император рассуждал верно, но мучительное ощущение неправильности происходящего мешало это принять. И очень, почти невыносимо хотелось уйти.
— Нужно обсудить ситуацию с зерновыми и поставками мяса, — сказал я, пока император не продолжил развивать тему моего брака.
— Ладно, я не буду требовать представить твою жену ко двору, так что можем отложить решение этой проблемы на неопределённый срок. А по поводу мяса пришло интересное письмо от короля Охтандии…
Наконец разговор перешёл в привычное деловое русло, я отпустил подлокотники, от стискивания которых у меня ломило пальцы. Как же приятно говорить о вещах, никак не связанных с моей личной жизнью…
Остановившись, я уставилась на своё отражение в полу коридора. Рассказанное Сарандой разрывало сердце.
Снова я представила мальчика, сироту во власти дяди, ищущего повод жестоко его наказать, даже убить.
Мальчика, надеющегося на защиту матери, равнодушной к его страданиям.
Обхватив себя руками, я закрыла глаза. Слёзы вырывались из-под ресниц.
Невозможно думать о жизни Раввера спокойно, так и хочется его обнять, приласкать. Исправить ситуацию. Хотя бы ненадолго.
Только как предложить помощь? Не обидится ли Раввер? Упрётся ещё, что жалость ему не нужна и оскорбительна…
Я развернулась и, вытирая слёзы, побрела назад в спальню.
Что же мне с моими новыми знаниями делать?
***
В скрипе кареты и шуме улицы я, казалось, улавливал голос императора: «Мы длоры, Раввер, мы обязаны хранить священную кровь. Некоторые этого не понимают и в погоне за богатством растворяют в браках с простолюдинами то, что даровано нам самим Великим. Но ты-то должен понимать, как важно сохранять силу магии, как нужна она империи. Просто представь последствия твоего примера — а ты не Лавентин, на тебя ориентируются многие. Если главы рода будут жениться, на ком вздумается, через несколько десятилетий сильных магов в Алверии не останется, и нас завоюют».
Напутственные слова императора не давали покоя, заставляли вспомнить о гордости и великом предназначении длоров, о долге перед родиной.
С малых лет мне внушали почтение перед восемнадцатью поколениями предков, неразрывной нитью связавших меня с основателем рода, чья кровь была освящена и награждена магическим источником.
Разбавлять эту кровь обычной — о таком кощунстве не могло быть и речи. Такой вариант не рассматривался даже в младших ветвях… Зачем я себе об этом напоминаю? Я ведь не собирался навлекать на Лену проклятие, а значит, вопрос смешения крови не стоял.
Но сама эта мысль не свидетельство ли того, что в глубине души о близости с Леной я задумывался? Да и можно ли было не задуматься?
Хотел откинуть голову на спинку сидения, но страх уснуть пробрал до мурашек, я даже ущипнул себя. Усталость наваливалась постепенно, намекая, что планы по изучению отчёта об организациях столицы и изучению законодательной основы для предложения короля Охтандии по торговле могут оказаться несостоятельными.
Но и отдых мне не грозил: последние ночи я пользовался зельем глубокого сна, надо сделать перерыв. И пить нельзя — рискую потерять контроль. Придётся самому бороться с кошмарами… Мороз крался по коже, охватывая грудь, плечи, всё тело. Но я должен справиться.
Закинув руку за голову, я стал массировать ноющий затылок.
Слишком много дел и проблем, но я обязан справиться, я же длор.
Карета притормозила на повороте, снова набрала ход.
Я перестал мять шею и посмотрел на свою руку. Рука как рука, никаких видимых отличий от простой человеческой, только в крови кипит магия, пронизывает меня всего, подчиняется.
«Ты длор, тебе многое дано, но и спросится с тебя многое», — объяснял отец, выгоняя меня на утренние тренировки.
«Мы получили великую силу, чтобы управлять этим миром», — говорил император.
«Лучшим из лучших даровали магию и право передавать её по наследству. И не было правителей и владельцев земель мудрее избранных», — сообщали хроники.
«Ты мой наследник, ты продолжишь возвеличивать род, ты отвечаешь за него, станешь первым из первых».
«Нет ничего мимолётнее любви и скорби. Мне почти восемьдесят, поверь, я знаю, о чём говорю: много лет спустя ты поймаешь себя на том, что не помнишь лиц своих жён, а мысль об их смерти больше не вбивает в сердце ледяной кол. Жена нужна для продолжения рода, чувства необязательны, куда важнее сила её крови», — уверял император, но облегчение всё не наступало.
«Наслышан, что вы решили жениться. Думаю, вам больше подойдёт Эваланда, — как бы невзначай сказал длор Какики, подошедший ко мне в саду, где я отдыхал от шума бала в честь дня рождения его жены. — Она здоровая крепкая девушка с широкими бёдрами. У её старшей сестры могут возникнуть проблемы с зачатием, а у младшей малокровие».
Разумный подход — вот чем надо руководствоваться в выборе жены, потому что сохранение магической силы жизненно важно для империи. Потому что нам дарованы источники и наш долг быть сильными, иначе можно потерять контроль над магией.
«Магия — это дар, право на который должен подтверждать каждый глава рода», — предупреждали хроники.
«Я хочу видеть тебя на этом посту, потому что уверен в твоих способностях. Я знаю, ты будешь лучшим министром внутренних дел из всех ныне живущих кандидатов, поэтому прошу тебя не терять статус главы рода. Ты нужен мне. Нужен империи», — просил император.
«Долг длора перед обществом прописан в мирских законах. Священный долг длора — беречь магию, хранить чистоту основной линии наследования, служить тому, кто даровал великую силу», — эта часть религиозного трактата в моей семье всегда интерпретировалась как приказ безоговорочно служить императору, предок которого вымолил для нашего рода источник волшебства.
Я закрыл глаза. Память полна свидетельств величия длоров, заветов о сохранении крови, ведь для мужчин только по ней возможно получение магии. Нет причин сомневаться, что наша кровь священна, ведь простолюдины не могут пользоваться магией божественных источников…
«Простолюдины могут пользоваться иной, более сильной магией», — мелькнула резкая, мрачная мысль, ведь магии длоров я в старике-шамане не ощутил, для меня он был обычным человеком. Простолюдином.
Карета уже ехала по мосту на остров, куда простой человек не мог попасть без разрешительной метки. Наше священное жилище. Ещё одно подтверждение особенности длоров.
Холод бродил по коже. Ничего не видя, я смотрел перед собой, пытаясь совладать с непонятными раздирающими меня эмоциями.
Своим браком с Леной я уберёг какую-нибудь длорку от смерти, спас крупицу особенной крови, и это должно считаться хорошим поступком. Но я его таким не ощущал, император его таким не считал, всё стало как-то сложнее.
Я запутался, просто запутался.
Слишком много противоречий.
И в то же время противоречий нет.
Мы длоры, мы ставленники бога и не должны ошибаться.
Но мы ошибались. Мы все недостаточно хороши, умны, правильны, и всё же мы, за исключением редких неудачников, по-прежнему владеем магией.
Карета остановилась. Прокручивая в голове наши законы и заветы, я вышел. Мельком глянул на спешивающихся длоров сопровождения. Я прихватил их из министерства, чтобы помогли собрать то, что осталось от источников магии и увезти в секретную лабораторию особого отдела.
Начал я с дома коммерсанта Сомсамычева, в саду которого пьяный Лавентин засеял своих магоедов. Растения ощутили присутствие спящего источника — идеальной пищи для своего роста — и проникли в запечатанный колодец с кристаллом.
Прежние владельцы не заботились о сохранении крови и источника, поэтому их род пресёкся, а дом достался недлору. Теперь, после магоедов, уже без надежды на то, что хотя бы родственник по женской линии сможет пробудить родовую магию.
Мёртвый дом коммерсанта напоминал изъеденный мышами сыр, так много пробоин наделали растения. Корни, усохнув, оставили после себя тоннели высотой почти в человеческий рост. Их сторожили офицеры особого отдела, чуть глубже ходы прикрывали мои печати, наложенные между первым осмотром трупа Какики и визитом к Лавентину.
— Подождите здесь, — велел я сопровождающим.
Даже длорам, подписавшим магические контракты неразглашения, лишнего показывать не стоило, а высосанный магоедом кристалл источника я не осмотрел, мало ли что там может быть…
Наклонившись, вошёл в пробитый корнем тоннель и, цепляясь за осыпавшиеся стены, ступил на крутой спуск.
Катышки земли, мелкие камни с эхом уносились вниз, щёлкали о пол далёкого колодца.
Когда дневной свет померк за изгибом тоннеля, меня захлестнула паника, но почти сразу отступила: во тьме всегда можно уйти в тень. Пока я вне колодца из магопрочного кирпича.
Наконец я спустился на его край. Прошёл вдоль стены, ища одну из ламп, висевших на держателях для факелов. Пальцы наткнулись на стекло. Разрядом тока я запалил фитиль.
Подземелье наполнилось призрачным светом и припадочно дёргающимися тенями. Множество засохших корней свисали внутрь огромного колодца, в центре которого торчал кристалл в два человеческих роста. Я подошёл к краю.
Жёлтый свет вылизал из тьмы сморщенные комья корней, цепи, державшие кристалл с тёмно-серыми гранями.
И зачем полез проверять сам? Мог ведь отправить подчинённых… Укорив себя за приступ лени, я поставил лампу на борт колодца и свесился рядом, нащупывая ногой штырь лестницы, почти невидимой на фоне кирпичей.
Спускаться с лампой в руке было неудобно, но я наконец поставил ногу на сморщенный корень, затем на пол. Развернулся, оглядывая иссушённый магоед и кристалл-источник магии.
Мой и разбитый источник Какики были тёмными, почти чёрными. А этот куда светлее. Дико захотелось прикоснуться к кристаллу, проверить, действительно ли он мёртв, хотя живой отверг бы меня, чужака, обжёг или ударил током. И всё же я протянул руку, дотронулся — холодный. Пустой.
Переступая корни, я пошёл в обход кристалла, как зачарованный смотрел на блестящие грани, таившие в своей глубине какую-то тьму, что-то… Догадка поразила меня, точно ударом тока, я застыл, не в силах вдохнуть, всматриваясь в кристалл.
Затем зажмурился, тряхнул головой. Нет, вроде не сплю. Открыл глаза, но видение не исчезло. Внутри считавшегося однородным монолитом кристалла родовой магии что-то было…
Мой дом остался на месте и выглядел точно таким же величественным и холодным, каким я его оставил. Хоть какая-то радость.
Крытая повозка въехала в задние ворота. Оглянулся по сторонам: улицы пустовали. Чутьё на пристальные взгляды молчало. Только если кто и смотрел, то не на меня, а на повозку, появившуюся в неурочное для подвоза продуктов время.
Дав шенкелей ездовому ящеру, я въехал внутрь. Дорожка тянулась к дверям в хозяйственную часть дома. Четверо сопровождающих спешивались.
Интересно, двери мне откроются или придётся стучать и проситься? Неприятно ехать к собственному дому не зная, что тебя ждёт.
Я отбросил эти мысли как несвоевременные: заклинание теневой маскировки, наложенное на осколки и целый кристалл родовой магии, иссякало, а то, что скрывалось под ним, не должен видеть никто, сколько бы магических договоров он ни подписал.
— Туда, — я указал в сторону, направляя ящера к небольшому одноэтажному домику.
Разумеется, я не собирался прятать такую важную вещь в доме, подчиняющемся не мне.
Повозка остановилась возле двустворчатой массивной двери. Спешившись, я быстро снял охранные чары и вошёл в сумрак хозяйственной постройки. Для виду вдоль стен стояли банки с сухими удобрениями, садовый инструмент. Тени на полу всколыхнулись, открывая люк.
Родовой браслет нервно подёргивался в сторону дома, на периферии сознания тикал таймер, отмеряя оставшееся маскирующему заклятию время.
Люк сам откинулся в сторону, и падавший со спины свет лёг на серые ступени.
— Поднимайте и несите, — велел я.
Зашуршала ткань откидываемого полога. Тени людей плясали на крыльце. Запястье под браслетом кололо. Спускаясь в подвал, я разрядами тока зажигал лампы в выемках стены.
Сзади шуршали подошвы офицерских сапог, доносилось сопение. Ощущение нереальности происходящего стало болезненно-острым. Казалось, из сумрака выступит Талентина. Или Эваланда. А может Миалека или Нейзалинда.
Шаг за шагом я спускался вниз, и тьма растворялась, уползала от жёлтых источников света в стене.
Тряхнул головой, и мир приобрёл относительную целостность, ясность. Виски давило болью.
— Ещё немного, — предупредил я.
Сопение за спиной усилилось.
Мы вышли в коридор. На другой его стороне была лестница в дом. По правую сторону за дверями скрывались спальня и рабочий кабинет-библиотека. Я отворил первую левую дверь.
— Сюда.
Офицерам пришлось повозиться, чтобы втащить огромный кристалл, казавшийся сгустком тьмы благодаря маскирующему заклятию. Когда они, наконец, положили его на обеденный стол, я вернулся с ними наверх и спустился с ними назад, и так ходил, пока все до последнего осколки кристалла родовой магии Какики не оказались сложены на полу комнаты в моём подвале. Позже я переложу их, а сейчас…
Думать о ждавшей меня внизу находке было так тошно, что перехватывало дыхание.
Офицер что-то говорил. Пришлось сосредоточиться, чтобы понять, он спрашивает:
— Будут ещё распоряжения?
— Молчите об увиденном. И заберите повозку.
Офицеры вскочили в сёдла ездовых ящеров. Старший велел подчинённому подхватить ящеров повозки под уздцы.
Я смотрел на них, но видел рывками, словно на мгновения сознание меня покидало, а потом возвращалось, чтобы осмотреть спины офицеров. Открывшиеся ворота. Исчезающую за ними повозку. Снова закрытые ворота.
Браслет дёргал всё настойчивее.
Я вошёл в домик, наложил запирающие заклятия. Садовый инструмент и банки отбрасывали причудливые тени. Люк за мной закрылся сам, слился с полом. Спускаясь вниз, я гасил светильники, пока не оказался в абсолютной темноте.
И в этой тьме так удобно было ничего не видеть…
Вдохнув и выдохнув, я прошёл вперёд, сразу отыскал нужную дверь и, зайдя в комнату, иногда служившую столовой, щелчком электрического разряда запалил фитиль.
Жёлтый свет озарил кристаллы, с которых несколько минут назад спала маскировка. Обычной лампы мало, чтобы высветить то, что скрывалось в цельном кристалле, но достаточно, чтобы увидеть куски мумифицированного тела в разбитом источнике Какики.
Я обошёл страшную находку кругом: пальцы, стопа, локоть, фрагмент грудной клетки, обтянутый кожей череп. К горлу подкатила тошнота, но я подавил её. Браслет тянул к жене, но я держал его свободной рукой и ходил, ходил кругами, словно это могло изменить, как-то исправить то, что я видел.
Не выдержав, я поднёс лампу к цельному кристаллу, высвечивая застывшую в его сердцевине мумию.
Я желал бы вразумительно её объяснить, но все попытки дать вплавленным в источники трупам благообразное объяснение разбивались о мелькнувшую и укоренившуюся мысль: существа в сердце источника — они как духи бездны, привязанные служить в доме длоров. Эти мумии — источники нашей магии, нашего могущества.
Кто эти мёртвые?
Кто запечатал их в кристаллы?
Возле моих ног лежала сморщенная кривая кисть руки. Я отступил. Ещё на шаг. Пятился, пока спина не упёрлась в стену. Сердце глухо, тяжело колотилось в груди.
Я хотел верить, что в кристалл… после смерти поместили тело основателя, но основателями рода были мужчины, а мумия в кристалле Какики — женщина.
— Что всё это значит? — я сполз по стенке.
Свет играл на острых гранях осколков.
Духота давила. Дышать становилось труднее. Браслет вибрировал. Сражаясь с его давлением, я сорвал галстук и расстегнул воротник. Вдыхал, но лёгкие оказывались принимать воздух.
Зажмурившись, я пытался дышать.
Но мысли одолевали, догадки меня не отпускали.
Трупы в источниках скрывали намерено.
Способ создания источника тоже скрывали.
Не объяснили трупы какой-нибудь легендой, а именно скрывали. Значит, знание о телах внутри кристаллов опасно. А какая самая большая опасность могла заставить это утаить? Опасность того, что это знание даст возможность либо уничтожить, либо повторить источники магии.
Часто, поверхностно дыша, я заставил себя посмотреть на труп, разорвавшийся вместе с кристаллом Какики, вплавленный в него.
Могло ли создавшему целый мир богу понадобиться начинять кристаллы трупами, чтобы даровать магию?
Горькая усмешка скривила губы: ни за что не поверю, что всесильному существу для реализации задумки нужна такая пошлость, такая гадость.
Но если не бог, то кто создал источники?
И за какие заслуги глав рода наградили такими дарами?
Не потому ли запрещено без дела взывать к разумной сути магии, что взывающий пробуждает сознание такой вот мумии? Запрет тем более обоснован, что мертвец может рассказать о своей судьбе. Хотя я, если бы желал сохранить тайну, наложил бы на мёртвых контрактное заклятие умолчания…
Моя рука поднялась вслед за браслетом. Он рвался, торопил вернуться в дом.
Нужно что-то решить хоть с этим.
Отталкиваясь от стены, я поднялся и тут же согнулся пополам. Казалось, у меня перерезали сухожилия, и кости расползаются, я весь рассыпаюсь на детали, как марионетка.
Браслет жёг. Оплавлял кожу запястья, вгрызался в кости и тянул прочь из этой проклятой комнаты, прочь от трупов, о которых я ничего не хотел знать.
И я пошёл, побрёл за браслетом мимо сверкавших, словно бритвы, осколков, мимо иссушенных останков неизвестной женщины.
По коридору.
По тёмной лестнице, ведущей в дом.
Не зная даже, откроется передо мной дверь или останется мёртвой неподъёмной плитой, заставляя просить открыть или прорываться сквозь тени.
Ступенька за ступенькой. Я преодолевал их, заставляя ноги подниматься. Выталкивая из мыслей образы, выталкивая всё то, что раньше лишь царапало противоречием, а теперь отравляло разум.
«Длор» на древнем языке значило «владелец, укротитель магии», когда-то я задумывался, почему такое название, если источник магии — дар. Но с годами это несоответствие понятия и легенды стало казаться естественным, непротиворечивым. Оно вплавилось в мировоззрение.
Как и то, что из дарованной магии опасно выпускать родового духа, хотя большую часть жизни мы взывали к нему как к хранителю и наставнику.
Встало на место то, что героические подвиги основателей, за которые их избрали, были описаны в более поздних хрониках.
И запрет показывать источник всем, кроме глав рода и их наследников, такой вроде бы нелогичный, ведь кристалл источника практически неразрушим, тоже стал понятен. Никакой опасности посторонние кристаллам не несли, кроме того, что могли увидеть труп.
Я брёл по лестнице, шершавая стена царапала ладонь. Окутавшую меня тьму вдруг прорезал свет. Тонкие лучики расширялись, растекались по ступеням и воздуху золотистым светом.
Я поднимался. Сумрак оставался позади. Чем выше, тем светлее — дверь в дом открылась заранее, приглашая меня внутрь.
Глядя под ноги, я брёл за браслетом наверх, к свету. Если бы можно было вечно так идти и ни о чём не думать — вот было бы счастье.
Но лестница закончилась. Я ступил на паркет. Браслет выкручивал руку, голову охватило раскалённым жгутом. Я слишком устал, невыносимо. Но я поднял взгляд.
Лена стояла напротив и, закрыв рот ладошкой, смотрела на меня. Из её покрасневших глаз побежали слёзы.
Хотелось спросить, что же такого ужасного она увидела, какая беда с ней случилась.
Она бросилась ко мне, только светлые волосы взметнулись.
Сам не понял, как раскрыл руки. Лена обхватила меня, разрыдалась.
— Раввер…
Мурашки побежали по телу. Я обнял её. В груди было тяжело и легко одновременно. Обруч боли медленно спадал с головы. Наклонившись, я прижался щекой к волосам Лены, и оцепенение отпустило мышцы, наконец позволив вдохнуть.
Я собиралась поговорить без соплей и явной жалости с моей стороны. По возможности ненавязчиво. Хотя и не представляла, с чего начать, как спокойно общаться с Раввером после всего, что узнала.
И когда браслет потянул вглубь дома, потянул, как я чувствовала, к Равверу, стало до дрожи страшно увидеть его и сказать что-нибудь не то, не так объяснить, что я его понимаю, не во всём, но понимаю…
Этот страх заполнял сознание, путал не слишком разумные мысли.
Сначала над люком в полу показалась рука, которую тянул ко мне браслет.
Поднимавшийся по лестнице Раввер был не просто бледен, а мертвенно-бледен. Потерянно смотрел под ноги. И выражение лица такое, словно умер кого-то очень близкий… Словно Раввер сейчас упадёт. Борясь с криком ужаса, я закрыла рот ладонью.
С видимым трудом Раввер занёс ногу и встал на пол, подтянул с лестницы вторую. Браслет вёл его ко мне, и мой дрожал на запястье.
Очень медленно Раввер поднял голову, в глазах — тоска. Казалось, он не дышит. Казалось, он сейчас рухнет, точно подкошенный. Всё помутнело за пеленой слёз. Притяжение браслета ослабло, но мне и не нужно было его ощущать, я бросилась к Равверу, прижалась к нему.
И весь ужас перед рассказом о его жизни, весь страх сделать что-нибудь не так, ужас перед проклятием и страх сделать хуже прорвались рыданиями.
— Раввер, — пробормотала я.
Раввер судорожно обнял меня.
«Без истерик, без истерик», — умоляла себя, а в груди всё разрывалось. Слёзы текли, страшно даже шевельнуться: вдруг Раввер опомнится, отступит.
Он только крепче меня обнял.
С каждым вдохом я хотела что-нибудь сказать, но на выдохе не находила подходящих слов, и мы стояли, обнявшись, сцепившись в дрожащее единое целое.
К биению моего сердца примешивалось биение сердца Раввера, слёзы высыхали и накатывали вновь. Я не могла понять охвативших меня чувств, только то, что они настолько сильные, что разум с ним не справлялся.
Пальцы шумно дышавшего Раввера скользили по спине, зарывались в волосы нежно-нежно, от этих прикосновений щемило сердце и слабели колени.
Крепко обхватив за талию, Раввер повёл меня к дивану у стены. Не сговариваясь, мы опустились на мягкое прохладное сидение. Раввер уложил меня между собой и гнутой спинкой. Я прижалась к его груди, пряча заплаканное лицо, прислушиваясь к заполошному биению его сердца.
Прижимая меня рукой, на которой я лежала, другой рукой Раввер продолжал рассеянно гладить меня по волосам, плечу, спине. Его дыхание успокаивалось, сердцебиение замедлялось. Наверное, мне должно быть неловко из-за слёз, но казалось, что рыдать в его объятиях… правильно.
— Что случилось? — спросил Раввер.
Я вздрогнула. К щекам прилила кровь. Движение руки по моей спине замедлилось. Прекратилось. И продолжилось.
— Скучаешь по дому?
— Нет, — прошептала я.
— Боишься?
— Нет, — я крепче прижалась к груди Раввера. Но я обещала ему говорить правду. Поэтому, вдохнув и выдохнув, призналась: — Я расспросила о твоей жизни. — (Его ладонь застыла между моих лопаток). — И мне стало страшно… за тебя. И это было… ужасно.
Не заметила, как стиснула в кулаки лацканы его фрака. Затаив дыхание, ждала реакции, морально готовясь к тому, что Раввер рассвирепеет из-за вторжения в своё ужасное прошлое.
***
Воздух в лёгких застыл ледяной глыбой, я медленно-медленно выдохнул и убрал руку со спины Лены.
Когда приводишь в дом жену, всегда есть риск, что она выспросит у духов всю твою подноготную вплоть до того, когда ты на горшок ходить перестал.
Я вздохнул.
Не знаю, что именно она узнала и в каких подробностях, но сил злиться не было. Раньше я бы мучился тем, что тайны прошлого раскрыты, не хотел бы видеть Лену, а сейчас… узнала и узнала, всякое в жизни бывает. То ли взрослею, то ли старею. Но так хорошо, что можно не раздражаться из-за подобных моментов, а просто принять.
— Прости, — прошептала Лена, стискивая мой фрак. — Прости, я хотела узнать о тебе больше, я не думала, что твоя жизнь была такой тяжёлой.
Лишь чуть дрогнуло сердце, и опять я с удивлением отметил спокойное отношение к непрошеному вторжению в душу.
— Прости… — Лена всхлипнула.
— Если тебя так беспокоит, давай обменяем тайну на тайну. Скажи, от чего ты бежишь? Что такого страшного случилось в твоём мире?
Лена застыла. Я погладил её по спине, по голове. Невольно улыбнулся:
— Кто-то предлагал честность в отношениях.
— Я отказала своему начальнику… в близости, он обещал натравить на меня преступников, чтобы они меня проучили… — её голос дрогнул, — изнасиловали в смысле.
Сквозь невыносимую усталость пробился гнев: так нельзя, не должен мужчина так поступать. Я крепче обнял Лену: здесь её подстерегала смертельная опасность моего проклятия, а там, в её мире… могу ли я её защитить? Если родовой браслет сохранит магические свойства, то от враждебных прикосновений Лену спасёт, но если он не сработает, тогда что? Как ей помочь в мире, в котором меня нет и я не властен?
Зажмурившись, я тяжело вздохнул:
— Золото и драгоценные камни у вас в ходу? — Погладил Лену по голове.
— Э… да.
— Ты сможешь ими расплатиться с охраной? Сможешь быстро найти защиту и не попасться грабителям или мошенникам?
— Пожалуй, — так надломлено отозвалась Лена, что мне стало не по себе.
— Обижаешься, что не могу тебя там защитить?
— Не хочу возвращаться, даже не из-за начальника… Понимаешь, я там никому не нужна. У моих родителей другие семьи и любимые дети. — Лена подёргивала лацканы фрака. — Мои родители… Они не очень подходили друг другу, были слишком молоды для брака, но из-за того, что мама забеременела, им пришлось жениться. Они не уживались друг с другом и во всём винили меня, — она задрожала, я крепче её обнял. — А я ведь не виновата, я не просила меня рожать…
Лена всхлипнула. Я не знал, что делать, только обнимал. Её кулачки стягивали мой фрак, остро упирались в грудь.
— Не виновата, — тихо подтвердил я, поглаживая её по голове. — Это был их выбор, они не вправе тебя винить.
— Т-тогда почему они обвиняют меня в том, что я испортила им жизнь? — прорыдала Лена. — За что?
Внутри всё содрогнулось. Ну что за родители? Как так можно?
— Ты не виновата, — я гладил Лену по голове, по дрожащим плечам. — Они просто не хотят нести ответственность за свои проступки.
— Я же не просила, — срывалась на рыдания Лена. — Н-не просила. Я же с-сразу после девятого в колледж… и в д-другой город, в-в общагу, чтобы не-не мешать, а они не звонили никогда п-первыми, даже когда б-болела.
Её трясло, я хотел попросить у Ксала успокоительного, но сообразил, что Лене надо выплакаться. Прижал её к себе, чувствуя, как сквозь рубашку пробираются её слёзы.
— З-за что так? Я же их д-дочь.
— Потому что себя винить больнее, — в груди стыло, было тесно, трудно дышать, но я дышал и гладил Лену, то пытаясь отгородиться от её переживаний, то позволяя состраданию и жалости захватить меня до слёз.
— Я старалась не мешать, — плакала на моей груди Лена. — Неужели им было жалко хотя бы изобразить привязанность?
Казалось, её слова режут по живому. Будучи ребёнком, я вопросом, почему матери жалко изобразить привязанность, не задавался. Я просто не понимал, почему она меня не любит.
— Не знаю, — шептал я, прижимаясь губами к макушке Лены. — Не знаю.
Почему мать меня не любила я так и не узнал. И сейчас было тошно.
— Наверное, кому-то это просто не дано, — я продолжал гладить Лену, мои дрожащие пальцы путались в её волосах.
— Тогда почему они любили других своих детей? Чем я хуже?
— Может, мы родились не в том месте и не в то время, — мне неприятно было вспоминать, говорить, в груди ломило от напряжения, но оставить Лену наедине с переживаниями я тоже не мог.
Ей сложнее.
Она моложе.
Её родители, похоже, ещё живы и других детей явно любят.
Для меня всё давно кончилось, и теперь лишь отголосок застарелой боли царапал сердце. Я зажмурился, прижимая к себе Лену. Невыносимо хотелось, чтобы она перестала вспоминать.
— Это нечестно, — всхлипывала она. — Несправедливо.
— В мире много несправедливости. Но любовь — самое несправедливое из всех чувств. Его не вызовешь намеренно и не уничтожишь усилием воли. Оно просто есть или нет, и оно не спрашивает, насколько это честно.
— Я же не требовала многого. Просто чуть меньше… претензий. Чтобы меня целовали на ночь, — болезненно звучал её голос. — Сказку читали… я же была ребёнком. Просто ребёнком. И не просила, чтобы меня рожали, я не виновата, что им не нужна…
— В этом ни один ребёнок не виноват…
— Разве трудно изобразить интерес, хоть немного?
Не знаю. Мне самому в прошлом часто не хватало терпения и желания изображать интерес, но почему я не скрывал равнодушия, я не понимал.
— Может, они не хотели лгать даже в малом? — осторожно заметил я. — Ты сама предложила быть честными друг с другом, значит, ты ценишь это качество…
Лена задрожала.
— Прости, — поцеловал её в лоб. — Мне не стоило этого говорить.
Прижимаясь ко мне, Лена продолжала плакать. Её плечи тряслись под моей рукой, моя грудь была мокрой от её слёз. Я не представлял, что ответить на страшные вопросы, которые она повторяла снова и снова.
Не знал, как успокоить её раны, как перестать чувствовать свои. Я просто слушал и обнимал, изнывая от бессилия…
Тени под деревьями густели. Широкие плоские листья пальм в свете заката казались бордовыми. Уже полчаса я стоял, прислонившись плечом к портику. Усталость одолевала. Я ведь собирался выспаться после дикой скачки по саванне и теням, и произошедшая ссора с Эваландой в мои планы не входила.
«Иди, помирись, — уговаривал себя, — ты же мужчина, тебе и делать первый шаг».
Но я лишь вздыхал. Наш бесконечный спор затянулся, я отчаялся объяснить Эваланде, что моё присутствие здесь, в Черундии, необходимо стране, поэтому уступить её капризному желанию вернуться в Алверию я не могу. И заставлять меня выбирать между родиной и собой, когда не можешь уехать без моего разрешения, просто глупо.
Глядя в сгущающиеся тени, на тонувшую в них дорожку, я мысленно повторял свои аргументы и представлял, как Эваланда вновь и вновь просит меня, грозит, плачет…
Брачный браслет хрустнул. Вздрогнув, с трудом преодолевая оцепенение, я поднимал руку и опускал на неё взгляд.
По браслету ползла трещина.
Стало нечем дышать.
— Эваланда, — просипел я. Меня накрыло колючей волной, смывшей оцепенение. Я рванулся к деревьям, на дорожку, по которой недавно убежала жена. — Эваланда!
Птицы притихли от топота моих ног. Я мчался вперёд, вглядывался в пёстрые цветы и листья.
— Эваланда! — Трещина на браслете разрасталась, меня переполнял ужас. — Эваланда!
Ярко-голубое платье мелькнуло среди листьев. Я бежал, ветки хлестали по лицу. Падая перед Эваландой на колени, я уловил движение в траве, блеск чешуек и раскрывающуюся жёлтую пасть.
«Жёлтая смерть», — едва осознавая это, я воззвал к магии, насылая Смерть плоти. Трёхметровая змея дёрнулась, её плоть осыпалась прахом, и на траву рухнул выбеленный скелет.
Времени одного вдоха хватило, чтобы убить самую быструю и ядовитую змею Черундии. Сердце бешено колотилось. Я развернулся к Эваланде: бледное лицо, серая кожа вокруг глаз, синеющие губы. Грудь едва поднималась, а из горла рвался хрип.
— Эваланда…
Её ресницы трепетали. На запястье была кровь, и на предплечье тоже, заливая алым кружева короткого рукава. На боку краснели пятнышки вокруг пробитой зубами ткани. Здесь, в Черундии, Эваланда носила лёгкие платья без корсетов, нечему было защитить её от ядовитых зубов.
Подхватив Эваланду на руки, я шагнул в тень под деревом. Мёртвый мир проносился мимо. Я вынырнул в доме, возле шкафчика с лекарствами. Опустил Эваланду на диван, развернулся к шкафу. От хруста браслета меня передёрнуло. Трещина протянулась по всей его длине, разомкнула браслет.
Нет-нет, не может быть. Не должно быть.
Распахнул шкаф, среди флакончиков отыскал холодную склянку с противоядием от укуса Жёлтой смерти.
Эваланда неподвижно лежала на диване. Рука свешивалась через край. Брачный браслет лежал на полу под ней.
— Нет, — сказал я. — Неет.
Сорвав крышку, капнул двадцать капель между неподвижных синеватых губ. Закапал противоядие в ранки. Вылил всё. Эваланда не двигалась. Стиснув её припухшую ладонь, я сел рядом.
Ждал.
Это противоядие с магической компонентой. Оно должно подействовать.
На дом надвигалась ночь.
Кровавое золото закатного света отступило. Эваланда не двигалась. Оказавшийся на полу родовой браслет утонул во мраке.
Противоядие не работало.
Ночь отступала, а противоядие всё не действовало.
Не действовало…
Лиловый утренний свет проникал в окно…
Холодные пальцы Эваланды стали жёсткими, точно выточенные из дерева.
Противоядие не помогало.
Было уже совсем светло, когда дверь открылась. В комнату вошёл мой секретарь. Осторожно заговорил:
— Слуги говорят, вы не выходите… — он осёкся, глядя в сторону от меня, на лицо Эваланды. — О… она… она…
Я медленно развернулся: девушка с заострившимся бело-голубоватым лицом — не Эваланда. Рядом лежала мёртвая Лена.
Разрывая лёгкие, к горлу подкатил крик. Я вздрогнул и проснулся в розовой от света заката комнате.
Пот струился по лбу, я задыхался, но щупал Лену — она дышала, тёплая, мягкая. Заворочалась во сне, пряча лицо у меня на груди.
Живая…
Зажмурившись, я старался восстановить дыхание, изгнать страшный образ, отвратительно точное воспоминание о смерти Эваланды.
Гладил Лену по плечу, и её волосы щекотали ладонь.
Живая. Она — живая.
Это был просто сон.
Стиснутые спазмом ужаса мышцы расслаблялись. Я открыл глаза. Лена посапывала у меня на плече. Закатный свет падал на её лицо, окрашивая равномерным розовато-красным, так что припухлость заплаканных глаз почти незаметна.
Казалось, мир отступил, исчез за пределами дивана, на котором мы лежали. Я слушал дыхание Лены, кончиками пальцев сквозь халат чувствовал биение её сердца. Разглядывал безмятежное лицо, губы, которые так притягивали пухлостью нижней и тонкостью верхней. Необычные губы необычной девушки.
Лена выглядела слишком нежной и беззащитной. Слишком притягательной. Такую трудно не заметить и не захотеть. Тем страшнее отпускать её в родной мир, где у неё нет близких, которые могли бы и хотели её защитить.
Надо что-нибудь придумать, огородить её от посягательств. А потом вернуть сюда, под мою защиту.
Погладил её тёплую нежную щёку, и сердце защемило.
«Жаль, она не может быть моей женой», — мелькнула мысль. Холодок пробежал по коже, заставив сжаться, отстраниться от льнувшей ко мне спящей Лены.
Я сосредоточился на внутреннем зрении и им оглядел её браслет: он был чист от проклятия, а мой стал похож на кокон, тонкие нити тянулись от него, пытаясь добраться до парного, но будто натыкались на невидимую стену.
Похоже, предположение, что проклятию для действия нужно подтверждение брака, верно. От этого и легче, и как-то тяжелее. Если бы не брачные чары, с таким упорством склонявшие к близости, Лену можно было бы оставить здесь, а через год снять браслет…
Может, Лавентин что-нибудь придумает? Способ вернуть Лену в её мир и защитить её там. Или на короткое время отправит меня туда разобраться с её начальником… Что-нибудь я обязательно должен сделать.
Эти мысли окончательно меня разбудили. Пора заняться делами. Осторожно вытянув руку из-под Лены, я замер, разглядывая её лицо и приоткрытые губы.
Надо оставить её здесь, поближе к себе. Подложил на своё место с краю дивана подушки и, потянувшись, отправился в подвал. Я должен ещё раз осмотреть кристаллы. Спускаясь по лестнице, оглянулся: Лена спала, уткнувшись в подушку.
Слишком милая. Слишком притягательная…
Меня передёрнуло от холода и это помогло опомниться, я отодвинулся от стены, к которой прислонился, разглядывая переложенные на стол осколки источника Какики.
Принести стол из соседней комнаты оказалось на так просто, потянутое плечо ныло. На ладони под перчаткой щипало царапину. Поздно я подумал, что об осколки можно порезаться.
Принесённый из сада прожектор безжалостно высвечивал мумию в сильно посветлевшем цельном кристалле.
— Что всё это значит? — я накрыл глаза ладонью, но перчатка была неприятна к лицу, и я опустил руку. — Что?
Предположительные ответы мне не нравились. Они противоречили, уничтожали всё то, что говорилось о появлении длоров, нашем особом положении перед людьми и богом.
Я мог ошибаться, но здравый смысл, выпущенный из тисков вколоченных убеждений, опротестовывал все прежние ценности.
Эти мумии своим существованием уничтожали мой мир. На стиснутых кулаках всколыхнулось чёрное пламя. Я вскинул руки.
Пламя бездны, Смерть плоти, Тлен — три самых сильных боевых родовых заклинания ударили по кристаллам и сухим останкам. Тьма охватила цели, давила их, сплющивала. Я вкладывал всё больше и больше силы, вливал почти бесконтрольно, но не чувствовал победы.
По нервам пробежала дрожь, во рту появился металлический привкус. Я закричал от отчаяния, выкладываясь на полную. Рухнув на колени, я едва успел выставить руки. На них капали пот и кровь. Я глох от своего громкого хриплого дыхания, лёгкие выжигало огнём.
В глазах двоилось, меня трясло, бросало в жар и холод. Выброс магии был чудовищным, но кристаллы и останки трупа по-прежнему лежали на столе.
Ни единого следа моего удара на них не осталось.
Ничего.
Пять минут, пока приходил в себя, я пытался свыкнуться с этой мыслью. Поднявшись, первым делом подошёл к осколку с вплавленной рукой — целый и невредимый.
Стянув перчатки, бросил их на стол и, не оглядываясь, вышел.
Я не представлял, что делать с этими кристаллами, поэтому лучше заняться понятными делами. Вытирая с верхней губы кровь, я поднялся в дом и, едва ступив на паркет, словно споткнулся.
В сумраке Лена казалась бледной, синеватой. Сердце сдавил страх, что она лежит на диване мёртвая, как Эваланда.
Нет-нет-нет.
На негнущихся ногах я подошёл к Лене и опустился рядом.
Её дыхание коснулось моего лица, вызывая улыбку.
Жива.
И пальцы мягкие, тёплые. И губы. Так хорошо прикасаться к ним и чувствовать дыхание Лены, знать — живая. Живая!
Кажется, я на всё готов, чтобы она продолжала дышать.
Проснулась в постели такой уютной, какой дома быть не могло. Сладко пахло свежим бельём и цветами. Накатившие воспоминания заставили глубже зарыться под одеяло. К щекам прилила кровь, я сжала их ладонями.
И зачем о себе рассказала? Я же о Раввере хотела поговорить, о его жизни, не о своей.
Высунулась из-под одеяла.
Спальню озарял солнечный свет, пронизывал тонкие белые лепестки цветов в букете на столике. На секретере в идеальном порядке лежали бумаги и письменные принадлежности. Казалось, Раввер только-только их оставил, и его дух ещё витает над ними.
Оглядываясь, я приподнялась на локте.
— Хозяин уехал по делам, — ответила из стены Саранда. — Просил извиниться, что не смог остаться на завтрак.
«Мог бы разбудить», — с огорчением подумала я, и к щекам снова прилила кровь.
Интересно, как Раввер отнёсся к моим признаниям?
— С пониманием, — тихо произнесла Саранда. — Он беспокоится о вас.
Ух ты, какие у меня шпионы.
— А что он делал после того, как я уснула?
— Уходил по делам, потом перенёс вас в спальню и работал.
Продолжения не последовало, и я удивилась:
— А поспать?
— Хозяин пытался, но часто просыпался и, в конце концов, продолжил работу.
— И часто он так не спит? — К щемящему сердце состраданию примешалось беспокойство, что Раввер плюнул на своё здоровье и живёт, сгорая на работе.
— Постоянно.
— Так нельзя. Он должен спать!
— Хорошо, в следующий раз мы погасим все светильники, чтобы хозяин не мог работать.
Нервно улыбнулась. Что-то мне подсказывало, такому самоуправству Раввер не обрадуется.
Но если отдыхать его нужно заставлять, я заставлю. Если не успевает что-то делать, надо помощников искать, а не самому убиваться. Даже если кажется, что это отличный способ заглушить боль или замолить прошлые ошибки.
Думая об удивительной способности людей медленно губить себя из-за чувства вины, я разглядывала подол сорочки и полы халата.
Внезапно пришло осознание, что перед Раввером хотелось выглядеть хорошо. Понимаю, из-за проклятия настоящих отношений между нами быть не может, но…
— Есть на меня платья? Что-нибудь из того, что не носили его прежние жёны?
— У нас сохранилась одежда матери хозяина и нескольких жён длора Верония.
— Можно мне ими воспользоваться?
— Да. Я подгоню по фигуре.
— Отлично, — я поднялась.
И постаралась сосредоточиться на такой обыденной вещи, как одежда, чтобы не накручивать себя: бурные эмоции — плохой помощник. Раввера, как мне кажется, надо уговаривать фактами и воззванием к здравому смыслу. А что может быть более здравым, чем сон по ночам?
***
До боли стискивая кулаки, я выскочил из неуютного дома Лавентина. Шумно вдохнул.
Нормального разговора между нами не получилось. Ничего обнадёживающего я не узнал. Надежды не оправдались: за ночь весь такой умный Лавентин ни на шаг к решению проблемы не приблизился.
Исследование… Для Лавентина вся эта ситуация просто эксперимент! Сравнить жён он хочет, мальчишка безответственный!
Стоя на неприлично маленьком крыльце, я выругался.
Успокоиться это не помогло.
Я не хотел верить в предположение Лавентина, что жён нельзя отправить в их мир из-за родовых браслетов, но оно такое логичное… В самом деле, во времена создания порталов родовая магия только зарождалась, вполне естественно, что порталы не рассчитывались на использование главами рода хоть мужского, хоть женского пола. Возможно, браслеты не пропускало в другой мир из-за связи с источником.
Если так, мой родовой браслет в любом случае губил Лену: сначала мешая ей вернуться домой, потом опьяняя брачными чарами и, в конце концов, убивая проклятием.
Я задыхался от осознания этой роковой неизбежности. И Лена — милая, доверчиво ко мне прижимавшаяся, посвятившая меня в свои тайны — скоро умрёт. Из-за меня.
Из-за идиотской задумки Лавентина.
Убить бы его!
Заставляя себя глубоко дышать, я давил кипевший внутри гнев. Сбоку что-то мелькнуло. Я оглянулся: привратный дух Лавентина парил над землёй, ободранный плащ трепетал, на пальцах проросли когти. Почуял мои дурные мысли и вспышки магии.
— Не трону я его, — направился к карете, забрался внутрь.
Привратный дух до самых ворот скользил рядом серой враждебной тенью.
А я думал о том, что надо что-то делать, как-то Лену защитить.
Облокотившись на колени, заставлял воздух входить и выходить из лёгких.
Что делать? Как спасти Лену?
Неужели опять придётся бороться с брачными чарами, как когда-то мы боролись с ними с Талентиной? Неужели снова проиграю с фатальными последствиями?
Я схватился за голову.
Не смогу так, не перенесу этого снова. С таким грузом на сердце невозможно жить.
«Не думай об этом, — я закрыл глаза. — Не надо думать об этом сейчас».
А предположение Лавентина может оказаться неверным. Да. Он… он ошибся: портал не сработал по какой-нибудь иной причине. Но Лавентин его починит, настроит… Должно же мне хоть раз повезти!
Всего один раз — мне больше не надо. И больше я никого опасности не подвергну, даже если придётся отказаться от должности, магии, всего.
А сейчас надо отвлечься, иначе не выполню возложенные на меня обязательства. Отчёт вон уже прочитать не успел.
Тяжело дыша, я нащупал на сидении рядом стопку сшитых листов и положил на колени.
Закладка торчала примерно на середине.
«Можно было и короче некоторые факты выразить», — ворчливо подумал я, открывая страницу, посвящённую коричневым — нашим активистам, не поддерживающим ни алых монархистов, ни зелёных радикалов, вечно болтающихся между ними, как нечто их цвета в проруби*.
Глаза резало от усталости. Я шире открыл задвижку на окне, впуская больше света, и попытался сосредоточиться на отчёте. Вроде ничего сверхсложного там нет, — коричневых опять мотало, в ведущей партии намечался раскол, — а понимание наступало со скрипом, наполняло голову чугунной тяжестью. И усиливающийся шум города резал слух.
— Скандал на острове длоров! — послышался звонкий голосок. — Сенсационный брак главы рода! Общественность в шоке! Министр внутренних дел не знает, что делать!
Мурашки побежали по спине: меня вычислили? Я высунулся в окно притормаживающей кареты.
Мальчишка в засаленной одежде размахивал пачкой газет «Горячие новости Динидиума», принадлежавших Хлайкери, и я выдохнул: наверняка это о Лавентине.
— Один номер, — крикнул я.
— Два медяка, — подбежавший ко мне мальчишка, шмыгая носом, протянул газету.
Я выгреб из внутреннего кармана монеты, но медяков среди них не нашёл, бросил пол серебряного:
— Сдачи не надо.
— Спасибо, министр, — щербато улыбнулся мальчишка и побежал на перекрёсток дальше зазывать покупателей.
Я развернул газету. На передовице, под крупной надписью: «Министр внутренних дел бессилен!», был изображён я, прикрывающий лицо рукой, но узнаваемый. На фоне довольно эффектно смотрелись развалины дома Лавентина.
Хлайкери отомстил за то, что вчера, после того как взбесившийся дом утихомирили, я не пустил его в лабораторию Лавентина и не дал выспросить подробности. Мстительный гад! Не утруждается подумать, что нападки на меня вредят стране, в которой он живёт.
Скривившись, я стал читать высокопарную статью об «очередной выходке печально знаменитого гения», которому «потакает его товарищ по играм детства министр внутренних дел», полную животрепещущих вопросов «доколе можно терпеть такое опасное попустительство?» и «может ли длор, неспособный усмирить друга, управлять делами страны?»
Пожалуй, мне следовало быть с Хлайкери вежливее.
Дальше шло описание нашумевших приключений жены Лавентина в столице, интервью с «лицами, пожелавшими остаться неизвестными из опасения за свою жизнь» и прочая журналистская ересь, которой любят верить простолюдины, да и некоторые длоры тоже.
— Ла-вен-тин, — почти прорычал я, уже представляя, как статья с иллюстрациями, со снимками фотографического аппарата (на которых тоже есть я, опять бездействующий, отчаявшийся) разойдётся по другим изданиям страны. Экземпляры этого номера наверняка уже плывут на континент.
Вдох-выдох, вдох-выдох, спокойствие.
Знал ведь, что связываюсь с ходячей неприятностью.
Одна надежда, что Лавентин со своей женой ничего скандального больше не устроят.
______________
* Императорская семья — маги крови, их родовой цвет — алый, поэтому активные сторонники правящей семьи и монархии в целом носят красные и алые ленты, галстуки. Их оппоненты, противники монархии, стали носить зелёные ленты, так как зелёный контрастен алому. Центристы сначала никак себя не выделяли, поэтому их называли бесцветными, но позже в шутку обозвали коричневыми (цвет от смешения зелёного и красного), со временем это прозвище закрепилось и тоже стало выражаться лентами соответствующей расцветки.
Я должен был немедленно рассказать императору о трупах в кристаллах, но звонкий шлепок газеты по столешнице сбил с этой мысли.
— Ты это читал? — император, стоя за столом, тыкал пальцем в заголовок передовицы «Горячих новостей Динидиума».
— Да, читал, — я вытянулся и застыл, почти как военный перед генералом.
— Значит, мой министр внутренних дел бессилен?
— Простите, не досмотрел, — я держал расфокусированный взгляд на багровом лице императора. — Я не… — Вздохнул. — Я уволю министерского цензора. По статье.
— Тебя там зарисовали и сфотографировали, ты же знал, что этот… — императора перекосило, — этот щенок Хлайкери собирается тиснуть статью в свою газетёнку. Ты должен был подумать о том, что ради «горячего» материала он может подкупить цензора.
К стыду своему в то время, когда Хлайкери подготавливал эту «бомбу», я думал о другом.
— Почему ты не помешал выходу этой мерзкой статейки? — император рухнул в кресло и снова постучал по газете. — Ну же?
Просчёт немыслимый. Жгучий стыд охватил меня. Следующей волной накатил холод:
— Я… был обеспокоен возможностью раскрытия обстоятельств моего брака, — произнёс как можно спокойнее. Мысленно добавил, что думал только о Лене, что она… меня очаровала. — Состояние дома Лавентина заставило опасаться, что с моим случится нечто подобное, а это вызвало бы скандал. Позже мне помешали брачные чары. На тот момент появление Хлайкери возле дома Лавентина казалось фактом несущественным. И я не ожидал такой подлости от отдела цензуры.
Схватив ручку, император принялся отбивать ей военный марш:
— Чем больше скандалов вокруг жены Лавентина, тем хуже будет нам, если информация о твоём браке всплывёт.
Сдержав раздражение, я ответил:
— Понимаю. Сделаю всё возможное, чтобы мой брак оставался в тайне как можно дольше.
Император тяжко вздохнул и, облокотившись на стол, уткнулся лбом в ладонь. Свободной рукой вытащил что-то из ящика и бросил на стол сверкнувший золотом прямоугольник.
— У меня уже есть приглашение на вечерний приём, — растерянно произнёс я. — И вряд ли у меня будет время его посетить.
— Это Лавентину, — процедил император и ещё более мрачно добавил: — И его жене.
Я не шелохнулся, хотя эмоций по поводу столь внезапного решения хватало. Моё ошарашенное молчание было удостоено ответом:
— О ней говорит вся столица, все придворные, послы. Рациональнее принять эту женщину и сделать вид, что всё происходит с моего разрешения, чем показать, что я не в состоянии управлять своими подданными. — Император вздохнул. — К тому же дочь и жена одолели меня просьбами показать им диковинку. Ты же знаешь женщин, они до ужаса любопытны. И упрямы.
«Диковинка», — я сдержал саркастичный смешок. В груди кололо негодованием: то, что моя жена прибыла из другого мира, не повод говорить о ней, как о зверушке.
Сомнение в решении императора я всё же выразил:
— Мне кажется несколько неразумным пускать во дворец девушку, не знакомую с нашими традициями. Лавентин вряд ли подготовит её или позаботится о пристойном поведении. Скорее уж повеселится, если она сделает что-нибудь… неуместное.
— Вот и объясни Лавентину, что так делать нельзя. Наверняка ты сегодня с ним ещё встретишься по поводу расследования.
— Да, встречусь, — обречённо подтвердил я. Император подтолкнул мне приглашение, я со вздохом его забрал. — Но можно было пригласить их на чаепитие.
Я сердцем чувствовал — ничего хорошего из визита молодожёнов во дворец не получится.
— И остаться с ними один на один? Упаси меня Фуфун. К тому же дочке надобно сейчас, немедленно.
— Желание принцессы — почти закон, — кивнул я, разглядывая тиснение на золотой бумаге приглашения.
— А ты за безумной парочкой присмотришь. В качестве маленького наказания за то, что ввязался в эту авантюру… И не надо делать такое кислое лицо, как у Лавентина. Знаю, ты тоже не любишь все эти приёмы, так и я их терпеть не могу, но это наша работа.
— Но делать меня нянькой…
Император постучал по газете с кричащим заголовком «Министр внутренних дел бессилен!»
— Докажи, что у тебя всё под контролем, а дружба с Лавентином его одёргивать не мешает.
Контролировать Лавентина — это даже звучит дико.
Сцепив пальцы, император уткнулся в них подбородком. Внимательно смотрел на меня. Вздохнул:
— Как бы нам сейчас пригодились порты Лельского княжества…
Глубоким вдохом я изгнал из груди тяжесть сожаления:
— Нет. Лена — моя последняя жена. Как бы всё ни сложилось, больше я ничью жизнь в жертву не принесу.
Глаза императора расширились, потемнели.
— Что? — таким ледяным тоном спросил он, что мурашки поползли по спине.
«Наш долг подчиняться императору», — зазвенели тысячами отголосков эха слова отца.
Император медленно поднялся. Всё во мне кричало: ты должен, должен, обязан подчиняться!
С болезненной чёткостью я видел, как морщинистые пальцы императора упираются в широкую столешницу рядом с криво лежащей газетой.
— Повтори, что ты сказал, — глухо приказал император.
Горло давил спазм, но я заговорил:
— Убийство невинных девушек — не та цена, которую я согласен платить. Это недопустимо. Я так не могу.
— У власти высокая цена. И скажи мне, Раввер, в чём разница между этими невинными девушками и всеми теми, кто погибает из-за наших войн, из-за принятых нами решений? Ты не хуже меня знаешь, что каждое наше действие создаёт огромный резонанс и…
— Это совсем не то же самое, что изо дня в день общаться с женщиной, спать с ней и знать, что она из-за тебя умирает! — неожиданно воскликнул я и осознал, что сделал, разжал кулаки.
Отвёл взгляд от вытянувшегося лица императора. Кашлянув, тот ответил:
— Это глупый мальчишеский идеализм. Такие мысли не для государственного служащего твоего уровня.
Я ниже опустил голову. Старался дышать ровно.
— Сядь, — велел император.
И сам сел. Застучал ручкой по столешнице. Отступив к креслу, я опустился на мягкое сидение. Я тень императора, я обязан ему подчиняться.
***
В домах глав рода имелись архивные гардеробные, где в особой атмосфере на манекенах и вешалках хранилась одежда прежних жильцов. Естественно только та, которую они там оставляли по доброй воле или после смерти.
Саранда предложила мне платья матери Раввера или жён его дяди потому, что они ближе всего к современной моде — пышным нарядам, напоминавшим об эпохе рококо. А можно было взять даже платья почти полутысячелетнего возраста — жены самого основателя, напоминавшие средневековые с расходящимся книзу подолом и длинными рукавами. Кажется, их называли блио или как-то так.
Особенно понравилось белое, с глубоким вырезом и оголёнными плечами. Оно было таким… волшебным. Соблазнительным. И ткань очень нежная, хотя издалека казалась жёсткой, как атлас. Она ласкала пальцы своей неестественной мягкостью. Наверное, очень приятно обнимать кого-то в такой одежде, и если Раввер прижмёт меня к себе…
Родовой браслет налился тяжестью, тянул вниз. Я опустилась на холодный, тут же потеплевший пол. Узор на браслете двигался, словно змеи переползали.
— К нам посетитель, — хрипло произнёс незнакомый голос. — Длор Эоланд Вларлендорский. Мне нужен ваш прямой приказ, чтобы не пустить такого близкого родственника.
— А нельзя его пускать? — я сразу же осознала глупость этого вопроса. — Не пускай, конечно. Ой… Если для отказа нужен прямой приказ, не догадается ли он, что в доме появилась хозяйка?
— Догадается.
— Тогда пускай, — подскочила я, подтягивая руку с неподъёмным браслетом. — И… я ведь… Мне надо спрятаться.
— Можете просто остаться здесь, — посоветовала Саранда. — Если длор Эоланд пойдёт сюда, вы создадите в стене деверь и перейдёте в соседнее помещение.
— О, — я нервно засмеялась. — Как удобно.
Закусила губу, гадая, кто же этот Эоланд такой и зачем здесь появился.
— Длор Эоланд — двоюродный брат хозяина, который стал бы главой рода, если бы хозяин не женился, — ровно пояснила Саранда.
— О… а что он здесь делает? Дом что, пускает близких родственников без ведома хозяев?
— Только будущих наследников, если не было особого приказа. К тому же длорка Нейзалинда, предыдущая наша хозяйка, позволяла ему посещать дом в любое время без разрешения, эти установки остались.
Захотелось присесть. Из пола вылез стул, я опустилась на него и стала ждать ухода незваного гостя. Минуты тянулись медленно-медленно, любопытство делало ожидание невыносимым.
Зачем пришёл двоюродный брат Раввера?
Эоланд мог зайти по вполне обыденному вопросу, но почему-то казалось, что ничего хорошего этот визит не сулил.
Раздавшийся из стены смех заставил меня вздрогнуть.
— Простите, — весело извинилась Саранда. — Не хотела вас испугать.
— Что случилось? — поёжилась я.
Так задумалась о Раввере, что от внезапного звука чуть инфаркт не хватил.
— Длор Эоланд ищет женский брачный браслет. Активно так.
Судя по насмешливому тону, Эоланд ей не нравился.
— А он не боится, что Раввер об этом узнает? — удивилась я.
Хотя Эоланд вполне мог быть настолько глупым, что такого варианта развития событий не предполагал.
— Домом и духами управляет хозяйка. После её смерти установки остаются до появления следующей. Во времена длорки Нейзалинды нам приходилось молчать о визитах Эоланда, если он не разрешал о них рассказывать.
— Почему?
— Потому что длорка Нейзалинда изменяла с ним хозяину.
— О… — выдохнула я. — И вы что, совсем не могли рассказать об этом Равверу? Вам не стыдно было такому попустительствовать?
— На наше отношение к событиям влияет настрой хозяйки. К хозяину мы питаем привязанность вполне искреннюю, так что было стыдно, но рассказать мы не могли. Впрочем, их жизни и так не сплетались в одно целое… Вам надо покинуть гардеробную: похоже, длор Эоланд направляется сюда.
Вскочив со стула, я огляделась по сторонам. Сердце лихорадочно колотилось, хотя я догадывалась, что в обиду меня не дадут.
— Спокойнее, — попросила Саранда. — Представьте, как в боковой стене образуется дверь в соседнюю комнату.
— Я хочу посмотреть, что он будет делать, если зайдёт сюда.
— Проверит, нет ли среди фамильных драгоценностей браслета. Но, конечно, вы можете подсмотреть лично.
— Хотела бы я иметь возможность, как вы, наблюдать сквозь стены, — я подошла к боковой стене и представила потайную нишу с воздухоотводом, слуховым отверстием и широкоугольным глазком, замаскированным под вешалку.
Всё это быстро материализовалось. Забравшись в нишу и закрывшись, я представила, как дверь слилась со стеной.
Надеюсь, Эоланд недостаточно хорошо знает гардеробную, чтобы обратить внимание на новый крючок.
В темноте было тепло, но как-то неуютно. Казалось, Саранда просочиться внутрь и обнимет меня холодными руками трупа. Всё же для меня дух — это привидение. Надо как-то менять отношение к ней.
Пока я думала над внезапной фобией, послышался звук открываемой двери. Я прильнула к глазку. Вход обозревался не очень хорошо, я напряжённо вглядывалась в смутную фигуру.
Покачавшись, мужчина немного неуверенной походкой направился к первому ряду развешанных платьев. Волосы у Эоланда были тёмными, но не чёрными, и лежали тугими аккуратными кудрями. Блеклые брови терялись на гладком, будто обсосанном лице с выпяченным подбородком и губками «бантиком».
В целом парень (мужчиной его назвать язык не поворачивался) был какой-то тщедушный. Может, тёмный фрак и почти облегающие брюки визуально делали его худее, но однозначно он выглядел слабым.
Оглядывая гардеробную, парень подбрасывал в руке монетки.
— А, да! — Эоланд указал в сторону и направился туда.
— Там украшения, — пояснила Саранда.
Я покрылась колючими мурашками.
Отбросив монетки в сторону, Эоланд стал выдвигать из стены ящики и торопливо перебирать содержимое. Он что-то бормотал под нос, но из своего укрытия я слышала лишь «бу-бу-бу». Широкое колье блеснуло, когда Эоланд засовывал его в карман.
«Вор!» — гнев охватил меня, обжог лицо румянцем.
— Проклятье! — Эоланд отскочил от последнего ящика, тут же принялся вталкивать его назад. Тот хрустел. Подняв тощую ногу, Эоланд стал запинывать ящик внутрь. — Хуехунов дом!
С громким треском ящик вошёл на место. Тяжело дыша, Эоланд пригладил кудри и помчался к выходу. Хлопнула дверь.
Наконец я выдохнула. Казалось, гнев Эоланда продолжал давить, отравлять воздух.
— Ч-что он сейчас делает? — Я обхватила себя руками.
— Заходит во все комнаты подряд.
Выбравшись из тесной каморки, я медленно двинулась к стене с ящиками для украшений.
— Значит, он ищет родовой браслет, — задумчиво протянула я, поглаживая свой. — Мне казалось, для заключения брака нужны оба браслета.
— Длор Эоланд женился с помощью родового кольца. Но потом он, конечно, надел бы на жену браслет.
— Значит, хочет подстраховаться, чтобы Раввер не женился?
— Да.
Я потрогала треснувший от пинков деревянный ящик. Удивительно, как дом идеально имитирует материалы. Затем развернулась к шеренгам развешанных платьев. Из-под подола выглядывала монетка с зазубренными краями. Удивлённая столь необычной формой, я подошла ближе и подняла кругляш.
Он оказался шестерёнкой с полусферами чёрных камушков.
— Хм, — встав на четвереньки, я стала искать остальные монеты Эоланда.
Пол задвигался, стаскивая их ко мне, пока не подтянул все пять. Только на одной камушки были красные.
Вроде шестерёнки как шестерёнки, никаких номиналов. Может, здесь по цвету камней стоимость определяли?
— Это деньги такие?
— Нет, деньги выглядят иначе.
— Хм, — ещё более задумчиво произнесла я.
Шестерёнки были с потёртостями, словно их использовали в механизме. Если Эоланд уронил их случайно, он вернётся. Бросив шестерёнки на пол, я отошла поближе к своему укрытию.
— Эоланд не спохватился? — уточнила я. — Не идёт за ними?
Помедлив, Саранда задумчиво произнесла:
— Он в кабинете хозяина. Подсыпает что-то в графин с водой.
Я задохнулась от негодования. С трудом уточнила:
— И вы бы Раввера об этом не предупредили? Не помогли бы?
— При прежних установках — нет. Мы бы этого даже не увидели: длорка Нейзалинда запретила за ним следить.
То есть Эоланд уверен, что Раввер выпьет то, что он ему подсыпал, и никто об этом не узнает… Да что это за родственники такие?
***
Голова гудела. Казалось, аргументы императора утрамбованы в неё слишком плотно и пытаются разорвать череп изнутри.
С точки зрения логики он прав: я хотел служить стране, я получил такую возможность, и даже проклятие можно использовать для усиления государства. А использовать надо всё, ведь от этого зависели судьбы миллионов людей и тысяч длоров. Но…
Я не мог похвастаться восхитительным хладнокровием императора. Не мог легко принимать решения, в результате которых прольётся чья-нибудь кровь или разрушится жизнь. Сколько себя помню, стремился стать таким, но не получалось, всё равно я слышал голос глупого сердца и совести.
Как стать настолько же расчётливым? Как научиться без сожалений обрекать на смерть? Говорят, император обрёл безжалостность, а заодно и нетерпимость к простолюдинам, после смерти сына от рук террориста-черундца. Мне после смертей стольких жён, после всего увиденного при подавлении восстания в Черундии, тоже пора стать равнодушным к любой смерти. Но не стал… и это тяжело.
Тяжело и несовместимо с моей должностью: углубляясь в частное, слишком раскрываешь сердце и не можешь манипулировать общим, потому что решения такого уровня для кого-нибудь всегда имеют негативные последствия.
Я скатывался к частному, ставя судьбу нескольких женщин выше службы.
Но настолько ли я хороший министр внутренних дел, чтобы своё право на должность оценить в несколько жизней?
Вот я и вернулся к вопросу, мучившему меня двое суток назад перед столкновением с Лавентином.
А сколько с того момента событий произошло — впору от отчаяния волосы на голове рвать.
Насколько изменился мой мир.
И… я больше не трепетал от ужаса из-за того, что целый род лишился магии. Теперь я ясно осознавал: трупы в кристаллах источника что-то во мне сломали. Отравили веру в то, что магия длоров — нечто неотъемлемое и священное.
Не божественный дар отняли у семьи Какики, а что-то… непонятное, тёмное.
Остановившись в холле, я глубоко вдохнул.
Я ведь не рассказал императору о своей находке. Надо бы вернуться, но от мысли об этом холодело внутри.
Разумом я понимал, что в отношении меня император прав, но в глубине души, царапаясь и распирая грудь, поднимался протест против столь циничного подхода к жизни, чести. Я длор, и должен всегда оставаться длором, даже если нахожусь на посту. А длоры беззащитных женщин не убивают.
Прикрыв глаза, повторил: «Надо вернуться и рассказать императору о кристаллах».
Но открыв глаза, я зашагал к выходу.
В другой раз.
Слишком много дел, а браслет может потянуть домой. Надо за расследованием проследить, с Лавентином встретиться. И я так и не придумал, как подставить семью Какики, чтобы лишение магии выглядело естественно и не вызвало сильной неприязни к императору.
Слишком много дел.
Выйдя на крыльцо, я застыл. Мороз побежал по коже, лёгкие сдавило, во рту пересохло.
Дядя Вероний, всё такой же высокий и тощий, но изрядно потрёпанный временем и безденежьем, подсаживал в ландо длорку Сарсанну. При всём его росте разница в их весе была такова, что это Сарсанне надо было подсаживать дядю.
— Удачной проверки городского парка, — захлопывая дверцу, елейно пожелал дядя.
Сарсанна оказалась в весьма затруднительном положении: нас с дядей она ненавидела одинаково. Настолько одинаково, что не могла решить, кому из нас позволить насладиться тем, как она осаживает и поливает изысканным ядом его оппонента.
Необходимость кивнуть Сарсанне, пусть и незаконнорожденной, но сводной сестре императора, помогла справиться с приступом панического страха.
Я кивнул. Поджав губы, Сарсанна отвернулась. Ящеры потрусили к воротам.
Мы с дядей остались стоять. Он смотрел на меня, уголок его губы нервно дёргался.
Многие обвиняли меня в злопамятности, но правда заключалась в том, что никакие волевые усилия не помогли мне дать магию дяде — она блокировалась на эмоциональном уровне. Наш родовой источник боялся его так же сильно, как я, поэтому с той минуты, как я стал главой рода, Вероний Вларлендорский лишился магии.
Это не помогало наладить отношения. Если их вообще можно было наладить.
Даже находиться на расстоянии четырёх метров от него невыносимо. Хотелось отступить, но я заставлял себя стоять на месте и ждать, когда подадут карету.
Наконец послышалось клацанье ящерных лап, и моя карета остановилась у крыльца.
Надо было пройти мимо дяди.
Я знал, он ничего мне не сделает. Не сможет — я его тенями в порошок сотру. Но страшно до тошноты.
Шаг за шагом я спустился по каменным ступеням, физически ощущая колкий взгляд дяди. Только забравшись в сумрак кареты, выдохнул, разжал кулаки. Пальцы дрожали.
Я старался дышать глубоко.
Минут через двадцать успокоился настолько, чтобы, несмотря на усилившуюся головную боль, задаться вопросом: что в императорском дворце забыл дядя Вероний?
— Жениться надумал? — сразу спросил Теталард, глядя поверх «Горячих новостей Динидиума», из-за которых император определил меня в няньки Лавентину и его жене.
Кажется, я ненавижу Хлайкери. Искренне так, хотя и нелогично: этой статьёй он просто делал своё дело. Как и все мы.
— Нет, — честно ответил я.
Я же не надумал, а уже женился.
Подойдя к столу своего заместителя, шлёпнул перед ним четырёхсотстраничный отчёт по столичным организациям, толкнул его корешок, чтобы лёг ровно. Теталард вздёрнул густую бровь и, отложив шуршащие газеты, вынул из ящика коробочку с золочёным тиснением «Кондитерской для длоров», отличавшейся заоблачными ценами. Похоже, подарок. Возможно, за то, что закрыл глаза на нарушение.
Да и новый дорогой фрак, драгоценная булавка в галстуке заставили судорожно вспоминать, чем в последнее время занимался Теталард, за что ему могли выразить финансовую благодарность. Вроде ничем существенным…
— Печенье будешь? Что-нибудь пить?
— Нет, — подвинув кресло для посетителей параллельно столу, я сел.
Причин задерживаться здесь не было, но после встречи с дядей сидеть одному в своём кабинете неуютно. Теталард простёр руку над чашкой и короткой вспышкой родового пламени разогрел содержимое.
Едва сдержав порыв сморщиться от острого запаха пряного отвара, я сказал:
— Хочу передать тебе несколько дел.
Шумно вдыхая, Теталард откинулся на спинку кресла. Наверняка подумал, что я готовлюсь уйти. Не слишком хорошо с моей стороны обнадёживать его возможностью занять место, которое шесть лет назад он упустил из-за того, что не успел стать главой рода до того, как мой тесть освободил должность.
Но из-за расследования дела Какики и необходимости оставаться рядом с Леной, выполнять должностные обязанности в полном объёме я вряд ли смогу. Я пояснил:
— Этот год в Охтандии урожайный, они хотят помочь нам с продовольствием. Если мы пойдём на определённые уступки.
— Хорошо, — раскинул массивные руки Теталард. — Но разве международные отношения наша юрисдикция?
— Вопрос затрагивает внутренний рынок.
Я быстро пересказал суть предложения Охтандии, назвал нормативные акты, мешающие договорённости. Теталард записывал тезисы в лежавшем наискосок листе.
Затем я поручил заместителю перетрясти отдел цензуры.
— Да, совсем они от рук отбились, — покивал Теталард, косясь на газету.
Ещё на мне мёртвым грузом висел проект по строительству дешёвого жилья на западной окраине столицы, и я мечтал его кому-нибудь передать, но это госзаказ, огромные деньги, а Теталард питал нездоровую страсть к азартным играм и удачливостью не отличался.
Нет, такое денежное дело ему доверять нельзя: дома должны быть построены так, чтобы не развалились, погребая под собой несчастных жителей.
И вопрос с дорогами Теталарду не доверишь по той же причине.
— Ревизия тюрем в этот раз на тебе, — неохотно решился я: для этого дела необходимо покидать столицу, а я сейчас привязан к дому.
— Хорошо, — согласился Теталард, отчаянно пытаясь сохранить сочувствующий вид.
Но в тёмных глазах проблёскивало предвкушение. Свободных от службы глав родов было не так много, и Теталард вполне мог меня сменить.
— Что ж, пора заняться делами, — вздохнул я и поднялся.
Перед дверью обернулся. Теталард поспешно спрятал улыбку за чашкой.
Надеюсь, уверовав в повышение по службе, он не натворит глупостей.
***
Иногда так хочется верить в хорошее. Вот и я надеялась, что Эоланд вернётся и выльет то, что добавил Равверу в воду.
Но Эоланд не возвращался. И от этого так тоскливо, словно это меня ограбил и хотел что-то подмешать родственник. Мои проблемы с родными вдруг показались несущественными: ну не любили, но и плохого не желали.
Вздохнув, я облокотилась на большой красивый стол в кабинете Раввера. В кожаном хозяйском кресле было уютно. Я словно сидела в объятиях большого тёплого зверя. Запах расставленных на полках книг успокаивал.
С ревнивым удивлением я признавала, что кабинет замечательный: всюду лакированное тёмное дерево, массивные шкафы, лестница на колёсах, чтобы доставать книги с верхних полок. Хотя на мебели хватало завитков, всё выглядело очень по-мужски, очень похоже на владельца. Даже удивительно, что женщина, его не любившая, смогла создать такую Равверовскую обстановку.
Всё здесь было хорошо, кроме графина с непонятной добавкой Эоланда.
Да и шестерёнки могли оказаться не такими безобидными, какими выглядели. Они тускло блестели на тёмной столешнице. Я ткнула пальцем кругляш с красными камнями.
— Саранда, а если бы меня не было, что было бы с этими шестерёнками?
— Они бы остались лежать до следующей уборки в гардеробной.
— И часто вы её убираете?
— Если её не используют активно, то раз в четыре месяца. Значит, мы бы заметили их только через три месяца.
Ну точно неспроста эти штуки в гардеробной оказались. Покрутила шестерёнку:
— Есть догадки о том, что это может быть?
— Нет. К сожалению, мы ничем не можем помочь. На вид обычные шестерёнки… Правда, камни странные.
Выронив шестерёнку, я отдёрнула руку:
— В каком смысле?
— Не могу сказать точнее. Есть в них что-то ненормальное. Ксал тоже так думает.
Эоланд украл ожерелье, подбросил что-то непонятное и что-то подсыпал в питьё. Всё это сошло бы ему с рук из-за попустительства предыдущей жены Раввера… Как же он уязвим. Я бы такого не допустила. Я бы этот дом в крепость превратила, все бы его свойства направила на защиту Раввера.
Собственно, именно так я и сделаю. Даже если мне не суждено остаться здесь в качестве жены, о безопасности Раввера я позабочусь.
***
Перемычку в носу тянуло, хрящик пощёлкивал в такт покачиванию кареты. Я осторожно сдавил нос в том месте, где его сломала химера Лавентина.
Снова на меня накатывал гнев: это чудо даже в министерство не может приехать так, чтобы ничего не разнести. У меня мурашки по коже, стоит вспомнить, с каким грохотом шестилапое чудовище Лавентина носилось по этажам, а уж как эта парочка в меня врезалась, чуть всё не переломав… Нет, пора разрабатывать закон о регулировании ездовых магических существ. А то ездят всякие на химерах, а потом чрезвычайные происшествия случаются.
Я запрокинул голову на спинку сидения и закрыл глаза.
Ситуация с Лавентином раздражала: совсем он распоясался. Можно понять, что известие об исчезновении матери обеспокоило его, но это не повод мчаться ко мне через весь город, пугая прохожих и полицию, с боем прорываться в министерство (достаточно было остановиться у входа и сообщить постовым о цели визита). И тем более не повод сбивать меня с ног.
Пусть последнее случайность, но об этом теперь всё министерство говорит. И о моём сломанном носе. Как бы не появилась очередная статья о потакании Лавентину. А Лавентину пора вести себя как подобает длору. И почему я, министр внутренних дел, должен заниматься его воспитанием? За что мне это всё?!
Нос заныл сильнее. Я начал массировать восстановленный патологоанатомом хрящик.
И ведь это происшествие — мелочь! Если бы проблемы ограничивались «совершенно случайным» нападением Лавентина на министерство, я был бы рад! Но, увы, этот день принёс новые заботы: пропали две матери глав рода, одну чуть не украли, неизвестные нападали на жён глав рода, одну, похоже, убили, а в полиции сочли происшествие несчастным случаем. Даже в Сарсанну, сестру императора, средь бела дня стреляли в городском парке.
Такое чувство, что страна разваливается. Всё идёт прахом, а мы барахтаемся, барахтаемся…
Карета остановилась.
И дурное настроение отступило: дома ждёт Лена, можно будет ненадолго выкинуть служебные дела из головы. Браслет отозвался теплом. Я с неожиданной лёгкостью выскочил из кареты. Ступил на лестницу крыльца и застыл: парадные двери были распахнуты.
Дурное предчувствие стиснуло сердце.
— Лена! — я рванулся вперёд.
Воздух застыл в лёгких, руки и ноги стали невозможно тяжёлыми, я удивительно медленно преодолел лестницу и вошёл в холл. Столик для визиток валялся опрокинутый.
— Лена, — вырвался сиплый выдох, я шёл дальше, но ноги увязали в полу. — Лена.
— А теперь скажи, что ты сделал не так, — раздался приказ дяди Верония.
Меня прошиб холодный пот. Пытаясь вдохнуть, я медленно повернулся на голос и чуть не закричал: лезвие кортика прижималось к шее Лены. Вероний прикрывался ей от меня, скалился из-за встрёпанных светлых прядей. По бледным щекам Лены струились слёзы, блестели, точно слюда.
Вероний держал Лену за талию, на лезвии до боли знакомого кортика играли блики свечей.
Этого не может быть.
— Давай же, заставь свою тупую голову работать, — гневно требовал дядя. — Соображай быстрее, что ты сделал не так, иначе я удвою наказание.
Мысли заметались всполохами: что я сделал не так? чем не угодил? где ошибся?
Дядя всегда давал возможность самостоятельно найти просчёт, только это почти невозможно, когда задыхаешься от ужаса, когда все мысли сосредотачиваются на остром лезвии, всё сильнее прижимающемся к нежной шее.
«Отпусти её», — должен крикнуть я. Не могу, но я должен потребовать, должен защитить… В потемневших глазах Лены такой ужас, что мне становится в тысячу раз страшнее. Как так получилось? Что я сделал не так? Что не предусмотрел?
— Думай, — приказывает дядя.
«Думай, — приказываю себе, ломая паралич. — Действуй. Нет, думай. Нет, действуй. Спасай».
Лезвие скользит по нежной девичьей коже. Надо абстрагироваться от того, что это Лена, потому что если отвечу на вопрос неправильно, будет хуже.
Лена…
Острие кортика ползёт по сонной артерии.
Ле-на…
Усилием перевожу взгляд на лицо дяди, почти скрытое волосами Лены.
— Я женился на ней, — в горле пересыхает. — В этом моя… мой…
— У неё дурная кровь, — скалится дядя. — Мы длоры Вларлендорские, наша кровь священна. Как ты посмел нас опозорить?!
Лезвие вспарывает кожу, та покрывается чешуйками, тело трансформируется. В руках дяди агонизирует мой согр Гласт, сучит когтистыми лапами, умоляюще таращит глаза. Кровь брызжет, заливает моё лицо.
Вскрикнув, я проснулся в карете. Сердце бешено стучало. Мысли путались, но главная усмирила панику и тошноту: с Леной всё в порядке.
Это был сон.
Я провёл дрожащими пальцами по влажному лицу, но крови Гласта на нём не было. Моего согра, моего друга, которого дядя убил и разделал на моих глазах, а потом заставил есть приготовленное из него жаркое, потому что в охотничьем состязании среди юных длоров мы с ним заняли второе место, а Вларлендорским ничего второсортного не нужно.
Я медленно вдыхал и выдыхал. Чувствовал запах того мяса, и внутри всё сжималось.
А сон… это был просто кошмар. И к дому я с обеда приставил охрану. Надо проинструктировать их, чтобы даже родственников не пускали. Особенно их!
Отголоски страха сменились гневом.
Сколько можно?! Я давно глава рода, министр внутренних дел, а дядя Вероний до сих пор влияет на мою жизнь. Приходит в кошмарах, если кажется, что я делаю то, что его разозлит.
А брак с Леной — о да, это точно выведет его из себя. Сердцебиение учащалось от смеси азарта и ужаса, ведь если подумать, я сделал практически невероятное, то, что мои родные даже в кошмарном сне предвидеть не могли: я женился на простолюдинке. Пожалуй, это самый дерзкий поступок в моей жизни. Даже более дерзкий, чем драка с дядей за родовой браслет.
Я нервно засмеялся. Карета остановилась. Открыв дверцу, я уставился на ворота в окружавшей дом стене. Почему мы не у крыльца? А, да, я же хотел проинструктировать охрану. Старший подбежал ко мне.
— Если меня нет дома, без моего письменного разрешения никого не пускать.
— Так точно, — вытянулся полицейский.
— Даже если это будут Вларлендорские — не пускать.
— Так точно.
— Отвечаете головой.
— Так точно.
Военная дисциплина — это так приятно. Иногда. Я снова забрался в душную карету. Домой, скорее домой. Надо на всякий случай передать Лавентину платье для его жены, на случай если они не найдут гардеробную в своих почти развалинах. И можно будет отдохнуть… с Леной.
Опять сердце забилось чаще, на этот раз от предвкушения. Словно на свидание собрался… я горько усмехнулся.
Да, я с приятным волнением ждал встречи, глупо отрицать очевидное. Родовой браслет даже не пытался тянуть. Я сам хотел домой. Выскочил из кареты и взбежал по крыльцу к открывающимся дверям. Это так непривычно — раньше они отворялись, когда я подходил вплотную, а тут ещё не все ступеньки преодолел, а дом уже призывал скорее войти.
— Ксал, упакуй и принеси платье для представления императору, — крикнул я с порога и остановился в холле. Когда надо, родовой браслет почему-то не спешил указать направление. — Где Лена?
— Я здесь, — отозвалась она от дверей в столовую, где стояла в моём страшном сне, пленённая дядей.
Волосы вставали дыбом, хотя я понимал, что Верония рядом с ней быть не должно.
Развернулся. Лена стояла одна. В белом платье, нежно обнимавшем её тело. Обнажённые плечи проглядывали сквозь волосы. Широкие длинные рукава и расширяющийся книзу подол делали её фигуру воздушной и нереальной, словно она принцесса из сказки. Теребя браслет, Лена медленно краснела. Её глаза потемнели.
Меня окатило жаром, я тяжело сглотнул. В ушах ревело, я едва расслышал голос Ксала:
— Платье готово.
С трудом сообразил, к чему это относится. И сипло приказал:
— Прикажи сопровождавшему меня офицеру, пусть передаст это Лавентину на случай, если у него возникнут проблемы с гардеробной…
Почему браслет бездействовал? Как же хотелось, чтобы он потянул меня к Лене. Но он не тянул. Я неуверенно шагнул к ней.
«Мы длоры Вларлендорские, наша кровь священна. Как ты посмел нас опозорить?!» — прогремел голос дяди Верония.
Мотнув головой, я подошёл к Лене и обнял её, прижался щекой к макушке. Сердце билось так быстро, что кружилась голова. Корсаж у платья был мягким и тонким, я ощущал сквозь него тепло тела, и сама ткань очень мягкая, почти невесомая. И обнажённые плечи, по которым так приятно скользить пальцами.
Лена запрокинула голову, и я прильнул к её приоткрытым тёплым губам…
***
Раввер придавливал к стене своим большим сильным телом, бесконечно нежно и страстно целовал, то посасывая губы, то проникая языком в рот, то впиваясь долгим, вытягивающим поцелуем. Я вся горела, возбуждение прокатывалось по телу волнами дрожи.
Но надо рассказать о Эоланде.
Упёршись ладонями в грудь Раввера, я стала его отталкивать. Сначала слегка, потом сильнее. Он оторвался от моих губ и, стиснув челюсти, прижавшись лбом к моему лбу, тяжело дышал. Его волосы щекотали мои скулы.
Меня тоже трясло от желания, но…
— Пока тебя не было, — пробормотала я срывающимся сиплым голом и облизнула пылавшие губы, — приходил Эоланд, он искал родовой браслет и что-то подсыпал…
Отпустив мои бёдра, Раввер отступил. В мутном от страсти взгляде разгорался гнев.
— Что?
— Он меня не видел, не переживай… — поспешно заверила я.
— Я переживаю не об этом, — Раввер сжал мои плечи. Резко убрал руки и снова отступил на шаг. Глубоко вздохнув, запустил пальцы в волосы и запрокинул голову. — Подожди, мне надо немного опомниться.
— Понимаю, — нервно усмехнулась я. Колени подгибались, я с трудом сдерживаясь, чтобы не съехать по стене на пол. — Пойдём в кабинет, всё покажу.
Раввер направился было туда, но вернулся и поддержал меня под руку. Обнял за талию. Мне стало жарко, ноги ещё ослабели. Я пьяной походкой рядом за Раввером. Склонила голову на плечо, вдыхая мускатный с оттенком лаванды запах одежды. Прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Так хорошо, так уютно… жаль, это ненадолго.
Мы брели по коридорам, свернули в кабинет.
Раввер застыл, оглядываясь по сторонам. Я тоже огляделась: вроде всё по-прежнему. И тут догадка озарила меня:
— Кабинет выглядел иначе?
— Да. Спасибо, этот вариант мне нравится значительно больше. И лестница — её мне очень не хватало. И как можно считать, что она не вписывается в интерьер? Отлично же вписывается, — как-то нервно произнёс Раввер, крепко обнял меня и замер.
Я слышала учащённый стук его сердца. И ощущала какое-то волнение, почти страх.
— Что-то случилось? — прошептала я.
Вдруг отчётливо почувствовала, что да, случилось. Что-то его испугало.
— Тебе не нравится кабинет?
— Нравится. Очень. Я таким и хотел его видеть.
Но тревога не отпускала. Я попыталась развеять её разговором:
— А как это получилось, ведь осознанно его изменить я не пыталась.
— Несоответствие между твоим представлением о кабинете и его реальным видом было слишком сильным, дом это исправил, — Раввер запустил пальцы мне в волосы, мягко поглаживал.
— Ой… — Я испуганно дёрнулась. — Получается, Эоланд заметил, что кабинет стал другим, и догадался, что ты женат?
Раввер отстранился, пристально разглядывал моё лицо, будто увидел что-то новое:
— Не обязательно. Кабинет мог измениться непосредственно перед твоим появлением в нём. Ксал?
— Да, так и было, — отозвался безликий мужской голос.
С видимым усилием Раввер отошёл от меня к столу, на котором лежали шестерёнки и блестел кувшин с водой. Мне было не по себе, голос прозвучал неуверенно:
— Эоланд украл ожерелье. Подбросил это и что-то насыпал в графин с водой.
— Он что, идиот? — Раввер взял шестерёнку. — Духи бы мне рассказали.
Сердце кольнуло, я потупила взгляд:
— Вот здесь ты ошибаешься. — Совсем не хотелось говорить, что даже дом был ему враждебен. Но надо. — Твоя предыдущая жена велела не замечать появлений и действий Эоланда.
Даже не глядя, я ощутила, как напрягся, помрачнел Раввер.
— Ясно, — глухо обронил он.
Подойдя, я уткнулась лбом в его плечо. Раввер насмешливо-брезгливо добавил:
— Можешь не говорить, за что ему было такое послабление. И так догадываюсь.
— Я не собиралась, — нащупав его ладонь, переплела его пальцы со своими. Не сразу, но он сжал мою руку в ответ. Погладил тыльную сторону ладони большим пальцем. Я тихо добавила. — Духи считают камни в шестерёнках странными. И… может, в графин добавлено что-то не совсем опасное. Ну, может, это только дурная шутка.
— Ксал, половину воды перелей в бутылку и передай офицеру сопровождения, когда тот вернётся от Лавентина. Пусть отвезёт в лабораторию особого отдела на анализ.
Графин провалился в стол.
Остались шестерёнки. Раввер положил ту, что сжимал в свободной руке, к остальным.
— Шестерёнки тоже пусть в особом отделе проанализируют… — (Они утонули в столешнице). — Мне следовало заняться воспитанием Эоланда. Но я проявил слабость, позволив ему расти вместе с матерью и отчимом за границей. Поддался на уговоры женщины не отнимать единственного сына, и чем это обернулось? Иногда мне кажется, что сострадание… просто недопустимо.
Сердце будто пронзило льдом. Стискивая ладонь Раввера, повернулась, поймала его злой взгляд.
— Нет, Раввер, ты неправ. Сострадание необходимо. Иногда оно заканчивается плохо, но без него нельзя.
Морщинка между его бровей чуть разгладилась, губы изогнулись в горькой усмешке:
— Я заметил, что чем выше должность, тем чаще приходится сталкиваться с человеческой подлостью. Такое чувство, что ничего доброго и светлого в людях быть не может.
Высвободив руку, я сжала лицо Раввера в ладонях:
— Может. В мире очень много хорошего. И я… я тебя не предам.
Раввер болезненно на меня смотрел. Причин верить мне у него не было, но от его недоверия стало больно. Я уткнулась ему в грудь.
Как бы я хотела объяснить, что совсем не верить в людей… неправильно, разрушительно. После этого внутри остаётся выжженная пустыня. Только надежда на лучшее может спасти от отчаяния.
Ладони Раввера скользнули по моим плечам.
— Мне хочется в это верить, — прошептал он.
— Не предам…
Его руки переместились на мою спину, прикосновения стали крепким объятием.
В сумраке спальни громче и чаще зашелестело дыхание Раввера.
«Спи-спи-спи», — взмолилась я, стискивая кулаки, надеясь, что в этот раз он не проснётся. Раввер вздрогнул. Рухнувшая надежда оставила в сердце тоску.
Это было девятое пробуждение Раввера за последние минут двадцать. Браслеты держали нас очень близко друг к другу, и он решил отдохнуть. Но не мог.
Уткнулась носом в его плечо, потянула руку за запястье. Не сразу, но Раввер поддался, я нырнула под локоть, скользнула вверх и устроила голову на плече, обвила его грудь рукой. Благо расстояние между браслетами позволяло. В ответ Раввер обнял, прижал к себе. В рубашке с расстёгнутым воротом и брюках он казался ближе, чем когда прятался за многими слоями одежды. Так и тянуло провести пальцами по обнажённой груди.
В кольце сильных рук было бы совсем хорошо, не переживай я из-за этой нервной бессонницы. Мучительно наблюдать, как сильный человек проигрывает страху. Мучительно не иметь возможности помочь. Я лежала рядом, слушая, как замедляется сердцебиение Раввера.
«Спи», — уговаривала мысленно.
Сама пыталась отвлечься: вспоминала поцелуи в кабинете, как мы обедали, и я намного увереннее использовала приборы. Как, не выдержав, спросила, что Раввер собирается делать с Эоландом, а тот ответил, что посмотрит по результатам лабораторных исследований.
Выровнявшееся дыхание Раввера вновь сбивалось, он вздрогнул, судорожно вцепился в моё плечо. Мгновение — и Раввер обмяк, погладил мою нывшую от сильного давления кожу.
— Будь осторожна, Лена, — прошептал, продолжая гладить. — Пообещай, что будешь осторожна.
— Буду.
— Защитные свойства дома небезграничны, родственников по крови он принимает за своих, а ты… ещё не полноценная хозяйка. Никому не верь, кроме меня, — он всё гладил моё плечо, вдыхал глубоко, отчего голос звучал странно надломлено. — И ещё Лавентину можно. Он ходячая катастрофа, но намеренно вреда не причинит.
— Как он выглядит?
— Лохматый, рассеянный, — почти прошептал Раввер и прижал ладонь к своему лбу. А я вспомнила молодого мужчину, толкнувшего меня в междумирье. — Пожалуйста, будь очень осторожна, не выходи из дома даже в сад. А если со мной что-нибудь случится, обратись за помощью к Лавентину. Это он открыл портал.
Холод и мурашки пробежали по коже. Я торопливо уверила:
— С тобой всё будет в порядке.
— Если нет, зови Лавентина, его знают все.
Что же это за местная лохматая знаменитость? Я бы спросила, но сейчас меня волновал только Раввер. Осмелев, погладила его грудь, обвила бедро ногой.
— Похоже, я не усну, — прошептал Раввер. — Лучше заняться делами.
Он приподнялся на локте. Родовой браслет заскользил по моему запястью, разогреваясь. Низ живота налился жаром возбуждения, в коже вспышкой пробудилась сверхчувствительность. С губ сорвался стон, я выгнулась, сгорая от желания. В висках зазвенело от страсти.
— Тихо, тихо, — зашептал Раввер. Каждое его движение, даже вдохи, отзывалось в моём теле всплесками сладостного томления. — Тихо…
Остро ощутимая сквозь сорочку ладонь трепетно заскользила по моей шее, груди. Я выгнулась навстречу. Рука обвилась вокруг талии, Раввер прижался, целуя. В голове мутнело от желания, всё кружилось. Сильные пальцы судорожно метались по телу, пока не пробрались под сорочку, отвлекая от ощущения глубокого поцелуя.
Как Раввер целовал… Я едва соображала, что расстёгиваю его рубашку, тяну с плеча.
«Остановись! — призывала себя. — Проклятье ведь…»
Но пылавшее тело само двигалось навстречу. Освободив мой рот, Раввер заскользил поцелуями по шее. Затрещала сорочка. Влажное прикосновение к соску, давление губ — и снова я извиваюсь, постанываю, пытаясь собраться с мыслями.
Пытаюсь остановиться.
Но как? Если желание слишком велико…
Взываю к разуму. Я же… я же… «Мне это и нравиться не должно», — внезапно вспоминаю я. И пытаюсь вызвать отвращение к происходящему, вытягиваю из прошлого образ, как сидела запертая на кухне, под столом, пока мама развлекалась с любовником и, слушая стоны, звуки соединяющихся тел, по-детски клялась, что сама никогда не займусь этой мерзостью. Но прикосновения Раввера, поцелуи, щекотный жар его дыхания плавили мысли. Буйство приятных ощущений никак не вязалось с тем, что когда-то пугало. Совершенно не вязалось, даже усилием воли.
В объятиях Раввера всё то дурное было слишком далеко, не со мной. Я обнимала Раввера, тянулась к нему, хотела его и остаться ним. Послушно раскрыла губы — и жадно ответила на поцелуй. Мы соприкасались обнажённой кожей, я чувствовала тяжесть Раввера, его возбуждение. Дрожь предвкушения прокатывалась по телу.
Разум утопал в желании, и в тот миг, когда я поняла, что никакое проклятие не удержит от близости с Раввером, словно лопнула струна, браслет стал невесомым. Одурение схлынуло, оставив просто желание.
Со стоном Раввер скатился с меня. Дышал, словно загнанный зверь. Без него было холодно. Я с трудом повернула голову: из закушенной губы Раввера струилась кровь. Он смотрел в потолок, ноздри трепетали.
Приподнявшись на локте, зажмурившись, Раввер попытался сползти с кровати. Во рту пересохло, я кинулась ему на грудь, обхватила за плечи.
— Лена, я не сдержусь, — прорычал Раввер.
По коже метнулись мурашки.
И я понимала, что делаю глупость: он не маленький, сам в ванной снимет напряжение. И дело это не моё. Только… Раввер слабо дёрнулся.
— Уходить необязательно, — прошептала в ключицу, в часто вздымающуюся грудь. С почти ужасом провела ладонью по плечу, переместилась на его живот, ниже. Вспыхнуло в голове разрядом молнии: «Что я творю?» — Я помогу.
— Зачем?
Наверное потому, что не хотела отпускать, не хотела, чтобы он сейчас оставался один, даже если привык всё переживать самостоятельно…
***
Жёлтый свет озарял задумчивое лицо Лены, искрился на мокрых волосах, в пушистой пене. Полулёжа в ванной, я под пузыристым покровом держал Лену за талию, поглаживал плавный изгиб бедра.
Лена смотрела в сторону, будто обдумывала случившееся. Я сам не мог поверить, что она ласкала меня по доброй воле, что мои мужские потребности восприняла с таким пониманием и участием, что ей это всё понравилось.
Казалось, в комнате темнело. Меня давила мысль, что если бы Талентина не совсем меня отвергала, а иногда… Если бы мы с ней помогали друг другу избавляться от чувственного напряжения так же, как сделали сейчас с Леной, то могли бы перетерпеть год без подтверждения брака.
«Нет, — сердито оборвал рвавшие душу сожаления. — Это всё — пустые догадки. Цель брачных чар — наследник. Взаимные ласки делают ситуацию приятнее, но проблему не решают».
Вынырнув из омута воспоминаний в ярко озарённую ванную, я внимательно посмотрел на Лену. Она выглядела слишком грустно. Сердце начало заходиться.
— Ты сожалеешь о своём предложении?
Моргнув, Лена покачала головой:
— Нет. Почему ты так решил?
Очерчивая указательным пальцем её пухлую нижнюю губу, неожиданно произнёс:
— Умом я понимаю, что вполне способен привлечь внимание и возбудить нежные чувства, но мать меня не любила и не скрывала этого, отношение отца я не помню, дядя-опекун меня ненавидел, его жёны презирали, моя первая жена испытывала ко мне отвращение, вторая скоро возненавидела, третья так ревновала к прошлому, что её отношение стало похоже на ненависть, а четвёртая вышла за меня ради денег и не уважала настолько, что изменяла со многими мужчинами. Служба сделала меня для многих страшным врагом. На уровне чувств мне трудно поверить и даже предположить, что кто-то будет меня не то что любить, а хотя бы относиться с нежностью… и пониманием к моим потребностям.
Шумно вдохнув, Лена наклонилась и, разогнав пену, прижалась к моей груди. На миг перехватило дыхание. Пальцы запутались в кончиках волос, плававших над спиной Лены. И столько нежности в простых объятиях, что защипало в глазах. Я крепче прижал Лену… так хорошо.
«А ведь теплота, ласка и привязанность — всё, что мне действительно нужно от жены», — мелькнула крамольная мысль, я попытался напомнить себе, что моя избранница должна быть длоркой, обладать связями, иметь безупречные манеры, но… Почему-то жёны, подходящие под эти критерии, счастья мне не принесли. Да и я счастливыми их не сделал.
Каждый изгиб тела лежавшей на мне Лены манил, будоражил, но хорошо было не из-за этого. Не только из-за этого. Близость вызвала нежное волнение. Слишком хорошо… и ненадолго.
Ужас затопил меня, я не мог дышать: скоро я так или иначе потеряю Лену навсегда. С усилием втянул воздух. Давил нахлынувший страх.
— Тогда что тебя расстроило? — я гладил Лену по спине. — Почему ты задумчива и грустна?
Лена усмехнулась мне в ключицу, по телу волной пробежало приятное ощущение, изгоняя холодные отголоски страха. Я скользил пальцами вдоль позвоночника Лены, по краям лопаток, сквозь пену к шее.
— Немножко стыдно стало, что сделала первый шаг…
Горячее тело прижималось к моему, всполохи жара разливались по крови, поднимались по позвоночнику, одуряя разум. Уже хотелось повторить. Потребовалось усилие, чтобы понять ответ Лены. Я обхватил её за плечи:
— Сам я бы не предложил, могу только радоваться, что ты сделала это.
Колени Лены сжались вокруг моих бёдер, она приподнялась и застыла, ощутив давление плоти. Сердцебиение зашкаливало. Лена сдвинулась назад, избегая опасной близости. Снова зашептала в ключицу:
— И теперь мне кажется, что ты думаешь обо мне плохо.
— Я сейчас вообще думать не могу, — сознался я, притягивая её к себе, вынуждая прижаться крепко-крепко.
Шумно выдохнув, Лена уставилась на меня. Её широко раскрытые глаза почернели. Светлые радужки исчезли за зрачками, и казалось, на меня смотрит сама тьма.
В груди стало тесно, словно в ней что-то росло, заполняло пустоту. Такое знакомое в прошлом, но теперь другое — чувство щемящей нежности вперемешку с желанием. Где-то на границе восприятия трепыхался, боролся с наплывом эмоций разум, но я уже изменился, новое чувство вплавилось в меня, ласковое и горькое, убийственное. И всё, что я мог сделать — наклониться к Лене и поцелуем запечатлеть разверзавшуюся в груди бездну и мысль, подарившую иллюзию бесконечного падения: я влюбился…
Мне казалось, Раввер рассердится на то, что посиделки в ванной его задержали. Но он был странно отстранён, будто не опаздывал на приём к императору. Это отрешённое спокойствие пугало больше гнева.
Мурашки побежали по спине, я плотнее укуталась в одеяло. Раввер вернулся из гардеробной в красном с золотом одеянии и, сев возле трюмо, стал расчёсывать волосы. С постели я видела в зеркале его бледное ничего не выражающее лицо.
Может, он всё же изменил отношение ко мне, счёл, что я развратная? Но это предположение не вязалось со «Спасибо», которое Раввер прошептал мне в этой постели. Не вязалось с разговором в ванной, когда он признал, что моей инициативе рад, а потом осыпал поцелуями и на сбивчивые пояснения, что в нашем мире информация о сексуальной стороне жизни тайной не является и в принципе доступна на каждом шагу, ответил, что плохо обо мне не думает.
Может, поверить? В конце концов, Раввер министр внутренних дел, помимо меня у него много дел и наверняка полно причин для мрачной задумчивости.
Рука с расчёской застыла на полпути к кончикам длинных волос, Раввер сидел с закрытыми глазами.
— Что случилось? — я приподнялась на подушках.
Помедлив, Раввер ответил:
— Думаю о несправедливости жизни, — он довёл расчёску до конца пряди и положил на столешницу.
Медленно приблизился — с каждым его шагом моё сердцебиение учащалось — и наклонился, глядя прямо в глаза:
— Лена, пожалуйста, пока меня нет дома, будь осторожна.
Раздался хриплый голос:
— Простите, что отвлекаю, но пришёл ответ из лаборатории особого отдела.
А затем из стены выплыл дементор и протянул Равверу конверт с крупной сургучной печатью. Открыв рот, попыталась вдохнуть, но вышло только с третьего раза, когда в пальцах Раввера щёлкнула разломленная печать.
Смесь изумления и страха сменилась вниманием: я хотела знать, что подсыпал и подбросил Эоланд.
Раввер быстро пробежался взглядом по листу, ещё раз. Я подалась вперёд:
— Что там?
— В воде обнаружили алхимическую вытяжку яда жёлтой смерти, — нахмуренные брови Раввера подрагивали.
— Алхимическая вытяжка?
— С помощью алхимии можно любой яд сделать прозрачным и безвкусным, усилить… — Он перечитал письмо. — Концентрация такая, что мне хватило бы половины глотка.
Он стоял мрачный и отрешённый.
— Раввер? — тихо произнесла я. — Шестерёнки?
— Просто шестерёнки…
— Но…
— Моя вторая жена умерла от укусов змеи жёлтая смерть. — Раввер судорожно потёр лоб. — Показания духов в суде не принимают, но если бы Эоланд стал главой рода, а его жена приказала бы им говорить, что я сам выпил этот яд…
— Люди бы решили, что ты не выдержал чувства вины или что-то в этом роде… Какая подлость.
Вскинув на меня взгляд, Раввер стиснул письмо.
— Лена… Я приставил к дому охрану, но… их ведь могут подкупить. Или обмануть. А я уезжаю на половину ночи или больше. Пожалуйста, на время верни кабинет в прежний вид и создай себе спальню в подвале.
Он так смотрел, что я поняла: сомнения в его хорошем ко мне отношении — глупость. А родственнички такие — это страшно. И наверняка больно. Я потянулась вперёд, встала на колени, и Раввер приблизился.
— Обязательно всё сделаю, как ты попросил, — я дотянулась, обвила его шею в покрове длинных волос, притягивая к себе, вдыхая запах свежей одежды.
Раввер был напряжён, как перетянутая струна. Я дышала ему в шею, гладила по волосам, и он выдохнул, сел рядом, обнимая меня в ответ. Зашелестел выпавший лист бумаги.
— Всё сделаю, — прошептала я.
— Хорошо, — Раввер крепко прижал меня к себе, пуговицы и навершие шейной булавки холодили и кололи мою обнажённую кожу, но это мелочь в сравнении с возможностью побыть в объятиях Раввера ещё немного, его поддержать.
***
Я вышел на крыльцо. Надвигался вечер. Прохладный воздух ласкал разгорячённую кожу, я вдыхал его: наполненный множеством цветочных запахов, неожиданно вкусный. Голову кружило, как от вина.
Мысли метались, не позволяя сосредоточиться. Я опаздывал. У Лены красивые губы, их сладко целовать. С Эоландом надо что-то делать. Хочется назад к Лене. Я должен проследить за Лавентином. Не до его выходок. Нужно спешить. Обязательно надо усилить охрану дома. Так не хочется уходить от Лены. Остаться бы с ней…
Тряхнув головой, стал спускаться к карете. Ящеры нетерпеливо дёргали хвостами.
Между мной и дверцей возник привратный дух с новым посланием, на этот раз с печатью полиции. Принимая письмо, сообразил, что вид духа мог выдать факт моей женитьбы.
— Ты курьерам показывался? — хмуро спросил я.
— Нет, просил вложить письма в отверстие в стене.
— Молодец.
И такой вариант мог вызвать подозрения, ведь раньше дух материализовывался, но это лучше, чем демонстрация нового облика.
— Хозяйка очень хочет, чтобы мы… — Он вдруг встал на землю двумя ногами, лохмотья втянулись в чёрный костюм с золотым шитьём, из уродливого отростка выплавилось знакомое красивое лицо, пухлые губы растянулись в улыбке. К привратному духу вернулся облик, созданный Нейзалиндой. — Как видите, хозяйка очень хочет, чтобы всё было, как вам надо. Дом будет выглядеть так, словно её нет.
Неприятно дёрнуло в груди.
«Это совсем не то, чего я хочу…» — пронеслась яркая мысль следи сумбура прочих.
— Хорошо, — коротко кивнул я. — Передай ей мою благодарность.
Тревога поселилась в груди, стало трудно дышать. Взломав сургуч, я быстро прочитал выжимки отчёта об обнаружении тела матери длора Какики и первичного заключения патологоанатома.
Личные переживания задвинулись на задний план: зачем кто-то убил её в один день с сыном? Это связано с потерей магии? Кто, как и зачем это сделал?
Поехать бы сейчас в полицию, в особый отдел, поставить всех на уши, заставить рыть носом землю. Но конспирация, будь она неладна. И приём во дворце, будь он неладен вдвойне.
Быть нянькой Лавентина — изощрённое наказание для провинившихся придворных. Мне оно выпало впервые. Может, повезёт, и Лавентин хотя бы ради жены ничего не учудит?
Я запрыгнул в карету, она резво тронулась.
«Только бы Лавентин ничего не натворил», — повторял про себя, изгоняя слишком жаркие и тревожные мысли о Лене.
Карета мерно покачивалась, и меня клонило в сон. Он налетал урывками: лицом дяди, фонтанами крови, кожей Лены в алых брызгах, её посиневшими губами, её поцелуями, жаром прижимающегося ко мне тела, мёртвым лицом Талентины, ощущением, что трескается со смертью пары браслет… и снова поцелуями, лихорадочным бегом по тёмному саду, залитым кровью кварталом алверцев в Черундии, истерзанными телами соотечественников, летящей на меня пастью жёлтой смерти, лицом Лены, бледнеющим, с хлынувшей по губам кровью.
Карету открыли. Тяжело дыша, я смотрел на каменных грозных женщин дворцового фасада.
— Чета Бабонтийских здесь? — сипло спросил я.
— Да.
Они хотя бы не опоздали, уже хорошо. Надеюсь, и с остальным не подведут.
***
Едва Раввер ушёл, я занялась обустройством спальни внизу. Беспокойство за него навевало мрачные цвета, но я усиленно рисовала в воображении просторную оранжево-жёлтую комнату, даже не комнату, а террасу с коринфскими колоннами и имитацией вида на виноградники. В четырёх углах выросли амфоры с пышными белыми цветами, похожими на пионы, но пахшие розами.
У стены поднялась большая кровать под золотым шёлковым покрывалом. По полу расползлись тигровые шкуры. Когда из стены выплавлялось огромное зеркало, затрепетало внутри: можно будет посмотреть на нас с Раввером. Дыхание участилось, к лицу приливала кровь, а в голову закралась мысль, что зеркала ещё над кроватью вешают, чтобы смотреть.
На потолке тоже заблестело зеркало.
Это уже чересчур. Усилием воли изменила его на расписное небо.
И теперь никакое понимание, что нахожусь в подвале, не могло убедить обманутый иллюзиями разум, что я в замкнутом помещении. Не хватало только свежести воздуха и запаха полей. Я представила систему воздухоотводов. Потянуло вечерней свежестью…
Окинув комнату придирчивым взглядом, сделала софу, журнальный столик и секретер с креслом, чтобы Равверу было где поработать.
Снова огляделась: хорошо. Только моё отражение в зеркале какое-то растрёпанное, как воробушек зимой. Я поправила халат, выглядывавшие из рукавов и воротника кружева новой сорочки.
Села на кровать и стала ждать Раввера.
***
«Это же Лавентин, — повторял себе. — Глупо было надеяться, что он последует правилам».
И тут же начинал себя неистово корить: следовало приехать вовремя! Надо было их проконтролировать.
И дурная мысль: «Император меня убьёт».
В том, что в приходе Лавентина и его жены в непотребном виде виноватым буду я, сомнений не возникало.
Но как Лавентин додумался позволить жене явиться в одежде её мира? Как у него язык повернулся защищать это её право на комфорт, если это выглядит непристойно? А она… Она защищала его, перечила мне!
Мы все надеялись, что если не мать, то хотя бы жена сделает из Лавентина приличного длора, а это его иномирное чудо и само творило невесть что, и его поддерживало. Скандал.
Это точно выльется в скандал.
И то, что это поможет отвлечь внимание от проблем на острове длоров и исчезновения рода Какики, не успокаивало. Выходка жены Лавентина бросала тень на Лену… если вдруг представлю её в обществе. Лена никогда не отмоется от звания дикарки, только что полученного Сашей. Разговаривать с этой невозможной девицей я не мог.
А Лавентин наслаждался произведённым эффектом.
Страшно осознавать, что этот ужас происходит из-за моего недосмотра. Лучше бы я остался с Леной, хотя бы не пришлось поминутно о ней волноваться…
«Ну же, скорее», — торопил время, но оно, как назло, замедлилось. Невыносимо долго мы сидели в малом тронном зале. Я ждал, что ещё сотворят безумные новобрачные. Издаваемая дворцом музыка отчаянно фальшивила, выдавая смятение его хозяйки, императрицы. Она славилась способностью контролировать эту громадину, и вдруг такой конфуз…
Ужин тоже тянулся одуряюще долго. Кусок не лез в горло. Я не смотрел в сторону жены Лавентина, чтобы не увидеть, что ко всему прочему она пользоваться столовыми приборами не умеет. А она наверняка не умеет: если Лавентин не позаботился о её платье, то о манерах за столом подавно забыл, даже если сказал, что всё ей объяснил.
Император отлично изображал равнодушие, но по его застывающему взгляду я понимал: он в гневе.
На этот раз Лавентин перешёл все границы: открыто проявил неуважение к императору. Я задыхался от возмущения. Попробовал негодование заесть дичью с вином, но меня мутило.
Собственно, у всех сидевших во главе стола с аппетитом были проблемы.
Я заставлял себя есть. Представлял, что ужинаю с Леной, и ел. Она бы рядом со мной сейчас достойно смотрелась. Но без подготовки я бы её не повёз: некоторые длорки зубасты, они её словесно растерзают, стоит мне отойти.
Утешался тем, что позже, когда мужчины уйдут в отдельный зал, предоставив женщинам возможность наедине поговорить о своих глупостях, я доберусь до Лавентина и, пока его нахальная жёнушка далеко, скажу всё, что думаю о его выходке. Уверен, желающих высказаться будет много.
Лавентин, похоже, тоже был в этом уверен, потому что с нами идти не захотел. Упёрся возле закрывшихся дверей женского зала:
— Я не оставлю жену одну.
Императору хорошо, он первый ушёл на мужскую половину и не обязан реагировать на это безобразие.
— Лавентин, — я попробовал взглядом воззвать его к здравому смыслу. Словами попробовал: — Это женская половина, а ты…
— Видимо решил покинуть мужской стан, — хмыкнул проходивший мимо военный министр Алвер. — Что ж, женщине капризы в стиле Лавентина простительны.
— Мужчине непростительно оставлять женщину в беде, — спокойно заметил Лавентин и толкнул дверь.
Та не поддалась. Похоже, вход для длоров на женскую половину императрица (бедные её нервы, у меня до сих пор мороз по коже от тех искажённых мелодий) предусмотрительно заблокировала.
— Пойдём, — предложил я спокойнее: всё, деваться Лавентину некуда.
— Сейчас, — рассеянно отозвался он и пошёл в противоположную малому мужскому залу сторону.
Следовало идти за ним, проследить, чтобы глупостей не наделал… Висок начало ломить болью. Не хочу.
Развернулся в противоположную сторону: почти все перебрались в малый зал. Опаздывающие поглядывали на меня. Многим до дрожи интересно знать, женюсь я или нет, а находиться среди стольких любопытствующих — та ещё пытка.
Посмотрел вслед Лавентину. Сейчас я слишком на него зол.
«Походит и вернётся, всё равно на женскую половину не попасть, а без жены он не уйдёт», — решил я и направился за остальными.
Как же там Лена? В порядке ли? С удивлением обнаружил, что стискиваю кулаки. Разжал их. И, точно к хищникам в клетку, вошёл в малый мужской зал. Все сразу посмотрели на меня.
Тот, кто считает женщин неисправимыми сплетницами, просто не бывал в обществе уединившихся мужчин.
Лавентин, предатель, где он, когда так нужен, чтобы отвлечь внимание?
Может, придумать срочное дело и поехать домой?
— Как она могла?! — император пронёсся к противоположной стене кабинета. — Как посмела явиться в таком виде?!
Меня обдало потоком воздуха. Потрясая узловатым пальцем, император промчался в противоположную сторону, вновь хлестнув меня воздухом:
— У меня дворец, а не Тёмная улица.
Я это знал. Перепутать в принципе невозможно. Искоса украдкой глянул на напольные часы: император уже восемнадцать минут выражал неудовольствие проступком жены Лавентина. Мне.
Все три часа приёма держался, а теперь выплёскивал наболевшее.
— Вы очень хорошо вышли из неудобного положения, — напомнил я. — Вполне в духе традиций: триста лет назад трёх вождей Черундского племени допустили представиться во дворец в их национальных костюмах, а они состояли из набедренных повязок, коротких плащей из перьев, костяных головных уборов, бус из черепов птиц и верёвочных сандалий.
Император стрельнул грозным взглядом и продолжил ходить взад-вперёд. Пробормотал:
— Я помню об этом случае. Но то были дикари, а не жена главы одного из древнейших родов.
— Учитывая эксцентричность этого главы рода…
— Раввер, я что, неясно выражаюсь? — император подступил ко мне так близко, что я ощутил его дыхание на своём лице и с трудом удержался, чтобы не отступить.
— Ясно.
— Тогда почему Лавентин меня не понимает? Я ему чётко, на чистом алверском сказал, что больше выходок не потерплю.
Помедлив, я осторожно заметил:
— Может, имеет смысл обсудить этот вопрос с Лавентином?
— Обсуждать это с Лавентином всё равно, что говорить со стеной. Ты меня хотя бы выслушаешь, — император похлопал меня по плечу и, тяжко вздохнув, прошёл к столу. — Ладно. Я обещал отцу Лавентина присматривать за ним и относиться с пониманием к его… к особенностям его характера.
Повалившись в кресло и вытянув ноги, император облокотился на подлокотник:
— Я нашёл длорку, которая будет изображать твою жену.
В груди полыхнул гнев, я крепче сжал сцепленные за спиной руки. Идея не нравилась, вызывала жгучий протест, но веских логичных поводов отказаться я не находил. Эмоции не в счёт.
— Мелания Вериндер, — с расстановкой протянул император, и его глаза подёрнулись дымкой задумчивости.
Сколько ни вспоминал, так её и не вспомнил:
— Её не вывозили на сезоны в столицу?
— Нет. Она воспитывается в закрытом пансионе на побережье. Набожная, скромная девушка… моя дочь.
Даже дыхание перехватило. Я приоткрыл рот, но вслух спросить не посмел. Император усмехнулся:
— Нет, я не планирую от неё избавиться. Настоящего сочетания браком не будет. Мелания родит наследника, будет сопровождать тебя на приёмах в качестве супруги. А настоящих жён, каких-нибудь простолюдинок или иномирянок, ты станешь держать взаперти. Положение Мелании будет слишком шатким, что гарантирует её покорность.
Онемев от возмущения, я смотрел в глаза императору, а внутри полыхал огонь негодования. Но логичных контраргументов опять не было.
— Я считаю, это несправедливо ко всем участникам дела, — наконец выдавил я. — И чревато неприятностями.
— Раввер, тебе нужен наследник. Если проблема действительно в проклятье, которое ложится на твоих жён, то наследника придётся заводить от любовницы. И при этом, для сохранения прав ребёнка, она должна считаться твоей женой.
— У Мелании не будет моей магии, обман быстро раскроют.
— У неё будет магия моей семьи, этого хватит для нейтральных заклинаний, длорке такого положения больше не надо.
— Я должен подумать.
— У тебя осталось три дня. Затем желательно представить жену, и, как ты сам понимаешь, это должна быть не иномирянка.
Да, после выхода в свет жены Лавентина, Лена будет казаться безумной партией. Меня сочтут сумасшедшим, но… Никакую другую женщину я рядом с собой не видел. Не хотел. И если Лавентин не отправит Лену в другой мир…
«Слишком много эмоций», — сообразил я, поймав себя на том, что от волнения трудно дышать. Чувства — плохой советчик.
— Я должен обдумать сложившуюся ситуацию, — с нажимом повторил я.
— Предпочитаешь регулярные политические браки стабильным отношениям с одной женщиной?
Возможно, его задевало, что я отказываюсь от его внебрачной дочери. Желая отвлечь его от скользкой темы, я вытащил из внутреннего кармана результаты анализа воды из моего графина и протянул императору.
— Вот что подлил мне двоюродный брат Эоланд. Как оказалось, он имел неограниченный, не фиксируемый духами доступ в мой дом.
— Ох, Раввер, ты совершенно не умеешь выбирать жён. Тебе надо положиться на мою помощь, — он пробежал взглядом по странице. Нахмурился. — Похоже, тебя планировали записать в число самоубийц. Это выглядело бы правдоподобно, если припомнить твои невероятно эффективные по результату и самоубийственные по сути атаки на черундцев в первые недели вдовства. — Он задумчиво постучал ручкой по столу. — Когда Эоланда представляли ко двору, он показался мне туповатым. А тут такая фантазия, такая сообразительность… Его используют.
— Что делал во дворце Вероний? — неожиданно спросил я слишком сдавленным для спокойствия голосом. — Зачем приходил?
Император посмотрел на меня поверх листа с лабораторным заключением:
— Ты не поверишь. Приходил по-родственному выразить обеспокоенность твоим душевным здоровьем, просил проявить к тебе отеческое внимание, присмотреться, позаботиться.
Меня захлестнуло гневом:
— Как своевременно.
— Вот и я о том же подумал. Интересно, он Эоланда продвигает или сам намерен перехватить управление родом?
— Вероний никогда и ничего не делает ради других. — Внутри противно дрожало. — Добившись ареста Эоланда по подозрению в моём убийстве, он бы успел завладеть родовыми браслетами и жениться. И больше никогда не позволил бы власти ускользнуть.
Вздохнув, император убрал лист с результатами анализа в стол:
— Мне не по душе интриги, в результате которых могут погибнуть длоры. Собирай доказательства, которые примет суд. Только тихо. Лучше пусть болтают о жене Лавентина, скандалов вокруг тебя не надо… Ты садись, в ногах правды нет.
Я опустился в кресло напротив столика с вином и четырьмя бокалами.
— После стольких моих неудачных браков, полагаю, общество с пониманием отнесётся к моему нежеланию показывать жену публике, — я стал постукивать пальцами по подлокотникам. — Мы же обсуждали, что необязательно её представлять, особенно если вы не будете настаивать.
Отложив ручку, император сцепил пальцы, смотрел на меня поверх них. Внимательно. Укоризненно. Захотелось уйти.
— Понимаю, — кивнул я, — сохранение личности жены в тайне выглядит не слишком хорошо. Но и не так плохо, чтобы отказываться от этой идеи.
— И в любой критической ситуации будут всплески компрометирующих инсинуаций на эту тему. Намного лучше, если ты обзаведёшься нормальной женой.
Да, с неприятными слухами бороться тяжело. А с чувствами ещё сложнее. Стоило представить, что вместо Лены будет другая женщина, и внутри всё обрывалось.
Но мои эмоции — не аргумент. И то, что я не представляю, как с ними жить, тоже значения не имеет.
А может, пройдёт? Пережил же я смерть Талентины, пусть она и оставила неизгладимый след. Должен пережить и возвращение Лены в её мир. Обязан. Только бы Лавентин быстрее отправил её в безопасное от проклятия место.
— Четырнадцатый, зови Бабонтийских, — ворвался в мои мысли голос императора.
Я поднял голову. Скоро Лавентин и его невозможная жена будут здесь. Надеюсь, ей хватит ума не перечить императору. Он смотрел на меня очень внимательно.
— Ты здоров? Плохо выглядишь.
— Бессонница.
Император покивал. Глядя в никуда, постучал ручкой по столу и вставил её в письменный набор. Я пытался представить, как моя жизнь сложится дальше, но всё казалось беспросветным. И Лена. В моём слишком часто бившемся сердце росло, разрывая его, ощущение, что сейчас я должен быть рядом с ней: учить жизни в моём мире и защищать.
— Я отправил за Меланией, — неожиданно произнёс император. — Через три дня она будет здесь.
Я едва удержался, чтобы не вскочить. Сглотнув, постарался сказать как можно более спокойно:
— Длорка Мелания не сможет управлять моим домом. Это выдаст поддельность брака.
— Значит, эту твою жену надо оставить здесь, чтобы она создавала иллюзию подчинения дома Мелании.
Меня передёрнуло:
— Вы понимаете, что пребывание в этом мире, проклятие, гарантированно убьют мою жену?
— Она всего лишь девица из другого мира, не подданная Алвери, никто. Тебе не должно быть до неё никакого дела.
Но мне есть до неё дело! Внутри вскипал протест, но внешне его сдерживало ледяное осознание: «Он мой император, он вправе приказывать мне, я должен подчиняться».
Но я не согласен. Не согласен и всё. И Лена подданная Алверии с того момента, как я надел на неё свой родовой браслет.
Дверь бесшумно отворилась, пропуская Лавентина и его жену.
— Без церемоний, можешь смотреть, — бросил император новоиспечённой длорке.
Глубоко вдохнув, я покосился на Лавентина, вставшего слишком близко к жене. Тёплое чувство благодарности за передышку в разговоре лишь слегка пригасило бушевавшую внутри бурю.
Я… был зол на императора. Это странно, почти кощунственно, но…
— Надолго она здесь? — глядя на Лавентина, строго спросил император.
Вместо ответа Лавентин прошёл к столику и налил полный бокал красного вина. Зачем-то дал мне, велел:
— Выпей.
Дурное предчувствие леденило кровь. Я рефлекторно взял бокал, но без разрешения императора пить не собирался.
— На год, — ответил Лавентин.
Накатило осознание: он не сможет отправить Лену в её мир раньше, чем сниму с неё родовой браслет. И Лавентин уверен, что за это время я не подтвержу брак. Задыхаясь от негодования, я вскочил:
— Ты… Ты хоть понимаешь, что… Этого ни один человек не выдержит!
Да если бы он знал, как сильно действие чар! Лавентин развёл руками:
— Ничего не могу поделать. Нет, я пытаюсь, даже к родовому духу воззвал, но, похоже, придётся принять это как факт.
Принять как факт… что Лена останется здесь, брачные чары сработают, и на неё ляжет проклятие. Принять вот это?!
Император снова взялся за ручку:
— В принципе, меня это устраивает.
Конечно, устраивает, он уже всё решил. Император добавил раздражённо:
— Я ведь тебя предупреждал: ещё одна выходка — и запрещу посещать официальные приёмы.
Лавентин что-то ответил. Я не слушал.
Меня накрывало осознанием безвыходности ситуации. Если родовой дух счёл возвращение Лены невозможным, наверняка сейчас вернуть её домой нельзя. Током пронзали мысли-образы, заставляя содрогаться, оставляя внешний мир смазанным, чужие слова — глухим шумом.
Лена останется здесь, запертая в моём доме, обречённая на смерть…
Император и Лавентин спорили, а перед моим мысленным взором стояла Лена. Память воскрешала ощущения прикосновения к ней, поцелуев, ласк.
Останется здесь… Рядом… Будет спать, уткнувшись мне в плечо, прижиматься ко мне. А проклятие… Как она умрёт? На острове длоров нет ядовитых змей, не ходят поезда, вряд ли Лена пустит в дом постороннего. Покончит с собой от тоски? Заболеет? Теоретически она может смертельно заболеть. Или плохо продумать конструкцию дома, и тот обрушиться на неё. Внутри дома упасть с травмами она не может, но в саду другое дело. Случайный или намеренный выстрел? Яд в еде… Острый приступ аллергии… Можно неудачно порезаться и быстро умереть от кровопотери.
Внутри всё сжималось, мне было физически плохо, до тошноты. Слишком яркие видения накрывали меня, и в каждом Лена была мертва или умирала, тоскливо глядя на меня.
Лавентин и император всё спорили, звучал женский голос, но я не мог вырваться из ожившего кошмара.
Лена умрёт.
Она останется здесь и умрёт.
Сквозь гул в ушах послышался бодрый ответ Лавентина:
— Магоеду нужен прямой контакт, а корней в колодце не было. Корни опутали Какики потому, что его кровь приобрела структуру, схожую со структурой источника. Иначе целью они бы его не восприняли.
А ещё могут взбеситься ящеры. Сбить Лену, укусить, затоптать…
— Ты успел исследовать осколки источника? — спросил император.
— Нет.
Это ведь случиться не сразу. Сначала Лена станет моей женой в полном смысле этого слова. Мы будем спать вместе, она будет совсем моя, такая нежная и ласковая… А может она возненавидит меня за то, что я её убиваю? Может, она не выдержит ожидания? Ожидание смерти страшнее самой смерти…
— Тогда откуда уверенность, что кровь стала именно такой структуры? — прогудел вопрос императора.
Возненавидит, если я приведу в дом другую жену. Но самое страшное — она просто умрёт. Мы все умрём, но она — очень скоро. У меня ведь много врагов, любой из них может попытаться достать меня через неё.
Лавентин отозвался:
— Да я как-то от своего источника кусочек отколол посмотреть.
Лена просто умрёт.
Это невыносимо!
Но есть способ её спасти: это же моё проклятие. Умру я — не станет и его.
Я выпил вино, которого оказалось удручающе мало. Меня снова мутило. Хотелось выцарапать из груди леденеющее сердце.
1…4
СЛЕД.ЧАСТЬ
— Лавентин, — пророкотал император, поднимаясь из кресла. — Чтобы больше никогда ни разу ты даже не думал что-нибудь такое сотворить. Ты чем думал?!
— Интересно было.
Лавентину всё интересно.
— Интересно ему! — Император швырнул ручку на стол. — Ты весь род мог, ты… — Тяжело дышащий император опасно багровел. — У тебя никаких понятий, никакой ответственности, ты!.. — Он схватился за сердце. — Вон! С глаз моих вон.
Я бросился к нему. Лавентин потащил жену к двери, на ходу обещая вызвать врача.
— Источник! От источника кусочек отколол! Да… это… — причитал задыхавшийся император.
У меня не было слов. И возмущённые возгласы императора я едва слышал, поглощённый внезапной мыслью о том, что единственным способом спасти Лену может оказаться моя смерть.
Тосковать и трепетно ждать встречи я разучилась ещё в средней школе, когда отец за полгода не удосужился ни разу меня навестить, хотя обещал забирать к себе на выходные, а потом через выходные. С тех пор ожидание стало механическим процессом, задействовавшим эмоции только в одном случае — если из-за чьего-то опоздания рисковала опоздать я.
Я забыла, каково это — изнывать от нетерпения, волноваться, трепетать в предвкушении момента, когда ожидание наконец закончится облегчением, счастьем.
Тем приятнее и беспокойнее было ждать Раввера, ведь я знала, что помимо тысяч роковых случайностей его могут подстерегать враги.
«Он говорил, что будет поздно», — напоминала себе, расхаживая по просторной комнате с видом на нарисованные виноградники.
«Надо поспать», — думала, забираясь в огромную кровать.
А беспокойство росло.
— Пока ваш браслет цельный — с хозяином всё в порядке, — сказала из стены Саранда.
И теперь, расхаживая по комнате или лёжа в постели, я постоянно трогала браслет, проверяла все плетения — целые, гладкие. А усталость придавливала к постели, одолевала…
В полуспящем разуме тревожные мысли о безопасности Раввера вставали чёрными тенями, всплывали сумрачными образами: Раввер наливал в стакан воду из графина, пил, бледнел и с остановившимся взглядом и синеющими губами падал на пол. Вскрикивая, я просыпалась, лихорадочно проверяла браслет, без сил падала на подушку, и в сумрачном мире снов начинался очередной кошмар: Раввер выходил из дома, и меткий выстрел прошивал его грудь, алая кровь растекалась по дорожке. Беззвучный крик рвался из груди, выбрасывая меня в реальность. Я опять падала в забытье, где Раввера травили, перерезали ему горло, били камнем по затылку, стреляли, взрывали.
На грани сна и бодрствования меня лихорадило от ужаса, тело казалось слишком тяжёлым, словно, это я отравлена, убита, попала в ловушку, и выхода нет…
***
Показывать Лавентину спрятанные в кристаллах трупы я сначала не собирался, но не выдержал — требовалось с кем-то поделиться, посоветоваться, а император…
Он злился на Лавентина и моё упрямство («Я же о вас беспокоюсь, — жаловался император, хлебая разбавленные в воде сердечные капли. — А вы ведёте себя, как дети, упрямитесь. Не понимаете, что для вас хорошо»), последнее время в нём слишком часто брала верх старческая ворчливость. Он бы меня не понял.
Глядя, как Лавентин осматривает осколки источника магии рода Какики и скрытый в нём труп, я хотел одного — напиться. До потери сознания, только бы не думать об этом, об угрозе Лене, о предложении императора, о том, что мне, возможно, придётся умереть. И я совсем не уверен, что способен уйти из жизни сам.
Но если Лавентин не найдёт иного способа спасти Лену, останется только этот. Я потёр лицо руками.
И ещё плохо, что Лавентин узнал о тайном убежище. Он не осудит, но я чувствовал себя крайне неловко от осознания, что ему известен этот мой странный, даже неприличный секрет: где это видано, чтобы главы рода себе норы под землёй рыли?
Всё шло наперекос. Моя жизнь резко перевернулась и помчалась неведомо куда.
Лавентин застыл над обломками. Для него всё это — просто любопытное исследование. И с женой своей он волен куда угодно ходить, на крыльце с ней чуть не в обнимку стоять, остаться с ней, если пожелает. Всё ему простится. Счастливчик…
Подойдя ближе, я тоже уставился на мумию, но думал о Лавентине: ему всегда всё было позволено, и теперь он без страха переступал любое ограничение, ведь на нём не лежала огромная ответственность, он мог позволить себе так много… Изгоняя эти мысли, я смотрел на сморщенные, искажённые останки, вплавленные в теоретически неразрушимый кристалл. Что это такое? Кто? Это иссушённое тело невероятно… пугало. Казалось, чем больше смотрел, тем сильнее меня затягивало в какой-то неведомый омут.
Нужно разорвать эту связь.
Я потянулся за простынёй. Пальцы подрагивали от напряжения. Пить хотелось неимоверно. Стал раскладывать ткань, Лавентин подхватил её, помог накрыть тело. Белое полотно охватило мощи, топорщилось углами осколков.
Напиться и забыться.
— Пойдём, — я кивнул на дверь.
Пока физически и магией запирал убежище, Лавентин топтался рядом. Он и раздражал, и нужен был для беседы. Только я не умел разговаривать откровенно.
Гостиную на первом этаже красным светом заливал рассвет. Взгляд сразу приклеился к дверце бара, я потянулся туда. Лавентин рухнул в ближайшее кресло.
Шеренги бутылок и графинов заманчиво блестели всеми цветами радуги, напоминая о своём волшебном свойстве помогать забывать обо всём. То, что надо. В большой пузатый бокал я щедро налил янтарного креплёного вина.
— Будешь? — спросил из вежливости, но вспомнил, чем обернулась попойка Лавентина, и мотнул головой. — Нет, пожалуй, тебе нельзя. А то ещё что-нибудь натворишь.
С бутылкой и бокалом я добрался до кресла. Изнеможение сковывало мышцы, вино обещало скорое упокоение. Быстро выпив полбокала, я повалился в кресло. Вино плеснулось на ковёр, замарало его пятнами, нарушая гармонию узора. Затирая капли носиком ботинка, я не выдержал, почти выплюнул то, что меня терзало:
— Везде, во всех письменных упоминаниях, в каждой легенде источники называются даром Фуфуна Великого, чем-то неповторимым, недостижимым. А это просто законсервированные трупы.
Лавентин молчал. Проклятье, он что, не поделится своими догадками? Наверняка он придумал несколько объяснений этим трупам. Не хочет говорить? И ладно.
Жаль, я не мог молчать. Слова лезли, вырывались обиженной речью:
— Мы всегда так гордились принадлежностью к длорам, считали это положение уникальным, — я покачал бокалом, — а получается, какой-нибудь простолюдин может законсервировать подходящий труп и тоже стать длором.
Сказал — и в груди разлился холодок. Каждый ли простолюдин? Или всё же наша кровь особенная?
— Вряд ли найти подходящий труп легко, — ответил Лавентин.
— Будь это сложно, секрет происхождения источника не спрятали бы. Придумали бы легенду об основателях рода, обращённых в камни, но ведь нет. Просто вымарали из истории способ, чтобы длоров не стало слишком много.
Я обдумал эту мысль снова, осмотрел со всех сторон. Я должен свято верить в исключительность длоров, а все предположения сводились к тому, что мы… неисключительны.
Лавентин тихо спросил:
— Ты кому-нибудь будешь рассказывать об этой находке?
Уже рассказал ему, но пока безрезультатно. Есть ли смысл говорить другим?
— Не знаю, — признался я. — Все, кто это видел, уже плывут на освоение Новой земли.
— Это почти верная смерть.
Словно я не знаю. Статистику министерства иностранных дел не видел, но примерные цифры знаю из устных докладов Овелодри. Я не заметил, как допил вино. Снова наполнил бокал и, покачивая, посмотрел на свет. Восход придавал вину сходство с разбавленной кровью. «Пей меня, пей», — будто предлагала эта сладковато-терпкая, пьянящая жидкость, накрывавшая разум туманом расслабленности, развязавшая язык:
— Я даже императору ещё не сказал.
— Не думаю, что это произведёт на него сильное впечатление. В нём меньше идеализма длоров, чем в тебе.
А мне казалось, человеческие свойства, идеализмы всякие, находятся вне зоны внимания Лавентина. Но он прав: в императоре меньше идеализма. Зато больше гордости своим происхождением.
— Вероятно, — лениво отозвался я, чтобы не сказать чего-нибудь непозволительного, и поспешно опрокинул бокал.
Сладкая жидкость плеснулась в меня, согревала, но в голове было слишком ясно, чтобы я чувствовал себя хорошо во время откровенного разговора. Вновь наполнил бокал. Втянув носом волнующий запах, начал пить.
— Не знал, что ты столько пьёшь, — вставил Лавентин.
Я пил, призывая расслабленность, покой и беспамятство. Но они задерживались. Я слил остатки вина в пустой бокал, язык зашевелился вроде даже без моего участия:
— На людях столько не пью определённо.
— А не на людях?
В этом весь Лавентин: ты ждёшь одного, а он делает другое. Хотя чего я сейчас от него ждал? Не знаю. Пожалуй, того, что он объяснит вплавленных в источники мумий. Разложит по полочкам, обоснует так, чтобы я не чувствовал себя паршиво.
Во взгляде Лавентина читался вопрос. А, вино… сколько я пью?
— Лучше не считать, так спокойнее, — на редкость честно ответил я.
— Проблемы на работе, — покивал Лавентин.
Он идиот?
— В личной жизни, — пояснил я, и по нервам ударили воспоминания о разговорах с императором. — Во многом благодаря тебе. Ты понимаешь, что при моём положении в обществе, стране и даже на международной политической арене мой брак должен быть соответствующим? Жена должна иметь хорошие связи или хотя бы достойную родословную.
Конечно, он не понимал. Не мог. Не знал, что дело не в престиже: стоял вопрос жизни и смерти. Я столько раз обвинял Лавентина в риске чужими жизнями, что сейчас было до дрожи стыдно признаваться ему в том, что я подверг Лену опасности самим фактом её призыва в наш мир. Допив вино, направился к бару:
— Ты должен найти способ снять браслеты.
Хотелось чего-нибудь покрепче, чтобы вырубило быстро и эффективно, чтобы не вспоминать о Лене и о том, что кому-то из нас, возможно, придётся умереть. Я перебирал графины и бутылки.
— Постараюсь, — отозвался Лавентин. — В крайнем случае, снимем их через год. Если проявить волю…
Я не выдержал, перебил:
— Никакой воли не хватит сопротивляться зову браслетов.
— Но они же не могут в буквальном смысле заставить исполнить супружеский долг. Да, они будут притягивать, оказывать физическое воздействие, но разум сильнее. Если принять твёрдое решение устоять и следовать ему…
Как же это похоже на то, что я думал почти двенадцать лет назад. Бред! Наивный бред! И слушать мерзко. Выдернув пробку из графина, я стал пить прямо из горла, захлёбываясь жгучей жидкостью, чувствуя, как жар охватывает тело и плавит мозг, искажая окружающее пространство, размягчая, точно желе.
Приступ тошноты заставил остановиться. Попытался заткнуть горлышко, но пробка била по пальцам, соскальзывала по двоящейся кромке. Ну и Хуехун с ней. Сунул графин и пробку обратно в бар.
Бутылки и графины двоились, мысли расползались. Почти сладко от этой накатывающей дурноты, обещавшей забвение.
Ах, да, мы же говорили о брачных чарах… Алой пульсацией промчались мысли о Талентине, в груди разлилась боль. Опираясь на край барной дверцы, я зажмурился, пытаясь прогнать леденящий кровь ужас. Ситуации Лавентин не понимал. А должен осознать, что варианта, который он сейчас так наивно расписывал, не существует.
Но как донести до этого наивного, взбалмошного мальчишки, что он должен придумать что-то другое, придумать немедленно? Объяснить, не признаваясь в моей подлости.
— Знаешь, почему Талентина покончила с собой? — спросил я.
— Ты не рассказывал.
Не рассказывал? Да, кажется… вроде только на Сарсанну кричал, когда она пришла после смерти Талентины. А что кричал? Не помню…
Сосредоточился на том, что надо объяснить ситуацию. Слова всплывали из тумана опьянения удивительно легко, будто ждали:
— Мои ухаживания и предложения она приняла под давлением родственников. Даже, я бы сказал, из-за их шантажа. В первую брачную ночь она заплакала и призналась, что любит другого, без него ей не жить, и если я хоть каплю её люблю, то должен отпустить. — К горлу подступала тошнота, я помахал рукой. — Конечно, я был молод и благороден, тоже верил в силу воли и прочие глупости. Считал, что никакой брачный браслет мне не указ, и если я захочу… — Меня захлестнуло отвращением. Как глуп я был тогда! Стискивая губы, я давил ненависть к своей наивности. — А потом начался кошмар. Во снах. Наяву. Мы часами не могли отойти друг от друга. Порой было трудно понять, где сон, где реальность. И в какой-то момент физическое воздействие стало настолько велико, что мы не удержались. Ночью, пока я ещё спал, Талентина осознала, что навеки привязана ко мне и не будет с любимым. Написала прощальную записку и утопилась. Конец истории.
Я выдохнул.
Не так уж страшно оказалось в этом признаться. Хотя завтра я об этом пожалею.
Сильнее опираясь на бар, я вытащил графин с чёрным бальзамом. Убойная вещь, гарантировавшая сон без сновидений. Кажется, я не пил его достаточно давно, чтобы снова использовать.
Хороший же пример подаю. Надо закругляться. Сквозь туман одурения прорвалось воспоминание: я тяну Талентину из воды, её бледное заострившееся лицо, путающиеся в пальцах мокрые волосы…
То же самое может случиться с Леной.
— Я рассказал это, чтобы ты осознал: год ждать не получится. Придумай, как снять браслеты или как вернуть женщин в их мир. Что угодно. — Хотел бы верить, что в этот раз выдержу испытание чарами, но знал, что не справлюсь, и страх замораживал внутренности. — Любой вариант, только не повторение этого всего! Ты меня понял?!
— Да.
— А теперь иди! Отсыпайся! И работай! Ты должен всё исправить!
Лавентин поднялся:
— Да.
Наконец он пошёл к двери. Я приложился к графину, жадно глотая терпкую вязкую уничтожавшую разум жидкость. По нервам пробегал огонь. Желудок сопротивлялся, но я глотал: скорее, скорее, только бы уже рухнуть в забытьё. Но тело сопротивлялось отраве.
Опуская графин, я краем глаза уловил движение. Мерещится?
— Прости, я не хотел, — Лавентин заглядывал в приоткрытую дверь.
Так странно, что от этого непоседливого… чудака зависит моя жизнь.
— Ты никогда не хочешь, — пробормотал я. — Но почему-то всегда делаешь.
Только бы у него получилось снять браслеты или вернуть Лену домой, хоть какое-то решение проблемы.
— Может, всё не так уж и плохо? — заметил Лавентин.
Да, у него всё неплохо, он же не проклят. Он может делать что хочет.
1…4
СЛЕД.ЧАСТЬ
— Мне жена очень нравится, я бы на ней по-настоящему женился, — поделился очевидным Лавентин, словно я не видел, как они на крыльце прощались, как смотрели друг на друга. — А ведь твою тоже браслеты родовые выбирали…
— Лавентин! — так потянуло вдруг признаться в зависти, которую я всегда отрицал.
— Я хотел…
— Это ты можешь жениться на ком хочешь! — Меня лихорадило от негодования: он живёт, как цветок в оранжерее, он ничего, совершенно ничего не понимает в жизни. — А я, если уж вынужден жениться, должен сделать это во благо страны. Мне нужен выгодный брак!
— Жена тебе нужна нормальная, ты один не можешь, — Лавентин закрыл дверь.
— Словно я не знаю, — я швырнул вслед ему графин.
Осколков не видел, всё утопало в лёгкой дымке.
То, что Лена здесь — это моя вина.
Я, ругавший Лавентина за импульсивность и безответственность, сам оказался не лучше.
Протянув руку, вытащил какую-то бутылку и стал пить.
Не хочу умирать. И не хочу, чтобы умерла Лена. Просто жить… Огненная жидкость выжигала внутренности, мысли.
Дом сотряс страшный крик:
— Проснись!
Беспросветная пелена накрыла меня. Я вдруг оказался в коридоре. Под ногами хрустели выбитые стёкла…
…Я на подоконнике, высовывался в окно и что-то кричал вслед уезжавшему кэбу…
…Снова коридор с выбитыми окнами, ветер…
…Передо мной мутно, двоясь, пестрели бутылки бара, я пытался поймать хоть одну, но не чувствовал пальцев…
…Странно видеть, как моя ничего не чувствующая рука вытаскивает пробку из графина…
…Голова запрокинута, в рот течёт что-то холодно-жгучее…
«Надо до дивана дойти», — мелькнула мысль и утонула в темноте.
Голова раскалывалась, но телу странно уютно. Словно я в тёплых объятиях, охвативших меня всего. Ощущение настолько приятное, что страшно шевельнуться и обнаружить, что это сон…
Сознание медленно прояснялось. Это не объятия: я лежал на диване в гостиной, укутанный одеялом до подбородка.
Я под одеялом, которым сам укрыться не мог: до места, где лежат одеяла, я бы не дошёл.
Дом и духи раньше ни за что бы обо мне не позаботились.
Подконтрольный Лене дом позаботился, укрыл, и осознание этого отозвалось в груди пронзительным щемящим чувством благодарности.
Обо мне заботились. Я глубже зарылся в кокон одеяла, обхватил себя руками. Щемящее чувство разрасталось, меня охватила дрожь: обо мне волновались, желали добра. Я весь сжался. Глаза защипало от проступивших слёз. Я уткнулся лицом в подушку и не шевелился, стараясь запомнить это ощущение заботы обо мне.
Резкий звук выдернул меня из кошмара с истекающим кровью Раввером. Тяжело дыша, я смотрела в почерневший потолок. Вместо прекрасных рисованных виноградников была оплывшая, как застывшая лава, стена.
— Что случилось? — сипло пробормотала я.
— Ваши эмоции были так сильны, что отразились на доме, — пояснила Саранда.
— Раввер дома?
— Да, хозяин наверху.
Сползая с кровати, я схватилась за пеньюар на перекошенном изножье. Саранда мрачно предупредила:
— Лучше вам на него сейчас не смотреть.
Накидывая пеньюар, я так и застыла посередине комнаты. Светильники замерцали, на мгновения погружая в кромешную тьму.
— Что с ним? — севшим голосом спросила я, чувствуя, как холод ужаса ползёт по ногам и рукам.
— Он в относительном порядке. Но ни вам, ни ему не понравится, если вы увидите его в непотребном виде.
Страх холодил внутренности, нервы сдавали:
— Да что с ним?!
Помедлив, Саранда сдалась:
— Он нетрезв.
Облегчение, недоверие и раздражение обрушились на меня одновременно. Я решительно вышла из своего оплавленного убежища. В коридоре загорелись светильники, озаряя арочные переходы и гладкие тёмные ступени лестницы наверх.
— Где он? — глухо спросила я.
— В гостиной, в которую выходит тайный ход из внешних комнат.
Я ринулась туда: после стольких кошмаров нужно лично убедиться, что Раввер жив.
— Хозяйка, он в порядке, вам не стоит видеть его в таком состоянии.
Я закусила губу. Пьяный человек для меня теперь прочно ассоциировался с бывшим начальником Валерием Кирилловичем.
— Хозяйка, ваше отношение к нему может испортиться.
— Почему он напился? Что такого произошло?
— Хозяйка, вы видели, как он спал?
— Да, — остановившись на лестнице, я оглядела стены в поисках источника голоса.
— Для того чтобы спать, хозяину приходится использовать зелье глубокого сна или алкоголь. К сожалению, иные методы не работают, а зелье глубокого сна нельзя употреблять постоянно — тогда можно навсегда лишиться сна.
До меня доходил весь ужас ситуации: не иметь возможности просто спать — это же кошмар!
— Вы хотите позаботиться о хозяине, — мягко произнесла Саранда, — и мы следим, чтобы с ним всё было в порядке. Но без веской причины испытывать ваши чувства не стоит.
Перекатываясь с пяток на носки и обратно, я думала… Конечно, не хотелось видеть Раввера в свинском состоянии, но… Пока не увижу его в безопасности, живого, покоя не будет.
Вскинув голову, пошла дальше. Саранда молчала. В коридоре на первом этаже было холодно, словно где-то открыли окно или дверь. Обхватив себя руками, я прибавила шаг. Воздух теплел.
Наконец вошла в гостиную, пропитанную резким, тошнотворным запахом алкоголя. Вся она была красно-розовой от света восходящего солнца. В стене стыдливо затягивалась дверца начинённого бутылками бара. В пол впитывались разлитое вино и осколки.
Раввер лежал на диване, из которого прорастало одеяло, и смотрел на меня остановившимся взглядом. Рука стискивала горлышко стоявшей на полу бутылки.
Я подошла. Одеяло почти полностью закрыло Раввера, он протянул руку. Я протянула в ответ, наши пальцы переплелись.
— Лена, — он потянул, я села рядом. — Лена. — Раввер обхватил меня за талию, уткнулся в бедро. — Не уходи…
Тут нечем было дышать от винных паров, и пьяных я не жаловала, но…
— Хорошо, останусь, — погладила Раввера по растрёпанным волосам.
Уснул он мгновенно.
***
Лежать в коконе одеяла было некогда, но я свернулся калачиком и ловил каждый миг тёплого уюта. И каждую секунду ждал, что привратный дух сообщит о срочном послании или Ксал напомнит, что пора вставать.
Но меня не беспокоили.
Сквозь закрытые портьеры едва пробивался свет, создавая в гостиной уютный полумрак.
На стоявшем рядом столике всплыл бокал с коричневым антипохмельным отваром. Сам. Просить не пришлось.
Дико это, странно… приятно.
Эмоции вскипали в груди, хлестали по нервам. Я тянул руку к бокалу, и безумное чувство, что я нахожусь в какой-то другой реальности, и жизнь эта не моя, требовало что-нибудь менять, исправлять.
Бокал холодный, значит, содержавшаяся в нём гадость не покажется такой уж гадкой. Плотно обхватив его, я вдохнул, выдохнул и залпом выпил горько-сладкую мерзость. Судорога пробежала по телу, я откинулся на подушку, стараясь дышать глубоко и медленно. Бокал выпал из скрюченной руки.
По нервам пробегали волны холодных иголочек и огненных искр, мышцы корёжило, мешая дышать. Постепенно нарастала оглушительная боль, обещая скорое освобождение. Яркая вспышка — и боль схлынула, оставив ослабевшим, одуревшим, но относительно здоровым.
Сев, я облокотился на колени и накрыл голову руками. Ночь с момента, как мы с Лавентином поднимались по лестнице в дом, казалась тёмным омутом, в котором мелькали сумрачные видения.
— Лена… я к ней ходил? — Сглотнул горькую вязкую слюну. — Она меня видела?
— Когда вы легли, она приходила проверить ваше самочувствие, — отозвался Ксал.
— А я… — От осознания, что Лена видела меня в невменяемом состоянии, резко подурнело.
А ведь я мог сделать что-нибудь не то, сказать.
— Вы вели себя пристойно, — правильно уловил моё беспокойство Ксал. — Были вполне вежливы и быстро уснули.
— Где Лена?
— Хозяйка спит у себя… её разбудить?
— Нет, — я поднялся. Голова закружилась, пришлось ухватиться за спинку дивана. — Приготовь свежую одежду.
Отвар снимал ощущение отравления, но дурное с похмелья настроение не отменял. А срывать плохое настроение надо на тех, кто этого заслуживает. На кузене Эоланде, например.
«А может, стоило её разбудить, попрощаться?..» — думал я, покачиваясь в карете. И поймал себя на том, что поглаживаю губы, вспоминая, как поцеловал спавшую Лену в висок.
В груди стало щекотно от нежности — не то состояние, в котором следует разговаривать с распоясавшимся родственником.
Карета остановилась. Распахнув дверцу, я в пять шагов оказался на крыльце съёмного дома. Под скрип подпруг ездовых ящеров и звон амуниции спешивающихся офицеров особого отдела застучал колотушкой в дверь.
Пора положить конец надежде Эоланда на то, что меня обнаружат мёртвым.
Время было неурочное для посещений, никто не открывал. Офицеры, повинуясь заранее обговорённому плану, оцепляли дом.
Я стучал.
Наконец дворецкий открыл. От удивления подавившись вопросом «Что угодно», — пропустил меня, склоняя голову:
— Длор Вларлендорский, господин министр, добро пожаловать.
— Где твой хозяин?
Наверху послышался звон стекла. Оттолкнув дворецкого, я метнулся к лестнице.
Похоже, двоюродный брат совсем идиот. Застыв на полпути на второй этаж, я сознанием погрузился в сплетение потоков магии, растекавшихся от меня к родным. Отыскал принадлежавшую Эоланду нить и отсёк. Будто лопнула струна.
— Нееет! — послышался истерический крик, чётко указав направление.
Я шагал по сумрачному коридору, несколько шокированный поспешностью, с которой принял столь жёсткое решение: я же собирался давить на Эоланда постепенно, чтобы выследить его связи, сделать всё по закону, по уголовному кодексу и стандартному судопроизводству. А то надавишь на него, и он начнёт валить вину на всех без разбора.
— Ты не понимаешь, — взвизгнул Эоланд за одной из массивных тёмных дверей. — Её нет! Нет!
Я толкнул дверь. Напротив неё стояла большая кровать с высокой периной, измятым бельём. Эоланд в сорочке, тапочках и бигудях стоял на подоконнике открытого окна, солнце высвечивало тщедушное тело в парусе белой ткани.
Кордолия, пухленькая жена Эоланда, в пеньюаре и чепце, держала бледного мужа за руку.
— Всуньтесь в комнату, а то будем стрелять, — предупредил с улицы один из офицеров. — Дом оцеплен, вам не уйти.
С улыбкой я справиться не мог, она растянула лицо:
— Ну что, не ждали?
Сорвав тапочку, Эоланд швырнул ей в меня, я едва успел отклониться.
— Как-то это не по-родственному, не находишь? — найдя взглядом кресло, я неспешно уселся в него. Надо попробовать доиграть партию до конца. — Не хочешь рассказать, зачем вчера приходил в мой дом?
— Откуда ты знаешь? — процедил Эоланд. — Женился?
— Слезь, — взмолилась Кордолия, подёргивая его за руку.
— Хм, значит, моё предположение верно: духи не видели тебя в доме не потому, что свидетель ошибся, и не потому, что ты в него не заходил. Они настроены тебя там не видеть. А о визите я узнал от внешнего наблюдения за моим домом, — я снова улыбнулся, глядя в покрывающееся испариной бледное лицо кузена. — Ты сам себя выдал.
— М-магию верни, — почти спокойно попросил Эоланд.
— А иначе что, спрыгнешь?
— Раввер! — Кордолия топнула. — Прекрати.
Её щёки раскраснелись, ноздри вздёрнутого носа трепетали, губы сомкнулись в тонкую линию. Гнев выглядел праведным.
— Что прекратить? — я развёл руками. — Это не я поставил твоего мужа на подоконник, он сам заскочил. И у меня возникает естественный вопрос: почему появление главы его рода вызывает такую паническую реакцию. Тут явно что-то нечисто.
— Он боится мести за измену Нейзалинды, — побормотала Кордолия и сложила руки на огромной груди.
Эоланд что, хвастался тем, что спал с моей женой?
— Только сейчас? — я заломил бровь. — А что же раньше от меня убегать не пытался? Не поздновато? Делить больше некого.
— Можно подумать, тебя это остановит, — процедил Эоланд. Волосы на его ногах встали дыбом, отчего они казались почти меховыми. — Ты же мстительный кровавый тиран. — Сложив руки на груди, он вскинул голову. — Убивай беззащитного. Давай же.
— Эоланд, — всплеснула руками Кордолия и уставилась на меня. — Он не виноват, Нейзалинда сама его совратила.
— А вчера у меня ожерелье украсть его тоже Нейзалинда совратила?
По щекам Кордолии пошли красные пятна. Она что-то пробормотала.
— Не слышу, — отчеканил я.
Вздохнув, оттянув кружевное декольте пеньюара, Кордолия неохотно призналась:
— На балу в посольстве Эоланд перебрал и потом сильно проигрался в мужском клубе. Выделяемого тобой содержания не хватает, чтобы покрыть все расходы.
— Раз не хватает, поступал бы на службу… — я окинул взглядом тщедушную трясущуюся фигурку кузена, дёргающийся подбородок, торчащие во все стороны бигуди. Жалкое зрелище. — Куда-нибудь.
Азарт, злость — всё ушло, оставив усталость и брезгливость.
— Слезай, — велел я. — Немедленно. Иначе сам сниму. Или велю дробью в филейную часть стрельнуть для скорости.
— Не посмеешь, — пробормотал Эоланд, но с подоконника сполз. — Здесь тебе не Черундия.
— Да, в этом тебе определённо повезло, — кивнул я, подумывая, а не припугнуть ли его по-настоящему. — Что за шестерёнки ты мне оставил?
— Откуда тебе о них известно? — Эоланд бочком отошёл за кровать, подальше от меня.
— Велел духам обыскать дом. Они обнаружили шестерёнки и не досчитались колье.
Я замолчал. Несколько мгновений спустя во взгляде Эоланда появилась надежда. На то, что я скоро выпью яд. Не такой уж кузен безобидный, хоть и кажется чуть ли не идиотом.
— Ну же, — резко поторопил я, Кордолия и Эоланд вздрогнули.
— Просто шестерёнки, — он пожал плечами. — Побрякушки. Я их выиграл в той партии. Не знал, что с ними делать…
А лицо его при этом снова побледнело. Или мне показалось?
— Раввер, — Кордолия метнулась ко мне и рухнула на колени. Молитвенно сложила руки. — Прости его, дурака. Но нам нужны эти деньги. Он самому Овелодри задолжал, а с ним, сам знаешь, лучше не связываться. Это вынужденная мера.
Овелодри, министр иностранных дел, относился к долгам с навязчивой щепетильностью. И обладал обширными инструментами воздействия на должников. Надо было не своего заместителя Теталарда на этот посольский бал отправлять, а самому ехать, может, меньше проблем было бы с идиотом Эоландом.
А теперь что с ним делать?
От прикосновения горячих рук Кордолии по коже пробежали холодные мурашки.
— Пожалуйста, — она подалась вперёд, надавливая на колени упругой грудью, строя глазки. — Прости его.
— Ну хочешь, — тонко предложил Эоланд, — мою жену в любовницы возьми, только не сердись.
— М? — Кордолия сильнее прижалась к моим коленям.
Похоже, быть разменной монетой она вовсе не против. Ну и нравы. Покачав головой, я вывернулся из её смыкающихся на ногах рук и отступил к двери.
— Одевайся, Эоланд.
— Зачем? — ошарашено посмотрел он на меня. — Я не помешаю, я внизу побуду, пока…
— Одевайся! — почти выплюнул я. — Ты арестован за незаконное проникновение в мой дом и кражу.
1…4
СЛЕД.ЧАСТЬ
Эоланд и Кордолия заголосили, забегали по комнате, заламывая руки. Рухнули передо мной на колени, умоляли, угрожали, обвиняли в бессердечии, снова умоляли, оттесняли к двери попытками ухватить за одежду. Такое чувство, что я попал в дом для людей с отклонениями душевного состояния.
— Тихо! — я почти вдавился в дверь.
Оба замерли, только слёзы поблескивали на щеках.
Конечно, обвинения в воровстве я предъявлять не собирался, не хватало ещё такого позора на род, но припугнуть и допросить Эоланда надо. Странная какая-то ситуация получалась.
Ещё одна проблема на мою голову.
Похоже, Эоланд ситуацию воспринимал недостаточно серьёзно. Всю дорогу до столичной тюрьмы сидел напротив меня, гордо вскинув голову и скрестив на груди скованные наручниками руки.
Когда выходили из кареты возле домика начальника тюрьмы, Эоланд побледнел, но ещё держался. Двор и корпуса для заключённых были подавляющего серого цвета. По старой традиции над входами висели черепа. Правда, теперь вместо человеческих вешали черепа согров, но выглядело зловеще. Штукатурка в подтёках и маленькие высоко расположенные зарешеченные окошки добавляли общей мрачности.
Тюрьма должна была пугать. Мне стало зябко.
Когда в кабинете несколько шокированного начальника заполнял необходимые документы, включая ордер на арест по подозрению в покушении на убийство, у Эоланда, сидевшего в дальнем углу и не видевшего содержимого бумаг, начала подрагивать нижняя челюсть, а от каждого щелчка министерской печати по листу он вздрагивал.
Но молчал.
Мне было не по себе, и я понял: жду, что Эоланд расскажет о яде. Надеюсь на это.
— Магии у него больше нет, особых условий не требуется, — предупредил дородного начальника тюрьмы, тот выдохнул и промокнул вспотевший лоб.
Глаза у него воровато бегали. Наверняка пытался решить, чью сторону принять: мою, надеясь, что я, вопреки слухам, женюсь, или сторону Эоланда, который послезавтра может стать главой рода.
Пусть гадает.
Эоланд смотрел на меня вытаращенными глазами. Я поднялся:
— А теперь в камеру. Я лично посмотрю, как его устроят.
Высоко поднятая голова Эоланда смотрелась бы гордо, если бы его не трясло.
Двое охранников и начальник тюрьмы проводили нас по мощёному плитами двору в ближайший тюремный корпус. Лязгнула металлическая дверь, пропуская нас в царство мрака и прохлады. В полумраке я почувствовал себя спокойнее. Нас вели через посты и коридоры, забранные решетчатыми дверями. Плечи и голова Эоланда понуро опускались.
Признается или нет?
— Вот здесь, — как-то неуверенно произнёс начальник тюрьмы и лично отпер дверь в маленькую камеру с окошком без стекла.
Охранник положил на нары комплект сероватого постельного белья.
— Нет, — тоненько возразил Эоланд, но под натиском охранников попятился в камеру, даже не позволив снять наручники. Смотрел на меня через широкие плечи мужчин. — Ты ведь несерьёзно, да?
— Оставьте нас.
Тюремщики мигом ретировались, а я встал в дверном проёме, не позволяя Эоланду выскочить.
Ну же, признавайся…
— Руки, — я вытащил свой ключ от наручников.
— Раввер, — пролепетал Эоланд и облизнул пересохшие губы. — Ты ведь меня просто пугаешь, да?
— Я тебя просто сажаю в тюрьму.
— Но я же твой родственник.
— К сожалению, — я схватил его за цепь.
Эоланд дёрнулся, но, глядя в пол, тут же перестал сопротивляться, безропотно позволил снять наручники. Сразу стал тереть спрятанные в кружева запястья.
— Отпусти меня.
Помедлив, я тихо спросил:
— Ты ничего не хочешь сказать?
Вскинув взгляд, Эоланд дрожащим голосом пообещал:
— Я всё верну. Выиграю — и обязательно верну стоимость того колье. Послушай, оно не из родовых украшений, так, побрякушка. Ну что тебе оно, это же капля в море.
Я внимательно разглядывал его подретушированное сумраком лицо с блеклыми бровями.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
— Ну… — Эоланд помялся. — Если ты не хочешь расплаты моей женой, то, может… — Моргнув, робко улыбнувшись, он подступил ко мне, глядел из-под ресниц. — Могу предложить лично расплатиться за нанесённое оскорбление. Куда уж более высокая компенсация: того, кто взял твою жену, самого взять как женщину. Мм, дорогой кузен, — он потянулся ко мне, — я буду унижаться сколько тебе заблагорассудится. Ты ведь этого хочешь? Ты об этом…
Отшатнувшись, я вышел из камеры, запер железную дверь на задвижку. Кузен сунулся в окошечко:
— Раввер, ну куда же ты… Ну Раввер, я на всё согласен.
«Да, это определённо не то, что я хотел от него услышать», — думал я, ошеломлённо покидая корпус.
На улице ждал начальник тюрьмы.
— Не желаете ли выпить травяного отвара? — любезно предложил он. — Или чего-нибудь покрепче?
После отравленной воды из кувшина в собственном доме пить в гостях не хотелось.
— Благодарю, — стискивая цепочку наручников, кивнул я. — Но нет, дела.
— Понимаю, — склонил голову начальник тюрьмы. — Будут ли особые распоряжения относительно заключённого?
— Никаких посетителей, передач, писем. Полная изоляция. И по возможности о его личности не болтать.
— Конечно-конечно, сделаем всё возможное, — с поклоном уверил начальник.
Я подошёл ближе. Поняв намёк, начальник жестом услал охранников.
— Документы, которые я заполнял, — тихо произнёс я, — официально пока не оформляйте. Я буду весьма благодарен за оказанную услугу.
— Разумеется, всё сделаю… Понимаете ли, мой сын служит на севере, а нам с женой так хотелось бы видеть родную кровиночку почаще, в столице.
— Пришлите его имя моему секретарю, перевод организую, — кивнул я и, покачивая наручниками, направился к ожидавшей меня карете.
Конечно, вскоре всем будет известно об аресте потенциального главы рода, и император этому моему решению не обрадуется, но Эоланда следует подержать в тюрьме. В воспитательных целях.
Бросив наручники офицеру сопровождения, я забрался в карету. Домой бы сейчас, к Лене.
Но служба ждёт. Если бы огласил брак, можно было бы пару недель отпуска получить, а так…
***
Выпутавшись из сна, я, ещё не открывая глаз, подумала о Раввере.
Можно ли избавить его от кошмаров? Они результат чувства вины или навеяны магией?
Я лежала в теплоте под мягким одеялом, выспавшаяся, но меня жгли воспоминания о постоянных мучительных пробуждениях. Долго жить с такими проблемами невозможно.
— Раввер дома? — спросила я, уверенная, что мне ответят.
— Отправился на службу, — отозвалась Саранда.
Тоскливо стало, хотя и понятно, что у него дела, после вчерашнего он вряд ли завтракал, а будить меня ради прощания было глупо. Но я бы хотела его увидеть. И почему-то стыдно, что, поклевав носом, я ушла спать сюда, а не осталась рядом с ним в гостиной.
— Как давно у Раввера такая бессонница?
— Это началось со смерти его первой жены Талентины. Ухудшалось постепенно.
— Это может быть воздействием какого-нибудь проклятия? — я открыла глаза.
На стене снова был виноградник, колонны. Только не в оранжево-жёлтых бодрых цветах, а в серо-фиолетовых, мрачных.
Зажмурившись, я постаралась вернуть спальне яркие краски. Саранда молчала. Не выдержав, я уточнила:
— Может или нет?
— Мы совещаемся.
Открыв глаза, я обнаружила яркую, весело-оранжевую спальню. Настроению она не соответствовала, но радовала.
Совещание духов закончилось, когда я выходила из ванной комнаты, завязывая пояс пеньюара.
— Мы полагаем, причина бессонницы хозяина в том, что он считает себя ответственным за всё. Он не понимает, что длорка Талентина прервала свою жизнь потому, что сама этого желала. Он не хочет принимать как должное, что не может контролировать змей Черундии, а потому не может отвечать за их действия. Хозяин винит себя за то, что не удержал длорку Миалеку дома, но сесть в поезд было её собственным решением. И то, что поезд сошёл с рельсов, даже косвенно не может быть виной хозяина, пусть он, как министр внутренних дел, должен следить за порядком в стране в целом и на железной дороге в частности. То, что длорка Нейзалинда любила острые ощущения, дразнила мужчин и ходила по грани — её выбор. И смерть от руки ревнивого любовника закономерное последствие этого выбора, а не вина хозяина. Даже то, что вы находитесь здесь, предопределено не только им, но и вами.
Я удивлённо огляделась:
— Мной? Но как?
— Родовая магия, выбирая из находившихся в зоне её доступа девушек, ориентировалась не только на черты характера, физическую совместимость, здоровье, но и на ваши тайные и явные желания. Пусть неосознанно, но свой выбор вы сделали сами. И если вдруг, невзирая на опасность, станете женой хозяина по-настоящему, это тоже будет ваш выбор.
Да, с этими духами вину на других не спихнёшь. Но стать женой Раввера по-настоящему… Отчётливо всплыло в памяти, как он прижался ко мне и попросил: «Не уходи». Говорят, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Неужели Раввер хотел, чтобы я осталась с ним? Не просто осталась рядом этим утром, а вообще?
Задать этот вопрос духам я не осмелилась.
***
Слишком спокойно в министерстве, что настораживало. Кордолия не прибежала требовать освобождения мужа. Просителей не было. Никто не заходил что-нибудь уточнить, проконсультироваться, предложить взятку. Есть прелесть в том, что все думают, будто в должности ты предпоследний день. Эксперты, работавшие над материалами о смерти Какики, тоже молчали. Лавентин ничего не пытался разрушить.
Как-то подозрительно тихо…
Наконец я смог уделить время проекту по строительству жилья для бедных. Гонял секретаря в архив, просматривал акты и расчёты, предложения потенциальных поставщиков. И по дороге в архитектурный отдел меня никто не перехватил, удалось вдумчиво обсудить вопрос с градостроителями.
Почему каждый день службы не может быть таким приятным? Для полного счастья не хватало только пообедать не в ресторане рядом с министерством, а дома с Леной.
Почему бы и нет?
Сложив документы в сейф, я поправил галстук и зашагал к двери.
Одновременно с тем, как я открыл приёмную, напротив открылась дверь в коридор. Вбежавший курьер, увидев меня, схватился за кожаную сумку на плече и выпалил:
— Срочное секретное сообщение.
Вот и всё, прощай покой. И пообедать с Леной теперь вряд ли получится…
Солнечный свет пробивался сквозь узкие щели между портьерами, рассекал сумрак большого зала золотистыми плоскостями, ясными и чистыми, без малейшей пылинки. Я остановилась посередине.
В углах всколыхнулась тьма. Зазмеилась по паркету тёмными лентами, переплетаясь в узоры. Сразу с четырёх сторон взвились пантеры. Бесшумно приземлившись, пошли вокруг меня, нервно дёргая хвостами, кося жёлтыми голодными глазами. В сумраке белели оскаленные клыки.
Сердце застучало чаще, инстинкт призывал бежать от хищников.
Так же бесшумно, как появились, они прыгнули в углы и исчезли во тьме.
— Свет, — приказала я.
Портьеры распахнулись, впуская дневной свет. Он озарил цветные ковры, диваны, кресла и пуфики в пёстрой обивке, изящные резные столики.
Тьма не ушла. Она выползала из-под мебели, поднималась из-под ковров тёмными нитями, свивалась в чёрные фигуры, струилась к потолку ажурными лентами, складывалась в гибкие узоры, принимавшие форму фракталов. Весь потолок заполнился пульсирующими спиралями, они перетекали друг в друга, изменялись. Казалось, жидкая тьма рухнет на меня, ноги так и подгибались, хотелось закрыть голову руками, но я стояла и смотрела на сумасшедший, но логичный танец.
Вдалеке послышалась мелодия. Сначала неясная, она подстраивалась под движение фрактальных узоров тьмы или они подстраивались под неё. Музыка нарастала, ласкала слух смутно знакомыми ритмами восточного танца.
Восемь огромных капель тьмы потянулись из узоров, обретая форму женских тел. Отделившись от потолка, женщины закружились, лепестки их одежды вздрагивали в такт движениям.
Моя соседка занималась восточными танцами. Будучи маленькой, я часто приходила к ней, когда родители выставляли меня погулять, чтобы не мешала, поэтому видела её тренировки. Она брала меня и на занятия, чтобы зимой я не мёрзла на улице. И вот теперь восемь угольно-чёрных копий моей соседки извивались и выплясывали вокруг, зовя присоединиться, поддержать горячий кокетливый танец.
Вдохнув, я закружилась на месте, сделала восьмёрку бёдрами и остановилась. Фракталы продолжали бег по потолку, девушки плясали.
— Хватит, — произнесла я.
Ожившие тени послушно легли под мебель, края портьер и ковры, забились в углы.
— Прекрасная работа, — признала Саранда, в её обычно спокойном голосе мне почудились нотки уважения.
Выдохнув, я внезапно почувствовала сногсшибательную усталость. Захотелось упасть. Ко мне со спины подвинулось кресло. Я рухнула в него.
— Вам следует отдохнуть, — мягко предложила Саранда. — Освоение заклинаний и родовых навыков требует много сил.
— Я заметила.
— Вы отлично справились.
— Просто больше нечем заняться, — от огорчения тем, что голос выдал одолевавшую меня тоску, я сжала, затем погладила подлокотники.
— Независимо от причин, вы благополучно освоили этот вид магического воздействия. Вы можете собой гордиться.
Я усмехнулась. Помедлив, спросила:
— А какая от этого заклинания может быть польза?
— Помимо того, что можно устроить для мужа танцевальное представление группы красавиц?
Не удержавшись, я рассмеялась:
— Ну да, помимо этого.
— Можно обмануть врагов своей копией, спрятаться, изменить внешность и одежду, устроить развлекательное представление.
— Полезно.
— Среди родовых заклинаний нет бесполезных, есть только недостаточно сообразительные главы рода.
— Постараюсь быть сообразительной, — встав, я прищуривалась и снова обратилась к магии.
Из тени под моими ногами поднялась широкоплечая фигура, вмиг обрела форму и цвет: напротив стоял Раввер. Мой рыцарь. Сурово глядя на меня, он потянул руку от пояса, извлекая меч. В свете солнца ярко блеснуло бритвено-острое лезвие. Сердце билось часто-часто. Неощутимое, но такое настоящее на вид острие клинка очертило мою скулу, опустилось и застыло у горла. Если кто-нибудь проникнет в дом, его можно будет припугнуть внезапным «возвращением» Раввера.
Он был совсем как настоящий, я протянула руку, и она прошла сквозь клинок.
Подмигнув мне, Раввер расплескался тенями.
После секундной паузы Саранда задумчиво произнесла:
— Ну и фантазии у вас, хозяйка.
Колени внезапно ослабли, я опустилась на пол.
— Вам надо поесть, — назидательно сказала Саранда. — И практические занятия на сегодня лучше завершить, вы и так потрудились на славу.
— Какое ещё заклинание я могу изучить?
— Это лучше обсудить с хозяином.
Я опустила взгляд на колени. К сожалению, Раввера не было рядом ни чтобы порадоваться моему успеху, ни чтобы посоветовать дальнейшие упражнения. Ни чтобы просто меня обнять.
Мне его так не хватало.
***
Слов ни у кого не было. Я, министр иностранных дел Овелодри, военный министр Алвер, наши заместители — Теталард, Какор Индели и Мьёр Эрджинбрасский — и глава столичной полиции Хобл Нерландийский собрались в закрытом клубе «Чёрная карта», расположенном между тремя министерствами.
У каждого на руках была копия депеши о чудовищном поражении нашей армии в Черундии, отбросившем нас на восемьдесят километров ближе к побережью. И это не говоря о тысячах погибших, раненых и взятых в плен. Таких потерь у нас не было с прошлой войны.
Я не мог избавиться от мысли, что этот провал — результат преждевременной атаки, начатой императором ради отвлечения внимания от исчезновения длоров Какики.
Отвлекли, ничего не скажешь. Хотелось схватиться за ноющую голову и стукнуться лбом о покрытый бархатной скатертью стол. Но я сидел прямо и переглядывался с остальными.
Полумрак отдельного кабинета, кожаное покрытие массивной мебели, тёмные стены, свечи, золочёная статуя полуобнажённой девы, на музыкальный инструмент в руках которой вешали шляпы, напоминали о карточных играх и сплетнях под бокал-другой вина, тем самым настраивая на несерьёзный лад.
Видимо, Теталард эту несерьёзность тоже уловил, усмехнулся нервно:
— Может, партию в карты?
— И выпить, — мрачно добавил Хобл.
— А проигравший пойдёт к императору первым, — добавил Теталард и оглядел сидевших вокруг стола.
Овелодри обратил на меня блеклые глаза с почти бесцветной радужкой:
— Думаю, к императору пойдёт Раввер. У вас хорошие отношения, и ты, кажется, скоро покидаешь пост, так что…
— Надо обсудить меры по обеспечению безопасности в столице и других частях страны, о компенсациях семьям погибших. Об освобождении и обмене пленных, — я переводил взгляд с узкого лица Овелодри на пухлое лицо Алвера и наоборот. — Надо проблемы решать, а не вести себя, как нашкодившие мальчишки. Это плохо закончившееся наступление произошло по приказу императора, он свою вину никогда ни на кого не сваливает, так что с нашей стороны требуется только выслушать его и действовать на благо страны.
— Легко тебе говорить, — недовольно отозвался Алвер, — ты же его любимчик.
Я постучал по конверту с магической печатью Военного министерства:
— Мы не то сейчас обсуждаем. Вы вообще осознаёте, что мы можем потерять Черундию, и тогда нам аукнется отсутствие продовольственной безопасности.
— С продовольствием помогут Охтандцы, — улыбнулся Теталард. — Подготовку правовых актов я почти закончил.
Овелодри покачал головой:
— Не в этом дело.
— А в чём? — перестав улыбаться, Теталард поочерёдно взглянул на всех.
— В случае потери Черундии, — Алвер поморщился, — мы можем попасть в континентальную блокаду.
— И нам будет нечем платить, — напомнил я. — В Черундии все наши золотые рудники. В Алверии осталось три серебряных, и два из них иссякают.
— Сотрудничать с нами будет политически невыгодно, — добавил Овелодри.
Теталард снова нас оглядел:
— Вы так говорите, словно мы рискуем… словно нас могут завоевать, — он нервно усмехнулся.
Как можно быть таким идиотом?
Хобл вытащил портсигар и уныло заметил:
— Вообще-то именно так дела и обстоят. Захват Черундии в своё время был вынужденной мерой. На это пошли, понимая, что ресурсы заканчиваются, и без вливания новых Алверия обречена.
Повисло неприятное молчание. Хобл раскурил душистую папиросу.
— Придётся мобилизовать островную армию, — сцепив пальцы, Алвер вздохнул.
Наверняка подумал о том, что император теперь точно отправит его в Черундию, и никакие отговорки от этой поездки больше не спасут.
— Вероятно, — кивнул я. — Но в данный момент нам надо выработать антикризисный план действий, чтобы было, что предложить императору. Всё равно придётся что-нибудь предлагать, лучше продумать всё сейчас. Когда информация о поражении распространится, времени на дискуссии не будет.
13
СЛЕД.ЧАСТЬ
— Проблема в том, — вступил в разговор Мьёр, заместитель Алвера, — что ситуация настолько… неординарна, что думать об этом страшно.
— Если не думать, скоро станет ещё страшнее, — я застыл, уловив шорох за дверью.
Мгновение спустя раздался стук.
— Император вызывает, — с каким-то облегчением вздохнул Алвер.
Он тоже думать не любил.
После снятия магической защиты в дверь вошёл курьер особого отдела, направился ко мне с запечатанным пакетом.
— Взрыв недалеко от моста на остров длоров, — сказал на ходу.
— Началось, — протянул Хобл и стряхнул пепел в специальный отсек в портсигаре.
— Слишком рано, — покачал головой Овелодри.
— Если только это не заранее запланированная акция, — уставился на него Алвер. — Ты там как шпионов и диверсантов ловишь?
Курьер вышел. Взломав печать, я быстро прочитал сообщение и не знал, то ли в самом деле стукнуться головой об стол, то ли смеяться.
Наверное, и то и другое. Сминая послание, я поднялся:
— Вы начинайте планирование, я разберусь с этим взрывом и вернусь.
— Может, лучше я? — Хобл смотрел на меня снизу вверх.
— Нет, ты подготовь проект по усилению столичной безопасности силами полиции. Посмотри, что вы сможете сделать сами, нужны ли военные. Урегулируйте этот вопрос с Алвером.
Я направился к двери, на этот раз никто меня не останавливал.
Рассеянно выслушав офицера, возглавлявшего разбор взорванного дома, я, перешагивая кирпичи и прочий мусор, направился к горе дымившихся обломков.
Меня безусловно радовало, что устроивший этот взрыв Лавентин ещё жив и, вероятнее всего, благополучно переживёт подъём из-под завала. Но больше всего эмоций в эту секунду вызывало ощущение, что обломки излучают мою родовую магию.
И чем ближе я подходил к груде камней, тем острее становилось это ощущение.
Подняв обломок кирпича, я сосредоточился на отпечатавшихся в нём отголосках магии. Взывал к мелким крупицам волшебства, и они откликались, тянулись ко мне. К счастью, они пока недостаточно выражены, чтобы их мог определить кто-нибудь посторонний, но…
Совсем другими глазами я осмотрел покрытую пылью и выбитыми стёклами улицу, сновавших по ней полицейских и служащих особого отдела, ящеров, линию оцепления, зевак, саму гору камней, оставшуюся от взорванного дома.
Согласно отчёту, Лавентин ворвался внутрь на своей химере, и вскоре после этого прогремел взрыв.
Не знаю, что здесь на самом деле произошло, но в этом почти наверняка замешан кто-то из моих родственников.
Кто? Как?
От этих вопросов, от гула голосов, скрипа и скрежета растаскиваемых обломков, зверски разболелась голова.
Надо срочно допросить Эоланда. Кажется, он единственный из Вларлендорских сейчас в столице. Дядя Вероний не в счёт — у него магии нет. А Кордолия — она только женщина, наверняка дома слёзы льёт.
Выронив кирпич, я развернулся в сторону своей кареты и почти столкнулся с Хлайкери Эрджинбрасским. Этот длор и дотошный беспринципный журналист в одном лице, наверняка купивший себе целую редакцию газеты с одной единственной целью — изводить окружающих, широко улыбнулся и коснулся шляпы:
— Приветствую наш дорогой и многоуважаемый министр внутренних дел.
Перья на его воротнике и плечах трепетали на ветру, напоминая украшения циркачей, только у тех одежда пёстрая, а у Хлайкери угольно-чёрная, словно он в трауре.
Я перевёл взгляд на полицейского из оцепления и крикнул:
— Никакой прессы на месте преступления! Никаких посторонних!
— Может, договоримся?
— Нам не о чем договариваться, — я смотрел только на неохотно приближавшихся полицейских.
Наверное, Хлайкери заплатил им за проход сквозь кордон.
— Что ж, — картинно вздохнул Хлайкери и вскинул руки. — Если не могу писать о взрыве, отправлюсь писать большую статью об аресте вашего кузена. Выскажу предположения, опрошу свидетелей… Надо же чем-то заполнять передовицу.
Взмахом руки отослав полицейских назад на линию, я посмотрел на Хлайкери. Он снова улыбнулся:
— Мы можем договориться.
— Откуда информация?
— Мир слухами полнится.
Я бы тоже информатора не сдал.
Сзади загрохотало. Это с развалин съехал большой кусок стены, переломав несколько балок, подняв пыль и испугав ящеров. Излучение моей родовой магии усилилось.
Меня обдало холодом, сердце зачастило: ещё немного, и отпечаток родовой магии станет заметен экспертам… Если только я не замаскирую его собственным воздействием.
Скрыть улики или подставить род?
— Так что вы решили? — поинтересовался Хлайкери.
Он внимательно смотрел на меня, тонкие губы слегка кривила улыбка, но глаза выдавали матёрого хищника. От этого взгляда становилось не по себе, между лопаток пробежали мурашки.
— Разве для газеты скандал о моём кузене не выгоднее? — я прищурился. — О взрыве будут писать все, а о моём кузене — больше никто. Кажется, это неравноценный обмен.
— Но о взрыве можно будет писать всем, и я могу выиграть за счёт эксклюзивности информации, а вот информацию об аресте кузена самого министра внутренних дел цензура может и не пропустить. — Он улыбнулся шире. — Почти наверняка не пропустит.
— Тогда сделка не имеет смысла, раз компрометирующая информация в любом случае не пойдёт в печать.
— Но ведь если я предоставлю её в отдел цензуры, о ней узнают все сотрудники. А ещё я могу проболтаться. Совершенно случайно за бокалом вина в клубе. А могу и не проболтаться, если буду заниматься очень интересными статьями о взрыве здесь.
Вот бы и его арестовать, посадить в глубокое подземелье и забыть. Жаль, законных причин для этого нет. И даже наш разговор вытянет самое большее на штраф. Я неохотно ответил:
— В печать пойдёт только та информация, которую предоставит мой секретарь.
— Это скучно, — вскинул брови Хлайкери.
— Зато её точно будет больше, чем у остальных.
Он поднял палец:
— Но я останусь здесь.
— Зачем?
Пожимая пернатыми плечами, Хлайкери оглядел руины дома, снующих людей и снова посмотрел на меня:
— Интересно. Я очень любопытный.
Меня отвлёк скрежет камней на месте, где сильнее всего фонило магией моей семьи.
— Только держитесь за ограждением, — развернувшись, я направился туда, где поисковыми заклинаниями нащупали под завалом Лавентина.
Я ведь могу помочь — часть обломков уничтожить Тленом.
Уничтожив и улики против кого-то из моей семьи.
Оглянулся: Хлайкери шёл за мной. Я указал на линию оцепления:
— Туда, иначе сделка отменяется.
— Вы уверены?
— Я уверен, что только что имел место шантаж должностного лица, находящегося при исполнении. И я могу организовать задержание до выяснения обстоятельств.
Правда, это гарантированно обернётся скандалом и отвлечёт его всего на пару часов.
— И какие обстоятельства нам выяснять? — холодно улыбнулся Хлайкери. Кивнув, всё же развернулся, через плечо бросил: — Всё, удаляюсь.
Верилось с трудом. Я провожал его взглядом, пока он не пересёк линию оцепления. Прикрикнул:
— Гражданских не пускать.
Полицейские вытянулись в струнку. Но я готов поспорить, что Хлайкери ещё вернётся.
Покачав головой, подошёл к офицеру, лихо командовавшему ящерами и солдатами стройотряда, и предложил свою магическую помощь.
Сожранный Тленом завал уменьшился на добрых два метра, оставив мне чувство выполненного долга и стыда. Жгучего, тошнотворного стыда на грани сожаления.
Да, я помог быстрее вытащить Лавентина, но и собственноручно уничтожил улики.
Я ведь уничтожил улики…
Кто из моего рода и зачем использовал здесь магию, связано это с вторжением в дом Лавентина или только случайное совпадение? Теперь эксперты полиции об этом не узнают и разбираться не станут.
Придётся говорить с Эоландом.
Я прошёлся из стороны в сторону, отбрасывая с пути осколки кирпичей, щепки мебели и каркаса, пласты штукатурки. Рядом переругивались военные, споря, как лучше укрепить завал. Недовольно урчал ящер.
Надо ехать в тюрьму или на собрание министров, но при мысли об этом внутри становилось неприятно. Интуиция у меня просыпалась редко, только во время боёв, но сейчас она не только пробудилась, а кричала о том, что я не должен покидать это место.
Почему?
Снова я оглядел завал, окружающие дома с выбитыми окнами, оцепление, качающиеся на ветру перья Хлайкери, что-то обсуждавшего с бледным художником из своей газеты.
Вроде всё спокойно. Я направился к карете, но волнение усилилось.
Может, я предчувствую, что останки дома обвалятся, и мне придётся снова использовать Тлен? Но за то время, что потребуется для восстановления способности после массированного применения, я вполне успел бы съездить в тюрьму.
Значит, дело не в этом… Или я просто нервничаю?
Под скрежет камней, крики разбиравших завалы людей и рокот ящеров, я обошёл разрушенный дом, но так и не понял, из-за чего моё чутьё всполошилось…
Обдумать антикризисные меры я могу в любом месте. С остальными общаться не хотелось. Да и Эоланд из камеры никуда не денется.
Останусь, раз здесь я нужнее. Интуиция меня никогда не подводила.
***
Меня разбудил лёгкий шорох. Распахнула глаза: лицо склонившегося Раввера было так близко, что я видела каждую ресничку, обрамлявшую бездонно-чёрные глаза. Его тёмные пряди разметались по моей груди.
— Как дела? — прошептала я. — Как про…
Он накрыл мои губы своими, вовлекая в долгий, чувственный поцелуй. Перебираясь через меня, чтобы улечься на кровать и прижать к себе. Его тёплая ладонь скользила по моей спине, бедру. Сердце билось, как сумасшедшее.
Утопая в огне нахлынувшего возбуждения, я прильнула к Равверу. Бешено целовала в ответ. И так хотелось сказать: «Я соскучилась по тебе», но я говорила это лишь трепещущим телом, и пальцы уже тянули пуговицы на рубашке Раввера, а вместо признаний в тоске по нему хотелось шептать: «Хочу тебя». Проклятие? Какое проклятие, когда каждое прикосновение сжигает в пепел.
Раввер целовал, наваливаясь на меня, укладывая на спину. Прижался лбом ко лбу:
— Лена, — прошептал сбивчиво и снова поцеловал.
Его рука по бедру забралась под сорочку, я подалась навстречу. Воздуха не хватало, и когда Раввер стал целовать шею, я с радостью задышала — часто, рвано, до стона. Горячие влажные губы скользили по моей груди вдоль выреза сорочки. Раввер сдвинулся в сторону, давая свободу оказавшейся под тканью руке. Мне снова перестало хватать дыхания, я жмурилась от удовольствия. Когда Раввер остановился, я разочарованно застонала, потянулась за его рукой, почти ничего не соображая, не понимая, что он там делает.
Осознание наступило в момент, когда он оказался на мне, целуя, проникая языком и…
Судорога удовольствие меня разбудила.
Я лежала на кровати одна, тяжело дыша, вся разгорячённая, ошарашенная.
В спальне — никого. Единственный звук — моё сиплое дыхание.
К щекам прилила кровь: если я стонала во сне, духи это слышали. Догадались, что за видения принесли чары. Подняв руку, я строго посмотрела на браслет, в «лица» маленьких фигурок.
— Как тебе не стыдно, — прошептала я. — Ты же нас погубишь.
Зажмурилась, стараясь изгнать из тела ласковую истому.
Ну зачем на Раввере лежит проклятие, убивающее его жён?
Вспомнились слова Саранды, и сознание резко прояснилось.
— Саранда, — позвала я.
— Да, — отозвалась она из стены.
— Это проклятие… Ты говорила, что все жёны Раввера погибли по своей вине, а не из-за него. Как так? Разве не проклятие убило последних трёх?
— Оно притягивало неприятности, но жён, что жили здесь, напрямую убить не успело. Хозяин их не любил, а без сильных чувств проклятие слабо.
Не любил… Наверное, мешали чувства к первой жене. Мотнув головой, чтобы выбросить эту мысль, я продолжила:
— То есть если Раввер будет равнодушен к жене, она не умрёт?
— Со временем умрёт. Проклятие смертельно в любом случае.
— Вы уверены? Если оно смертельно, почему оно никого не убило? — подскочив, я заходила по спальне. От прикосновений сорочки по телу бегали мурашки. — Вдруг на самом деле оно не такое уж страшное?
— Это проклятие чуждой нам магии, но когда хозяин научился его видеть, мы тоже увидели. Вероятно, увидели лучше него, потому что мы существа более близкой проклятию материи. Жена хозяина к тому моменту была мертва, проклятие стало тончайшими нитями, которые мы не могли прочитать. Но когда на вас надели брачный браслет, нити стали расти. Каждая эмоция хозяина в отношении вас питает проклятие, мы видим, как оно стягивает к вам вероятностные неприятности. Даже сейчас, когда брак ещё не подтверждён. Теперь мы различаем его структуру и видим вписанный в него обязательный печальный финал для вас.
— В смысле? — рассеянно уточнила я, больше думая о том, что Раввер испытывал ко мне сильные чувства.
Нежные ли?
— В первую очередь проклятие лишает женщину возможности продолжить род, затем постепенно отравляет. Чем сильнее привязанность Раввера, тем быстрее это происходит.
Под ложечкой засосало, казалось, внутри меня кто-то ковырялся. Я даже посмотрела на живот:
— Вы хотите сказать…
— Пока вы просто менее удачливы, чем обычно. Но когда брак подтвердится, проклятие убьёт вас за три месяца. А если чувства хозяина к вам усилятся, то ещё быстрее.
Три месяца… Даже голова закружилась от таких перспектив.
— Вы… — я облизнула пересохшие губы. — Уверены?
— Так записано в нитях проклятья.
— И его не снять?
— Его можно снять одним способом: если та, кого хозяин полюбит, отдаст за него жизнь.
Мне он такого не говорил.
— Почему такое условие? — прошептала я.
— Не мы его создавали, поэтому не знаем. Возможно, проклинатель счёл, что тогда хозяин будет достоин освобождения. Ведь в условии не прописано, что та, кто пожертвует собой, должна его любить, значит, причина для жертвы должна быть благородна, какие-то особые качества спасаемого.
Разумно… наверное. Только убивать ни в чём не повинных девушек зачем? Что за жестокость? Можно же было заколдовать Раввера так, что ни одна за него замуж бы не пошла.
Я задумалась. Проклятие по описанию напоминало программный код. Хотя, наверное, это как раз логично: в пространство или предмет вписывается некий посыл, который влияет на окружающее. Например, понижает вероятность благополучного исхода чего-нибудь или разрушает гормоны, необходимые для зачатия, а потом устраивает скоротечный рак или что-нибудь в этом роде. Кстати, может быть в яичниках и устраивает, там гормоны, они ускоряют деление онкологических клеток. Сгореть за месяц или два — легко. И при этом воздействие минимальное — всего-то изменить несколько клеток.
Передёрнув плечами, я взяла халат. Думать о проклятии было страшно, но не думать невозможно. Браслет от этого казался тяжёлым.
Точно во сне я поднялась в столовую и села за стол.
Проклятие не шло из головы: страшное и смертоносное. Изощрённая месть. Мне бы в голову не пришло проклинать не того, кто провинился, а его жену. Но, наверное, цель не женщина, а положение Раввера в обществе и семье, его служба. Оставить его в живых, но без семьи, без детей, без сильной магии и любимого дела…
Сглотнув солёную от проступивших слёз слюну, я оглядела стол, на котором уже всплыла закрытая колпаком тарелка, столовые приборы, бокалы.
Не было рядом Раввера, чтобы оценить, чему я научилась, подсказать в случае неудачи… Да и был ли смысл меня учить, и мне к нему ещё больше привязываться, если наши отношения обречены?
Посуда затрепетала в мареве слёз. Отодвинув тарелки и столовые приборы, я склонила голову на скрещённые на столе руки.
«Не плачь, всё хорошо, — захлёбываясь слезами, повторяла себе. — Ты всё равно не собиралась с ним жить».
Сердце разрывалось от тоски.
Глупо себе лгать: в глубине души я надеялась остаться здесь, с Раввером, а теперь… Теперь или смерть, или жизнь без него.
Новые знания давили, снова и снова швыряли в тоскливые размышления о том, как страшно, чудовищно проклят Раввер. У того, кто это сделал, не было сердца.
Поковыряв обед, я решила закончить осмотр дома. Пусть мне это не пригодится, но сидеть в одной комнате тошно.
Впрочем, домом это жилище трудно назвать: скорее особняк или даже небольшой дворец.
И красивый такой, продуманный, что я опять невольно восхищалась предыдущей хозяйкой.
Удалось бы мне создать что-нибудь хотя бы отдалённо столь же прекрасное? Конечно, на моей стороне архитектурные достижения моего мира, но всё равно даже пробовать страшновато.
По роскошной завивающейся полуспиралью лестнице с золочёными перилами я поднялась на самый верхний этаж и застыла у входа в сумрачную галерею с портретами.
Предки Раввера… это сразу понятно по явному, а местами едва уловимому сходству. Многие мужчины опирались на один и тот же меч со скандинавскими узорами на рукояти и фигурном лезвии с глубоким долом.
Шагая вдоль полотен в золотых рамах, я видела, как менялись со временем одежда и интерьеры, почти повторяя земное развитие. Утилитарное назначение определяет форму — так говорят. Похоже на то. Хотя не стоило забывать, что между нашими мирами существовала связь, и какие-то вещи могли переноситься.
Увлечённая разглядыванием предков Раввера, я не сразу обратила внимание, что просто золотые рамы чередовались с золотыми с чёрными узорами.
— Что значит это выделение цветом? — спросила я.
— В рамах с чёрным изображены представители старшей ветви рода, из них в первую очередь отбираются главы. Если эта линия пресечётся, источник станет отбирать от самой старшей из младших ветвей.
— И как это старшинство ветви определяется? — я повернулась вокруг, оглядывая возвышавшихся надо мной нарисованных людей. — По наследованию старшим сыновьям?
— Практически да. Старшая ветвь — это линия наследования от основателя по старшим отпрыскам. Хотя бывали случаи, когда старший сын не успевал оставить наследников, и тогда старшинство передавалось следующему брату. Так было с отцом хозяина, длором Элинсаром. Он средний из братьев. А длор Эоланд — сын младшего из братьев, тот погиб, когда Эоланд ещё не появился на свет. Если с хозяином что-нибудь случится…
— Ничего не случится!
Моё восклицание эхом зазвенело в галерее. Нахмурившись, я пошла дальше. Но сказанное Сарандой напоминало о кошмарах, в которых Раввер умирал разными мучительными способами. Стало холодно, я обхватила себя руками, но это не спасало от внутренней дрожи.
— С Раввером всё будет в порядке, — тихо, но упрямо, повторила я.
Подняла взгляд и увидела его лицо. Более молодое, лет в семнадцать-восемнадцать, но точно его. Рядом стоял совсем молодой и очень весёлый, почти лучезарный Эоланд. Чуть в стороне, гордо вскинув голову, стоял худощавый молодой человек, видимо, их брат.
Потом сообразила, что вроде братьев у Раввера нет.
— Это отец хозяина в молодости, — пояснила Саранда. — Все три брата.
— Как он…
— …похож, — с улыбкой в голосе закончила она. — Да, император говорил, что у него чувство, будто он видит перед собой Элинсара.
Я мало походила на родителей, поэтому такая общность их черт немного смущала, но и восхищала тоже. Склонив голову, я смотрела на молодую почти копию. У этого юноши был до ужаса серьёзный взгляд.
— А какие в семье были отношения? Их отец был?.. — я перевела взгляд на предыдущий портрет с изображением опиравшегося на меч седовласого старца с леденящим взором.
— Очень строг.
Это чувствовалось по лицу, позе, мрачности одеяния. Жёсткое воспитание, похоже, было традицией. Интересно, Раввер, если избавится от проклятия, тоже будет очень строгим отцом или, наоборот, постарается дать ребёнку то тепло и свободу, каких был лишён сам?
Интересный вопрос…
Следующим после трёх братьев шёл семейный портрет в чисто золотой раме: муж и жена, девочка лет шести в розовом платье и мальчик лет десяти в строгом костюмчике.
— Это?.. — уточнила я, догадываясь, что тут, судя по хронологии расположения портретов, может быть кто-то из ныне живущих родственников Раввера.
— Представители следующей по старшинству ветви рода. Состоятельные землевладельцы-южане. В столице бывают редко.
— Политикой не увлекаются? — улыбнулась я.
— Служба императору всегда считалась прерогативой старшей ветви, конкуренции они не терпели, и постепенно все младшие вынуждены были покинуть не только саму столицу, но и пригород.
— А магия?
— Практически представители других ветвей рода встречаются с главой только в двух случаях: получение магии и родовых брачных колец.
— Жёстко. — Я перевела взгляд на следующий портрет в раме с чёрными узорами.
Сверху вниз на меня взирал гордый, опирающийся на меч старший из братьев, дядя Раввера. Я искала в лице черты скрытого садизма, но не находила. Да, высокомерный, да, серьёзный, но опасным он не казался.
Вероятно, портрет нарисовали до трагических перемен в его жизни. Следующим шёл портрет Раввера. Сердце застучало быстрее, взгляд скользил по более тонкой, но знакомой фигуре. На Раввере был тёмно-синий бархатный костюм, довольно пушистое жабо с булавкой, на вершине которой темнел шестикрылый пронзённый мечом дракон. Опираясь на меч, Раввер выглядел спокойно и уверенно. В отличие от предыдущих глав рода, меч он держал одной рукой, в другой была книга. Так своеобразно обозначил, что настало время слов, а не оружия.
Насколько моложе Раввер казался здесь, насколько… увереннее, что ли. Он смотрел в будущее и видел там свет… так казалось по взгляду. Не то что теперь. И в полумраке галереи лицо выглядело таким живым, что я невольно протянула руку. Конечно, до него было не достать, я мазнула по бледным нарисованным пальцам на рукояти меча и содрогнулась от их мёртвой холодности.
— Длор Эоланд изъявляет желание пройти в дом, — раздался приятный мужской голос.
— Что? — я огляделась по сторонам: только портреты кругом.
— Дежурившие у ворот полицейские его не пропустили. В данный момент он перелезает через стену.
От внезапного ощущения беззащитности по спине пробежали мурашки: проклятие уже приносит мне неудачу, а Раввер предупреждал, что кровного родственника дом может счесть более правомерным, чем неподтверждённую жену.
Но и подводить Раввера, выдав его брак тем, что не пущу незваного гостя, тоже не хотелось. И страшно: если Эоланд двоюродного брата отравить не побоялся, то и меня может попытаться убить. Как узнает, что я внутри нахожусь, как попробует проникнуть, и ему как повезёт…
Подняв голову, жалобно посмотрела на изображение Раввера: где он сейчас? Приехал бы… От внезапной идеи аж мурашки побежали: а что, если создать копию Раввера из теней?
— Эоланд с какой стороны лезет? — сипло уточнила я. — Подъездная дорожка ему видна?
— Да, видна.
Окна с видом на ворота точно есть этажом ниже. Я ринулась туда. На краю лестницы нога заскользила по верхней каменной ступени. Я панически задохнулась, сердце ёкнуло. Вцепившись в перила, восстанавливала сбившееся дыхание. Сердце бешено колотилось.
Чуть не упала. Я ведь чуть не упала. С ужасом взглянула на уходившие вниз ступени. Шею бы точно свернула.
Крепко держась за холодные отполированные перила, я стала осторожно спускаться вниз. Предчувствие, что пол снова уйдёт из-под ног, не давало успокоиться. По стенке я обошла просторный зал и выглянула в окно.
Подъездная дорожка и парк по бокам отлично просматривались, но Эоланда я там не увидела.
Под воротами лежала тень.
— Эоланд может почувствовать мою магию? — уточнила я.
— Не направленную прямо на него — нет, — отозвалась Саранда.
Пристально глядя на тёмную полоску внизу створок, я стала воображать…
Иллюзорные ворота распахнулись, пропуская стремительно несущуюся карету. Чешуя ящеров поблёскивала в такт движениям мощных тел. Они остановились у крыльца. Дверца отворилась. Раввер взбежал по ступеням и исчез из виду, но я представляла, как он проходит в открывшуюся дверь. Ящеры потрусили за дом.
Только когда карета исчезла за поворотом и растворилась в тенях, я ощутила, как сильно напряжена. Всего на миг позволила себе расслабиться — и рухнула на колени. Дышать было тяжело, словно что-то сдавило рёбра.
— Вы переутомились, — беспокойно произнесла Саранда.
1…6
СЛЕД.ЧАСТЬ
— Похоже на то, — прошептала я и ухватилась за подоконник. — Эоланд, что делает Эоланд?
— Сидит в кустах, — сообщил мужской голос. — Он увидел иллюзию и теперь явно напуган. Но уходить вроде не собирается.
— Если попробует проникнуть в дом — предупредите меня.
— Разумеется, хозяйка.
Обхватив себя руками, я прислонилась к простенку между окнами. Страшновато, когда потенциальный убийца находится так близко.
Надеюсь, Раввер скоро вернётся.
Интуиция меня не обманула: я нужен был именно на месте взрыва. Выехав сюда, я ожидал обнаружить только Лавентина, но у таинственного злоумышленника или злоумышленников в плену оказалось слишком много высокородных длоров.
Только чудом стазис-камеры, в которых держали похищенных, выдержали взрыв и обрушение дома. Намереваясь по возможности сохранить эту катастрофическую ситуацию в тайне, я всех отправил на ближайший старый склад и поставил такую охрану, что даже Хлайкери не просочился.
Личности пленников впечатляли.
Длор Вериндер — глава одного из сильнейших военных родов. На его сноху и на него самого недавно покушались.
Перландия Мондербойская, мать министра науки и новых технологий. Недавно её пытались выманить из дома. А в её невестку, длорку Сарсанну, вчера стреляли.
Хосаэлла Индели — старейшая женщина своего рода. Пусть его представители не участвуют в политике, но они единственное в нашей стране, кроме императорской семьи, владеют магией крови.
Нэтья Клахорийская — тоже старейшая женщина своего рода. В их руках сосредоточено большинством верфей.
И Близенда — мать Лавентина, из-за которой он и ворвался в дом, устроив этот кошмарный погром. Она тоже старейшая в старшем роду, его мать, а Лавентин создаёт непревзойдённых боевых химер для нашей армии.
Если бы Алверия лишилась магии всех этих родов, как и магии рода Какики, нам, вероятнее всего, пришлось бы оставить Черундию. Но даже если бы глав этих родов просто начали шантажировать, удар по стране был бы чудовищным.
Что, если ещё чьи-то матери и жёны сейчас похищены?
От ужаса перед всем этим, перед такой внезапной беззащитностью старших магических родов, перехватывало дыхание.
К сожалению, спасённые не помнили существенных подробностей похищения, не видели злоумышленников. Только рассказ матери Лавентина давал зацепку, ведущую к бывшей невесте Лавентина — длорке Сабельде Эзольи, двоюродной сестре Талентины. Разбираться с женщинами — что может быть хуже?
И что особенно раздражало, Лавентин вместо того, чтобы проникнуться серьёзностью ситуации и начать думать над расследованием убийства Какики, миловался с женой и порхал вокруг спасённой матери.
Все занимались собой, своими делами, будто им дела нет до Алверии. Внезапно я почувствовал себя таким беспомощным и одиноким в деле защиты родины, что хоть вой.
Я не знал, что делать, в какую сторону двигаться. Эти убийства и похищения были ненормальными, необъяснимыми с точки зрения здравого смысла. Связаны они или нет? Это внутренний враг или внешний? Что мне со всем этим делать?
Как разобраться, если я даже отдалённо не представлял, с какой стороны к делу подходить… Хотя, кажется, надо допросить Сабельду.
Мне срочно нужно было с кем-нибудь обстоятельно поговорить, но с кем, если в моём окружении никому не доверишься, а ситуация с родом Какики — вовсе государственная тайна?
Какая-то беспросветная ситуация.
Вызов на экстренное совещание кабинета министров оказался неожиданным, хотя недавно я думал о том, что оно точно состоится сегодня.
— Пусть начинают без меня, я приеду позже, — сказал стоявшему на пороге склада посыльному особого отдела.
— Это приказ императора, — ответил тот.
Запрокинув голову, я вздохнул. Затем оглядел стазис-камеры, помятых, измученных длоров и длорок, которых только что так практически безрезультатно допросил.
Как же мне решить эту проблему?
Выйдя со склада, я вдохнул пыльный уличный воздух. Он казался таким же тяжёлым, как на складе, и ничуть не освежил.
Взорванный дом ещё разбирали. Следователи и криминалисты сновали между обломками, подсвечивали себе фонарями.
В стороне, прислонившись к кэбу, стоял Хлайкери, пристально следил за происходящим. Кивнул мне. Ему тоже нет дела до родины, только и думает, как нажиться на очередной сенсации, отнимает мои время и силы.
Но лучше сейчас не думать о печальном.
Приказав офицерам сопровождения охранять оставшихся на складе длоров, я перевёл взгляд на медицинскую палатку, в которой осматривали Лавентина сразу после того, как вытащили его из-под завала. Во время разговора с ним я увидел на столе шестерёнку с синими камушками, подозрительно напоминавшую те, что подбросил Эоланд. Одинаковые они или нет, могла установить только экспертиза, но привлекать к находке внимание я тогда не захотел и положил её на столик с лекарствами, а потом забрать не удосужился.
Огляделся: кроме Хлайкери и ждавшего меня посыльного, все были заняты наведением и сохранением порядка на улице.
Перешагивая редкие куски кирпичей и щепки, я дошёл до палатки. Внутри запалил светильник. Хирург почти все лекарства так и оставил на месте.
Я приблизился к чуть прореженным бутылкам и склянкам. Шестерёнки не увидел. Стал передвигать холодные стеклянные бутылки, всё быстрее и быстрее: куда она делась?
В конце концов, переставил бутылки на раскладную койку, на которой лежал Лавентин, пока ему обрабатывали раны, и уставился на пустой столик из-под лекарств.
Может, хирург забрал эту несчастную шестерёнку? Или медицинская сестра?
Не хотел привлекать внимание к этой штуке, но, видимо, придётся.
Надо было сразу брать! Ну что я Лавентина испугался? Он рассеянный, ничего бы не заметил.
Я потёр лоб.
Что делать?
Ладно, все совершают ошибки.
Но не все их исправляют. Мою обязательно надо исправить. Вызвав со склада хирурга, я сразу спросил о шестерёнке, но тот её не видел.
Медицинская сестра, оказывая помощь поранившемуся солдату из строительного отряда, призналась, что шестерёнку видела, но не брала.
Мысленно ругая себя последними словами, я пнул осколок кирпича.
Краем глаза заметил движение, развернулся. Курьер спешился за линией оцепления, сверкнул бляшкой значка, перекинулся парой слов с полицейским и направился ко мне.
Ну что ещё? Императору не терпится загнать меня на совещание?
Курьер под роспись вручил мне пакет от начальника полиции.
Дурное предчувствие охватило тело промозглым холодком. Пальцы дрогнули. Я усилием воли заставил себя сломать печать и взглянуть на послание.
Сдержать дрожь рук было сложно.
Жену Эоланда — Кордолию — обнаружили мёртвой. Застреленной. Прямо в грудь, как когда-то Нейзалинду.
В лёгких будто полыхнул огонь, я не мог вдохнуть несколько секунд.
Как?
Почему?
Текст расплывался перед глазами, я сосредоточился, вчитываясь.
Кордолию обнаружила горничная. Следов взлома нет. Соседи ничего подозрительного не слышали. Следователь предлагал объявить в розыск без вести пропавшего Эоланда. Конечно, ведь полицейские не знали, что он в тюрьме, а значит, к убийству жены точно не причастен.
Сколько раз я спускался в морг особого отдела, но впервые окутавший меня холод был настолько пробирающим. Волосы вставали дыбом, мурашки растекались по спине, пока я шёл по тёмным коридорам в комнату, где на мешочках льда лежала Кордолия.
Накрытая серой простынёй, она казалась выше и тоньше. Заострившееся лицо в подвязке платка казалось почти незнакомым. Подойдя ближе, я вгляделся в выступившие скулы, ресницы с пушистой белой изморозью… Голова пошла кругом, стало тошно от ощущения дикой нереальности происходящего.
Сегодня утром я говорил с Кордолией, и она была такой… живой.
Точно так же я приходил на опознание Нейзалинды, и она тоже лежала на льду. Пусть эти женщины не слишком похожи внешне, но маска смерти скрадывала это различие. Похожи они поведением, тем, что обе вошли в мою семью, под защиту моего рода, и погибли от выстрела…
Это какое-то безумие.
Я вдруг ощутил в руке холодную ткань, рванул простыню, обнажая грудь. Точка пулевого отверстия темнела в том же месте, что и у Нейзалинды, — чуть выше сердца.
Виски сдавило болью, сквозь гул в ушах я с трудом расслышал чей-то голос.
Развернулся.
Выслушал нового незнакомого патологоанатома, но ничего не понял.
— Что? — рассеянно спросил, пытаясь понять, кто и как, зачем убил Кордолию, ведь она никому не мешала.
— Вы подтверждаете, что это — длорка Кордолия Вларлендорская?
— Д-да, — я коснулся ноющего виска.
Патологоанатом протянул планшет с бланком. Я смотрел на буквы, но они смазывались, отказываясь передавать смысл. Сосредоточившись, я сообразил, что это стандартный бланк подтверждения личности тела, который мне надо подписать скорее как единственному доступному родственнику, чем как главе рода.
Уже дважды приходилось подписывать такие бланки по опознанию своих жён.
Сначала в захолустном морге, куда после крушения поезда привезли Миалеку. Потом в морге столичной полиции подтверждать личность Нейзалинды.
Теперь надо расписаться за Кордолию… приняв из холодных пальцев патологоанатома грифель, я черкнул подпись и расшифровку.
Бледная, точно кукла, Кордолия лежала с непристойно обнажённой грудью.
Вернув планшет, я полуобернулся к ней и тянул простыню, пока ткань не добралась до округлого подвязанного подбородка.
Всегда трагично, когда умирает женщина, особенно молодая. Они такие хрупкие. Это мы, мужчины, должны их защищать и гибнуть в случае неудачи.
Эоланд должен знать о смерти жены по треснувшему обручальному кольцу, но сообщить ему подробности — мой долг.
— Где её кольцо? — я взглянул на закрытую простынёй руку, но не решился поднять ткань.
Патологоанатом зашуршал бумагами:
— Украшений на ней не было.
Я резко обернулся. Мужчина побледнел, сбивчиво уверил:
— Точно не было. А родовое обручальное кольцо и не нужно никому: с ним никто, кроме вас, длоров Вларлендорских, не совладает.
Дядя Вероний?
Стараясь сохранить спокойное выражение лица, я кивнул и направился к выходу.
Конечно, существовала небольшая вероятность, что Кордолия сама кольцо сняла, но если нет, то в его исчезновении виновен кто-то из моей семьи. А виновен в мародёрстве или в убийстве с ограблением — необходимо узнать. Срочно.
Нужно поискать кольцо в их столичном доме.
И поговорить с Эоландом.
***
Время шло, Эоланд сидел в кустах, а я волновалась всё больше. Казалось, он сейчас решится на встречу с Раввером и обнаружит подлог.
Что тогда делать? Как скрыть своё присутствие?
Как бы затея с иллюзиями-тенями не сделала ситуацию хуже.
Из окна зала на третьем этаже я снова посмотрела на подъездную дорожку.
Привратный дух, теперь говоривший приятным, а не хриплым, голосом, обещал предупредить Раввера, когда тот вернётся, и отправить в дом через задние ворота, которые не просматривались с места залегания Эоланда. Но что, если тот поменяет место слежки или именно в тот момент решит уйти через задние ворота? Мне же сейчас не везёт.
Столько вероятностей, столько мрачных мыслей… Я закрыла лицо руками.
— Вы слишком беспокоитесь, — произнесла Саранда очень близко.
Я вздрогнула, по коже рванулись мурашки.
— Вот об этом я и говорю: вы слишком напряжены, — продолжила Саранда.
— Трудно оставаться спокойной, когда с одной стороны над тобой нависает смертельное проклятие, а с другой вокруг дома бегает неизвестно на что способный отравитель.
— Если вы скроетесь в не имеющем явных дверей помещении, о существовании которого длор Эоланд не осведомлён, он вас не найдёт и не узнает, что хозяин женат.
— Но я же создала Раввера из теней. Поняв, что он лишь иллюзия, Эоланд догадается о моём существовании.
— Вы не единственная в стране можете создавать иллюзии. На этом специализируются три рода, среди коллег и подчинённых хозяина есть такие. Теоретически он мог с любым из них договориться о создании своей копии. Он мог покинуть дом через запасной ход. Хозяйка, вам необходимо успокоиться. Горячая ванна, массаж…
Я развернулась от окна к пустому залу. Мне нужно было узнать правду, но я не до конца верила в беспрекословное подчинение духов. Для того чтобы поверить в ответ, мне надо увидеть выражение глаз.
— Саранда, покажись мне.
Несколько мгновений отделанный золотом и мрамором зал оставался пуст. Затем из блестящего паркета всплыла женщина неопределённого возраста в тёмно-синем строгом платье. Симпатичное лицо было воплощением спокойствия, особенно серые глаза. Накинутый на плечи белый ажурный пушистый платок придавал ей домашности. В целом было в ней что-то смутно знакомое, родное. Как в учительнице начальных классов.
— Ты такая… — нужное слово я подобрала не сразу, — обычная.
Саранда улыбнулась:
— Мой облик зависит от вас. Хотя, должна признать, с четырьмя руками мне привычнее.
— С четырьмя руками?
— Да, — шире улыбнувшись, кивнула Саранда.
Её человеческая внешность — лишь дань моей фантазии. Она существо из Бездны. Не исключено, что её реальная анатомия полностью не человеческая.
— Каков твой настоящий облик?
— Не помню. Я слишком часто менялась, чтобы помнить нюансы первоначального вида. Впрочем, для людей мы все одинаковые — чёрные аморфные мешки с щупальцами.
А девушка с четырьмя руками — это ещё ничего, приемлемый вариант в сравнении с оригиналом.
Глаза Саранды весело блестели, словно она знала, о чём я думала, и посмеивалась над этим.
— Вы забавная, — произнесла Саранда и указала на дверь. — Я настоятельно рекомендую принять горячую ванну. Потом могу сделать массаж. Пожалуй, справлюсь и двумя руками.
— А Эоланд?
На этот раз ответил привратный дух:
— Лежит в кустах, ждёт.
Я внимательно посмотрела в глаза Саранды и спросила:
— Скажи честно, я здесь в безопасности?
— Не могу сказать наверняка. Я знаю, что мы будем защищать вас от магии. Знаю, что дом будет менять конфигурацию, чтобы защитить вас от ударов во время падений и прочих физических неприятностей. Но в безопасности ли вы здесь — сказать трудно. Мы всего лишь привязанные к дому духи, не в наших силах знать грядущее или предугадать все возможные события.
Кажется, она говорила искренне.
Может, и впрямь стоит немного расслабиться? Отдохнуть, довериться духам и дому. Эоланд мог вернуться, чтобы убрать яд… или добавить ещё, убедиться, что отрава подействовала.
Не надо себя накручивать.
Подсыпать яд и убить напрямую своими руками — не одно и то же. Обнаружив меня, Эоланд может струсить и убежать.
И дом должен меня защитить… но почему-то все эти доводы не успокаивали. Наверное, я переутомилась.
Следуя за человеческой формой Саранды, я всё гадала, зачем же Эоланд сюда явился?
***
Императорский посланник настиг меня возле тюрьмы. Карета остановилась в пятнадцати метрах от ворот, я отодвинул стекло и, расписавшись в бланке, взял пакет.
На твёрдой бумаге вспыхнули красным магические охранные знаки.
Ответ на моё сообщение о личности найденных под завалами длоров и убийстве Кордолии был удивительно коротким:
«Со всеми твоими действиями и выводами согласен. С родными похищенных переговорю сам. Молодец, что не стал пороть горячку и тащить Верония на допрос. Приезжай как можно скорее, такие вещи обсуждаются только лично».
Как хорошо, что император снял с меня неприятную обязанность общения с родственниками пострадавших. И желание обсудить всё лично я прекрасно понимал.
Развернуть бы карету да помчаться во дворец. Но я должен поговорить с Эоландом.
Смерть Кордолии уравнивала шансы Эоланда и дяди Верония на возглавление рода после моего ухода.
Искушение обвинить дядю было так велико… Схватить его за волосы и втащить в камеру, запереть, пообещать сгноить в тюрьме. Или пусть его втащат обычные солдаты — такое унижение для чистокровного длора.
Как было бы хорошо посадить дядю в тюрьму. Ведь ему очень выгодна смерть Кордолии.
Он где-то здесь, в столице.
Он мог снять родовое обручальное кольцо.
Но…
Я закрыл глаза, погружаясь воспоминаниями в далёкое дождливое утро. Третья жена дяди не обладала покладистостью его предыдущих жён, она ему изменяла. А когда дядя узнал и потребовал прекратить позорить его имя, Аледа рассмеялась и сказала, что будет жить, как пожелает, и родовая магия защитит её в любом случае. С того дня Аледа перестала таиться.
Миг расплаты наступил в утро, когда родовой браслет отказался от женщины, за год так и не исполнившей супружеский долг. То, что это была не её вина, на магию не влияло. Последние дни та почти не слушалась хозяйку, и дяде удалось запереть Аледу в подвале.
А потом она потеряла власть и защиту.
Дождь стучал в окна. Почти уснувший без воздействия хозяйки дом наполнился трепещущими тенями. Страх и любопытство не давали уснуть, а утром вытолкнули из постели. Одевшись в тёмную неприметную одежду, я спустился в гостиную с лестницей на подземные этажи и спрятался за горшком с пальмой. Каменный сосуд вытягивал из меня тепло. Стена тоже была холодной.
Я ждал. Слушал шелест дождя и сгорал от лихорадочного возбуждения: если дядя в порыве гнева убьёт бывшую жену, я избавлюсь от его власти.
И я хотел этого, мечтал об этом, жадно прислушивался, надеясь уловить среди шелеста дождя легчайшие шаги дяди. И не услышал. Дядя появился внезапно: высокий, уверенный. Его ярость наполняла воздух, заставила меня сжаться за горшком с пальмой.
Сердце испуганно колотилось, идея подсмотреть за дядей резко перестала казаться хорошей. Всё, чего я хотел — оказаться как можно дальше отсюда.
Отперев дверь на лестницу в подвал, дядя нарочито резко распахнул её. Она грохнулась о стену, на миг заглушив рокот дождя и бешеный стук моего сердца.
— Аледа, выходи! — рявкнул дядя. Я не видел его лица, только побагровевшее ухо. — Иначе запру тебя здесь и уеду в загородное имение.
Я безоговорочно поверил в эту угрозу. Он мог. Аледа, так легкомысленно решившая остаться в доме почти до последних дней своего могущества, тоже поверила.
Стук дождевых капель о большие, во всю стену окна, усилился. Аледа выглянула из темноты проёма: мертвенно-бледная, сжавшаяся от ужаса. На измятом блестящем подоле тускло дрожали блики.
Уперев руки в бока, дядя грозно спросил:
— И где твоя самоуверенность? Где женская гордость? — Он шагнул к ней.
Аледа испуганно отшатнулась. Вскрикнула, хватаясь за перила.
— Прости-прости, — пролепетала она. — Я была неправа. Я не должна была, но… ты же понимаешь, брачным чарам всё равно, что ты не можешь, они…
— Сюда, — рыкнул дядя.
Я потянулся вперёд, готовый исполнить приказ, но вовремя опомнился и сильнее сжался за пальмой. Продолжал смотреть.
Трясясь, точно в лихорадке, низко склонив растрёпанную голову, Аледа маленькими неуверенными шагами выбиралась из тьмы. Остановилась перед дядей.
— Вероний, прости.
— Нет.
— Пожалуйста, — она неуверенно наклонилась, затем стала опускаться на колени.
Шелест дождя слился с шелестом её дорогого платья. Прежде всегда гордая и высокомерная, унижающаяся Аледа выглядела странно неуместно. В её позе, в молитвенно сложенных руках было что-то до тошноты театральное, неискреннее. Даже страх не сделал её поведение более естественным.
Дядя принялся медленно расстёгивать пуговицы фрака. Одну, вторую, третью. Аледа смотрела на него всё шире раскрывавшимися глазами. Дядя вытащил из-за пояса небольшой, блестевший золотыми узорами пистолет.
Отползая от него, Аледа сбивчиво пробормотала:
— Ты же не станешь меня убивать? — усмехнулась нервно. — Все знают, что я у тебя, что… тебя же…
— Я написал заявление о твоём исчезновении. Власть над родовыми духами ты утратила. Ничто не мешает убить тебя и похоронить в подвале.
— Вероний… — в её голосе зазвенели слёзы, хлынули блестящими дорожками по некрасиво исказившемуся лицу.
Ужас сковал меня, набатом гудело в голове: убьёт или нет? Отдалённо царапала мысль, что надо вмешаться, но её глушил страх.
— Умоляй, — насмешливо предложил дядя. — Унижайся, проси. И, кто знает, может, я сжалюсь.
— У тебя нет жалости, — срывающимся голосом отозвалась Аледа. — Ты племянника, родную кровь и плоть, не жалеешь, что тебе до меня?
Я дёрнулся. Дядя ухмыльнулся:
— Что ж, если ты предпочитаешь умереть…
— Нет-нет, — путаясь в объёмном подоле, Аледа поползла к нему, глядя снизу вверх, ласково-испуганно причитая: — Пожалуйста, не убивай меня, Вероний. Знаю, я виновата, но… — наконец она добралась до его ног. Пальцы заскользили по начищенной коже сапог. — Знаю, мне нет оправдания. Я была слишком жестока. Я…
Обхватив его колени руками, она резко рванулась вперёд. Дядя пошатнулся. Хрустнул каркас платья.
— Аа! — страшно закричала Аледа, суча ногами, пытаясь повалить дядю.
Взмахнув рукой, он отступил, зацепился за ковёр и рухнул навзничь. Громыхнул выстрел. Аледа застыла на мгновение. Но, поняв, что не ранена, попыталась встать. Тяжёлое платье в рюшах тянуло её вниз.
— Идиотка, — прорычал дядя и, упершись коленом ей в грудь, оттолкнул её вместе с ворохом подолов.
«Подбежать и ударить его?» — мелькнула лихорадочная мысль и погасла при виде того, как багровеет лицо дяди.
Поднявшись, он качнулся:
— Тупая тварь.
— Прости-прости, — Аледа молитвенно сложила руки. — Я не хотела, я испугалась.
Она стелилась по полу. Лицо дяди перекосилось, он замахнулся пистолетом.
— Нет, — закрылась руками дрожащая Аледа.
Дядя так и стоял с занесённой рукой. Лицо его по-прежнему было багровым, сдерживаемое желание ударить чувствовалось в развороте плеч, в напряжении всей фигуры.
Сжавшись за пальмой, я ждал этого удара.
Аледа рыдала, сотрясаясь всем телом, всхлипывая. Дядя опустил руку. Краска сходила с его презрительного лица. Несколько минут Аледа, глядя на носики его ботинок, балансировала на грани истерики. Покрасневшее личико блестело от слёз.
Никогда Аледа не была такой жалкой.
— Глупая, — он присел на корточки и медленно провёл дулом по её влажной скуле. — Я не поднимаю руку на женщин. Не убью. Не покалечу. Но ты же знаешь, я могу войти в тень и выйти в любом обычном доме. Никто об этом не узнает, никто не увидит. Однажды я это сделаю. И тогда, моя дорогая Аледа, твой любимый мужчина будет обнаружен с дыркой в голове. Один в комнате, с пистолетом. И только мы с тобой будем знать, что это не самоубийство.
Аледа посмотрела на него растерянно. Засмеявшись, дядя ткнул дулом в её грудь:
— Я знаю, сейчас ты никого не любишь, но когда-нибудь твоё сердце дрогнет, и тогда я нанесу удар.
— Ты… ты не посмеешь: я скажу полиции, они отследят твою магию, отследят тебя.
— Установление принадлежности магии отличная вещь, но… этот метод работает не со всеми главами родов. Точнее, я бы сказал, что уровень глав настолько выше остальных, что мы можем полностью замести следы. Если умеем. Я умею.
— Лжёшь.
— Ты вольна не верить. Но если о чём-то умалчивают, это не значит, что этого нет.
Если это правда… Дерзость дяди понятна: его магию просто не могли отследить.
За этим пришло пробирающее до дрожи осознание: если так, то он может убить меня в любой момент. Отправить в гости, войти через тени в чужой дом и убить — без свидетелей, без малейшего риска для себя.
Подхватив Аледу под локоть, дядя повёл её к окну-двери в сад. Распахнул стеклянную дверь в дождь.
— Свободна.
Он подтолкнул Аледу на улицу. Та качнулась, но не пошла. Тогда дядя выпихнул Аледу под дождь и закрыл дверь. Она прислонилась к стеклу. Её ладони, ткань подола, грудь казались чёрными.
Дядя вышел из комнаты не оглядываясь.
Стукнув кулаком по стеклу, Аледа исчезла за пеленой дождя.
Воспоминания отпустили меня.
Тогда Аледа сильно оскорбила дядю, своими бесстыдными похождениями фактически сделала его посмешищем, но… он не убил её, потому что не в его правилах убивать женщин. Она до сих пор жива, я иногда встречаю упоминания о ней в иностранных и наших светских хрониках.
Он не убил её в гневе, не убил в спокойное время жизни. Мстительность не помогла ему нарушить принципы.
Но сейчас речь идёт не о чести и задетой гордости, а о власти.
Достаточно ли это веская причина, чтобы наконец поступиться принципами?
Я стукнул в стенку, карета вплотную подъехала к массивным воротам тюрьмы.
Ко мне подбежал караульный, вытянулся в струнку:
— Начальства нет. Все уже по домам поехали.
— Мне нужно пообщаться с одним из заключённых.
На лице солдата отразилась работа мысли, он неуверенно выдавил:
— Так без приказа нельзя посторонним в тюрьму.
— Я министр внутренних дел страны, я начальник вашего начальника.
— Без приказа нельзя.
— Молодец, — обречённо вздохнул я и вытащил из ящика в сидении напротив бумагу и походный чернильный набор.
Украдкой заглядывая внутрь, солдат следил, как я пишу себе разрешение на посещение тюрьмы.
Закончив с пропуском для себя и обязательством для сотрудников оказывать мне всяческую помощь в любой ситуации, я расписался и достал из-за пазухи печать.
Торжественно тиснул её отпечаток внизу, вкрутил её в крышку с подушечкой и краской, снова убрал и протянул лист солдату.
Тот с важным видом покивал и побежал к воротам.
Ох уж это крючкотворство. Но одно радует: бдят.
Ворота потянулись в сторону. Карета медленно поползла в тюремную безрадостную серость, украшенную черепами согров
Бдят они…
Я прикрыл глаза. А когда открыл, передо мной была всё та же камера с маленьким зарешеченным окошечком, ведром в углу и койкой, на которой лежало приготовленное для заключенного бельё.
Пустая.
Закрыл глаза, открыл, но дорогой кузен Эоланд в камере не появился.
— Выпустили, значит, — тихо пророкотал я.
Сопровождавший солдат дёрнулся заглянуть в камеру, но не решился настолько ко мне приблизиться.
Я облокотился на холодные дверные косяки.
Самое плохое — непонятно, кто вывел Эоланда. Начальник тюрьмы? Его заместитель? Кто-то из офицеров или надсмотрщики?
Когда Эоланд исчез? Куда? Не угрожает ли ему опасность, как и его жене? Вдруг дядя Вероний решил избавиться от конкурента и вывел его из тюрьмы, чтобы убить?
И кто тогда застрелил Кордолию? Зачем? Чтобы выманить Эоланда?
Мог он сам по какой-нибудь причине избавиться от жены?
В порыве ссоры, например…
Нет, вряд ли он стал бы убивать Кордолию, ведь так его шанс стать главой рода понизился… Если, конечно, у неё не было проблем со способностью иметь детей. Бесплодную браслет не принял бы, а иных способов избавиться от неподходящей жены нет. Это бы объяснило исчезновение кольца: с его помощью можно снова жениться.
Или… Эоланд хотел жениться на другой, а если бы Кордолия вместе с ним стала главой рода, она бы стала для него практически неприкосновенна, вот он и подсуетился заранее.
Ну и родственники мне достались.
Развернувшись, я постучался лбом о косяк.
Солдат сопровождения от удивления вытаращил глаза.
Покачав головой, я пошёл писать распоряжение усилить охрану моего дома.
Надо ехать к императору. Да, мне срочно нужен сторонний взгляд на эту проблему.
«А похищение старших длорок и Вериндера можно повесить на Какики. Обвинить его в диверсиях в пользу Галлардии. Якобы он хотел шантажировать глав остальных родов, чтобы те мешали армии. Что в итоге привело к последнему провалу в Черундии. Просто великолепная причина лишить род Какики магии, — думал я, покачиваясь в карете. — А остальные члены рода лишились магии уже сейчас потому, что Какики требовался весь его магический запас для того, чтобы похитить длорок».
Без ложной скромности — отличное решение поставленной императором задачи оклеветать Какики.
Я запрокинул голову и запустил пальцы в волосы.
Только на придумывание лживых обвинения я и способен.
А ведь сейчас не это главное. Важнее поймать преступников. Я бы дал пару сотен тысяч в облигациях за то, чтобы узнать, кто во всём виноват.
Почему у меня нет идей на эту тему? Я же неглупый, экзамены экстерном сдавал, а тут разум застопоривался перед непривычной задачей.
Это преступление сродни интригам. В детстве, решив стать министром, я не знал, не учёл этого тошнотворного аспекта службы.
В Черундии всё было понятно: есть враг внешний — мятежники, есть враг внутренний из недовольных и шпионов, есть те, кто принимает сторону сильнейшего и те, кого надо защищать. Результат действий становился очевиден достаточно быстро, чтобы успеть остановиться или рвануться вперёд с удвоенной силой.
В министерстве внутренних дел всё сложнее и запутаннее, результата можно ожидать годами и узнать о неверности решения тогда, когда исправлять уже поздно.
С этими преступлениями даже ещё труднее. Предположим, всему виной некий агент Галлардии, убийство Какики и похищения — диверсия. А дальше что?
Как искать преступника?
Где?
Вот я отправил офицеров привезти на допрос невесту Лавентина Сабельду, по письму которой его мать срочно, не дождавшись мужа, выехала из дома, что позволило её похитить.
А если Сабельду не найдут? Или найдут мёртвой? А если она просто написала письмо в надежде на то, что мать Лавентина настоит на их браке, и это никакая не зацепка, а совпадение?
Ничего не понимаю. И это страшно.
Один, даже с помощью Лавентина, я не справлюсь. Нужно уговорить императора позволить мне раскрыть следователям особого отдела все факты.
Карета остановилась. С тихим щелчком распахнулась дверца, внутрь метнулся светлый вихрь.
Ясные глаза оказались напротив моих. Присев мне на колени, Лена крепко меня обняла.
— Что ты тут делаешь? — прошептал я, обхватывая её за талию.
Нежная ткань старинного платья со свободно спадавшим подолом ласкала пальцы и пропускала тепло Лены, я остро чувствовал каждый её вдох.
— Как ты меня нашла? — совсем тихо закончил я и уткнулся в пушистые светлые пряди.
Ехать никуда не хотелось, спрашивать тоже. Просто сидеть и ощущать тепло и тяжесть Лены в своих руках, вдыхать волнующе-уютный запах её кожи.
— Браслет подсказал, — прошептала Лена. — Я так скучала без тебя. Мне так тебя не хватало…
От её ласкового голоса, от ощущения её дыхания на моём ухе по коже бежали мурашки, а за нами и горячие волны смешанной с желанием нежности. То, что мне сейчас нужно — несколько минут в тёплых объятиях. Как хорошо, что Лена нашла меня…
Оттеснённый щемящей нежностью разум очнулся и стал набираться силы: Лена, девушка другого мира, найти меня среди бесчисленных переплетений столичных улиц не смогла бы, даже если бы браслет тянул её ко мне.
В объятиях иллюзии очень хорошо, но я сжал её плечи и потянул от себя:
— Лена должна быть дома.
Её ясные глаза смотрели на меня с пьянящим обожанием. Мой сон, иллюзия, навеянная брачными чарами, но такая желанная, такая неотличимая от реальности.
Моя рука дрогнула и заскользила по её плечу, на затылок, зарылась в волосы.
— Ты же хочешь меня, — прошептала иллюзорная Лена.
Хотел ли я её настоящую? Безумно, до дрожи, но…
Закрыв глаза, развёл руки, сразу ощутив тоску по тёплому желанному телу. Нужно проснуться, очнуться немедленно.
— Не надо, — соблазнительно прошептала иллюзия, её ладони по моей груди спустились к паху.
Тело молило о продолжении, разум напоминал: после этого сдерживаться в реальности станет труднее.
Я до боли закусил губу и мысленно повторял: «Проснись-проснись».
В ответ на призыв в голове стал распускаться чёрный цветок, я позволил ему прорасти в меня, и это ненормальное пугающее ощущение, что меня разрывают гигантские лепестки, позволило открыть глаза.
Карета ещё ехала, сквозь закрыты шторы невозможно было увидеть, где. Я сидел, откинув голову на спинку. Один. Ужас от прорастания цветка мгновенно подавил возбуждение — хоть какая-то компенсация неприятных ощущений.
Я потёр лицо. Выпрямившись, пригладил волосы. Простые действия отвлекали от разверзавшейся в груди пустоты: не хотел я ничего обсуждать с императором, обдумывать, предполагать, строить планы. Всё, что мне нужно — упасть на кровать, обнять Лену и спать без опостылевших кошмаров.
За стенами кареты притаилась столица, вся моя страна, отчаянно нуждавшаяся в защите. Зашелестели когти пробегавшего мимо ящера. Звякнул колокольчик. Я перевёл взгляд в ту сторону, хотя и не мог видеть его сквозь шторы, а когда снова посмотрел перед собой, на пустом сидении бело-жёлтым пятном появилась Талентина.
С волос и золотистого, как на её портрете, платья стекала вода. В полумраке жидкость почти незаметно, но я чувствовал, улавливал движение струй по тусклому блеску.
Сердце комом подкатило к горлу, лихорадочно колотилось.
— Убийца, — скрипучим, мёртвым голосом произнесла Талентина.
По коже хлынули ледяные мурашки, волосы вставали дыбом.
— Я… не… — не в силах договорить, я закрыл глаза.
Закусил губу, призвал рассудок, приказал себе проснуться, расцвести во мне пробуждающему чёрному цветку. Не помогло. Сквозь шорохи катившейся кареты слышалось журчание воды.
— Все твои жёны умирают. Ты не можешь защитить даже своих женщин, с чего ты взял, что имеешь право защищать страну? — Талентина подалась вперёд. Повеяло тиной, водорослями, на колени мне закапала вода. — Ты…
Не могу защитить даже своих женщин — сердце болезненно сжалось. Она права. Я посмотрел в потемневшие, почти чёрные глаза. В сумраке они казались омутами, глубинами водоёма, куда меня затягивало.
Как она права: не могу защитить.
Её лицо менялось, скулы задрожали, раздвигаясь, брови ползли вверх, губы стали тоньше. Теперь передо мной была Эваланда. В её растрёпанных волосах ползла чешуйчатая змея. Много змей, они сплетались в корону. Я вдавился в сидение. Крик застрял в горле.
— Ты, — хриплым голосом прошептала Эваланда, — недостоин своей власти, недостоин жизни…
Змеи распались кровавыми потоками, омывая лицо и волосы, меняя их на круглое в облаке кудрей лицо Миалеки. Я задыхался. Её кровь заливала меня.
— Наши смерти — твоя вина. Это ты виноват, — она обхватила моё лицо холодными влажными ладонями. — Ты недостоин своей власти и своего места.
«Нет», — пытался ответить я, но онемевшие губы не двигались.
Лицо снова пришло в движение, очищаясь от крови, осталась только маленькая дорожка от уголка губ до подбородка. Я уже знал, что увижу Нейзалинду. В её заострившемся бледном лице почти не осталось былой красоты.
— Ты обещал великолепную жизнь, а принёс одни несчастья. Ты недостоин снова жениться и губить чью-то жизнь. Настало время наказания. Ты должен уступить место достойному.
«Нет достойных», — хотел отозваться я, но горло давил спазм.
Она оскалилась, обнажая ряды игольчатых зубов:
— И если возьмёшь ещё одну жену, мы вернёмся за тобой из царства смерти.
Я в ужасе ждал, что черты её лица сменятся на Ленины, и на них тоже будет печать смерти, но этого не произошло. Тьма затопила карету и схлынула.
С тяжело бьющимся сердцем я мчался дальше. Ощупал колени — сухие, без следов воды и крови. Коснулся тяжело вздымавшейся груди, потёр горло, лицо.
И раньше мне снилось, что Талентина, Эваланда, Миалека и Нейзалинда обвиняют меня в своих смертях, называют недостойным, но в этот раз… всё как-то… даже слов не подобрать, что не так.
Закрыв глаза, я медленно и глубоко дышал. Старался не вспоминать, но разум упорно возвращался к кошмару, и перед глазами то вставало золотое платье с портрета, то корона из змей, наших, местных, то кровь на лице Миалеки, обычно снившейся в чистой домашней одежде или в серой простыне из морга.
И фраза «если возьмёшь ещё одну жену, мы вернёмся за тобой из царства смерти», снова и снова звучала в ушах. Нелепое обещание: я уже женат, лучше бы сразу забирали, до того, как я погубил Лену.
Мучительно хотелось выбросить это всё из головы, но гадкие образы забивали её намертво.
Карета свернула, меня окатило охранными дворцовыми чарами.
Наконец-то: рядом с императором трудно думать о дурных снах.
Дела, напряжённая работа — вот что действительно нужно, чтобы не думать о мёртвых жёнах и о такой хрупкой и уязвимой живой. Я должен думать о работе, а не о Лене, иначе она будет в опасности.
Я благодарно коснулся родового браслета: хорошо, что в этот сложный период он вёл себя сдержанно. Может, чувствовал внешнюю угрозу и позволял разобраться с проблемами. А может, просто был обманут нашими взаимными ласками. Но главное — он не тянул домой, защищая Лену от скорейшего подтверждения брака.
***
— Хозяин возвращается, хозяин идёт… — зашептали на ухо.
Я распахнула глаза. Вокруг была тёплая тьма. Она поддалась давлению разгоравшегося под потолком света, уползала по углам, под ковры и вазы, под столик. С тяжело колотившимся сердцем я наблюдала за тенями, ложившимися в естественное при таком освещении положение.
Сглотнула.
— Саранда, то, что тени ведут себя, как живые, — это нормально или у меня галлюцинации?
— Вы начинаете видеть то, чем пользуетесь.
Тут до меня дошло, какой фразой меня разбудили, и я подскочила на постели.
— Раввер вернулся? — Растерянно огляделась.
Уснула прямо в халате, едва «на минутку» прилегла после массажа Саранды.
— Да, — подтвердила она.
Я бросилась к двери:
— Где он? — Выскочила в коридор.
— У заднего входа. Эоланд перебрался спать в беседку. Всё спокойно.
— Где задний вход? — спросила я, взбегая по лестнице. — Показывай.
Саранда материализовалась передо мной и беззвучно поспешила сквозь сумрачные коридоры. Светало, мелькавшее в окнах небо было ещё серым, без ярких красок восхода.
«Надеюсь, Раввер успеет немного поспать перед началом рабочего дня, — я торопливо шла за духом, босые ноги глухо шлёпали по паркету, внося нотки жизни в застывший мертвенно-тихий дом. — Если, конечно, у него есть стандартное начало рабочего дня. А может, он наконец взял выходной?»
Я снова подумала о звуке шагов: какой он неизящный, словно мамонт топаю. Начала ставить ноги мягче. Вывернув из-за поворота, наскочила на растворявшуюся в воздухе Саранду. Она окончательно исчезла, оставив меня в небольшом холле.
В темноте возле двери были видны только бледный профиль Раввера и опущенная рука. Одежда и волосы утопали в угольных тенях на фоне тёмных обоев и тёмной закрытой двери. Раввер стоял, прислонившись спиной к стене, закрыв глаза. И столько усталости было в этой молчаливой неподвижности… Уснул? Тьма окутывала его, покачивалась от невидимого ветра.
Сделав пару шагов, я тихо спросила:
— Ты как?
Вздрогнув, Раввер провёл ладонью по лицу, будто смывая усталость, и развернулся:
— Пришёл принять ванную, переодеться и позавтракать, — он пошёл на меня, крепко сжимая под мышкой толстую чёрную папку.
— А спать?
Рассеянно глядя перед собой, Раввер меня обошёл:
— Некогда. С утра внеочередное собрание, нужно подготовить предложения по антикризисным мерам.
Сейчас антикризисные меры нужно было применять к нему: связать и уложить спать.
Я двинулась следом, не зная, что сказать. С одной стороны, я не вправе вмешиваться в его жизнь, но с другой… он же… кто-то должен вмешаться. Посмотрела ему в затылок, вокруг него подёргивались тёмные всполохи.
Так мы и шли: он впереди и думал о работе, я сзади и думала, как бы отвлечь его от работы. Тени вокруг Раввера колыхались.
— Что случилось? — не выдержала я.
Цепляясь ладонью за перила, Раввер начал спуск в подвал:
— Мы проигрываем колониальную войну.
Чуть не споткнувшись, я помедлила и смогла сказать только глупое:
— Глобально.
— Вот именно, — Раввер остановился внизу, оглядывая коридор. — Где твоя комната?
Прежде, чем я успела обдумать его вопрос, впереди отворилась дверь, приглашая нас в оранжевый уют подземной спальни. Жаль, Раввер не в том состоянии, чтобы оценить мои дизайнерские свершения.
— И что вы собираетесь делать?
— Это мы и пытались решить почти всю ночь, но так и не договорились, — убито отозвался Раввер и, почти не глядя по сторонам, сразу направился к созданному для него столу, бросил папку на столешницу и принялся развязывать галстук. — Прости, что разбудил.
— Я хотя бы спала, — сев на кровать, я сложила руки на коленях и смотрела, как он рассеянно кладёт галстук с булавкой на папку, снимает фрак, бросает его на кресло.
Расстёгивая жилетку, Раввер посмотрел на стелившиеся по стене виноградники. Моргнул с таким видом, будто посчитал это галлюцинацией. Отвернулся, сбрасывая жилетку с плеч, перекидывая её на кресло.
— Ванна? — Раввер кивнул на три двери.
— Там, — я указала на крайнюю.
Он исчез за дверью, через мгновение раздался шум воды.
Подтянув колени к груди, обхватила их.
«Правильно: сиди здесь, не сближайся с ним. Всё равно вместе не быть. А всякая привязанность Раввера приводит к усилению проклятия», — похвалила я себя. Но это здравое рассуждение не спасало от нараставшего желания войти в ванную комнату и поговорить с Раввером.
«Надо его проверить, вдруг уснёт в воде», — вскоре подумала я. И нет, не потому, что мне хотелось просто посидеть с ним рядом.
Ладно, кого я обманываю?
Хотелось. Очень. Я крепче обхватила колени.
Поддержать Раввера тоже хотелось. Поговорить. А мне даже браслет не помогал. Потянул бы, заставил войти к нему и остаться рядом. Но нет, браслет изображал простое украшение.
Приподняв руку и закатав рукав, я поглядела на переплетения рисунка. Он изменился. Не так чтобы очень существенно, но стал другим.
Изменения браслета — достаточно веская причина ворваться в ванну?
Или сказать, что браслет меня тянет? Но я обещала не лгать…
Ну что я как маленькая девочка? Покачав головой, спустила ноги с кровати и на цыпочках подбежала к двери, осторожно потянула за ручку.
Раввер лежал в воде, запрокинув бледное заострившееся лицо к потолку. Облепившие плечи кончики длинных волос влажно блестели. Из прядей тонкими струйками сочилась тьма и растворялась в воздухе. И из груди Раввера отлетали чёрные всполохи.
— Можно войти? — прошептала я.
Помедлив, Раввер ответил:
— Если хочешь.
Едва я вошла и затворила дверь, рядом с ванной выросло кресло. Забравшись в него, я обхватила колени руками.
Нужно было рассказать об Эоланде, но Раввер только расслабился. Пусть сначала отдохнёт.
— Всё совсем плохо? — шёпотом уточнила я. — С войной? Её нельзя закончить?
— Алверия — остров. У нас не хватает ресурсов. Мы не в состоянии прокормить всех живущих здесь. А ведь помимо еды нужно развивать промышленность, сейчас без неё уже нельзя.
Период индустриализации — так, кажется, это называется.
— Всё наладится, — я постаралась улыбнуться, чтобы голос звучал бодрее, но не вышло.
Раввер накрыл лоб источающей тьму ладонью:
— У меня не получается.
— Что?
— У нас целый род лишился магии, его глава убит. Странно, непонятно. Зацепок в деле практически нет, отчёты экспертов полны пробелов и приписок «неизвестного происхождения» почти по каждому пункту исследования. Император считает, что я должен разобраться с этим лично, не привлекая особый отдел — профессиональных следователей! — чтобы не случилось утечки информации. А я не знаю, с какой стороны к делу подойти. Не представляю просто. Я в своей жизни ни одного преступления не расследовал, ни одного детектива не прочитал. Что я должен делать?
Обдумав этот почти выкрикнутый вопрос, я ответила:
— Просить о помощи.
— Да я прошу. Просил, — Раввер поморщился. — Но император, как он сам говорит, такое сложное дело доверяет только мне, уверен во мне и считает, что я справлюсь, я ведь разящий меч империи, очень способный, умный, точно во всём разберусь. А Лавентин, это дитя малое, мне поможет.
— А ты… ну… — я облизнула губы. — Можешь в обход него привлечь следователей?
— Как глава рода я обладаю достаточной силой и, откровенно говоря, достаточными знаниями, чтобы нарушить клятвы верности и контракт с императором, но… Если я это сделаю, а он узнает… — умолкнув, Раввер тяжело вздохнул. — Формально это будет предательством. И поводом никогда больше мне не доверять.
— Тяжело… — я ещё подумала и от возмущения всплеснула руками. — Но ведь это глупо: ты не можешь делать всё. Что-то должны делать и другие.
— Я честный.
— В смысле?
Раввер опустил полыхающую чёрными языками руку в воду:
— Я богат. У меня нет всепоглощающих вредных привычек. Нет сторонних привязанностей. Цель моей жизни — благополучие Алверии. И нет причин это менять. У остальных либо недостаточно денег, либо привычки опасные для службы, или привязанности, есть важные цели, среди которых благополучия страны может вовсе не быть. — Он закрыл глаза. — Нет, я, конечно, неидеален. И понимаю, что всех сделать честными невозможно, поэтому закрываю глаза на некоторые проступки коллег. Иногда пользуюсь своим положением. Но среди министров и их заместителей нет длора более одинокого, непритязательного и преданного стране, чем я, поэтому император старается поручить мне как можно больше важных дел. Знает, что я точно буду их делать. Делать ради Алверии и её подданных, а не ради корысти.
— Правда?
Раввер усмехнулся, и от этого язычки чёрного пламени вспыхнули сильнее:
— Посмотри на мой дом: он пустой. Только духи. За последние четыре года я не получил ни одного личного письма, только служебные и завуалированные и явные прошения.
Сердце кольнуло. Я поднялась, подошла к ванной и потянулась к Равверу, обняла его, погружаясь рукавами и грудью в тёплую воду.
— Лена…
Я перевалилась через бортик. Вода, окутав меня, шумно выплеснулась на пол. Лёжа на Раввере, я крепко его обнимала, его руки скользнули на мою талию. В груди щемило до боли. Запоздало подумалось, что это всё вызовет эмоции Раввера, усилит проклятие, но светлое ощущение правильности моих действий гасило страх.
Мне хотелось поддержать Раввера, я это сделала. Он содрогнулся всем телом и крепче меня обнял, обхватил и за талию, и за спину, так что сразу захотелось пообещать: «Я не уйду».
Мы лежали в тёплой воде. Всё спокойнее билось сердце Раввера, и моё успокаивалось. Я старалась не думать о том, как хорошо обниматься вот так, оставив за порогом комнаты весь окружающий мир, чтобы не привыкнуть, не привязаться.
Ладонь Раввера заскользила по моей спине. Ему хватило этих кратких объятий, а мне хотелось ещё, ещё, ещё!
Приподнявшись, заглянула ему в лицо. Чёрные тени срывались с его волос, скул. Это выглядело так тревожно, что внутри всё сжалось.
— Раввер, — прошептала я. — А это нормально, что от тебя… ну как бы тьма отслаивается?
— Что? — он вскинул брови, рука застыла между моих лопаток.
Сердце ухнуло вниз от дурного предчувствия. Я осторожно пояснила:
— Я вижу, как из тебя… — оглядела снова отделившиеся струйки-язычки, — словно из тебя вытекает что-то чёрное, будто ты горишь или дымишься.
От лица Раввера отхлынула кровь, глаза расширились. Он весь оцепенел.
В тёплой воде мне резко стало холодно. Голос сел:
— Раввер, что это значит?
Ощупью отыскав мою руку, Раввер потянул её и взглянул на браслет. Нахмурился.
— Что это значит? — срывающимся от страха голосом спросила я.
— Молодец, ты освоила Взгляд смерти.
— Что?
— Эта способность называется Взглядом смерти — видеть, что жизненные силы уходят из ослабленного человека. Сильно я «горю»?
Оглядела его:
— А как понять, что считается сильным, что слабым «горением»?
— Пальцами покажи.
С десяток всполохов сорвались с Раввера. Я показала их среднюю длину — сантиметров пять-шесть. Раввер задумчиво прищурился.
— И много?
— Ну… с того момента, как ты спросил, отделилось штук пятнадцать. Это только с верхней части тела.
Раввер потёр полыхнувшую чёрным переносицу:
— Не смертельно.
— Что это значит? — настойчивее повторила я. — Ты болен? Отравлен?
— Переутомление, грозящее перейти в болезнь. Не смертельно.
— Правда? — Упершись ладонями по бокам его плеч, я приподнялась, заглядывая в обращённое к потолку лицо, но Раввер лежал с закрытыми глазами, не видя моего грозного взора. — А если болезнь будет серьёзной? Смертельной?
— Лена, я отдохну. Только чуть позже. Я не в первый раз долго не сплю и разбираюсь с критическими ситуациями.
Он был бледным-бледным, скулы заострились.
— Уверен?
Вздохнув, Раввер ответил:
— Да.
Не верилось. Пальцы одной руки я запустила ему в волосы. Раввер открыл глаза. Их чёрный цвет создавал впечатление, что у него сильно расширенны зрачки. Жутко и волнующе.
— Хотя бы полчаса, — прошептала, поглаживая его по влажным волосам. — Я боюсь за тебя. Мне будет спокойнее, если ты отдохнёшь хотя бы немного. Лучше час.
— Лена, я не могу.
— После этого ты будешь работать быстрее и компенсируешь время сна.
— Нет…
— Тебе нужен отдых, — я продолжала гладить его по волосам. — Иначе работать не сможешь.
— Я не усну, — резко ответил Раввер. Прикрыл глаза, вздыхая, и снова посмотрел на меня. Погладил по спине. — Поверь, я себя знаю: сейчас только промучаюсь кошмарами.
Ужас пробирался морозом по коже:
— Но как же ты спишь? Когда?
— Через пару дней снова можно будет использовать зелье глубокого сна. Тогда и отосплюсь.
— А до этого, что, спать не будешь? — я прижалась к нему, вглядываясь в тёмные усталые глаза.
— Даже пытаться не хочу.
Живо вспомнилось, как он вздрагивал и поминутно просыпался. Тоска сжимала сердце, навернулись слёзы:
— Прости. Прости, не хотела… напоминать о кошмарах.
Выражение его глаз стало странным. Очень медленно Раввер поднял руку из воды, провёл кончиком пальца по моей скуле, поймал выкатившуюся слезинку, и та, смешавшись с водой, капнула мне на грудь.
— Почему ты плачешь? — прошептал он.
«Тебя жалко», — я вовремя закусила губу и не сказала этого, ведь мужчины не любят, когда их жалеют. Вместо ответа сползла ниже и уткнулась Равверу в шею. Губами чувствовала быстрое, заполошное биение его сердца.
Он резко обнял меня за плечи, прижал к себе:
— Всё будет хорошо.
— А если нет? — накатывали слёзы, всхлипы рвались из груди. — Ты себя в зеркало видел? Покойников краше в гроб кладут.
— Всё равно не усну.
— Я поняла, но… — стиснув кулаки, закусив губу, я старалась сдержать слёзы. — Это нечестно.
— О мировой несправедливости мы уже говорили, — усмехнулся Раввер.
Не мировая, но это чудовищная несправедливость, что я не могу остаться с ним. Ни с кем прежде мне не хотелось остаться, никто не вызывал такого притяжения на физическом и эмоциональном уровне.
Я бы лежала и лежала на Раввере.
И уснула бы так.
И была бы рада проснуться вместе.
Но из-за чужой злой воли это невозможно.
И пора отстраниться. Пора перестать млеть от ощущения его тела сквозь мокрую ткань.
Нужно заставить себя разжать объятия и отодвинуться.
— Эоланд ждёт тебя в саду, — неохотно произнесла я. — Спит в беседке.
Раввер напрягся:
— Что?
— Он пришёл. Я создала твой образ из теней, якобы ты вернулся домой. Эоланд засел в кустах, потом улёгся в беседку.
— С этого и надо было начинать, — Раввер грубовато отстранил меня и вынырнул из воды.
На него накинулся сушильщик, с жадным чавкающим звуком заскользил по телу, заглотил волосы, обсасывая их до сухости.
В кресле появилась свежая одежда Раввера.
Я придвинулась к борту ванной:
— Что случилось? — тревога разрывала сердце. Тревога и обида, что Раввер меня оттолкнул. — Что-то ещё произошло?
— Да. Жена Эоланда убита, — натягивая штаны, бросил Раввер. — Кто это сделал — неизвестно.
— Ты подозреваешь его? — холодея, спросила я.
Раввер высвободил волосы из-под воротника и процедил:
— Я уже не знаю, кого подозревать. Все… — на миг он застыл. — Все предают.
Я смотрела на его спину, на срывавшиеся с рук и плеч чёрные всполохи, на струившийся от висков дымок. Страшная тоска сдавила грудь. И до ломоты в сжатых кулаках захотелось, чтобы Раввер хоть на мгновение расслабился и повернулся ко мне, заметил меня, понял, что я не хочу быть этими предающими всеми.
Но если Раввер это поймёт, проклятие, подкреплённое его добрыми чувствами, наверняка усилится…
***
Гнев взбодрил, помог избавиться от неуместной нежности.
Следовало сохранить эту злость — с ней легче, проще перенести близость Лены, проще будет от неё и её заботы отказаться.
Поддерживая в себе раздражение, — не сказала об Эоланде! Мешала работе! — я пытался изгнать волнительно приятное осознание, что Лена обо мне беспокоилась.
Волновалась за меня.
Тряхнув головой, стал торопливо застёгивать фрак: скорее собраться, скорее сбежать, пока не расклеился, пока не распустил сопли, как мальчишка.
Провёл ладонями по волосам, приглаживая их, и, не оглядываясь, направился к двери:
— Только не показывайся Эоланду.
Надо было придумать, как объяснить своё появление в парке, ведь духи не должны замечать Эоланда… Скажу, что прогуливался. Отлично, просто отлично.
На полпути к двери из спальни остановился. Так тошно стало, противно от своего поведения.
Я не мог просто уйти.
Круто развернувшись, вернулся в ванную: Лена по-прежнему сидела в воде, на ресницах дрожали капли слёз. Стыд захлестнул меня удушливой волной. Подойдя, я присел на корточки, накрыл ладонями руки Лены, судорожно сжимавшие край ванной.
Губы Лены вздрагивали, и эта дрожь, эта почти детская в своей искренности обида, взгляд испуганного зверька, отозвались болью в сердце, сжали горло спазмом, помешав произнести безликое «Прости».
Я утёр слёзы Лены. Поцеловал её в лоб. Поднимаясь, помог подняться ей. Обнял её и потянул из ванной. Вода шумно капала, пробиралась сквозь ткань к коже.
— Ты, — прошептала-всхлипнула Лена, — должен идти.
Вытащив её на мягкий коврик, я потянул с плеч мокрый пеньюар. Лена дрожала. Я должен ощущать лишь вину и нежность, но скольжение ладонями по влажной, облепившей тело ткани безумно возбуждало. Сердце забилось глуше. Мышцы наливались тяжестью — горячей, чувственной. Я очертил на мокрой сорочке соски. Потянул её вверх.
Лена задышала чаще.
Она осталась передо мной нагая, на коже встопорщились мурашки. Хотелось обнять, прижать к себе. И только чмоканье сушильщика помогло удержаться от этого порыва.
На кресле появилась новая одежда для меня, сорочка и пеньюар для Лены.
Можно было уже уходить, но я взял сорочку из нежнейшей ткани и разложил, помог немного заторможенной, покрасневшей Лене надеть её. И пеньюар.
На этот раз:
— Прости, — получилось легко и естественно. — Не стоило на тебе срываться, это недостойно длора.
Кивнув, Лена загородила пунцовое лицо потоком золотистых волос.
Приложив ладонь к своей груди, я Тленом изгнал воду из одежды и обнял Лену. Судорожно вздохнул — такое счастье вдруг накрыло меня, такая нежность и желание всегда быть рядом, и не отпускать, и защищать. Глаза защипало от навернувшихся слёз, я хотел что-нибудь сказать, но не мог, оглушённый непривычными чувствами.
И вдруг догадался, почему браслет вёл себя так спокойно: чувствовал, что и без него меня тянет к Лене, тянет сильнее плотского желания, и это… пугало.
Ужас окатил холодом, возвращая зрение, слух, способность мыслить.
Этими объятиями, вольницей чувств я себе и Лене делал только хуже.
— Прости, — еле слышно прошептал я. — Мне надо идти. А ты ложись спать. Я увезу Эоланда.
— Раввер…
Накрыв её губы ладонью, я склонился и поцеловал Лену в лоб:
— Не надо, ничего не говори, — опять становилось трудно дышать и думать. — Проклятье — помни о проклятье. Если оно тебя убьёт, я… вряд ли смогу с этим жить. Даже ради Алверии.
Лена снова попыталась сказать, но я крепче надавил на её губы.
— Пожалуйста, не делай мне больно.
Она застыла. Затем неуверенно кивнула. Не глядя на неё, я попятился, торопливо вышел из ванной. От двери в коридор вернулся к столу за папкой с документами.
Стоя в дверном проёме, Лена наблюдала за мной. Я слышал её сбивчивое дыхание, ощущал манящий и обвиняющий взгляд. Больше всего на свете, больше информации об убийце Какики и Кордолии, я хотел вернуться к Лене, обнять её, уткнуться носом в волосы и снова ощутить то пьянящее всепоглощающее счастье.
Но разумнее бежать от неё как можно дальше: когда привыкаешь к серым краскам, яркие цвета причиняют боль. Они безжалостно напоминают о том, чего не может быть в монохромном мире одиночества.
На парк упали холодные красные отблески восходящего солнца. Потребовалось время, чтобы прийти в себя, но щемящая нежность осталась торчать занозой в сердце, снова и снова возвращая в объятия Лены, к словам, которые я хотел, но не должен ей говорить.
Она ни в чём не виновата: это моё проклятие, моя вина, если можно так сказать.
Или вина самой Алверии в том, что она развилась на земле, которая не способна её прокормить.
Впереди розовела беседка. Я тихо вошёл в холодную серо-фиолетовую тень. Эоланд свернулся на скамейке, прикрыв ноги пачкой потрёпанных газет и подложив локоть под голову. Спал спокойно, как дитя, и жгучая зависть хлестнула меня раскалённой плетью: он пытался меня убить, а теперь не чувствовал ни малейших угрызений совести.
Резко приблизившись, я схватил Эоланда за шиворот и сдёрнул со скамьи. Громко шлёпнувшись, шурша газетами и ругаясь, Эоланд огляделся, заметил меня и вдавился под скамью:
— Раввер, ты живой?
— А не должен быть? — обманчиво ласково уточнил я.
Опомнился: надо изображать случайную встречу и неведение о яде в графине воды.
— Я боялся, что дядя Вероний тебя убьёт, — невинно посмотрел на меня Эоланд.
Захотелось плюнуть в его наглое, блеклое лицо.
— Он убил Кордолию, — Эоланд шмыгнул носом. — Это точно он.
— Доказательства?
— А кому ещё это выгодно?
— Тебе, если ты хотел сменить жену.
— Я? — Эоланд выбрался из-под скамьи и ударил кулаком в плоскую грудь. — Да я обожал Кордолию, она… она… просто совершенство! — Он хныкнул, снова шмыгнул носом и утёр сопли. — Я бы ни за что не причинил ей вред.
В моём сознании обожание Кордолии никак не вязалось с тем, что Эоланд мне и её предложил, и себя. Впрочем, я много чего не понимал в современных свободных нравах.
— Так вот, Раввер, — Эоланд, постреливая глазами, пошёл на меня. Я попятился. — Я уверен, что следующим в списке дяди стою я. Защити меня.
— Сидел бы в тюрьме, — наткнувшись на столбик у входа в беседку, я обошёл его, выступил в сад. Меня терзало смутное предчувствие, что Эоланд попытается предложить себя более настойчиво, как делали некоторые просительницы. И если припадающих ко мне девиц я ещё мог снести, то кузен стал бы слишком большим испытанием терпения.
— Спаси меня, — Эоланд молитвенно сложил руки и бухнулся на колени. По его розовым щекам хлынули слёзы. — Ты моя последняя надежда. Защити. — Он бодро пополз ко мне. Похоже, у него большой опыт ползания на коленях за жертвами соблазнения. Я отступал. — Молю. Я на всё согласен.
— В армию служить пойдёшь? — внезапно спросил я, хотя, конечно, ни в какую армию его отправлять не собирался: не надо мне такого позора.
Эоланд округлил глаза:
— Как ты можешь? Мы же родственники!
Так и хотелось спросить: а яд подсыпать — это по-родственному?
— Раввер, ну почему ты убегаешь? — Эоланд нахмурился. — Ты же меня хочешь.
Я чуть не поперхнулся:
— С чего ты взял такую глупость?
— Дядя Вероний сказал. Говорил, у тебя с юности такие наклонности, потому-то ты так долго и не женишься после вдовства. И мало денег даёшь, чтобы я пришёл и предложил себя в обмен на деньги на карманные расходы.
— Знаешь что? — сердито спросил я. Эоланд отрицательно мотнул головой. — Он жестоко тебя обманул.
И что мне с этим идиотом делать? Убил он жену или нет — надо ещё доказать. В тюрьму его сажать, как показала практика, бессмысленно. В дом тоже нельзя — с Леной может столкнуться. Отпускать опасно. А мне нужно время, чтобы со всем разобраться.
Вот куда Эоланда деть?
— Э-это не смешно, — дрожь в голосе Эоланда звучала нежнейшей музыкой.
Пусть помучается, поразмыслит над своим поведением. В подсыпании яда признается, в конце концов.
Или в убийстве Кордолии.
Я сглотнул. Не хотелось верить, что мой кузен, длор одного со мной рода, формально — мой подопечный, убил жену.
И не хотелось, чтобы дядя Вероний оказался убийцей.
Но кому ещё выгодна смерть Кордолии?
Сквозь прутья решётки на окошке двери просунулись тонкие белые пальцы Эоланда. Свет повешенной у косяка лампы блестел на полированных ногтях.
— Кто тебя выпустил? — строго спросил я.
Вдали капала вода.
— А если трубы прорвёт и меня затопит? — простонал Эоланд. — Выпусти, я всё расскажу.
— Рассказывай. А я подумаю, выпускать тебя или нет.
— Это похищение. Это противозаконное удержание.
Я сложил руки на груди:
— А мне кажется, тебе здесь самое место.
— Почему это? — Эоланд притиснул лицо к решётке. — Я не сделал ничего плохого. Я жертва заговора. Меня хотят убить, а ты…
— Спрятал тебя в надёжном месте, — коварно улыбнулся я.
Идея запереть дорогого кузена в катакомбах под старым министерством была, мягко говоря, незаконна, но… куда же его ещё деть?
— Разве это надёжное место? — скривился Эоланд. — Хотя бы немного магии верни.
— Нет.
— А если на меня нападут?
— Кто?
— Насекомые, — у Эоланда задрожала нижняя губа.
Смотреть тошно: его жену убили, а ему всё равно. Беспокоится только о собственном комфорте.
— Кто тебя выпустил, ты, жалкая тварь? — рявкнул я.
Эоланд отшатнулся во тьму старой камеры. Я шагнул в тень и, миновав трепещущий мир, вышел за спиной Эоланда, прорычал:
— Кто?
Взвизгнув, он отскочил в сторону, налетел на ведро. Оно звонко ударилось о стену, покатилось по полу.
— Кто?! — вопль эхом метнулся по заброшенному коридору.
— Н-не з-знаю, — вновь взялся за своё Эоланд. — М-меня прос-то выпустили. Оф-фицер, имени не знаю.
— Эоланд, ты что, идиот? Как ты мог не узнать имени того, кто тебя выпустил? Почему не спросил, зачем он это сделал?
— Он сказал, что потом, когда я стану главой рода, он попросит ответную услугу.
Точно идиот. Вдыхая и выдыхая, я старался успокоиться. Спросил:
— Ты понимаешь, что теперь есть все основания обвинить тебя в убийстве жены?
— Ты этого не сделаешь, — огрызнулся Эоланд из темноты. — Не станешь позорить род.
Он прав. Я ведь даже императору не рассказал о том, что на месте взрыва почувствовал следы своей родовой магии. Слишком дорожу нашей репутацией. Это моя слабость.
Я прислонился к шершавой стене. Покряхтев, Эоланд устроился на койке, буркнул:
— Тут даже тюфяка нет.
— Сидел бы в тюрьме, был бы с тюфяком, простынёй, одеялом…
— …обедом, ужином и завтраком.
Эоланд нащупал собранную для него корзину, открыл. Зашуршала бумага, в которую была завёрнута булка. Пахнуло копчёным окороком.
Когда дело касается родственников, трудно судить здраво. Эоланд, он кто? Бесчувственный идиот или умело притворяющийся преступник?
Вот, например, я угрожаю оставить его здесь. Почему он не рассказывает о яде? Не боится, что я умру, никому не рассказав о месте его заключения? Или надеется, что в случае моей смерти магия перейдёт ему? А если не перейдёт — это же огромный риск умереть здесь от голода.
Или Эоланд надеется выбраться сам?
Вопросы-вопросы-вопросы. И ни одного ответа. Такими темпами я скоро с ума сойду.
— Через минуту я уйду. У тебя последний шанс признаться во всём, — предупредил я.
— Неффем прифнафаться, — жуя, промямлил Эоланд.
— Как знаешь, — я шагнул в тень.
Выбравшись по другую сторону двери, загасил фонарь.
— Эй! Свет оставь! Ну Раввер!
Крики Эоланда заглушила мёртвая тишина потустороннего мира. Бредя в нём по коридорам катакомб, я выискивал сообщника Эоланда, который мог следить за нами и на скорую помощь которого Эоланд теоретически мог рассчитывать. Но все действующие коридоры пустовали.
Похоже, никто нас не преследовал, не страховал Эоланда. На что же он надеялся? На мою смерть?
Из тени я вышел в старом архиве. Нервно мигнул огонёк в газовом рожке. Тишина, запах пыли и сумрак окутали меня. Огромные стеллажи простирались рядами, прогибались под тяжестью папок.
Прилечь бы в этой умиротворённой тишине, на пару минут закрыть глаза, позволить им отдохнуть перед новым заходом изучения докладов.
Судя по тому, что увидела Лена, отдых мне жизненно необходим. Я не стал её пугать, но… Отравление зельем глубокого сна с каждым разом переносить всё труднее, и сейчас, похоже, оно особенно сильно разрушало организм. А может, я болен.
Или Лена увидела предвестие скорой смерти. Оно тоже проявляется так — сумрачной дымкой, сочащейся из тела, словно родовая магия спешит покинуть бесперспективное тело… Это было бы отличным выходом из ситуации.
Тряхнув головой, я снова шагнул в тень, чтобы выйти в своей карете.
Слишком много дел, чтобы прохлаждаться из-за недомоганий.
В работающее министерство я зайти не успел: офицер особого отдела догнал на крыльце и тихо отрапортовал:
— Длорка Сабельда Эзольи доставлена на допрос.
Я постучал себя по бедру папкой. Допрос Сабельды мог оказаться важнее подготовки доклада императору.
Снова заломило виски.
— Ладно. — Развернувшись, я направился к корпусу особого отдела. — Где её задержали?
— Кхм, — офицер подступил ближе, подстраиваясь под мой быстрый шаг. — Её обнаружили в загородном имении. С мужчиной. Один на один.
Сбившись с шага, я остановился, растерянно взглянул на офицера. У того задорно блестели глаза:
— С длором Брондельбунделем Индели.
Нервно хмыкнув, я потёр переносицу. Загулять с кузеном бывшего жениха — это, конечно, очень по-женски. Но когда этот кузен ещё и зять начальника полиции, а родственники жены любовника — маги манипуляций… У Сабельды что, мозгов совсем нет?
И куда длорка Сарсанна смотрела? Почему вечно сующая нос во все дела Сарсанна не заметила, чем занимается её протеже? Зачем взвалила на меня роль защитника нравов? Можно подумать, мне больше делать нечего.
Вздохнув и успокоившись, я напомнил себе, что уединение с Брондельбунделем может быть прикрытием, так что допросить Сабельду надо. Причём деликатно, иначе проблем не оберёшься.
Я снова зашагал к особому отделу:
— Ну почему, зачем надзор за длорами сделали долгом министра внутренних дел? Да тут целый отдел нужен!
— Длора Индели мы тоже привезли. На всякий случай, — сообщил офицер.
— Хорошо, — кивнул я, обрадованный инициативой подчинённых: не придётся тратить время на ожидание допроса Брондельбунделя.
С другой стороны двора к особому отделу спешил раскрасневшийся Хобл Нерландийский, тесть только что упомянутого Брондельбунделя. До входа мы добрались одновременно, и только тогда Хобл меня заметил.
— Надеюсь, не зятя убивать спешишь? — уточнил я.
Шумно вдохнув, Хобл разжал кулаки и пригладил растрепавшиеся волосы.
— Можете идти, — сказал я офицеру.
Он кивнул и с неохотой вошёл в здание особого отдела. Я мотнул головой, приглашая Хобла отойти от места, где наш разговор могут подслушать.
Сделав над собой усилие, Хобл пошёл за мной. Едва я остановился, придвинулся ко мне и жадно прошептал:
— Я этого гада белобрысого собственными руками придушу. Я же предупреждал, я ему на чистом алверском сказал, что ещё одна девица — и я его убью.
— Именно поэтому тебе его убивать не стоит: сразу же будет понятно, чья вина. И о дочери подумай: хочешь оставить её вдовой?
— Но этот Брондельбундель, он… он…
— Пока сам не захочет остепениться, никакие угрозы его не остановят.
Выдохнув, Хобл поник, потёр лоб ладонью:
— Что мне делать-то с этим… этим… — он снова закипал.
— Припугни. И постарайся сохранить всё в тайне, чтобы твоя дочь лишний раз не огорчалась. Несмотря ни на что, жена Брондельбунделя она, и это на всю жизнь. А остальные девицы — лишь временное развлечение. Пойдём, допросишь его. Мне нужно знать, сколько времени они провели в загородном имении. Действительно ли это любовная связь или прикрытие иных дел.
Хобл пытливо на меня посмотрел:
— Что они могли прикрывать?
— Вот это мне и предстоит выяснить. По приказу императора.
— О, — многозначительно протянул Хобл и хмыкнул.
Он был честным служащим, верным подданным, но император его семье до конца не доверял, объясняя это тем, что нельзя верить длорам, дар которых — ломать волю и подчинять других людей. С такой позицией я не согласен, но во всех Нерландийских было что-то… угрожающее, словно их магическая сила всегда тебя проверяла: вдруг дашь слабину, вдруг подчинишься…
В дверях Хобл пропустил меня вперёд, мы прошли в левое крыло, отданное следователям.
Насупившаяся Сабельда и бледный, потеющий Брондельбундель ждали нас на скамейках в коридоре для посетителей. Только стоявшие по бокам полицейские наводили на мысль, что они не просители, а задержанные.
Увидев Хобла, Брондельбундель вдавился в стену.
Нам уступили два кабинета. Брондельбундель понуро вошёл за Хоблом, тот закрыл дверь и, кажется, наложил заглушающие чары. Сабельда следила за этими манипуляциями с возрастающим беспокойством, а в её обращённом ко мне взгляде появился страх.
Пропустив её в кабинет, я тоже запер дверь. Наложил защитные чары. Не предложив Сабельде сесть, обошёл её и устроился в не очень удобном, большом кресле за столом.
Вспомнил, что надо было магический контракт правды захватить. Ладно, позже заставлю подписать.
Пристально оглядел девушку: одежда в безупречном порядке, волосы убраны. Ничто не намекало на то, что её, ещё незамужнюю, забрали из дома любовника.
Я сосредоточился на платье с оборками, на мелких лиловых полосочках, потому что её лицо… она похожа на Талентину. У моей жены были не светлые, а чёрные волосы и брови, но овал лица, форма глаз, носа и губ — один в один. Словно Талентина вернулась, перекрасившись в блондинку.
— По чьему приказу вы написали письмо матери Лавентина Близенде? — в моём голосе было куда меньше твёрдости, чем хотелось бы.
Воспоминания о Талентине ослабляли, мешали работать. Я заставил себя посмотреть в это до дрожи знакомое лицо и нахмурился. Сабельда поглядывала на меня исподлобья:
— Вы расскажете Сарсанне о том, где меня обнаружили?
— Ответите на мои вопросы честно — и я оставлю вам право самостоятельно придумать объяснения.
Сабельда закусила губу. Подумав, спросила:
— О каком письме идёт речь?
— О том, в котором вы призываете Близенду немедленно вернуться в столицу, потому что её сыну угрожает опасность.
Брови Сабельды поползли вверх, рот округлился:
— Я таких писем не писала.
— А какие писали?
— Никакие. Я с Близендой давно не списывалась. Времени не было.
— Даже после того, как Лавентин объявил о разрыве помолвки?
Сабельда поджала губы, её глаза потемнели от гнева, и голос негодующе задрожал:
— Я бы не стала бегать ни за Лавентином, ни за его матерью, — сложив руки на груди, Сабельда вскинула голову. — Я за него замуж не хотела.
— Так не хотели, что пошли к нему домой и уговаривали немедленно на вас жениться?
К её щекам прилила кровь:
— Да, я к нему приходила, но не уговаривала. И матери его ничего не писала.
— И тем не менее, — вкрадчиво начал я, — мать Лавентина получила от вас письмо, из-за которого спешно покинула дом — и была похищена.
Сабельда часто заморгала. Я добавил грозных ноток:
— Вы что-нибудь об этом знаете?
Прищурившись, Сабельда внимательно меня осмотрела. Уголки её губ дрогнули:
— Да, знаю.
— И что вы знаете? — строго спросил я.
Подойдя к столу, Сабельда наклонилась, сминая подол.
— Я знаю, что мы друг другу можем быть очень полезны. — Она накрутила на палец светлую прядь и выпустила её, позволяя упасть на выпяченную в декольте грудь.
— Чем же?
Сабельда медленно обошла стол. Следя за её движением, я поворачивал голову. Но не повернулся сам. Оказавшись между столом, стеной и боком кресла, Сабельда несколько озадаченно застыла. Широкий подол сплющился в тесном пространстве между мебелью. Дёрнув его, Сабельда села и накрыла мою руку ладонью, заговорила чувственно:
— Вы ведь не нашли себе подходящую жену… — Её ладонь переместилась на моё колено, двинулась к паху.
Все пытаются меня соблазнить… это уже не смешно. То, что я одинок, не значит, что я должен бросаться на каждую женщину… или мужчину.
— А вы, значит, подходящая? — я ухватил её за запястье, останавливая непристойное движение.
Потупив взгляд, облизнув губы, Сабельда продолжила:
— Я буду идеальной женой. Исполнять все ваши прихоти, абсолютно любые. Подчиняться, — подняв на меня страстный взгляд, она наклонилась и, преодолевая упругое сопротивление сложившегося подола, потянулась ко мне. — Буду закрывать глаза на любые ваши шалости. Я многое умею и с удовольствием порадую вас.
Перехватил вторую руку, устремившуюся к моему паху, я предложил:
— Порадуйте: расскажите всё как есть.
Глаза Сабельды расширились:
— Вы не согласны?
— На что?
— На моё предложение. Вам нужна власть рода, чтобы оставаться министром, а мне нужно замуж. Давайте поможем друг другу. В отличие от Нейзалинды я знаю, когда надо остановиться и с кем лучше не связываться.
Значит, Нейзалинда кому-то рассказывала о неромантичных обстоятельствах нашего брака… Я отбросил эти мысли, возвращаясь к текущим делам:
— Благодарю за столь щедрое предложение, но оно меня не интересует.
Лицо Сабельды побагровело, она высвободила руки и попыталась встать:
— Значит, правду о вас говорят, — бормотала она, сражаясь с тяжёлым подолом, — что вы не женитесь потому, что предпочитаете мужчин.
Теперь понятно, почему многие верят, что я до сих пор не женат: из-за этих слухов.
Я холодно напомнил:
— Моя личная жизнь вас не касается.
Она фыркнула. Наконец поднялась и, брезгливо кривя губы, вскинула голову. Но в мелкой дрожи рук и очертании поникших плеч чувствовалась неуверенность. Во взгляде опять промелькнул испуг. Нужно было лишь чуть надавить:
— Я могу посадить вас в тюрьму. К простолюдинкам. А потом продолжить допрос. И сажать снова и снова, пока не расскажете необходимое.
— Не посмеете. Не имеете права.
— У меня разрешение императора на любые действия, — я вытащил из-за пазухи накануне полученную золотую печать. — Так что посмею. Но вы можете рассказать всё прямо сейчас и уйти. Что выбираете?
Вздохнув, Сабельда отступила к стулу. Села, расправила шуршащий подол и сложила руки на коленях:
— Выбираю сразу всё рассказать.
Готовый её слушать, я кивнул.
***
Наложенным на меня заклятием понимания письменность не переводилась, но чертежи в книгах по архитектуре выглядели понятно. Больше всего меня заинтересовали схемы изменения структуры вещества, из которого сделаны дома длоров, в зависимости от того, какой материал надо изобразить и какую нагрузку выдержать. Вроде в этом мире ещё не должны дойти до знания кристаллических решёток веществ, но на чертеже такие были.
Похоже, хозяйкам живых домов приходилось изучать сопромат на очень глубоком уровне. Удивительно, что у меня изменения интерьера получались по наитию. Может, потому, что я всё это знала? Или потому, что воздействовала только на часть дома? А может, такие подробности нужны для общего развития, и дом сам прекрасно справлялся с изменением структуры.
Вскоре я поймала себя на том, что смотрю на ряды книг в суровых кожаных переплётах и думаю о Раввере. Воспоминание о беседе в ванной царапало, лезло в мысли. За свою капризность было так стыдно, что к щекам приливала кровь.
ак можно быть такой эгоистичной? Да, я устала сидеть одна, мне тоскливо, я скучаю по Равверу, но у него так много важных дел, он устал, а я…
Постучала себя по лбу:
— Глупая, капризная девчонка.
Ситуация не отпускала. И дело не только в стыде. Казалось, Раввер что-то недоговаривал. Но причин сомневаться в его словах не было. Даже не понятно, что именно меня смущало.
— Саранда… — тихо позвала я.
— Да, — она вынырнула из массивной двери кабинета, снова подсознательно изменённого мной под Раввера.
— Ты слышала наш разговор в ванной?
— Вы не желаете, чтобы вас подслушивали в интимные моменты, я не слышала.
На мгновение я растерялась, всё ещё не привычная к тому, что многое она исполняет без просьб.
— Ладно… мм, что ты знаешь о способности Взгляд смерти?
— Это способность по тёмным эманациям увидеть болезнь или близкую смерть человека.
Близкую смерть? Я задохнулась, рёбра сдавило стальными обручами. И голос зазвучал нервно:
— То есть если человек просто устал — никаких тёмных эманаций я не увижу?
— Если только очень бледное серое марево.
Раввер солгал. Пусть ради моего спокойствия, но…
Я захлопнула книгу. Поглаживая тиснёную кожаную обложку, глухо произнесла:
— И что значит, если от Раввера часто отслаиваются такие, — я показала пальцами, — язычки чёрного пламени? По всему телу…
— Мм… — Саранда подняла взгляд к потолку. — Если по всему телу, то может быть лёгкое отравление, кожные заболевания, болезни суставов, лихорадки, простудные заболевания, предвестники смерти… В случае хозяина я бы в первую очередь подумала на последствия зелья глубокого сна, оно вредное.
— Или на предвестие смерти, — тихо произнесла я и поднялась из кресла Раввера.
Сама понесла книгу по архитектуре на место. Саранда беззвучно летела за мной, не предлагая вспорхнуть вверх и поставить книгу на полку. Я поднялась по деревянной лестнице почти под потолок. Странно, что такие нужные хозяйками справочники лежали так высоко. Или Равверу нравилось заглядывать под платья?
Но образ так шутившего над женщинами мужчины не вязался с Раввером, скорее всего, книги просто не нужны. Я потянулась вставить том в его законную щель между другими, но там что-то блеснуло. Не задумываясь, я вытащила из сумрака междукнижья пробирку с плавающим в зелёной жидкости чёрным эмбрионом.
— Что это? — я развернулась к Саранде и попала лицом внутрь её прохладного, желеобразного тела.
Отшатнувшись, стукнулась локтем о полку. Руку пронзило током, и пробирка ухнула вниз. Саранда метнулась следом.
Дзинь! — звякнули осколки. К потолку взметнулся зелёно-голубой пар, затянул весь кабинет. Зажмурившись, я зажала рукавом нос и рот, мысленно повторяя: «Проветрить, здесь надо проветрить».
Загремели открываемые рамы, повеяло свежим воздухом.
Снизу послышались шипение и скрежет…
***
Талентина протянула ко мне мокрые руки, и я проснулся. Оглушённый стуком собственного сердца, тяжело дышащий, откинулся на спинку кресла.
Солнечный свет озарял мой кабинет в министерстве. Я бросил взгляд на часы.
Спал всего семь минут. В голове почти не прояснилось. Я придвинул блокнот и продолжил записывать показания Сабельды. От усталости мысли путались, держать факты в памяти стало слишком трудно.
Я смутно улавливал несогласованность того, что говорили Сабельда и Брондельбундель, с версией Лавентина. Только… не мог вспомнить подробности рассказа Лавентина о попытке Сабельды уговорить его жениться. Едва припоминал, что нам поведала его мать…
Отложив ручку, закрыл лицо руками. Попытался сообразить, все ли необходимые распоряжения о безопасности глав и старейшин родов я сделал. Вроде все…
Виски опять давило болью, тихий гул улицы сменился ревущим грохотом в ушах. Кабинет качался из стороны в сторону, запрокидывался, переворачивался…
Мне просто надо отдохнуть, и память заработает, как надо. Выпить немного зелья глубокого сна, совсем чуть-чуть. Надо.
Спать. Просто спать, как всем нормальным людям. В кровати. А не урывками в карете или кабинете. Спать глубоким сном.
Пол подо мной кренился, неведомая сила выгибала тело, а боль рваными кляксами расползалась от висков и замыкалась в тяжёлый тесный обруч.
Почему Черундский шаман меня не убил? Дети его племени погибли быстро, почему я должен мучиться так долго? Ведь не я выставил их под шрапнель. Я не более виновен, чем любой родич шамана, почему они мертвы, а я до сих пор здесь, всё ещё расплачиваюсь? Разве мало того, что я уже пережил?
Рядом зашуршала ткань. Я быстро опустил руки, собираясь выслушать незваного посетителя, и застыл: напротив стояла Нейзалинда. Струйка крови сочилась по её груди и платью.
Нейзалинда укоризненно смотрела на меня.
Кровь текла с завораживающей неспешностью. Текла… текла… Ногам стало мокро. С трудом отведя взгляд от Нейзалинды, я посмотрел вниз.
Кровь прибывала, захлёстывала стол, мои колени.
— Беги, — сипло потребовала Нейзалинда. — Беги или умрёшь.
Ледяные руки легли сзади на мои плечи, скользнули на грудь. Шея задеревенела от сковавшего меня ужаса, я пытался посмотреть за спину, но получалось лишь косить взглядом. Чёрные мокрые пряди коснулись моего виска, потекли вперёд вместе со струями воды.
Талентина. Я закрыл глаза, не желая ничего видеть.
— Беги, — хрипло шептала на ухо она. — Тебе здесь не место.
Зажмурившись, я мысленно требовал: «Проснись, проснись… проснись!»
Вокруг вспыхнуло защитное чёрное пламя.
«Нельзя», — напомнил себе. Но не помогло: леденящий ужас останавливал сердце, и хотелось согреться хотя бы теплом моей силы, даже если с детства вбито, что во сне магию использовать нельзя — она может неконтролируемо выплеснуться в реальность.
— Проснись, — прошептал я.
Моих губ коснулись холодные мёртвые пальцы. Я дёрнулся, но затылок упирался в грудь Талентины.
— Уйди, — пробормотал я, с трудом отталкивая её руку.
Открыл глаза: внутри круга чёрного пламени слева стояла Эваланда, справа — Миалека. Они, как и Нейзалинда, тянули ко мне руки. Кровь хлынула на стол, смывая бумагу и письменные принадлежности.
— Ты должен уйти, — на четыре голоса хрипло шептали мёртвые. — Уходи, беги, не возвращайся никогда, убийца…
Кровь поднималась выше, покрыла мою грудь, вязко и липко текла по шее, лизнула подбородок.
— Уходи, убирайся отсюда, недостойный…
Кровь плеснулась в лицо, в рот, забила нос.
И исчезла.
Я сидел в кресле, запрокинув голову. Вокруг бесшумно колыхалось чёрное защитное пламя. Струйки холодного пота щекотно сбегали по вискам. Сердце страшно бухало в груди. Возвращалась головная боль.
Стена чёрного огня исчезла.
Ухватившись за край стола, я поднялся. Кабинет плыл перед глазами. В нём не было и следа крови.
Часы… часы показывали, что на этот кошмар ушло четырнадцать минут.
Эти четырнадцать минут очень пригодились бы мне для отдыха, если бы я мог отдыхать.
Посмотрел на записи в блокноте. Мысли ещё путались, а буквы дрожали на листе.
Нужно записать показания Сабельды, но стены кабинета давили, воздух казался густым и слишком сухим. Положив блокнот в кожаную папку, я сунул её под мышку и направился к двери.
Если не поспать, то нужно хотя бы прогуляться, проветрить голову в дворцовом парке. Надеюсь, свежий воздух поможет собраться с мыслями.
— Буду после обеда, — бросил сидевшему сбоку секретарю.
— Погодите, — тихо окликнул он.
Я уже стоял у выхода в коридор, неохотно обернулся. Стрельнув взглядом по сторонам, секретарь поманил меня рукой.
Интересное дело.
Он наклонился через стол и, едва я оказался рядом, тихо, почти шёпотом, сказал:
— К вам заходил ваш заместитель длор Теталард.
— И?
— Заглянув и увидев, что вы спите, он ушёл, прося вас не беспокоить. А когда я спросил, что передать, длор Теталард ответил, что ничего, он сам разберётся.
В голове слегка гудело, но даже в таком разбитом состоянии поступок Теталарда показался странным. Как бы он не воспользовался моим сном, чтобы провернуть не вполне законную сделку.
— Спасибо, — кивнул я и снова направился к выходу.
К усталости примешивался гнев: ни на минуту нельзя оставить всех без присмотра. Видения кошмаров требуют уйти, но как, если первый кандидат на моё место — такой обманщик, что за ним нужен глаз да глаз? Впрочем, чего ещё ждать от повелителя иллюзий? У него сама суть магии — убеждать во лжи…
Я остановился посередине коридора. Холодок и мурашки побежали по спине. Дыхание перехватило и тут же отпустило.
Надавив на бунтующую память, я стал выдирать из неё подробности последнего сна.
Сиплые голоса — жёны говорили со мной такими голосами лишь сейчас в кабинете и до этого в карете. Был ли это новый виток фантазий или Теталард постарался? Кажется, когда я ехал в карете, мимо пробежал ящер. Если на нём ехал Теталард и бросил на меня сеть видений…
Вздохнув, я пошёл дальше.
Теталард — глава рода, и он тоже умеет заметать следы. Если эти призраки его рук дело, правду я смогу узнать только лично от него.
Но зачем ему меня запугивать? Он уверен, что я и так не останусь в должности, я же сам дал ему такую надежду. Или Теталард подстраховывается, чтобы я точно ушёл?
Ещё один вопрос без ответа. Сколько же их…
***
Зелёно-голубой дым развеивался. Он не щипал глаза, не вызывал зуда. Казался безвредным.
На полу шевелился и разрастался паук с гибкими лапами. Или спрут. Существо скрежетало конечностями по полу, щёлкало и пищало.
— Это химера, — пояснила возникшая рядом Саранда. — Подарок длора Лавентина. Он друг хозяина.
— Д-да? — вцепившись в перила, я смотрела на шебуршившееся среди осколков существо.
Шесть из его десяти лапок расправлялись в перепончатые крылья. Химера встряхнулась и подняла голову на длинной шее.
Она напоминала дракона.
Шестикрылого маленького чёрного дракончика.
— А он огнём дышит? — нервно уточнила я и оглядела книги.
— Не знаю. Длор Лавентин… он с фантазией и безграничным даром созидания. Химеру эту он собрал в детстве, но нельзя поручиться, что она не обладает смертоносными свойствами.
— И зачем дарить опасную химеру?
— Их создают для защиты и нападения. Длор Лавентин сделал этот подарок, когда узнал, что хозяин после смерти своего согра не заводит новых животных.
— И?
— Длор Лавентин сказал, что без домашних животных плохо, и если хозяин хранит верность первому любимцу, существо с родового герба уж точно растопит его сердце.
Химера, отряхнувшись, поставила когтистую лапку на ступень передвижной лестницы. Но химера маленькая, не должна до меня добраться. Саранда продолжала:
— Хозяин не стал активировать эмбрион сразу, а потом о нём забыл.
— И друг не обиделся? — я стала убеждать себя, что то, что химера перебралась с первой ступени на вторую, ещё ничего плохого лично для меня не значит: до меня ещё много ступеней.
— Длор Лавентин очень рассеянный, — Саранда спикировала вниз и подхватила шестикрылого дракончика.
Чёрные глаза зверюшки ярко блестели, лапки скребли воздух, крылышки дрыгались… кажется, химера хотела на ручки.
— Я холодная, — сказала Саранда. — Химера хочет в тепло. Подержите её, пока она адаптируется? Тогда она будет очень вас любить.
Я растерянно смотрела на это вылупленное из пробирки существо. Это же дракон. А я мечтала о драконе. Что сейчас за паника и неуверенность?
— Конечно, подержу, — я стала спускаться с лестницы.
Химера подбадривала меня восторженным писком.
Дракон, магический мир — ощущение волшебности происходящего пробилось сквозь тоску и страхи. Я в мире магии, здесь возможно всё или почти всё. И спасти Раввера от саморазрушения тоже! Выучу химеру, будет Раввера силой спать укладывать.
Спрыгнув на паркет, я вытянула руки. Царапаясь коготками, химера перебралась с рук Саранды на мои, плотно прижалась к груди, как маленькая обезьянка. Кожа у неё оказалась суховатая, но очень мягкая, тёплая и приятная на ощупь.
— Её ведь надо покормить? — догадалась я. — Чем?
Химера резво вползла под сорочку, обвила меня за рёбра удлинившимся хвостом, обхватила крыльями шею, плечи, грудь под мышками и, приникнув головой к моей шее, закурлыкала.
— Ой, — выдохнула я. — Кажется, она крепко ко мне… приклеилась.
— Своеобразно, — заключила Саранда. — Я видела разных химер, но обнимающуюся — впервые.
Интересный у Раввера друг Лавентин… тот самый, благодаря которому я оказалась здесь и к которому должна обратиться в случае, если с Раввером что-нибудь случится.
А над Раввером веет чернота, которая может предупреждать о скорой смерти…
Ужас перед этим предположением не отозвался холодом в груди или спазмом мышц и потому быстро прошёл. Но я переживаю за Раввера, почему так спокойно подумала об угрожающей ему опасности? Химера зашевелилась, крепче меня обнимая. От неё исходило физически ощутимое умиротворение. Кажется, это её курлыканье меня успокоило. Как мурлыканье кошки.
Химера вытянула шею и заглянула мне в лицо. Чёрные выпученные глазки ярко блестели. А зубы у этой зверюшки острые, хищные.
«Защищать и успокаивать — вот что она должна делать», — подумалось мне.
Зверюшка сразу спряталась под одежду… идеальный подарок для одинокого мальчика или юноши, лишённого тепла родительской любви и вынужденного жить под жестоким контролем дяди. Жаль, Раввер не принял этот интересный дар.
Я погладила тёплую треугольную голову химеры, та улеглась мне на грудь и вздохнула.
— Чем его кормить? — я посмотрела на Саранду.
Та, склонив голову, наблюдала за притихшей химерой:
— Не знаю. Некоторые питаются магией, некоторые землёй. Есть те, что едят человеческую пищу.
— Попробуем начать с человеческой пищи, — бодро предложила я и погладила спину зверька через сорочку. Химера закурлыкала громче. — Где здесь кухня?
— Я провожу, — со странными интонациями произнесла Саранда.
— Что-то не так?
— Я тут подумала: длор Лавентин всегда был… безответственным.
— И?
— Пытаюсь понять, насколько опасно это существо.
— Когти у него есть, но они убираются в подушечки, — я потрогала миниатюрную, точно у котёнка, лапку.
— Вы не понимаете: у химер может быть свёрнутый запас материи, который позволяет им в критических ситуациях мгновенно увеличиваться в несколько раз. А некоторые увеличиваются за счёт быстрого поглощения материалов из окружающей среды. И нет гарантии, что длор Лавентин в детстве был достаточно благоразумным, чтобы поставить ограничение на рост.
Представила бесконтрольно растущего с испуга дракончика.
— Постараемся его не нервировать, — тихо предложила я. — И для начала покормим — это очень успокаивает.
Следуя за Сарандой на кухню, я гладила химеру сквозь тонкую ткань сорочки, и от тепла зверька, от его курлыканья на душе становилось светлее. Поистине волшебное создание.
***
— Ваше императорское величество, это немыслимо, невозможно, недопустимо, — Хобл так разволновался, что на крыльце не заметил начала лестницы, его нога ухнула вниз.
Падая, он ухватился за моё плечо. Я едва устоял, застыл.
Император мчался дальше, ветер трепал его белые от седины волосы:
— Демонстрацию нужно остановить немедленно! И без военных. Люди должны понять, что их поведение недопустимо!
Хобл испуганно посмотрел на меня, но закричал императору:
— Мы не сможем обеспечить вам безопасность!
Император резко обернулся, его глаза гневно сверкали:
— Должны смочь. Я должен поговорить с моими подданными, успокоить. Их демонстрация не должна вылиться в бунт и погром столицы. — Он взмахнул рукой. — Нужно удержать ситуацию под контролем.
— Это толпа, — напомнил я, отцепляя судорожно сжимавшую лацкан руку Хобла. — Толпа и здравый смысл несовместимы.
— Но я должен до них достучаться, — всплеснул руками император. — Мы потерпели поражение. Чтобы пережить это, мы должны действовать вместе, а не грызться друг с другом.
— Вы не должны рисковать собой, — холодно напомнил с высоты лестницы Овелодри. — Вы император.
— Именно поэтому я надеюсь произвести на людей достаточно сильное впечатление, чтобы убедить их разойтись по домам, — его взгляд метнулся в сторону. — Давай, дорогая, быстрее.
Мы, высыпавшие на крыльцо участники внеочередного собрания, обернулись к парадному входу.
Императрица вышла в чёрном траурном одеянии. Выглядела она величественно и трагично, как мать, только что потерявшая дитя, но вынужденная держаться ради остальных детей.
Отличный образ. И покрасневшие глаза работали на него. Интересно, она оплакивала необходимость, рискуя собой, выступать перед толпой недовольных или действительно сожалела о погубленных войной людях?
Императрица лишь мельком глянула на меня, и я виновато опустил взгляд. Как министр внутренних дел я отвечаю за безопасность и спокойствие подданных, но известие о двигающейся к императорскому дворцу толпе стало для меня таким же неожиданным, как для других участников собрания.
Это я должен говорить с людьми, но я не представлял, как их успокоить: даже страх не развеял тумана усталости в моей голове.
У ворот собрались офицеры. Всего шесть. Остальные будут в штатском, и с этим решением я, в отличие от остальных министров, согласен: находясь в окружении множества солдат в красивой форме, он бы раздражал людей, а выступая под прикрытием шести телохранителей император будто проявлял доверие подданным, и это должно вызвать ответное доверие. Надеюсь.
Быстро спустившись с лестницы, я встал за правым плечом императора, императрица подошла с левой стороны.
— Сегодня я буду вашей тенью, — прошептал я и немного успокоился: если не успокоить людей, то хотя бы защитить императора я могу.
Ящеры с чёрными плюмажами и в чёрных попонах подвезли траурное ландо.
Император забрался первым, я подал руку императрице. Мы устроились втроём. Император окинул взглядом министров и прочих сановников, решая, кому ещё ехать увещевать разгневанных подданных.
Казалось, в воздухе уже звенят отдалённые возгласы. Или это гудело в ушах? Мир очень некстати стал смазываться и качаться. Хобл кусал губу и нервно теребил манжет, не решаясь снова предложить отправить военных усмирять толпу.
— Овелодри, — император нетерпеливо махнул на него.
— Мне кажется, — министр иностранных дел сцепил руки за спиной, — я дискредитировал себя перед населением, мне не следует сопровождать вас…
— Сюда, — коротко велел император.
Оглянувшись по сторонам, Овелодри забрался в ландо и уселся рядом с императрицей.
Ящеры рванули к воротам. Императрица поморщилась, но я понимал желание императора встретиться с толпой подальше от дворца, чтобы их выступление не походило на осаду.
Ворота отворились, ландо выкатилось на широкую дорогу между общественным императорским парком и широкой белой стеной, огораживающей дворец.
Сквозь деревья и кусты мелькали фигуры редких прохожих. Возможно, среди них были полицейские и военные в штатском. Шесть офицеров на ездовых ящерах окружили ландо.
Впереди к дороге выходили два хорошо одетых худых длора. Издалека бросалась в глаза бледность их лиц. Один нёс саквояж.
Ощущение опасности ударило по нервам, я приподнялся, вглядываясь в прохожих и не понимая, что не так…
***
Химера, хвостом и всеми крыльями упрямо держась за меня, жевала дольку жёлтого фрукта. Вот уж действительно обнимающая химера. Курлыканье перемежалось с чавканьем. Саранда смотрела на зверька с таким видом, словно готовилась свернуть ему шею.
— Саранда, меня пугает твой взгляд.
— Знаю, но даже опытные создатели не всегда могут точно задать их свойства.
— Возможно, имеет смысл уточнить её свойства у Лавентина? — я продолжала гладить химеру, наслаждаясь близостью живого тёплого существа. — Через Раввера, конечно. К тому же…
Холод охватил меня, стиснул льдом. Браслет потяжелел. Что-то чудовищно громко хрустнуло, и всё внутри передёрнулось и задрожало.
Я перевела взгляд на тянущий меня к полу браслет: по серебристому металлу, почти на всю высоту браслета, тянулась ветвистая трещина. У запястья разрыв металла был шириной с палец.
Волосы на голове зашевелились от ужаса.
— Х-хозяин, — пролепетала Саранда. Я посмотрела на неё. Она с ужасом следила за браслетом. — Трещина… трещина значит, что он умирает. Если она пройдёт через весь браслет…
Она совершенно по-человечески закрыла рот ладонями, словно боялась договорить.
А ведь срывавшиеся с Раввера чёрные сполохи — предвестники смерти.
Ноги подкосились. Рухнув на колени, я перехватила рукой браслет и развернула, уставилась на увеличивающуюся трещину.
— Только выживи, — беззвучно шептала я. — Только выживи.
Химера ползала по мне, обнимала, но я этого почти не чувствовала. Мысли сосредоточились на растущих трещинках…
В тот день, когда террорист швырнул в императорскую семью бомбу, а отец, выполняя роль тени, гасил её удар, я был с ними. В первых рядах.
Отчётливо, будто время специально замедлилось, видел каждое его действие, чувствовал движения магии.
Запомнил всё так остро, как не должен запоминать ребёнок пяти лет.
Но те события врезались в память.
Я часто прокручивал их в голове, пытаясь понять, допустил отец ошибку или его смерть была неизбежна.
Представлял себя на его месте.
Снова и снова проигрывал в мелочах знакомый сценарий, пытаясь найти решение, которое спасло бы всех.
И когда бледный длор в дорогом костюме перехватил саквояж и швырнул его в императора, время снова услужливо замедлило бег.
Другая расстановка жертв, другая траектория полёта, но брошенная в нас вещь так же несла смерть, и я так же не мог уничтожить её Тленом на расстоянии.
Внутри саквояжа сработала магия, воздух вокруг него дёрнулся. Под выделанной кожей запустилась чисто химическая, неуправляемая магией реакция. Бока саквояжа вздулись, с глухим «Буф!» лезвия шрапнели вспороли его, выпуская пламя.
Я выставил руку навстречу бомбе, концентрируя в ладони заклинание Тлена. Как и всякое родовое заклинание оно не требовало вливания магии в меняющие реальность силовые контуры, а действовало сразу.
Нужно было коснуться шрапнели, осколков, огня, чтобы запустить реакцию разрушения, развоплотить их раньше, чем они коснутся императора.
Металлический шарик обжёг кожу, я растворил его Тленом, его прах смешался с пламенем, запуская в него Тлен, пожирая его — весь огромный разрастающийся шар. Тлен охватывал его поверхность, замыкая пули и пламя внутри. Огонь вырывался, сопротивлялся. Пламя так трудно поглощать. Тело зазвенело от густого потока проходящей сквозь меня магии. Её сила разрушала естественный ход мира, сплющивала ревущий огненный шар и смертоносный металл.
Серая поверхность беспрерывно работавшего Тлена вспучивалась и покрывалась рябью. Суставы вскинутой руки выкручивало, мышцы тянули пальцы в кулак, и исходящая из пальцев сила концентрировалась, сжимала рвущуюся, летевшую в нас бомбу.
Сфера Тлена уменьшилась до метра… до полуметра… до тридцати сантиметров. Сердце почти не билось, в ушах ревело от напряжения. Огонь рвался из плющившей его ловушки, но чем больше вещества трансформировал Тлен, тем проще было управиться с остальным, ведь больше становилось самого Тлена, вместо меня касавшегося материи.
В замедленном мире я следил, как сжимающийся шар летит к императору и уже понимал: справляюсь, надо только вливать силу и давить, давить ещё.
Двадцать сантиметров до цели… десять…
Всеобъемлющий грохот покачнул меня.
Пуля взрезала пронизанный пороховым дымом воздух. Летела… в императора. Я дёрнул рукой. Внутри шара Тлена разросся огонь. Нужно было погасить его. Но пуля… я не успевал. Сжимая охваченную Тленом бомбу, дёрнулся вперёд, пытаясь подставить полотно Тлена под пулю. Она проскочила мимо и врезалась в моё запястье.
Связь с заклинанием разорвалась, Тлен посыпался в моих пальцах, выпуская раскалённые иглы шрапнели и языки пламени. Я сдавил это всё, гася удар собственной плотью.
Брызнула кровь, ослепила, солью с металлом отозвавшись во рту. За ней пришла боль. Меня тряхнуло. Мир закружился. Под ногами ничего не было. Я летел, и боль охватывала руку и бок…
…Тьма…
— Раввер, Раввер, смотри на меня! Открывай глаза!
Из мути выплыло бледное в брызгах крови лицо императора. Я не успел его защитить? Хотел спросить, но язык не слушался, булькал во влаге.
…Тьма…
— Как они могли? — кричал Овелодри. — Как посмели?!
— Раввер, держись, — доносился издалека голос императора.
Сквозь боль прорывалось ощущение его магии. Я кружился в водовороте, захлёбываясь чем-то солёном.
— Раввер… — звала императрица, — соберись… Раввер…
…Тьма прояснялась. Даже не пришлось открывать глаза, чтобы темнота рассеивалась, расползалась цветными пятнами. С одной стороны — император. С другой — императрица с растрёпанными волосами и окровавленной щекой…
…Тьма…
Смазано проносятся перед глазами потолки дворца, словно я лечу по нему, видя своё отражение.
Удар по спине.
Тьма…
…Глаза принцессы так близко, слёзы капают мне на лоб.
— Раввер, держитесь, — шепчет принцесса. — Мы вас лечим, только держитесь. — Она зажмурилась. — Простите, я так мало умею.
Её ладони сжимают мои виски, наполняли их прохладной лёгкостью. Не сразу я понимаю, что прохлада окутывает меня до шеи, а ниже я ничего, совсем ничего не чувствую, словно я — только голова.
Всё заволакивает тьма, но в ней всколыхнулось, приближаясь ко мне другое лицо: император склоняется ко мне и рычит:
— Не вздумай умирать!
Я хочу спросить, чья кровь на нём.
Проваливаюсь вниз.
Я стоял на залитой кровью улице, с ладоней капала кровь. Огромный отец неподвижно лежал у моих ног, его грудь едва вздымалась, кровь стекала изо рта.
— Не вздумай умирать! — страшно кричал император, дёргая распластанного на мостовой принца. — Живи!
— Он уже умер, Ваше императорское величество, вы не можете влиять на мёртвых, — сказал кто-то. — Вы…
Всё заглушил крик.
Тело выгибает. Тьма и золотой сумрак дворца с бешеной скоростью сменяют друг друга.
Я наклонился к отцу. Его глаза застыли, как у куклы…
Прекрасные девы танцуют на расписном потолке…
— Раввер, держись.
Мои пальцы красные от крови. Но кровь из отца больше не течёт, словно закончилась.
— Идём, Раввер, — кто-то тянул меня за плечо.
— Ваше императорское величество, вы уже ничем не поможете.
Глаза принцессы такие огромные и испуганные.
— Раввер… Раввер… Только не засыпайте, пожалуйста.
Бегали солдаты. Министры приподнимали бесчувственную императрицу, а император всё кричал, обнимая неподвижного принца, и придворные что-то ему говорили и говорили, и говорили.
— Идём, — кто-то тянет меня во тьму. — Нам здесь больше нечего делать.
Как нечего?
— Раввер! — император склонялся ко мне вместо принцессы, это его ладони сжимали мои виски. — Давай же, борись, ты можешь.
— Идём, — зовёт кто-то, уволакивая из золотого дворца в спокойную тьму.
— Просто закрой глаза, — советует кто-то. — Закрой, и всё пройдёт.
— Идём…
— Не смей закрывать глаза…
— Пошли…
Тьма куполом накрывает меня, отгораживая морщинистое лицо императора, красную от крови прядь, влажные, полные ужаса глаза.
— Раввер… ещё немного… пожалуйста…
Тьма заволакивает меня, но сквозь неё прорывается, проталкивается голос. Мой голос:
— Почему… тогда… вы… не помогли… отцу… он же… принца убило… сразу… а вы…
«Я не должен этого спрашивать», — помню я. Но вопрос выкручивается из тьмы, прорывается криком, на который не было сил.
— Я не хотел верить. Просто надеялся на чудо, — тихо отвечает император. — Мы всегда надеемся… Но я каждый день сожалею, что не пытался ему помочь.
Надежда… Грудь вдруг сдавливает, обжигающая боль прокатывается по телу.
Я вдохнул. И упал во тьму…
***
Я бережно поддерживала руку с браслетом, будто ласковое прикосновение к волшебному металлу могло помочь, защитить Раввера.
Рваные края трещины налились красным цветом, напоминали раскалённый металл, но не жгли, лишь медленно, неохотно сплавлялись друг с другом. Я зачарованно смотрела на смыкающиеся прорехи.
— Его лечат, — уверено заявила Саранда. — Наверное, сам император.
— Думаешь? — прошептала я, не отрывая взгляда от разлома в металле, по которому можно было определить, насколько плохо сейчас Равверу.
Химера нежно курлыкала в ухо и поглаживала меня всеми шестью крыльями.
— Красный цвет — цвет магии императорской семьи. Их способности нечто среднее между исцелением и управлением плотью. То, что лучше всего подходит для лечения хозяина, ведь он маг смерти, и целителям с силой жизни трудно на него воздействовать. Не знаю, что точно произошло, но с такими травмами они бы не совладали.
По браслету пробежали красные всполохи, скопились у краёв разрыва, перекидывались через него багряными стежками, стягивали.
«Он в надёжных руках», — с некоторым облегчением подумала я, хотя до целостности браслета было ещё далеко.
***
Переполненное чужой магией тело гудело и стонало. Одна рука горела, плавилась вместе с боком до самой шеи, другую стискивала чужая рука.
Тяжеленные веки с трудом расползлись в стороны. Надо мной плавали смутные пятна, постепенно превращаясь в пляшущих на потолке дев.
Переплетавшиеся с моими пальцы сдавили ладонь сильнее, пришло запоздалое ощущение, что кожа этой чужой руки похожа на пергамент.
Зашелестела бумага. Совсем близко. Краем глаза я уловил планшет с прикреплёнными к нему листами, мелькание ручки, расплывающиеся строки.
Комната закачалась, кровать кружилась подо мной, но полулежавший рядом император этого не замечал. Одной рукой он писал, другой сжимал мою ладонь, постоянно вливая магию.
Воспоминания посыпались на меня рваными клочьями.
Пересохший язык плохо слушался, я приоткрыл губы и попробовал спросить, успел ли император поговорить с людьми до того, как они подошли к дворцу, но издал лишь бессмысленный хрип.
Император опустил планшет, морщинистое лицо вдруг оказалось надо мной, седые волосы почти коснулись лица. Усталые глаза смотрели внимательно, будто сквозь кожу и кости. От императора пахло травами.
— Лежи, — сказал он на мою попытку шевельнуться.
Я хотел знать подробности, но не было сил спросить. Только смотрел. Помедлив, император пояснил:
— Никто не пострадал. Выстрел сорвал твои чары, тебя посекло шрапнелью. Других магов смерти не было, мне пришлось заставить твою плоть выплёвывать нашпиговавший тебя металл. Повреждение локтевой кости слишком сильное, я не могу её спаять, придётся походить с повязкой.
«Это всё не то, не то», — хотел воскликнуть я, но лишь шевельнул губами.
Император крепче стиснул мою здоровую руку. Его род был одним из немногих, в котором у мужчин мирные свойства магии были выражены даже ярче, чем у женщин.
— Я очень сожалею, что не попытался спасти твоего отца. Но всё, о чём я тогда мог думать — мой сын, — его губы дрогнули. Он устало вздохнул и поморщился, отводя взгляд. — Я редко позволяю привязанностям взять верх над здравым смыслом и государственной необходимостью, но тогда… это было… Я не мог поверить своим чувствам, говорившим, что сын мёртв. Казалось, моей магии хватит, чтобы заставить его дышать, а потом… потом было уже поздно. — Император снова посмотрел на меня. — Прости.
Мои веки опустились. В душе и груди поднималось странное рокочуще-щекотное ощущение, оно захлестнуло меня, но прежде, чем я понял, что это за чувство, меня поглотил сон…
…Улыбаясь, Талентина затягивала меня в чёрный рокочущий омут, я пытался вырваться, но тело не слушалось. Лишь губы приоткрылись, и в них плеснулась солёная влага с металлическим привкусом. Захлебнувшись, закашлявшись, я открыл глаза.
На потолке белели танцующие девушки.
Мою ладонь сжимала горячая мягкая рука, затапливала чужеродной металлически-солёной силой.
Я скосил взгляд. Сидевшая рядом императрица задумчиво смотрела в окно. Даже в этой домашней обстановке спина её была гордо выпрямлена.
— Где… — выдавил я, и слабость взяла верх.
Тщетно пытался шевельнуть пересохшим языком. Тело не слушалось меня не только во сне, но и здесь, в реальности. Императрица перевела на меня усталый задумчивый взгляд:
— Спи.
Её свободная рука потянулась к моему лицу, накрыла глаза, и меня захлестнуло волной чужой силы, утянуло на глубину, во тьму…
…Массивная дверь лаково блестела, золотые вензеля инкрустации казались тусклыми.
Я пытался найти правильные слова, но доносившиеся из-за двери рыдания путали мысли.
Что ещё сказать, кроме того, что уже сказано? Как сказать так, чтобы Миалека поверила? Не знаю. Её слёзы делали больно, но куда сильнее чувство неудобства: я не могу дать больше, чем у меня есть, и требовать от меня взаимности глупо, ведь если бы я мог любить её так же, как она меня, я бы любил…
— Миалека, — тихо позвал я и приложил руки к двери.
Та была влажной, холодной. Из-под ладоней потянулись кровавые струи. Я отшатнулся.
Кровь обратилась красным вихрем и захлестнула меня. Грудь сдавило, я с трудом вдохнул, и этот хриплый вдох помог открыть глаза.
В комнате было сумрачно. Пять огоньков дрожали на подсвечнике, наполняя огромную спальню дрожащими тенями. Жёлтый свет согревал задумчивое лицо принцессы. Её нежная рука сжимала мою ладонь, вливала магию.
В кресле рядом вязала старшая фрейлина.
— Что про… — мой голос сорвался на сухой хрип.
Вздрогнув, принцесса посмотрела на меня.
— Вам надо спать, — она потянулась свободной ладонью, снова собираясь уронить в лечебное беспамятство, но я смог мотнуть головой, выдавил:
— Пожа…
Принцесса сощурилась.
— Помните наставления отца, — грозно вступилась фрейлина. — Покой и сон.
С трудом облизнув пересохшие губы, я прошептал:
— Пожалуйста.
— Он не успокоится, — упрямо сказала принцесса фрейлине и наклонилась ко мне. — В городе беспорядки. Но папа всем занимается, можете не беспокоиться.
— Он… — я несколько раз вдохнул, прежде чем сумел произнести, — успел погов… говорить с людьми?
Принцесса слабо улыбнулась, в её прищуренных глазах появилось странное выражение:
— Нет, конечно. Неужели вы думали, что он мог оставить вас умирать?
Значит, толпа не разошлась, и теперь… Мягкая ладошка принцессы накрыла мои глаза, погружая в красноватый сумрак её магии, сменившийся родной тьмой…
***
Половина родового браслета спаялась заподлицо, словно трещины никогда не было. Трещина на второй половине ветвилась, точно молния, но шириной была едва ли в миллиметр. На её краях ни на секунду не гасли алые следы императорской магии.
И мне было спокойнее уже от того, что Раввера не покидают, тянут его, лечат.
Саранда, как и я, следила за состоянием браслета. И казалось, со стен и потолка жадно глядят несколько десятков пар глаз. Химера, свернувшись шарфиком у меня на шее, тихо урчала.
— С хозяином всё будет в порядке, — произнесла Саранда ободряюще.
— Надеюсь.
— Его почти вылечили.
— Но это не значит, что он не станет снова рисковать собой, — сердито ответила я.
Усмехнувшись, Саранда подняла на меня взгляд:
— И то верно.
— Это не смешно, — продолжала сердиться я.
На себя — за бессилие. На неведомую угрозу. На то, что Раввер, стоит ему прийти в себя, наверняка помчится дальше заниматься делами.
Я провела пальцем по тонкой трещинке с холодными красными краями. В груди ломило от желания оказаться рядом с Раввером, позаботиться о нём…
Вздохнув, продолжила ждать… Чего? Сама толком не знала, ведь возвращение Раввера ничего не изменит: я в его жизни лишь случайное временное явление.
***
— Я не могу больше здесь находиться, — Эваланда цеплялась за мои брюки, смотрела блестящими от слёз глазами. — Пожалуйста, умоляю, давай уедем…
Сквозь ажурную решётку дул горячий влажный ветер Черундии, заносил сладко-липкие запахи многочисленных цветов.
— Не могу, — я смотрел в покрасневшее от слёз лицо. — Служба здесь — мой долг.
— А заботиться обо мне — не твой долг?
Озноб бил худое, затянутое в тяжёлое платье тело Эваланды. Драгоценности сверкали на шее, в ушах, на запястьях и пальцах. Золото и драгоценные камни, которыми я откупался от чувства вины.
— Ты сыта и красиво одета, ты в безопасности, — напомнил я. — Свой долг по заботе о тебе я выполняю.
— Долг! — Эваланда попыталась встать, но расшитое золотом и жемчугом платье оказалось слишком тяжело. — Для тебя только это и важно — долг! Всегда долг!
Я протянул руку, предлагая помощь. В мою ладонь легла скрюченная рука в трупных пятнах. Покрывшись холодным потом, я перевёл взгляд на мёртвое разлагающееся лицо.
— Долг тебя и погубит, — тихо произнесла Эваланда, роняя с лица ошмётки плоти.
Трупный запах ударил в ноздри, я закашлялся…
И открыл глаза в дворцовой спальне с танцующими на потолке девушками. Они едва заметно белели в сумраке, разбавленном лишь светом единственной догорающей свечи.
Рядом никого не было, и я вздохнул с облегчением.
Менее всего на свете хотелось, чтобы император из-за меня отвлекался от дел, а остальные видели слабым и беспамятным.
Прикрыв глаза, прислушался к телу. Повязка на руке была слишком жестка, но это естественная мера при переломах. Императорская магия пронизывала руку, рёбра, бедренные кости, височную кость, мышцы. Похоже, шрапнели из меня вытащили много. Сплавленные чужеродной магией кости некоторое время будут хрупкими… Некстати, как это всё некстати.
Для проверки попытался призвать огонёк своего защитного пламени, оно лишь фыркнуло на ладони. Это последствие накачивания меня чужой магией.
Слабый и хрупкий — вот какой я сейчас, в этот тяжёлый для страны момент.
С усилием я перекатился на бок. Комната качалась. Ничего, скоро пройдёт. Больше буду двигаться — быстрее станет циркулировать кровь, быстрее тело справится с недомоганием.
Как же глупо всё получилось: будь я чуть ловчее, сдвинул бы шар Тлена быстрее — и заклинание поглотило бы пулю.
Я поморщился.
Ненавижу быть беспомощным, ненавижу слабость, ненавижу ошибаться. А в этот раз всё сплелось, смешалось. Тяжело дыша от напряжения, я приподнялся на локте. Столкнув ноги с кровати, сел. Лоб и виски покрылись капельками холодного пота.
Надо двигаться. Времени на отдых нет. Пора исполнять свой долг, даже если он меня погубит.
«Эваланда была права», — мелькнула неприятная мысль. Я стиснул край одеяла, прикрывавшего моё нагое тело.
Что я могу сейчас? Ничего: ни встать, ни одеться сам не в состоянии.
Одежда…
С трудом запрокинул голову. Комната завертелась, к горлу подступила тошнота. Сквозь плавающие интерьеры и качающиеся узоры на обоях я разглядел ленточку звонка. Императрица снабдила дворец ими на случай, если духам вдруг не хватит сил уследить за всеми.
Интересно, рядом нет духов, готовых помочь мне найти одежду, из-за их занятости или им приказано не потворствовать моему желанию скорее вернуться в министерство?
Здоровая рука оказалась неподъёмной. Я несколько минут пытался дотянуться до ленты. Едва дёрнув её, рухнул на подушку.
Тяжёлое хриплое дыхание, срывавшееся с губ, пугало: как у умирающего.
Дверь едва слышно открылась и закрылась.
— Что угодно? — вежливо спросил слуга.
Перед глазами плыло, я почти не видел его в полумраке.
— Одежду, — ответил сипло.
Несколько долгих мгновений он молчал, и я ждал отказа, но слуга поклонился и вышел из гостевой спальни.
Я остался один.
Страшно не хватало информации. Тишина комнаты давила, хотя должна была успокаивать: если здесь тихо, то возле дворца не бушует недовольная толпа.
Только… кажется, принцесса говорила, что толпа ушла в город. Начались беспорядки. Нужно что-то делать… Мысли увязали в беззвучной тьме, она накрывала меня. Я пытался бороться: сейчас я должен быть рядом с императором, должен действовать, решать, исполнять свой долг, а я… Снова летел во тьму беспамятства.
«Только бы всё обошлось, — барабанной дробью стукнуло в висках и погасло, полыхнуло запоздалой мыслью. — И с Леной тоже… Она одна, надо предупредить, защитить…»
***
Поднимавшийся над столицей дым был отлично виден из чердачного окна в особняке Раввера. Полог из тонких серых струй печного отопления прорывали мощные чёрные столбы, порой в них сверкали искры и языки гигантского пламени.
Зябко передёрнувшись, я обхватила себя за плечи, просунула указательный палец так, чтобы постоянно ощущать трещинку в браслете.
Известий от Раввера не было, но чёрный застилавший горизонт дым, пробегавшие по улицам отряды военных и утроившаяся охрана возле дома не оставляли сомнений в том, что дела обстоят неважно.
«Здесь явно патриархальное общество, — напомнила я себе, — здесь женщинам положено сидеть дома, пока мужчины сражаются… но Раввер мог бы передать послание, ведь знает же, что мой браслет треснул…»
Обида снова отравляла сердце. И никакие уговоры, никакое понимание ситуации разумом не заглушало упрямого голоска эмоций: Раввер должен понимать, что не безразличен мне, что сейчас я о нём беспокоюсь…
Запряжённое четвёркой ящеров ландо вынырнуло между белокаменных стен. Сидевший в нём мужчина то и дело оглядывался назад. Ландо остановилось у ворот.
Сердце тревожно заколотилось: может, это посланник Раввера?
Химера зашевелилась на плечах, завозила хвостом между моих лопаток.
Мужчина заговорил с полицейскими. Недовольно замахал рукой.
— Что происходит? — я оглянулась.
На чердаке никого не было, голос привратного духа зазвучал из пола:
— Это длор Амильяр Вларлендорский.
— Ещё один родственник, — вздохнула я. — Тоже кандидат в главы рода?
— Сразу за длором Веронием и длором Эоландом. Вы видели портрет его семьи.
— И в его случайное появление здесь верится с трудом…
Через ворота было видно верхнюю часть тела Амильяра, его побагровевшее от негодования лицо. Похоже, охрана у дома стала для гостя неожиданностью.
— Родственников такого ранга мы обязаны впускать, если нет особого распоряжения об обратном, — пояснила возникшая из пола Саранда. — Амильяр не давал поводов запретить его посещения. Нам повезло, что хозяин поставил дополнительную охрану.
— Да, повезло, — рассеянно отозвалась я и наклонилась к окну, пытаясь разглядеть родственника Раввера.
Тот, откинувшись на спинку ладно, перевёл взгляд на дом. На меня. Я отшатнулась, успокаивая себя тем, что от ворот меня не должно быть видно… на худой конец, силуэт в окне вполне сойдёт за духа. Но испуганное сердце выпрыгивало из груди.
Взявшись за вожжи, Амильяр стал разворачивать ландо. Я выдохнула.
Подумав, сказала:
— Надо предупредить Раввера о его визите.
И не сказала, что это отличный повод узнать, как там Раввер.
— Для этого нужен посыльный, ведь мы не можем покидать дом, — напомнила Саранда. — А духи… духам незачем отправлять посыльных хозяину.
Один из полицейских, вскочив на двуногого ящера, потрусил в сторону пылающей столицы. Надеюсь, чтобы предупредить Раввера о приезде родственника…
Приступ головокружения закручивал тёмные коридоры в воронку. Стараясь не вдыхать едкий дым, я прислонился к холодной каменной стене и утёр мокрый от пота лоб. Переход через тени дался тяжело.
В катакомбах старого министерства было тихо.
Закрыв глаза, я собирался с силами. Дым щипал ноздри.
Эоланда нужно вытащить… и запереть где-нибудь. Старое министерство загорелось очень не вовремя. И пока длоры и пожарные расчёты гасили пламя и спасали архив, мне следовало забрать непутёвого родственника.
Мир кружился… Нет, останавливаться нельзя. Задержав дыхание, я вновь шагнул в мир теней. Он дрожал и трепетал, пожирал дым, выхолащивая воздух до полного отсутствия запахов и примесей. Никогда не задумывался, почему так.
В тумане призрачного мира дошёл до камеры Эоланда. Вынырнул возле двери.
Она была открыта.
Камера — пуста.
В гудевшей голове роились мысли, но удивления я почему-то не испытывал.
Когда вёз сюда Эоланда, не надо было подъезжать так близко к министерству: похоже, за нами следили. Преследователь не полез в катакомбы сразу, чтобы не столкнуться со мной, а дождался отъезда кареты и изучил все окружающие здания, ведь расстояние, на которое я сквозь тень могу переместиться с грузом, ограничено…
«Я идиот», — вдохнув едкий воздух, я закашлялся и снова нырнул в тень.
Только зря потратил двадцать минут. Вот зачем я посмотрел в окно и увидел поднимавшийся над старым министерством дым?
В два прыжка через тени я оказался на улице. Треск огня смешивался с криками пожарного расчёта. Снова шагнув в тень, я добрался до кареты и вывалился на сидение.
Облокотившись на колени, склонил голову.
Ящеры потрусили дальше. Я покачивался из стороны в сторону, собираясь с мыслями.
Сейчас в министерстве вместо меня командовал император. И это хорошо, потому что Теталард не справился бы с ситуацией.
По городу перемещались несколько групп недовольных. Одни громили галлардский квартал, объясняя это нелепым желанием отомстить за покушение на императора.
Другая группа уничтожала административные здания: старое министерство с его архивом, столичный суд, патентное бюро.
Третья — это условно, потому что, судя по донесениям, их несколько — нападала на живущих в столице длоров.
С этим надо разобраться.
Тошнота подступила к горлу, я стал массировать виски.
Нынешние беспорядки, занятость полиции и военных — благоприятное время, чтобы продолжить уничтожать магию глав рода. На месте убийц Какики, если в их планы входит уничтожение нескольких родов, я бы начал действовать сейчас, даже если бы не был к этому готов.
Даже увеличение охраны острова длоров может сыграть преступникам на руку, ведь… среди толпы проще затеряться, как это случилось с охраной возле дома Лавентина, когда преступники подменили одного из полицейских.
Надо и этот вопрос решить. Ещё следует вызвать Лавентина, запереть его в подвале особого отдела с остальными экспертами, пусть по уликам найдёт преступника.
И надо снова его расспросить о ситуации с Сабельдой, и…
Так много «и», так невыносимо много дел.
Вдали загрохотали выстрелы.
Ну что ещё готово свалиться на мою голову?..
***
Время тянулось мучительно медленно. К небу взвилось пять новых столбов дыма. Охрана возле дома удвоилась…
Я то вставала у окна, то опускалась в возникшее по моей воле кресло, гладила химеру.
На сердце было неспокойно. Умом я понимала, что о беде с Раввером узнаю по браслету. И каждый миг ждала, что волшебный металл треснет.
Упасть бы в сон без сновидений, без мыслей, без тревоги о Раввере…
На улице показалось запряжённое двумя ящерами ландо. Повозкой правил кучер, на заднем сидении, гордо вскинув седовласую голову, покачивался мужчина.
Думала, проедет мимо, но ландо остановилось у ворот.
Желающий пройти внутрь старик практически полностью повторил действия Амильяра.
— Это длор Вероний, — пояснила Саранда.
Я вгляделась в человека, принесшего столько горя Равверу. Расстояние скрадывало черты лица, но в фигуре (верхней её части, которая просматривалась с чердака) и жестах чувствовалась властная резкость.
Стервятники слетались…
Так ничего и не добившись, раздосадованный Вероний поехал дальше, через плечо бросая на удивительно преданных полицейских гневные взгляды. Саранда тихо заметила:
— Им повезло, что у него больше нет магии.
— Надеюсь, так и останется впредь… — помедлив, уточнила. — Раввер не даёт ему магии?
— Да.
— И правильно делает, — кивнула я, снова переводя взгляд на поднимавшийся над столицей дым.
Сцепила пальцы на удачу, чтобы здесь не началась революция.
— Вам надо отдохнуть, — заметила Саранда.
Уже несколько часов я сидела на чердаке. Кажется, её предложение было продиктовано моим желанием уйти отсюда, забыться, но я не отвела взгляда от нового столба дыма. Часть пожаров погасили, но иногда загорались новые.
Возможно, Раввер там, в гуще беспорядков.
А может в безопасности кабинета или императорского дворца руководит действиями подчинённых.
Или лежат без сознания, восстанавливаясь после травм.
Сердце разрывалось от этой жестокой пытки неведением, облегчённой лишь тем, что по браслету я хотя бы знала: Раввер жив.
Сбоку задвигалось что-то тёмное. Подскочив, я прильнула к окну: над роскошными готическими шпилями прямо на острове длоров поднялась воронка урагана.
Дыхание перехватило, я вдавилась в холодное стекло:
— Что это? Чья-то магия?
— Кажется, рода Вериндеров, — еле слышно отозвалась Саранда.
Я медленно повернулась к ней:
— Бои здесь?
— Вероятно, — ошеломлённо отозвалась она.
Мы смотрели друг на друга. И я болезненно-остро осознала, как чувствуют себя родные военных, пожарных, ОМОНовцев и им подобных.
Накрыв ладонью родовой браслет, я крепко его стиснула. Навернувшиеся слёзы покрыли окружающее дымкой.
Сейчас бы вернуться домой вместе с Раввером. Земля немного безумна, там нужны документы и всё сложно, но… Здесь так страшно.
Борясь с оцепенением, я снова развернулась к стеклу. Воронка ветра опала. Что это значило? Победу наших? Поражение? Кто сейчас свой, кто чужой?
И где Раввер?
Я закусила губу.
Невыносимо.
Судорожно вдохнув, стала ходить по чистому просторному чердаку, пронизанному тусклым светом.
Никогда ещё мне не было так страшно. Наверное потому, что ни о ком не приходилось беспокоиться так, как о Раввере, ведь все мои родственники — обычные люди, а на мою жизнь беспорядков государственного масштаба не выпало.
«Ты хотела приключений, — язвительно напомнила себе, — получите распишитесь».
А по книгам злоключения выглядели так соблазнительно… Потому что я читала о них, находясь в безопасности.
Впрочем, эти пустые рассуждения ничем не помогут. Хотя было бы здорово переодеться, как в каком-нибудь романе, парнем и сопровождать Раввера под видом офицера или секретаря…
Хрустнул браслет, по телу пробежала дрожь, парализуя, перехватывая дыхание. В глазах потемнело, я с трудом, судорожно вдохнула и подняла трясущуюся руку: у края браслета трещина разошлась на три миллиметра, и остальные мелкие трещинки расширились вдвое.
— Раввер, — почти беззвучно прошептала я и, покачнувшись, метнулась к окну.
Тревожный пейзаж не изменился. Кажется, всё было по-прежнему, только с Раввером опять что-то случилось.
— Саранда, — голос дрожал, я подняла руку. — Что с ним?
Дух подлетела очень близко, вгляделась в вязь узоров и трещин:
— Небольшая травма. Но в таком ослабленном состоянии даже небольшие травмы переносятся тяжелее.
Кивнув, я присела на подоконник и стала ждать: увеличится трещина, извещая о том, что Равверу совсем плохо, или края её засветятся, соединяясь и без слов передавая мне, что Раввер среди друзей.
Как же медленно тянулось время, как страшно было от того, что ничего не происходило. Может, Раввер один, ранен, без сознания, а я тут…
Края трещины побелели.
— Целитель, маг жизни, — сразу пояснила Саранда. — Силён, раз осмелился за хозяина взяться.
— Раввера так тяжело лечить? — я неотрывно следила, как подтягиваются друг к другу края трещины: двигались они в разы медленнее, чем при воздействии императорской магии.
— Конфликтные типы магии, сила хозяина гасит силу жизни.
Саранда оказалась права — целитель помог Равверу совсем немного, трещина осталась более широкой, чем прежде.
Я ждала.
Саранда предложила поужинать, но думать о еде я не могла, всё смотрела то в окно, то на трещину в родовом браслете.
Пока с Раввером всё было относительно в порядке.
Чердак погружался во тьму…
Какие дела держали Раввера вдали от дома? Ведь дым над столицей угасал, патрули ходили по улицам без прежней судорожной напряжённости.
Время ползло.
Оранжевые блики заходящего солнца добавили в сад, окна, изящные крыши соседних домов огненных всполохов. Остров выглядел красивым и умиротворённым.
Но Раввер не возвращался.
Чернота неба сминала красную полосу заката.
Над столицей загорелось марево уличного освещения, намного более тусклое, чем у земных городов, но достаточно яркое.
Саранда накинула на меня плед, встревожив спавшую на плечах химеру, та недовольно уркнула и уткнулась мордой мне в волосы.
— Хозяин часто задерживается по делам, — тихо сказала Саранда. — А сейчас такое неспокойное время…
— Понимаю, — прошептала я, поглаживая браслет.
Трещины не разрастались — и это уже повод для радости.
Накрывшая небо тьма силилась погасить светильники в руках патрульных.
А Раввера всё не было дома…
***
Было уже почти четыре часа ночи, когда карета подъехала к воротам моего дома.
Придерживая подвязанную руку, я выглянул в окно, стараясь не морщиться от боли.
Полицейский подбежал, вытянулся по струнке:
— Всё спокойно. Кроме тех двух посетителей, о которых мы вас известили, в дом никто войти не пытался.
Значит, сюда Эоланд не приходил… где теперь его искать? Может, он сбежал к своей матери? Это был бы идеальный вариант.
— Спасибо, — кивнул я стоявшему на вытяжку полицейскому и откинулся на сидение, наконец позволяя себе скривиться от боли и раздражения.
Ошибка с пулей мучила, отравляла беспокойством, осознанием, что моя нерасторопность могла погубить императора и вынудила его выполнять мои обязанности.
Конечно, ранение достаточное оправдание моему бездействию, но всё же… так… стыдно, что я не справился.
Карета остановилась возле дома.
Я перебрал в памяти дела: распоряжения по дополнительной охране отдал, всех невольных соучастников убийства Какики допросил. Документы для анализа по этому делу передал Хоблу и его команде, пусть занимаются той частью, что относится к похищению Вериндера и длорок.
Вроде всё необходимое сделал.
Теперь следует просмотреть отчёты о последствиях беспорядков, списки убитых. Взяв с сидения папку, слишком тяжёлую для уставшей руки, я вышел в прохладный ночной воздух.
У бессонницы есть одно неоспоримо положительное свойство: когда надо, можно работать всю ночь.
От ночи оставалось немного, светало. Я еле двигал ногами. Поднимаясь по ступеням, поймал себя на том, что расслабляюсь. Заблаговременно открытая дверь поманила жёлтым светом.
Надо зайти к Лене. В груди потеплело от предвкушения: буду читать документы и поглядывать на неё спящую… нет, ни к чему это: вдруг разбужу. Но хочется…
Я шагнул в тёплый дом.
Дверь закрылась. И будто из меня выдернули стержень — больше не надо изображать из себя несгибаемого. Я привалился к стене. Папка тянула вниз, пальцы разжались, она плюхнулась на паркет. Я сполз следом.
Как же устал. Обхватил раненую руку и, баюкая её, наклонился. Казалось, в кости всаживали иголки. Даже дыхание перехватило. И когда боль отступила, я часто, шумно задышал.
А потом почувствовал… невесомое прикосновение. Поднял взгляд: Лена стояла на середине парадной лестницы. Тонкая сорочка просвечивала, фигура казалась почти обнажённой.
Ухватившись за ручку, я поднялся. Прислонился к двери.
Лена сурово смотрела на меня. Ах, да, её браслет должен был треснуть…
«Надо было передать ей послание, объяснить ситуацию… — запоздало подумал я. — Хотя, ей духи всё рассказали».
Лена двинулась ко мне. Выражение её бледного лица не предвещало ничего хорошего. Все мои жёны, кроме Талентины, сердились на меня за непредсказуемый график службы, за поздние возвращения…
Только ссор не хватало. Надеясь смягчить гнев Лены, я заговорил:
— Извини, следовало предупредить о…
Подойдя, Лена уткнулась в моё плечо, обхватила за талию. От неожиданности я онемел.
Что?..
Её плечи задрожали. Я не сразу осознал, что она плачет, не сразу разобрал слова:
— Я так за тебя испугалась…
Мне бы следовало напомнить, что ей выгодна моя смерть, что я для неё чужой, но сердце так сладко защемило. Здоровой рукой я обнял Лену, прижал к себе. Уткнулся носом в шёлк её волос на макушке. Закрыл глаза.
Внутри всё обмирало, отогревалось, таяло. И хотелось обнимать, обнимать крепче. В голове плыло от пьянящего ощущения, что Лена ко мне прижимается.
— Всё хорошо, — прошептал я. — Всё образуется.
И как-то поверилось в это, хотя поводов для оптимизма мало…
— Что с рукой? — Ладонь Лены скользнула по повязке. — Болит?
Собираясь сказать, что всё в порядке, я неожиданно признался:
— Да.
Совсем мысли путались, ничего не соображал. Лена отдёрнула руку, словно боялась причинить боль:
— Может, выпить какое-нибудь лекарство?
У меня обширные запасы вина… нет, не стоит: время не то, и проблем с контролем не хочется. Поглаживая Лену по спине, чувствуя жар её тела сквозь тонкую сорочку, я попытался перевести разговор:
— Мне бы горячую ванную.
Из столика для визиток вырос бокал с мутной коричневатой жидкостью, в воздухе запахло горечью корней. В памяти так живо всплыл вкус этой дряни, что скулы свело. Я обхватил Лену за талию, намереваясь провести мимо столика так, чтобы не заметила бокала, но запах был таким сильным, что Лена приподняла голову от моего плеча и оглянулась:
— Что это?
— Обезболивающее, — хладнокровно отозвался Ксал из стены.
К сожалению, духи подчинялись Лене, не стоило и надеяться избежать появления лекарства.
В грудь что-то толкнулось, пробежало по боку и обвилось вокруг шеи. Дёрнувшись, я схватился за горячий кожаный хвост. Оно живое. Потоки магии потянулись к моим пальцам.
— Не мешай, — Лена взяла неведомое существо за чёрные крылья и попыталась снять с меня, — не видишь, он устал.
Нечто заверещало мне в ухо, забило перепончатыми многочисленными крыльями. Лена отшатнулась. Хвост выскользнул из моих пальцев и между пуговицами нырнул под рубашку. Кряхтя и пыхтя, царапая коготками, существо забиралось ко мне под одежду.
— Что это? — я ухватил тварь за крыло, но её это не остановило.
— Подарок Лавентина, — ответила Лена, больше не пытаясь оттащить химеру.
Я застыл: зачем Лавентин прислал химеру моей жене? И что эта тварь задумала? Воспользовавшись моим замешательством, химера сорвала пуговицу и сползла на живот. Я потянулся за ней, но та нырнула под больную руку, пыталась пробраться на спину.
— Нашла пробирку в кабинете, на верхней полке, — Лена опустила взгляд. — Разбила случайно.
— Л-ладно, — схватив химеру за крыло, я потянул.
Коготки царапнули по боку, существо отозвалось жалобным писком. Можно, конечно, ударить магией, но излишне жестоким быть не хотелось, особенно при Лене.
— Она ласковая, — пояснила та виновато.
— Я заметил, — одной рукой бороться с вёрткой тварью было неудобно. — Можно её с меня снять?
— Она обниматься любит.
— Я так и понял.
Хвост щекотно протиснулся между моей поясницей и дверью. В руке у меня по-прежнему было крыло, что не помешало остальным крыльям оказаться под рубашкой.
Вот Лавентин, вечно он что-нибудь… придумает.
***
Раввер казался таким серьёзным, а когда дело дошло до лечения — ну ребёнок ребёнком. Уж как он пытался отвертеться от питья вонючего обезболивающего, какое лицо сделал. А химера тем временем обустраивалась под рубашкой на его животе, так что процесс выглядел комично, я едва сдерживала смех. После переживаний страшно тянуло посмеяться, обниматься с Раввером, делать романтические глупости.
Сложив руки на груди, я старалась сохранить серьёзное выражение лица: травма не повод для смеха.
Стоически терпя благоустройство химеры под одеждой, Раввер подобрал с пола папку и направился в моё подземелье. С каждым его шагом мне становилось спокойнее, потому что там, я верила, он окажется в безопасности. Искоса посмотрела на бледное осунувшееся лицо, на резче проступившие у глаз и губ морщинки… Равверу нужен отдых. Обязательно.
Хотела это сказать, но почувствовала, что замечание будет неуместным: Раввер лучше всех знает, насколько устал.
Даже то, что он позволил химере хозяйничать под одеждой, на мой взгляд, свидетельство почти полного отсутствия сил.
В спальне Раввер бросил папку на стол и, сев в кресло, стал раздеваться.
Приободрённая отсутствием сопротивления химера взобралась на обнажившиеся плечи, запуталась в волосах, с писком грохнулась на сидение. Раввер поднялся, отступая от кресла.
Обиженно лепеча, химера ринулась следом.
— Отстань, — расстёгивая брюки и отступая, велел Раввер. — Уйди… Лена, возьми её, пожалуйста.
Я с готовностью бросилась на помощь. Взвизгнув, химера расправила крылья, прыгнула и повисла на брюках Раввера, они соскользнули вниз, он неожиданно резво из них выпрыгнул, накинул штанину на химеру, скрутил её в кокон и бросил на кровать.
— Всё, — выдохнул Раввер, утирая проступивший на лбу пот.
Вырываясь из плена, химера истошно пищала.
— Ловко ты, — восхитилась я манёвром: такой и двумя руками непросто провернуть, а Раввер одной справился.
Рассеянно кивнув, он направился в ванную. Остановился на пороге. Невольно любуясь его фигурой, я подошла и заглянула сбоку.
Одной мимолётной мысли, что я тоже не прочь принять горячую ванну… вместе с Раввером, хватило, чтобы та существенно расширилась.
Никак не обозначив своего отношения к внезапной трансформации, Раввер шагнул внутрь, завёл меня и захлопнул дверь.
Бам! — треснулась в неё химера и, пискнув, умолкла.
Я взглянула на Раввера, ожидая недовольства по поводу выпущенного из пробирки существа, но он, придерживая руку, направился к ванной.
Кроме повязки, никаких иных внешних следов повреждений на Раввере не было. Я взглянула на браслет: трещина уменьшилась совсем немного. И, как мне казалось, она слишком ветвиста, чтобы означать один перелом.
— Ты как? — осторожно спросила я.
Огромная ванная стремительно наполнялась водой. Придерживаясь за край, Раввер забрался внутрь и, устроив больную руку на борту, откинулся на спину. Закрыл глаза.
И без слов понятно, что устал…
Беззвучно приблизившись, я села в поднявшееся из пола кресло. Брови Раввера дрогнули, словно он хотел нахмуриться, но передумал. Горячая вода разогревала его, к бледному лицу наконец прилила кровь.
Тысячи вопросов лезли в голову, но я лишь сложила руки на борт ванной и, не сводя взгляда с Раввера, склонила на них голову. Господи, вытащить бы его из этого сумасшедшего мира, обнять, защитить…
— Я не понимаю, — сипло произнёс Раввер и, сильнее запрокинув голову, открыл глаза. — Не понимаю длоров. Они богаты, влиятельны, их знаний хватает, чтобы обеспечивать себе очень достойный уровень жизни даже без государственной службы. Как они могут продавать свою страну, обворовывать ради… золота, драгоценностей, красивого платья на новый сезон любовнице, ради ставки на скачках или в картах. Как так можно? Зачем? Зачем эти побрякушки, ведь они не защитят от врага, не стоят жизни солдат, сражающихся за наше благополучие.
Неожиданный вопрос… Честно призналась:
— Я тоже не понимаю, как так можно…
— Ещё можно понять, когда предаёт или совершает преступление человек бедный, которого на это толкнула нищета, угроза жизни, но когда благополучный длор ради глупых прихотей, просто потому, что может, ворует из казны и при этом считает, что так и надо, а остальные длоры должны его покрывать… Это за гранью моего понимания. — Он вытащил из воды руку. Смотрел на стекающие капли или разглядывал узоры на ладони. — Мы не избранные и не лучшие, мы просто люди, наделённые властью.
В его голосе было столько горечи, что у меня побежали мурашки.
— Что произошло? — тихо спросила я, хотя лучше было молчать: Равверу нужен покой, поспать хотя бы ванной, ведь в оставленной на столе папке может лежать его работа на остаток ночи.
— Мы нашли убийцу, — рассеянно отозвался Раввер. — Он сбежал.
— Он обворовывал казну?
— Нет, — усмехнулся Раввер. — Он как раз никого не обворовывал, был практически идеальным подданным: с деловой хваткой и хорошим коммерческим чутьём. Жаль, преступник. И скрывался так долго, мог убивать и похищать благодаря тому, что знал о преступлениях одного рода. — Он поморщился. — Даже думать противно. Они воровали у армии. Вероятно, поражение в Черундии и последовавшие беспорядки во многом их вина, а я им сделать ничего не могу, потому что они длоры, потому что это позор, потому что… А, не важно.
Я ласково погладила его по больному плечу:
— Всё образуется. Даже если ты не можешь наказать их сейчас, найдёшь способ сделать это позже.
— Если повезёт, месть случиться очень скоро. Но в любом случае я надеюсь полностью отстранить их от работы с армией, государственными заказами и прочим… Если мы выстоим.
— Всё настолько серьёзно?
— Не знаю. Вестей с фронта нет, толпы недовольных разошлись по домам, но есть подозрение, что ими руководили: они методично уничтожали административные здания и убивали столичных длоров. — Раввер шумно вздохнул и стал выбираться из ванной. — Ладно, я отдохнул, пора заняться делами.
«И всё?» — хотела воскликнуть я, но сдержала глупый вопрос: понятно же, что Раввер считает свой отдых законченным.
Понимая, что на моё самоуправство он разозлится, я мысленно велела замуровать папку с документами в пол. Пока не поспит хотя бы полчаса — никакой работы.
Ох, трудно будет донести этот факт до Раввера.
Всё время, пока сушильщик обсасывал воду с кожи, кончиков волос и повязки, пока я неловко накидывал халат, Лена странно на меня смотрела. Становилось не по себе.
— Что-нибудь не так? — уточнил я, хотя, откровенно говоря, в нынешней ситуации не так всё.
— Тебе нужно отдохнуть.
— Уже отдохнул, — резковато ответил я.
Да, мне надо спать, но использовать зелье глубокого сна рано, а без него лучше глаза не закрывать.
— Если поспишь, потом будешь быстрее работать.
Это я уже слышал. Мотнул головой, не желая объясняться, всё равно Лена не поймёт, ведь для неё сон действительно отдых. И лучше бы она сейчас спала, а то сама выглядит уставшей.
Обойдя Лену, я вышел в спальню, сразу направился к столу, придвинул кресло, сел… И уставился на пустой стол.
Я же положил папку сюда, точно помню.
Или не положил?
На матовой поверхности столешницы сумрачно темнел мой силуэт.
Принёс я папку из кареты или нет? Или оставил возле двери?
Мозг скрипел от напряжения, я прижал ладонь к виску.
Нужно вспомнить, где папка.
— Я её спрятала, — произнесла Лена, её мягкие руки легли на мои плечи.
Лоб наливался тяжестью, я не сразу понял, что Лена говорит о папке, местоположение которой я пытался вспомнить.
— Что? — обернулся я.
Лена выглядела решительной и очень уверенной в правоте своих действий. Это очень, просто очень нехорошо. Она с расстановкой пояснила:
— Я отдам папку после того, как ты поспишь.
Гнев обжёг изнутри, но выплеснуть его наружу не было сил. Да и не стоило.
— Я не могу спать, — процедил я.
— Ты должен попытаться. — Лена поджала губы, вся напряглась в ожидании сопротивления.
Как основателям магических родов пришла в голову мысль доверить управление домом женщинам? Они что, совсем не думали о последствиях? Или их женщины были настолько покладистыми, что не использовали свою власть против мужей? Или иного выбора просто не было? Не знаю, но сейчас…
— Твоё упрямство проявляется очень не вовремя, — грозно сообщил я.
— Твоё тоже.
Маленькая глупая иномирная девчонка! Я закусил губу, чтобы не произнести это вслух. Ну почему она упрямится? Зачем? И лицо такое серьёзное, светлые глаза потемнели.
— Мне приятна твоя забота, — попытался объяснить я. — Но сейчас для неё не время.
— А когда оно будет?
— Никогда! — я стиснул кулак. Лена вздрогнула. Я не смог промолчать. — Никогда его не будет, неужели не понимаешь?!
Она же видела, для меня сон — кошмар. Как можно уговаривать вернуться в этот ужас?
— От переутомления можно сильно заболеть или даже умереть, — напомнила она.
— Ты видишь на мне чёрные всполохи?
Лена немного растерялась, прищурилась:
— Нет, вроде нет.
— Значит, всё в порядке, — солгал я: это могло значить, что влитая в меня чужая магия мешает её зрению или она сама слишком устала и взволнована, чтобы пользоваться способностью, но Лене об этом знать не следует.
К её щекам прихлынула кровь, уверенности поубавилось.
— Лена, пожалуйста, отдай мне отчёт.
Насупившись, она резко ответила:
— Нет.
Вот как с ней разговаривать? Как ей объяснить?
Лена поджала губы, нижняя стала совсем тонкой. Ноздри трепетали. Глядя в бездну расширившихся зрачков, я вдруг осознал, что спорить бесполезно. Проще полчаса полежать с закрытыми глазами, изображая сон, чем полчаса уговаривать Лену отдать мне документы. Выдохнув, я отмахнулся:
— Ладно, согласен.
Улыбка тронула губы Лены, возвращая нижней соблазнительную пухлость. Взгляд просветлел, в нём появились искры радости, и мне стало как-то лучше. В самом деле, не убудет от меня, если дам глазам отдохнуть.
Под присмотром яркого взгляда я подошёл к широкой кровати и, сбросив халат, откинул покрывало. Лёг на нежнейшее, тёплое бельё. Мышцы отозвались сладкой расслабленностью. Может, не так и плоха идея полежать.
Соседняя подушка шевельнулась, и шею обвил кожистый хвост, грудь облепили перепончатые крылья.
— Лена, убери её. Лучше сама рядом ложись.
Подошедшая Лена потянула на меня одеяло, с улыбкой напомнила:
— Она любит обниматься.
Я обречённо закрыл глаза. Ладно, и химеру Лавентина на себе потерплю, она сейчас когти не выпускает, тёплая, даже чем-то приятная…
***
Я дотянула одеяло к груди Раввера, удивительно послушно закрывшего глаза. Химера по-змеиному свернула шею кольцом и положила треугольную голову поверх крыльев. В чёрных глазах заплясали зелёно-голубые искорки.
Накрыть её одеялом или нет?
Это ящероподобное существо теплокровное, ей наверняка тепло на Раввере, а ему как? Посмотрела в его расслабленное, разгладившееся лицо, такое безмятежное, что спрашивать, насколько его закутать, язык не повернулся.
Одеяло было мягким, я согнула его так, чтобы не накрывать химеру, но закрыть плечи Раввера.
Он не шелохнулся, ровное дыхание было почти незаметным.
Неужели так быстро уснул?
Обойдя кровать, я, стараясь не потревожить, подобралась к нему под одеялом, накрыла здоровую руку ладонью.
Он дома. Теперь я осознала, что он дома, рядом, в безопасности. Закрыла глаза.
Стала лёгкой-лёгкой, полетела куда-то…
«Засыпаю», — поняла мельком.
Тепло и тяжесть опустившейся на грудь ладони выпутали меня из сна. Губы сами улыбнулись ласке.
— Лена, — прошептал Раввер на ухо, его ладонь продолжала чувственные движения.
Открывая глаза, повернулась к нему. Подвязанная рука упёрлась мне в рёбра, ладонь здоровой скользнула под одеяло.
Глаза Раввера помутнели от желания, но выражение лица было почти забавно сосредоточенным, пока пальцы, путаясь в подоле сорочки, пробирались под неё, гладили.
Стало жарко, тревожно-трепетно, мурашки побежали вдоль позвоночника. С шумным выдохом я подалась навстречу Равверу. Он осторожно приподнялся на больной руке. Поморщился едва заметно. Но я, запрокидываясь на спину, не успела спросить, всё ли в порядке: Раввер надвинулся на меня, подминая, целуя, вклиниваясь между немеющих от желания ног.
Голова шла кругом, сердце стучало бешеным набатом.
Что мы делаем? Это же…
Ощущение проникновения было таким ярким и фееричным, что я проснулась.
С минуту смотрела на светлый потолок, восстанавливая дыхание. Щёки ещё горели, когда я повернулась к спящему Равверу. Его дыхание было удивительно ровным, лицо совершенно безмятежным. Тревожными казались только глаза химеры, в которых полыхали зелёно-голубые огоньки.
Я смотрела на яркие точки, вся горячая, жаждущая близости, и веки опускались. Хотелось вернуться в сон, вновь испытать ласки Раввера… закончить начатое…
Пальцы скользнули по губам. Я открыла глаза. Раввер склонился надо мной, волна чёрных волос отгородила нас от окружающего мира. Жёсткая повязка колола плечо, Раввер лежал сверху, посасывая и покусывая мои губы, призывно проникая языком в рот и снова увлекаясь губами.
Сквозь разделявшую нас тонкую ткань я чувствовала жар его тела, его желание. Такая тонкая грань… Поцелуи горячие, почти обжигающие. Пальцы Раввера путались в моих волосах, он прижимался ко мне, и его скользящие, совращающие движения заставляли всё внутри трепетать, сжиматься в предвкушении, гореть…
Желание становилось нестерпимым, заглушало мысли, тело стремилось двигаться в такт с Раввером, соединиться с ним, и даже если этот порыв навеян брачными чарами, я очень, невыносимо хотела того же, что требовали они.
Рука Раввера скользнула по бедру, приподнимая сорочку, я ждала его движения, смутно понимая, что это очередной сон. Резкое, почти болезненное удовольствие вытолкнуло меня из грёзы.
Я снова тяжело дышала. Тело горело.
Дрожа от желания, я свернулась калачиком и снова посмотрела в зелёно-голубые огоньки глаз химеры.
Раввер спал. А я… я хотела его так сильно, что готова была умолять об этом.
***
Тепло прижимавшегося ко мне тела соблазняло, напоминало о плотских радостях, тревожило, горячило кровь. В полудрёме я провёл рукой по закинутому на меня бедру, туго перетянутому подолом сорочки. Какой соблазн…
Мышцы наливались тяжестью, в висках усиливался стук сердцебиения. Наконец я открыл глаза: Лена, приоткрыв влажные губы, тяжело дышала во сне… Такая притягательная. Длинные ресницы вздрагивали. Я зажмурился. Моя рука уже скользила под сорочкой, стремилась пробраться ниже.
Перевязанная рука отозвалась тупой болью, но я облокотился на неё. Склонился к шее Лены, провёл языком по нежной коже, пульсирующей жилке. Прижался губами. Лена задрожала, нога скользнула по моей разгорячённой плоти, и я зажмурился от удовольствия.
Лена запустила пальцы в мои волосы, запрокидываясь на спину, утягивая меня за собой. Локоть стрельнул болью, но я уже облокотился на другой, прижался к Лене. Глядя на меня, она чувственно облизнула пересохшие губы. Я приник к ним, скользнул языком, и она пропустила его в рот, ответила на приглашение в сладострастную игру.
Мелкая дрожь стала сотрясать и меня, я крепче жался к Лене, сквозь тонкую сорочку ощущая её ответное желание, её жажду.
Я задыхался от чувств и мыслей: остановись, нельзя, проклятие, это сон, во сне можно, нельзя, сломаешься во сне — вживую будет сложнее сдержаться, нельзя, хочется, можно, нельзя-нельзя-нельзя.
Прижавшись лбом ко лбу Лены, я зажмурился. Чувствовал, как она тянется ко мне, выгибается.
— Возьми меня, — сипло прошептала она.
Эта мольба казалась настолько несовместимой с Леной, что я открыл глаза.
Сон… Это всё сладкий сон брачных чар, сменивший ненавистные кошмары. Горячее тело подо мной — иллюзия. И сон оборвётся, не дав ощутить все грани удовольствия до конца, но так хотелось их испытать, насладиться хотя бы началом…
***
«Ну же, продолжай», — умоляла я. Раввер шумно вдохнул и прошептал:
— Ты сон или явь?
Меня словно холодной водой окатило: вряд ли такой вопрос задал бы Раввер из сна, значит… получается… Дыхание перехватило.
Выражение глаз Раввера изменилось, он перекатился на спину и, морщась, прижал повреждённую руку к груди.
Похоже, мы оба — явь.
Я обхватила себя руками. На потолке проступили сплетённые в порыве страсти фигуры, много фигур. Я зажмурилась. Разум был полон вторивших желанию тела образов.
Матрац промялся под садившимся Раввером. Прежде, чем он встал, я успела обхватить его за плечи, уткнулась в волосы, вдохнула исходивший от них запах дыма, опасности.
— Не уходи, — прошептала на ухо.
Раввер расслабился под моими руками, запрокинул голову. Не сговариваясь, мы заваливалились на постель, поворачиваясь лицом друг к другу. Смесь жажды близости и нежности сводила с ума. Я прижалась к Равверу. Он тоже меня хотел, и в этот раз поцелуй был подавляющим, почти агрессивным. Словно Раввер забыл о нашем ограничении.
Но я не отодвинулась, наоборот — прижалась теснее, опустила руку, лаская его, ловя судорожные выдохи и невольно им улыбаясь, что делало поцелуй неловким, но более живым.
И я позволила себе не думать ни о чём, просто получать удовольствие, ведь для этого не обязательно сводить всё к подтверждению брака…
***
Я выскочил на улицу. Было уже светло. Сбегая по крыльцу к карете, я застёгивал фрак.
Час! Даже подумать не мог, что спокойно проспал целый час. А в Ленином подземелье без окон совершенно этого не заметил, ещё и нежился с ней, думая, что задремал на пару минут, а теперь…
Из земли всплыла рука Ксала с папкой, я подхватил запакованные в кожу листы и прыгнул в карету. Ящеры резво тронулись.
Растрёпанные ветром волосы лезли в глаза, я приглаживал их, папка прыгала на коленях.
Шлёп! Свалилась на пол, выпуская ворох бумаг и пухлый большой конверт.
Да что такое? Наклонившись, я приложился лбом о противоположное сидение. Зажав ушиб ладонью, так и застыл.
Что со мной?
Я же наконец-то поспал. И получил удовольствие без закрепления брачных уз. И чувствую себя на редкость хорошо в сравнении с недавним состоянием. В столице тоже пока спокойно. Убийцу Какики осталось только поймать, вряд ли он сможет уничтожить ещё один род.
Так почему внутри всё дрожало от тревоги?
Вздохнув, я поднял большое тяжёлое письмо, из-за доставки которого узнал, сколько на самом деле времени, и покинул тёплые объятия Лены.
Рассмотрел туго набитый конверт со всех сторон. Магии в нём не было, но мне впервые писал объявленный в государственный розыск преступник, поэтому от письма я невольно ждал подвоха.
Сломав печать с родовым символом длоров, на который этот ублюдок из простолюдинов не имел никакого права, я вытащил тонкие исписанные листы бумаги и фотографии документов.
Мимолётного взгляда хватило понять — это всё доказательства махинаций Эрджинбрасских с выделенными на армию средствами. Сердце часто заколотилось: доказательства, без которых борьба с проворовавшимся родом почти невозможна. Теперь длоров, во многом ответственных за поражение в Черундии и смерти солдат, оказавшихся без должной огневой и продовольственной поддержки, без надёжного тыла, можно будет призвать к ответственности, пусть и не публично.
Настоящее сокровище… если данные подтвердятся.
Среди бесценных документов было адресованное мне письмо.
Предвкушая выкорчёвывание Эрджинбрасских из военного министерства, я рассеянно развернул лист и пробежался взглядом по первым строкам. Почти сразу всё внимание сосредоточилось на аккуратных убористых буквах:
«Раввер, может, ты и лучший среди длоров, но я тебя ненавижу.
Ненавижу за вечное бездействие и потакание остальным длорам. Ты же видишь, что они творят, знаешь, но отворачиваешься, закрываешь глаза из-за глупого понятия чести.
Ты знаешь, что простые люди умирают от голода, знаешь, что на Тёмной улице длорам и богатым уродам продают детей, но бездействуешь, потому что твои дружки, те, с кем ты попиваешь в клубах, развлекаются там, и ты не хочешь лишних проблем.
Я представляю, как ты оправдываешься перед собой, что эти маленькие жертвы приносятся ради других благих дел, намного больших благих дел. И ведь по сути ты прав: будь ты совсем нетерпимым, тебя попытались бы сожрать, а ты действительно честно выполняешь достающуюся тебе работу, не воруешь и поглядываешь, чтобы другие не воровали. Но это не отменяет тех жертв, которыми выложен твой путь во власти.
Тех детей, что ты не защитил.
Тех людей, что лишились всего или погибли из-за того, что тебе было не с руки тягаться с очередным министерским длором.
Ты о них знаешь.
Можешь ли ты спать спокойно по ночам, понимая, что позволил остаться у руля тем, кто ведёт страну и народ в Бездну?
Эти преступники, настоящие, без обиняков и эвфемизмов, рядом с тобой. Ты здороваешься с ними, обедаешь с ними, ведёшь дела, закрываешь глаза, когда им надо. Многих ты мог бы достать магией. Иссушить их жизнь так незаметно, что никто не подкопается. Но ты бездействуешь.
Шесть лет ты терпишь в своих заместителях Теталарда. Представляешь ли ты, сколько он за это время казённых денег спустил на карточные долги? Да того, что он своровал или получил откатами хватило бы выстроить квартал для бедных, с проектом которого вы с императором носитесь четыре года и никак не можете выделить на него средства.
Ты ведь знаешь, что глава полиции Хобл Нерландийский за умеренную плату закрывает глаза на сбитых длорами людей, на изнасилования служанок и прерывания беременности. И это почтенный отец семейства, трепетно относящийся к собственной дочери.
Ты ведь знаешь, что военный министр Алвер позволяет воровать с госзаказов для армии и получает за это процент. Ни одна махинация в его вотчине не проходит без его попустительства. Ты ведь знаешь, знаешь! Но предпочитаешь не видеть, не слышать, не запоминать.
Это очень удобно — просто не интересоваться, отвернуться, уйти с их встреч пораньше, чтобы не услышать чего лишнего.
А ведь тебе доносят на них и других высокопоставленных длоров. Регулярно доносят. Но ты вмешиваешься только в очень серьёзные дела, а по мелочи воровать, получается, можно. Эти мелочи складываются в одно огромное большое воровство, но для тебя этого как будто нет, да? Делаешь вид, что понемногу — это всё равно, что не воровать.
И что самое мерзкое, после стольких лет ты трусливо сбегаешь, отказываясь жениться и сохранить силу главы рода. Сбегаешь, обладая безграничным доверием императора, настолько огромным, что стоило тебе сказать, что я опасен, и он согласился перекрыть все порты Алверии.
В твоих руках огромная власть, а ты боишься её использовать, боишься сделать лишний шаг, боишься того, что о тебе подумают. А ведь мнение толпы — тлен. Действительно важны люди — все те, кого ты должен защищать.
Ты можешь так много, но, к сожалению, ты просто трус.
Н. Наблюдатель».
Откинувшись на спинку сидения, я закрыл глаза и смял письмо. Во многом он прав… да во всём. Я нервно усмехнулся: странно получать нотации от убийцы, тоже молчавшем о преступлениях длоров, чтобы иметь возможность их шантажировать.
Но до чего же он прав.
Снова навалилась усталость, словно я не спал целый час, словно не было нежностей с Леной. В груди потеплело от воспоминаний о ней, но я подавил это чувство: не время, не сейчас.
Да, наверное, я просто трус…
И я невыносимо устал.
– Эрджинбрасские воруют у армии!
– Эрджинбрасские воруют у инвалидов!
– Эрджинбрасские – казнокрады!
– Эрджинбрасские виновны в поражении нашей армии!
Крики продающих газеты мальчишек звенели по столице.
Я с раздражением посмотрел на скомканное письмо: значит, не доверял мне, подстраховался и донёс информацию об Эрджинбрасских до народа.
Намерение разобраться с ворами тихо и свалить вину в поражении армии на род Какики, чтобы оправдать исчезновение их магии наказанием за предательство, рассыпалось прахом. Придётся действовать по обстоятельствам. Я взглянул на переложенную на противоположное сидение папку с доказательствами вины Эрджинбрасских…
Последняя правда журналиста Н. Наблюдателя. А ведь «Н» может значить не «Независимого Наблюдателя», как утверждал он сам, а «Ненавидящего»…
Может, всё к лучшему? Не придётся тратить уйму сил на закулисную борьбу, не надо придумывать благовидные предлоги, чтобы объяснить перестановки и запреты на участие Эрджинбрасских в армейских делах. Так проще с ними разобраться… Но так сразу два рода заклеймят преступниками: их и Какики. Как же честь длоров? О каком доверии к нам, кормчим государства, можно говорить, если две семьи замешаны в преступлениях против Алверии?
Неприятный прецедент получается.
Письмо зашуршало в моих сжавшихся пальцах.
Но показать, что такие суммы безнаказанно воровать из казны не получится, тоже надо.
Карета остановилась. Подхватив документы, я открыл дверь.
На крыльце министерства внутренних дел, тяжело опираясь на трость, расхаживал Садор. Глава рода Эрджинбрасских набирал в лёгкие воздух, поднимал плечи и выдыхал, словно репетировал гневную речь. Обычно прилизанные седые волосы были слегка смяты. Заметив меня, Садор заковылял вниз:
– Это просто возмутительно, вы должны немедленно призвать газеты к ответу!
Как он заговорил! Не то что во время допроса на кануне. Я вернул ему его же фразу, которой он осадил мои попытки вмешаться в дела его семьи:
– Пришлите за мной послезавтра, тогда и поговорим. Если я ещё буду министром внутренних дел.
Ноздри его массивного носа затрепетали, губы задёргались:
– Понятно. Не стоило ожидать от вас помощи, – Садор презрительно меня оглядел. – Вроде у вас шкура длора, но сердцем вы не с нами. По духу вы совсем не длор.
Мои брови поползли на лоб. Вскинув голову, Садор захромал вверх по лестнице. К кому он обратится после меня? К Теталарду? Тот у нас сердцем и духом правильный длор?
Через пять минут после «ободряющего» разговора с Садором я вошёл в кабинет Хобла, читавшего документы, и положил поверх них папку с уликами.
– Посмотри, – уселся в кресло и запрокинул голову.
Для кого-то я слишком длор, для кого-то – слишком не длор. На всех не угодишь.
Хобл шуршал листами, а я барабанил пальцами по подлокотникам.
Длор я или не длор? Не по крови, а по духу.
– Понятно, почему Садор пока не обратился в суд, – протянул Хобл.
– Да, за клевету газетчиков привлечь не удастся, – я стиснул руки в кулаки, но не выдержал и продолжил выстукивать пальцами по лакированным деревяшкам.
– Что ты намерен делать? – исподлобья глянул Хобл и уточнил. – Со всем: с браком своим, с должностью и этим. – Он постучал по стопке обличительных бумаг.
– А ты как думаешь?
– Ну… – Хобл прищурился и понизил голос до шёпота. – Думаю, ты уже женат. Или собираешься заключить брак в последний момент. А даже если нет, ни за что не поверю, что ты уйдёшь и бросишь на самотёк такие интересные документы.
– Я что, кажусь таким мстительным?
Хобл неожиданно улыбнулся:
– Ты меч империи, тайно и явно разишь её врагов, невзирая на лица.
– Почему ты покрываешь преступников?
Взгляд Хобла потемнел, он дёрнулся, будто хотел отстраниться. Я продолжил:
– Почему соглашаешься закрывать дела о сбитых людях, изнасилованиях и прочем?
– Потому что есть грань, до которой можно исполнять долг и оставаться своим среди длоров, пусть и неприятно принципиальным для них. А когда её переходишь, становишься врагом, и тогда уже тебя и твою семью разят, невзирая на лица. Ты знаешь, где проходит эта грань, и никогда её не переступаешь, разве нет?
– Но я не беру взяток. – Пальцы против воли выбивали нервную дробь. – Ни разу не взял.
– За это тебя и не любят. – Помедлив, Хобл пожал плечами. – На самом деле я предпочитаю не подарки, а ответные услуги. И ты можешь со мной не согласиться, но иногда жертвам лучше забыть, что с ними случилось, чем испытать весь позор суда, в котором они никогда не добьются справедливости. А моя магия способна подавить память.
– Позволить маленькое зло ради того, чтобы творить большое добро, – усмехнулся я. – Понятно… Что бы ты на моём месте сделал с этими документами?
– Забыл их где-нибудь. Эрджинбрасским даже без следствия и суда придётся уйти, так пусть они ненавидят за это не тебя.
Кивнув, я поднялся. Хобл очень внимательно смотрел, как я подхожу и складываю доказательства вины Эрджинбрасских в папку. Он вдруг прижал мою ладонь к столу, я вздрогнул, к кончикам пальцев метнулись магические заряды.
Хобл должен был почувствовать это, но моей руки не отпустил. Сказал тихо, чётко:
– Я бы не хотел, чтобы ты покинул пост. Чтобы ты нас покинул навсегда из-за какой-нибудь ерунды, из-за поступка, без которого можно было бы обойтись. – Он надавил сильнее, кромкой своего родового браслета больно притискивая кончики моих пальцев к столу. – Ты владеешь магией рода, но не силой рода, никто из твоей семьи не встанет на твою сторону, поэтому ты всё равно, что один. Мешаешь слишком многим. Ты меня понимаешь?
Его лицо побледнело от напряжения.
К сожалению, я понимал больше, чем хотел.
– Да, – произнёс я и опустил взгляд на папку. – Но копии этих документов есть и у журналистов.
– Готов поспорить, что скоро не будет. Ты же знаешь, три женщины Эрджинбрасских вошли в мой род. Они в хороших отношениях с мужьями, и те вряд ли откажутся воспользоваться своим даром подчинения ради спасения чести родственной семьи.
– Это твой род, он подчиняется тебе.
– И я должен заботиться о благополучии рода, а связи в верхах – это благополучие. Раввер… положи эту папку где-нибудь в министерстве и просто уйди. Пожалуйста.
– Я тебя понял, – снова кивнул я, и рука получила свободу.
Сложив документы, я сунул папку под мышку и направился к выходу. Оклика не последовало, хотя я его ждал.
Папка казалась тяжёлой, я сам казался себе тяжёлым, и при всём множестве дел по дороге к кабинету я, казалось, не думал ни о чём. Это так странно…
В приёмной секретарь встал из-за стола. Привычное приветствие настраивало на рабочий лад, но воспоминания о словах Хобла его разрушали.
Я уже открывал дверь в кабинет, когда в приёмную заскочил Теталард.
– Доброе утро, – он ринулся ко мне. – Нужно срочно поговорить.
– Хорошо, – я вошёл в кабинет, на затылке щекоткой чувствуя сверлящий взгляд.
Неторопливо устроился в кресле и посмотрел на переминавшегося с ноги на ногу Теталарда.
– Раввер, скажи честно: ты собираешься жениться?
– Нет, – снова честно ответил я, ведь не собирался же.
Я смотрел в глаза Теталарда и устало изумлялся тому, что он не задаёт мне правильный вопрос: ты женат? Неужели их всех обмануло то, что я не сделал предложения ни одной родовитой длорке на выданье? Им, похоже, в голову не приходит, что я могу жениться на девушке не из нашего круга…
– Тогда почему дела не сдаёшь? – Теталард опустился на стул для посетителей, украдкой глянул на стены.
Планировал, как изменит кабинет под себя?
– А вдруг, – начал я, отвлекая его от интерьера, – столкнусь с любовью всей жизни, она окажется свободна, и мы сразу поженимся?
У Теталарда округлились глаза, приоткрылся рот. Затем выражение лица стало крайне задумчивым, взгляд метнулся из стороны в сторону, словно он прикидывал, как бы оградить меня от общения с потенциальными возлюбленными.
Теталард выдавил смешок:
– Рад, что у тебя проснулось чувство юмора, – поднявшись, он направился к двери.
– Зачем ты вчера приходил?
– Да так, – остановился Теталард и отмахнулся. – Пустяк, я уже всё решил. Не стоит внимания.
Раз пришёл ко мне, значит, внимания стоило, но сейчас я позволил ему уйти.
Снова остался один в кабинете, придавленный невидимой плитой. Я же спешил сюда, отказавшись от объятий Лены, от нормального завтрака. У меня много дел, но я ни одного не мог вспомнить.
Накопившаяся усталость давала о себе знать, её часом сна не вытравишь.
Разговор с Хоблом заполонил мысли.
Прокручивался снова и снова. Я накрыл папку с документами против Эрджинбрасских ладонью. Они принадлежат к большому, сильному роду, связанному кровью со многими могущественными длорами Алверии.
А за мной – только император.
Я постарался отогнать неожиданно острое чувство одиночества и оторванности от своего рода. Не время для него!
На ночном допросе глава рода Эрджинбрасских Садор утверждал, что его этими документами шантажировали, но сейчас, по здравому размышлению, кажется невероятным, что их ветвистый род оказался под пятой одного человека.
К тому же все эти обвинения в хищениях армейских средств действительно опасны стали лишь после сокрушительного поражения в Черундии, нападения на императора и беспорядков. Всего несколько дней назад газеты даже за деньги не взяли бы тему в печать.
Может, Эрджинбрасских шантажировали тем, что документы попадут ко мне? Но Хобл почти открыто сказал, что мне не победить. К тому же Эрджинбрасские в обычное время могли бы тщательно контролировать моё окружение, чтобы документы не передали.
Не исключено, что шантаж именно этими бумагами имел место, но должно быть что-нибудь ещё. Что-то опасное или выгодное, иначе Садор Эрджинбрасский не стал бы терпеть контроль над собой годами.
Чем его на самом деле взяли?
Могли ли Эрджинбрасские участвовать в убийстве Какики?
Слишком много вопросов. Слишком много непредсказуемых последствия для страны. И для меня.
***
Раввер сказал, что ситуация стабилизировалась, а всё равно казалось, вот-вот произойдёт страшное. Я сидела в библиотеке, разложив на столе планы дома в целом и каждого этажа по отдельности, изучала их, но постоянно смотрела на браслет. Как жаль, что нельзя было поехать с Раввером.
Интересно, а нормальные жёны имеют право являться к мужу на работу? Или это табу?
Погладив шершавый лист бумаги, я поднялась и отошла к окну. Столицу отсюда не видно, только фигурные крыши соседних домов. Всё казалось умиротворённым, тихим, но я сердцем чувствовала: что-то происходит.
Тихо зашуршали крылья химеры, она пискнула, призывая меня вернуться в кресло, на спинке которого спала.
– Сейчас, – отозвалась я.
Химера недовольно заворочалась, но больше не пищала.
Браслет резко потеплел, я вскинула руку: завитки узора почернели, призрачные фигурки шевельнулись, и чернота стала впитываться в остывающий металл.
– Что? Саранда, что случилось? – Голос сорвался.
Дух возникла передо мной.
– Так браслет отзывается, когда сила хозяина поглощает чью-нибудь жизнь. С ним всё в порядке, хотя…
– Что?
– Должность хозяина не предполагает убийств.
Я опять развернулась к окну:
– Да что там происходит?
Собственный ответ на этот вопрос мне не нравился: на Раввера напали. Иначе зачем ему убивать? Он же министр внутренних дел, он должен заниматься бумагами, а не сражаться.
Силясь унять беспокойство, я прошлась по кабинету. Всё поглядывала на браслет, но он оставался прежним. Значит, Раввер жив. Какая бы беда с ним ни приключилась, он справился.
Походив, я вернулась в кресло. Цепкие лапки тут же опустились на моё плечо, перепончатые крылья окутали шею и грудь, и стало спокойнее, легче дышать.
– Почему вы так переживаете за хозяина? – спросила Саранда.
Повернувшись к ней, я уточнила:
– А почему я не должна переживать?
– Если он умрёт, проклятие вас не затронет, и вы сможете вернуться домой.
Она права, меня должна устраивать смерть Раввера, но… Сердце болезненно сжалось. В мысли хлынули потоки образов из кошмара, в котором Раввер умирал разными мучительными способами. Не желала я ему такого. Даже страшно представить, что он может не вернуться, что раз – и его не станет…
– Дома меня никто не ждёт, – рассеянно отозвалась я. – А Раввер…
Умолкла, потому что не знала, как объяснить, как выразить свои чувства – нелогичные, во многом необоснованные, но такие всепоглощающие.
Мы ведь и знакомы всего несколько дней, а Раввер врос в сердце, и лишиться его – всё равно, что оторвать часть себя. И если мы расстанемся, отдушиной будет знать, что Раввер в порядке. А если он погибнет… от одной мысли об этом в душе разверзалась холодная парализующая пустота.
Нет, даже думать не хочу, что Раввер может умереть.
После обеда я выбирала в гардеробе платье попрактичнее. По браслету пробежала рябь, и в голове зазвенело. Пошатнувшись, я ухватилась за перекладину.
– А это что такое? – я прислонилась к стене и оглядела браслет, но на нём была лишь старая, почти стянувшаяся трещина, оставленная переломом руки.
Саранда вынырнула из платьев:
– Не знаю.
Да сколько можно находиться в неведении, тупо ждать? Меня охватил гнев.
– Почему не знаешь?! – я стукнула платья. – Почему никто ничего не знает?! Почему он ничего не рассказывает?!
– С жёнами не принято говорить о службе. Но вы несправедливы: хозяин говорил с вами о делах.
– Я хочу знать, что с ним происходит, – я старалась успокоиться, подавить страх и возмущение. – Хочу быть рядом!
– Дело жён – дом…
– Хочу иметь право приехать к нему и узнать, что с ним, – слёзы звенели в голосе, наворачивались на глаза.
– Сегодня вечером истекает срок, когда хозяин должен был лишиться главенства родом. Все поймут, что он женат.
– Но это не значит, что после этого я смогу в любое время поехать к нему в министерство.
До дрожи, до трепета в груди я хотела услышать опровержение моих слов, но Саранда, помолчав, согласилась:
– Пожалуй, вы правы.
Я оглядела вереницу платьев. Какой смысл выбирать подходящее, если я никогда не выйду из дома? С тем же успехом можно продолжать ходить в халате, как сейчас. И только воспоминание о восхищённом взгляде Раввера, когда он увидел меня в белом платье основательницы, удержало меня в гардеробной.
А затем я снова подумала о том, что из-за проклятия наши отношения обречены, и все мои переживания бессмысленны. Я должна меньше думать о Раввере, иначе расставание окажется страшнее смерти.
Браслет резко потеплел. Снова его накрыло тьмой, фигурки дёрнулись. Чернота впиталась, возвращая браслету прежний вид и температуру.
Я взглянула на Саранду: она смотрела на браслет, явно тоже не понимая, что происходит у Раввера.
Ожидание стало ещё тягостнее.
***
Магия клокотала в груди. Вместе с покачиванием кэба это создавало странное ощущение, что внутри меня ползает и перекатывается огромная змея. Родовая магия любила отнимать жизнь, напитывалась ею и будто оживала. Возможно, из-за этого ощущения, что сила обретает свою волю, наш род редко использовал убивающие заклятия.
Сидевший напротив Лавентин мечтательно обнимал кувшин. Внутри него поскрипывал и позвякивал наш импровизированный компас, который может приведёт к преступникам, а может и нет. Но если точно укажет их положение, мне снова придётся убивать и кормить свою голодную жадную силу.
Шторы на окошках дёргались, впуская внутрь полосы света. Те падали на лохматые волосы Лавентина, мерцали золотыми искрами в его светлых зеленоватых глазах.
Тянуло поговорить о сложившейся ситуации. Поговорить серьёзно, с кем-нибудь так же высоко ценящим принадлежность к длорам, как я. С тем, кто будет рассматривать не с научной, а с политической точки зрения открытый нами ужасный факт, что магию рода можно украсть, передать чужаку, не длору.
Расследование убийства Какики дало такие неожиданные результаты, что волосы вставали дыбом: не просто уничтожение главы рода, а покушение на всё наше общество, на право длоров на магию…
Как бы я хотел оказаться сейчас в императорском дворце и обсудить это всё, но я должен скорее уничтожить похитителей магии и их опасные знания, чтобы никто не смог повторить их страшный опыт. Из-за них мы и так лишились уже двух магических родов: Какики и Индели уже этим утром, когда шли по следу. Какой самонадеянной была моя уверенность, что мы в безопасности и просто гоним затравленного зверя.
Виски заломило, я подавил желание растереть их.
Лавентин думал о своём, и его взгляд сохранял кристальную чистоту и невинность. И это после всего, что он сегодня видел во время сражения с частью преступников. Вот уж у кого со сном проблем не будет.
Вспомнилась его химера. Перед уходом, проверив её магическое воздействие, я убедился, что это она усыпила меня и сберегла сон. Я смотрел на Лавентина, и всё больше казалось, что его научная увлечённость с оттенком безумия, его часто декларируемая неспособность понимать сложности людей – маска.
Ему было десять, когда он подарил химеру. Вручил как замену моему согру, но вложил в неё способность отгонять кошмары. Ему хватило двух дней, когда мы с дядей Веронием гостили в их загородном доме, чтобы заметить мои проблемы со сном. Ведь хватило ума очень деликатно, незаметно предложить помощь. И не спросить о результате. Слишком чутко для того, кто якобы не понимает людей.
Как жаль, что я побоялся оживить химеру, а потом забыл об этом подарке. Сколько ночей сна она могла бы мне подарить… И как хорошо, что Лена её нашла.
Лавентин вздохнул о чём-то своём. И я вдруг испытал острую, щемящую сердце благодарность за то, что он не укорил меня за убийства во время задержания похитителей магии, будто не заметил, что я сделал. Иногда это так удобно – не понимать очевидного, не видеть.
Жаль, с ним нельзя поговорить об угрозе длорам как с длором, а не как с учёным, восторженно относящимся ко всему новому и необычному.
Я осторожно сжал браслет – символ власти над магией рода, которая сейчас так резво шевелилась внутри и жаждала убивать. Но мне больше нравилось думать, что она рвётся защищать то, что мне дорого – мой несовершенный, но такой привычный мир.
Ещё одно сражение ради Алверии ждёт впереди. Даже больше, чем ради страны: за всё наше общество.
***
Даже к вечеру известий от Раввера не появилось. Лишь вспышки тепла и черноты на браслете говорили о том, что сегодня его работа выходила за привычное мне понимание функций министра внутренних дел.
Перебравшись на чердак, я в ожидании возвращения Раввера смотрела на горизонт со спрятавшейся за ним столицей, на сад, на охранявших дом патрульных.
Страшно было подумать, что Раввер не вернётся. Но и не бояться этого невозможно. Я не выпускала из руки браслет, гладила трещину, и казалось, она потихоньку расширяется. Возможно, это мерещилось от волнения, а может с Раввером действительно что-то не так.
Этот волшебный мир оказался вовсе не прекрасным, а тревожным, полным интриг и опасностей. Сердце болело, в груди всё стыло, и до крика хотелось, чтобы Раввер наконец вернулся.
Вцепившись в подоконник, я пыталась успокоиться, пыталась не закричать.
– Хозяин возвращается, – совсем рядом прозвучал голос Саранды.
Я распахнула глаза: к крыльцу подъезжал кэб. Меня охватила дрожь, сердце безумно колотилось, я притиснулась к холодному стеклу.
Дверца кэба отворилась. Ветер хлестнул Раввера, разметав длинные чёрные пряди, он тяжёлой поступью двинулся к крыльцу, исчез из виду.
Я рванулась вниз. Бегом-бегом, хватаясь за перила, боясь чего-то непонятного, неведомого. Носик фигурной тапочки, больше похожей на туфлю, зацепился за край ступени. Я рухнула вниз, но лестница вспучилась огромной подушкой, поймала в свои объятия, поставила, и я, выдохнув, с бешено колотившимся сердцем побежала дальше.
Раввер стоял с закрытыми глазами, прислонившись к двери. С истошным писком забытая на чердаке химера пролетела над моей головой, плюхнулась на пол, проехалась по паркету и, оскалзываясь на нём, рванулась к Равверу.
Он открыл глаза, устало отмахнулся, но химера в прыжке растопырила крылья и облепила его грудь. Это моё место. Я прибавила шаг, но чем ближе к Равверу, тем более неловко себя ощущала.
Хотелось броситься ему на грудь, как это сделала химера, но…
Я подошла вплотную. Раввер был бледен, во взгляде появилось что-то странное, радужка как будто расширилась. От него… исходила холодная жестокая сила. Она ласкала браслет и отзывалась трепетом в моей груди, заменяя чувство сострадания терпким, пьянящим желанием.
Это были, наверное, игры чар. Но меня интересовал человек, пропитанный ими, смотревший на меня так странно, словно ждал удара. Уставший человек, у которого был слишком тяжёлый день.
Положив ладони на его напряжённые плечи, я ласково спросила:
– Расскажешь, что случилось?
Раввер медленно провёл пальцами по лбу:
– Да, я сейчас всё расскажу. – Его взгляд жёг и умолял. – Мне надо с кем-нибудь поговорить.
– Я всегда готова тебя выслушать.
Он прикрыл глаза и сжал мои ладони.
Горячая ванна вернула бледному лицу Раввера нормальный цвет. Устроившая за его затылком химера почти сливалась с чёрными волосами, кончики которых веером расплылись по поверхности воды.
Интуитивно я чувствовала, что желание залезть в ванную и прижаться к Равверу сейчас лишнее и на манер психологов из некоторых американских фильмов села ближе к изголовью, чтобы Раввер при желании мог на меня не смотреть.
И он не смотрел, уставившись остекленевшим взглядом в стену. Возможно, пока мы спускались сюда, он передумал делиться со мной переживаниями.
Раввер закрыл глаза и отклонил голову, практически ложась на вполне довольную этим химеру. Погладил освобождённую от подвязки, зафиксированную шиной руку.
– Считается, что в очень тяжёлые времена создатель нашего мира даровал магию лучшим из лучших, самым достойным, чтобы они и их предки управляли простыми смертными, и так появились длоры. С тех пор не только правители, но и все высокопоставленные чиновники, да и просто чиновники высокого ранга, могут набираться только из числа длоров. Вроде как у всех нас особый дар управления, хотя на практике… – Раввер тяжко вздохнул. – Идиотов много. Алчных. Слишком высокомерных. Ленивых.
И такое разочарование в голосе… На Земле тоже раньше верили в богоизбранность монархов, в священное происхождение некоторых аристократических семей. Да что там, любой маломальский правитель жаждал приурочить своё появление или начало правления к небесному божественному знамению. Падать им потом было больно.
– Может, имеет смысл допустить к управлению обычных людей? – предположила я.
Раввер качнул головой:
– Редко кто из простолюдинов достаточно образован для подобной службы. Но есть и другой опасный момент: простые люди сильнее подвержены магическим воздействиям. Они будут уязвимы для коллег. А самое плохое: за ними нет могущественных родов, которые не позволят на них давить.
– Получается, простым людям ничего не светит…
– Наверное, в ближайшем будущем нет. Но длоры… слишком много неспособных и недостойных оказались во власти. Многие не задумываются о простых людях… Наверное, это естественно для потомков жадных до власти убийц.
Я не знала, что ответить: не совпадало это предположение с легендой о появлении магии. Хотя… с трудом верилось в дар создателя мира, скорее здесь поработал могущественный маг или учёный, а потом его творение обросло мифами.
С вытащенной из воды руки Раввера звонко падали капли. Он потёр нахмуренную переносицу, пригладил волосы и наткнулся на крыло химеры. Снова опустил руку под воду.
– На самом деле магию длорам никто не дарил. Наши предки убили и заключили тела настоящих магов в кристаллы. Эти кристаллы вытягивают магию из трупов и перекачивают её в браслеты. Владелец браслета может переправлять магию в кровь со схожей структурой или родственницам мужа – в случаях подчинённого браслета. Но на самом деле можно пересылать магию не в кровь живых людей, а в кристаллы-приёмники. То есть фактически магией может обладать любой человек.
– Ну… – я пыталась по его лицу понять, как он к этому относится. Выражение лица Раввера было отрешённо сосредоточенным, непонятным. Я ещё немного подумала над его рассказом. – Наверное, это был выход, способ простым людям получить возможность управлять своей жизнью.
Раввер медленно покачал головой:
– Но это бы значило нашу гибель. Чтобы забрать магию, надо убить главу рода и превратить его в источник.
– А если глава рода согласится распределять магию на кристаллы-приёмники?
– Их выращивают из того же материала, из которого делают ведущий кристалл. Из наших такое уже не создашь, они передают магию только по крови.
– То есть ты стоишь перед выбором: позволить недостойным править миром или позволить длоров, в том числе и тебя, убить?
Раввер усмехнулся:
– Не стою. Я уничтожил всех, кто знал о способах создания источников. – Он болезненно поморщился. – Мне впервые пришлось убивать не на поле боя, безоружных. Впервые я убил женщину. Хотя они преступники и их знания опаснее обычного оружия, всё равно так мерзко.
Я накрыла его плечо ладонью. Погладила, запуская пальцы в тёплую воду, запутываясь в волосах.
– Из-за них два рода остались без магии, – продолжал Раввер. – Это сильный удар по стране, точнее по министерствам и ведомствам: столько длоров вынуждены будут оставить службу, что непонятно, кем их заменять.
– Простыми людьми? – рассеянно отозвалась я, пытаясь понять, как относиться к тому, что сделал Раввер.
Он же понимал, что длоры поступают плохо, но защитил их.
– Те, кто знали о создании источников, они простолюдины? – уточнила я.
– Наполовину. Они были одержимы идеей украсть магию, отомстить длорам за наше могущество.
– То есть они тоже не были образцами добропорядочности?
– Даже если бы были, мне пришлось бы их остановить. Но нет, о добропорядочности речи не шло, они убийцы.
– И всё же ты переживаешь…
– Это столкновение принципов: не убивать безоружных, женщин и защищать Алверию любой ценой. И я знаю, что обе стороны неправы.
А вот это особенно тяжело. Я вздохнула:
– Абсолютно правых не бывает.
– Знаю. Но ведь и та сторона, которую я защищаю, не вся Алверия.
Что тоже верно. Я на миг опустила взгляд: слишком мало знаю о мире, чтобы судить.
– Ты остановил преступников, это главное, – снова погладила Раввера по плечу.
– Непосредственно убивших глав рода – да, – мрачно произнёс он и нахмурился.
– Но…
– У них были сообщники из длоров. Из моей семьи. И я не знаю, что с этим делать, как сообщить императору и стоит ли.
– Кто из семьи? – я непроизвольно стиснула кулаки, царапнув плечо Раввера.
– Эоланд весьма оригинально расплатился с карточным долгом: зачаровывал детали бомбы.
– Ну, он, наверное, по незнанию…
– Лена, каким идиотом надо быть, чтобы зачаровывать детали взрывных устройств и не понимать, что это противозаконно? – Раввер стукнул кулаком по борту ванной, всплеснулась вода.
Закусив губу, Раввер, кажется, мысленно ругался. Я попыталась его утешить:
– Мог он не понимать, что это бомба?
– Нет… Хотя, он такой идиот, что не знаю, – Раввер взмахнул мокрой рукой и потёр лоб. – Уже ничего не знаю.
– А в отношении других что тебя останавливает?
– Отсутствие доказательств, что они помогли избавиться от конкурирующих с ними родов. Свидетелей я убил.
– А свидетели могли солгать?
– Теоретически – нет, их допрашивали под магическим воздействием. И свидетельнице я верю. Но что касается организатора… – Губы Раввера дрогнули. – Он слишком умный и изобретательный, у него слишком сильная воля, и его поведение во время допроса… Я не могу исключить, что он солгал или сказал не всю правду.
– Но ты всё равно решил от него избавиться…
– Он напомнил мне Жёлтую смерть.
– Это какая-то болезнь? – я провела ладонью по руке Раввера, и он поймал мои пальцы, переплёл со своими.
Сжал судорожно, и у меня ёкнуло сердце.
– Это самая ядовитая из известных змей. Очень быстрая, очень агрессивная, охотится за жертвой, нападает первой, кусает много раз. Убивает за несколько минут, а то и быстрее. Я побоялся оставить его одного хотя бы на минуту. Не осмелился повезти к императору…
Мне стало до мурашек не по себе. Раввер снова потёр лоб:
– Я тогда подумал, а не владеет ли он древним волшебством. Тем, которым прокляли меня, неподвластным нашей магии. Им можно было бы навсегда поразить императора.
Раввер потянул меня за руку, погружая её в воду. Кружевной рукав намок, за ним и широкий воротник. Я заглянула в глаза Раввера.
– Иди ко мне, – прошептал он.
И я с готовностью нырнула в тёплую воду, уселась на него. Крепко обняв здоровой рукой, Раввер уткнулся мне в шею, до мурашек опалил кожу дыханием. Затем обхватил меня и рукой в шине, притиснул к себе:
– Я боюсь, что ошибся, неправильно оценил ситуацию.
– Даже если так, ты справишься с последствиями.
– Я так устал…
– Тебе нужно отдохнуть, – зажмурившись, я гладила его по влажным волосам, задевая лапки и крылья химеры.
– Знаю. Я сейчас даже думаю с трудом, кажется, мысли расползаются, растворяются, путаются. И я боюсь, что отдохнув, обдумав всё снова, пойму, что надо было поступить иначе.
Слёзы щипали мои зажмуренные глаза. Я продолжала гладить Раввера по голове. Прошептала:
– Все имеют право на ошибку.
– Но в таком масштабе…
– Нет смысла переживать о том, что невозможно изменить.
– Понимаю, – выдохнул Раввер. – Но так… хочется, чтобы всё обошлось.
– Тебе нужен крепкий сон.
Он тяжело, судорожно вздохнул. Напряжение его не отпускало, объятия в своей силе были почти болезненными. Я продолжала гладить Раввера по голове.
– Лена, – прошептал он. – Закрой дом. Сделай его неприступным, запрети родственникам и другим людям заходить внутрь.
От неожиданности я перестала гладить его по волосам, но тут же снова продолжила.
– Да, конечно, – поцеловала в макушку.
Изучение планов дома оказалось кстати. Я представила, как все окна и двери изнутри становятся монолитными стенами, оставив лишь декоративную видимость себя. Почувствовала, как часть убранства растворилась, чтобы нарастить нужную толщину.
– Сделала.
– Сегодня должны прийти кандидаты на место главы рода. Но я не хочу с ними спорить, не хочу их видеть. Этой ночью я хочу просто спать.
– Я сберегу твой покой.
Раввер кивнул. И отпустил меня. Я сбросила кружевной халат, стянула тончайшую, липшую к коже сорочку. Взгляд Раввера скользил по мне физически ощутимым теплом. Некстати были эти демонстрации прелестей, но мне нравилось, как потеплели его глаза.
Опустив веки, он накрыл их ладонью и улыбнулся:
– Ты очень красивая. Соблазнительная слишком…
– Правда? – тихо спросила я.
Раввер убрал руку от лица и внимательно посмотрел на меня.
– Да, Лена. Это чистая правда… И мне жаль, что проклятие может тебя погубить…
Сердце дрогнуло. Казалось, Раввер хочет сказать что-то ещё, но он покачал головой и выпрямился, намекая на то, что пора вылезать.
Я выскользнула из воды. Сушильщик набросился на плечи, щекотно сполз по спине к ягодицам. Полуприкрыв веки, Раввер следил за его движениями, окутывал меня своим взглядом.
Смущённая вниманием, разгорячённая, я не удержалась, и стала смотреть, как второй сушильщик ползает по его телу.
– Когда ты успеваешь заниматься спортом? – спросила я.
– Что? – Раввер приподнял волосы, чтобы сушильщику было удобнее ползать по его спине.
– Для кабинетного работника у тебя довольно развитая мускулатура.
– Обычно я не так загружен делами и по ночам коротаю время, упражняясь в фехтовании. Очень помогает отвлекаться от неприятных мыслей.
– Мм, – протянула я, с трудом отводя взгляд.
Слишком хорошо помнилось, как Раввер лежал на мне, почти завершив подтверждение брака. К щекам прилила кровь.
– Привратный дух, передай полицейским, что они могут пропускать Вларлендорских. Но сам их не пускай.
– Можно мне превратить его во что-нибудь страшное, чтобы доходчивее объяснил, что к тебе нельзя? – неожиданно злобно спросила я.
Раввер вскинул брови:
– Если хочешь…
Зажмурившись, я вообразила костяного шестикрылого дракона метра четыре ростом. И с тремя головами. С красными глазами, огромными клыками и дыханием, от которого… Нет, ядовитого дыхания не надо, там же полицейские. И в таком виде он должен встречать всех родственничков.
Мягкая ткань коснулась моих рук. Я открыла глаза. Закутанный в махровый халат Раввер пытался надеть на меня сорочку:
– Пожалуйста, прикройся, иначе…
Краснея, я нырнула в сорочку. Раввер скользнул по мне ласкающим взглядом и, тихо вздохнув, взял под руку.
– Пойдём спать.
Он откинул для меня одеяло. Дождался, когда я лягу и только тогда сам опустился на постель. Придвинулся, обхватывая меня. Я перевернулась на бок, и он прижался к моей спине.
– Прости, что втянул тебя во всё это, – прошептал Раввер.
Я ощутила на плече крыло химеры, та пискнула совсем близко, зашуршала крыльями, а когда успокоилась, стало слышно ровное дыхание Раввера. Я мягко сжала его расслабленную руку, но он не ответил… спал.
И кажется, сон сейчас ему нужнее разборок с родственниками.
Закрыв глаза, я тоже ждала сна. А мысли всё крутились. На душе было тепло, я чувствовала себя на месте. Сколько себя помню, была я никому ненужная и нелюбимая, всегда не к месту, лишняя. А так хотелось, чтобы и меня любили, оберегали, самой любить, заботиться, оберегать. Желание это проявлялось так сильно, что всем, с кем пыталась сблизиться, я казалась слишком назойливой. А Равверу – нет.
Ему-то я, наверное, подхожу: ему не хватает заботы и любви, которой в моём сердце так много. И он, чувствую, мог ответить взаимностью, если его отогреть, позволить раскрыться. Как от него уйти, если он словно моя вторая половинка, если он нуждается во мне, как и я в нём?
Так мало времени прошло здесь, в его доме, а я уже жизни без Раввера не представляла. Лежала с закрытыми глазами и как наяву видела его лицо, и его руки, и его тело, словно знаю его много лет.
До ломоты в теле хотелось каждую ночь спать с ним так, и прижиматься к нему, и не отпускать. А придётся. Из-за проклятия надо оставить Раввера… Почему жизнь так несправедлива? Что делать со своей любовью? Как существовать дальше?
Я потянула ладонь Раввера, чтобы ощутить более крепко его объятия, он зашевелился во сне, прижал меня сильнее, дышал на ухо. Так хорошо, так тепло на душе. Лучше утром не проснуться, чем уйти и снова остаться одной…
***
Пробуждение было мягким и больше походило на сон. Слишком уж приятные ощущения бродили по телу, мягкая расслабленность прокралась в мышцы и мысли. И кровать уютная такая, словно я в объятиях тёплого нежного существа. Не хватало Лены рядом, чтобы обнять её, зарыться носом в волосы.
Кровать прогнулась, Лена осторожно забралась под одеяло, прильнула к моей груди, принося свой запах, смешанный с запахом трав для питья.
Думать о том, сколько сейчас времени, совершенно не хотелось. Я обнял Лену и попытался снова провалиться в сон, сбежать от этой реальности, в которой надо столько всего сделать, о стольком думать…
Я призывал сон, но он не приходил в пьяное от расслабленности тело. Может, это ощущение – состояние после хорошего отдыха? Я так давно не отдыхал по-настоящему, что забылось, каково это – выспаться.
Открыл глаза. Светлая макушка была так близко от губ, что я не удержался, наклонился и поцеловал. Хотел спросить, сколько времени, но не стал нарушать очарование момента.
Лена запрокинула голову, взглянула в лицо:
– Как ты?
– Отдохнул. Спасибо, что сберегла мой покой.
Она слегка улыбнулась, глаза заблестели. Какое счастье, что в её спальне нет окон и можно верить, что ещё раннее утро.
Зажмурившись, я прижал Лену к себе, на этот раз затянутая лубком рука не отозвалась тупой болью, и от этого ещё больше казалось, что всё налаживается.
Где-то там, за стенами, возможно, рушился мир, а я нежился в благостной тишине. Мне нравилось спокойствие Лены, с каким она приняла мой рассказ и сейчас лежала рядом, не напоминая о неприятном.
Я сам себе прекрасно напоминал. Напоённая смертями магия урчала в груди сытым зверем, снова заставляя усомниться, были ли убийства необходимы или она ослепляла меня и толкала на крайние меры?
Опять я задумался о похитителях магии и нашем обществе… Мы далеки от совершенства, но вряд ли мстительные безумцы могли стать лучшими управителями, чем длоры. А после столь основательного прореживания наших рядов как бы действительно не пришлось восполнять недостаток служащих простолюдинами.
Всё, я думал о службе, значит, пора вставать.
Я приподнялся на локте, Лена вновь посмотрела мне в лицо:
– Ты в порядке?
– Да…
Она явно ждала от меня вопросов. Может, о том, сколько сейчас времени? Но я так не хотел знать.
– Есть хочешь? – Лена накрыла ладонь моей больной руки.
Снова опустившись на постель, я взял её за браслет, чуть провернул, выискивая среди путанных узоров трещину. Её след обнаружился не сразу: маленькая зазубрина на кромке, слабый росчерк кривоватой бороздки. Похоже, лубок можно снимать.
Я провёл по нему пальцем, обращая в Тлен.
– Не рано? – удивилась Лена.
– Император ускорил восстановительные способности моего организма. – Я осторожно сжал и разжал пальцы. Боли не было. – Так что всё в порядке.
– Похоже, вы с императором хорошо взаимодействуете.
– У нас взаимодополняющая магия. Поэтому моя семья всегда выступала телохранителями императорской.
– Но ты нарушил эту традицию… – Лена провела кончиками пальцев по моей щеке, и сердце забилось быстрее, мысли перескочили с её слов на ощущения: это тёплое прикосновение, её дыхание на моём лице, упавшие на грудь светлые волосы.
Вдруг стало тяжело дышать от накативших эмоций, от смеси нежности и страха перед этой стремительно возникающей привязанностью. Я заворожено смотрел, как расширяются зрачки Лены, и моё сердце ускоряло бег. Я задыхался от чувств, я уже забыл, что можно так ярко переживать чью-нибудь близость, и это подкашивало, выбивало из колеи… пугало.
Страх стал таким сильным, что невыносимо хотелось отскочить, а пальцы уже пробирались в мягкие волосы Лены, тянули к себе. Ведь так же сильно, как убежать и не чувствовать, я хотел обнять её и наслаждаться этой бурей бессмысленных, но таких приятных переживаний.
И я обнял Лену…
Это самое странное утро за последние годы. Может даже за всю жизнь. Я никуда не торопился. Привратный дух не сообщал о срочных посланиях, хотя, подозреваю, они были.
Такое странное чувство – весь мир ждёт, а я иду по озарённому светильниками дому, сжимая руку Лены в своей руке… а потом сижу в светлой-светлой столовой и просто ем.
С Леной мы почти не говорили, но это молчание было правильным, уютным: самое то после суматохи последних дней и вчерашнего разговора. Просто молчать, просто есть, просто быть рядом. Меня на несколько блаженных часов вытянуло из колеи обычной жизни…
Но всё хорошее когда-нибудь кончается. Я надевал строгий костюм, чернота которого впервые показалась слишком мрачной, а Лена наблюдала, прислонившись к дверному косяку. В её светлых глазах мерцали огненные искры светильников.
Молчание стало напряжённым и тягучим.
Почему?
Не выдержав, я прямо спросил:
– Что-нибудь не так?
Опустив взгляд, Лена поковыряла носиком тапочки пол. К щекам прихлынула кровь:
– Я волнуюсь за тебя. Вдруг те длоры, против которых у тебя нет веских доказательств, решат от тебя избавиться?
– Это сложно, – отозвался я, но подобная мысль меня посещала: избавились же они от Какики и Индели.
Лена посмотрела исподлобья:
– Но тебя ранили…
– Тогда я защищал императора, его жену и министра иностранных дел. Сам я ушёл бы в тень.
– А если рядом не будет тени?
– Это маловероятно.
– А ты можешь уйти в тень, которая у тебя под ногами? В ту, что прямо под подошвами?
– Нет.
– Почему? – Лена ухватилась за кружево на рукаве пеньюара и неосознанно теребила плетёные завитки.
– Потому что эта тень тоже используется для входа в теневой мир, она создаёт необходимое напряжение при шаге.
Губы Лены дрогнули в очаровательной улыбке:
– Ничего не поняла.
Я приоткрыл было рот предложить ей попробовать, ощутить, что это такое, но пора уже и о службе вспомнить.
– Позже объясню, – пообещал я и под взглядом ясных глаз ощутил вину за быстрый уход. – Пора заняться делами.
– Понимаю, – она подошла и стала застёгивать рубашку, такая невыносимо близкая. – Но мне бы хотелось, чтобы ты вёл себя осторожно. – Лена нервно улыбнулась. – Не хочу овдоветь.
Это замечание хлестнуло, точно плетью, напоминанием о проклятье, о необходимости скорее расстаться. Я сжал плечи Лены и притянул её к себе. Обнял.
А ведь территории, в боях за которые я получил проклятье, мы потеряли в последнем поражении. Я крепче обнял Лену, надеясь иссушить затопившую сердце горечь обиды.
В министерство я отправился в открытом ландо: так и мне столицу лучше видно, и меня столице хорошо видно будет. Ящеры покладисто трусили к воротам. Судя по освещению, уже далеко за полдень. Спрашивать который час трусливо не хотелось, чтобы не начать раньше времени грызть себя за отлучку. И без меня желающие сделать это найдутся.
Переполох, наверное, страшный: император нового министра не назначает, меня нет, и информация о поражении в Черундии распространяться начала. Удивительно, что над столицей не появились опять столбы дыма. Хотя… галлардский квартал дотла спалили, а остальные правительственные здания теперь под усиленной охраной. Меня снова кольнуло чувство вины за побег от обязанностей.
Полицейские стояли на почтительном расстоянии от раскрывшихся ворот. Рядом мялись пять министерских курьеров с ездовыми красными ящерами и два почтальона с плотно набитыми сумками.
Все настороженно меня разглядывали, будто впервые видели. Кое-кто и впрямь впервые, но лица половины из них мне знакомы. Вперёд выступил старший по званию полицейский:
– Длор Вларлендорский, вы на службу? Остаётесь?
– Да, – осторожно ответил я.
Полицейский улыбнулся:
– Рады это слышать.
Остальные тоже зацвели улыбками. Мне не по себе стало, но я слегка улыбнулся в ответ и кивнул.
А затем мне стали передавать под роспись служебные пакеты, среди которых оказалось письмо под императорской печатью. У почтальонов письма были не от министров, а от незнакомых мне людей.
– Привратный дух, принеси мне коробку для писем, – попросил я.
От ландо отшатнулись, все дружно побледнели. Ящеры сдали назад, и возникший из стены привратный дух в привычном мне виде статного мужчины протянул аккуратный ящик:
– Ничего более подходящего не нашёл.
Косясь на него, почтальоны переложили письма из своих сумок и попятились. Похоже, видели форму привратного духа, которую Лена создала для моих дражайших родственников.
– Отнеси это домой, – попросил я. – Думаю, сегодня времени на них не будет.
Почтительно склонившись, привратный дух вместе с посланиями исчез в стене. А я остался с посланиями от коллег и императора. Рассеянно кивнув, велел трогаться. Ландо выкатилось на дорогу, я сломал печать.
«Раввер, где ты? Что с тобой? Ты дома или это твоя жена со страха заперлась?
Я сейчас разбираюсь с армией и нашими делами в Черундии, меня не хватает на внутренние дела, а Теталард просто кретин, возвращайся скорее, а то руки чешутся его чем-нибудь тяжёлым по голове стукнуть.
Надеюсь, с тобой всё в порядке».
Дела, похоже, у императора совсем плохи, если он в письме признаётся, что хочет Теталарда пристукнуть. Да и в целом послание… чересчур эмоциональное для императора, непохожее на обычные короткие рубленые предложения. Слишком взывающее о помощи. А у императора сердце уже слабовато…
Повинуясь моему желанию, ящеры побежали быстрее. Я взялся за пакет от Теталарда, ожидая прочитать недоумение по поводу нежелания императора назначать его на моё место.
Ландо резко встало, меня качнуло, носом ткнулся в конверт. Ошарашенный, выпрямился.
Из-за ящеров выскочил всклокоченный высокий мужчина в разодранной грязной одежде.
– Ты что творишь? – заорал дядя Вероний.
Через лицо у него тянулся порез. Выглядел дядя так, словно побывал в пасти у химеры Лавентина.
– Ты женился, да? – Он вцепился в дверцу ландо. – Ну да, конечно! А тебе никто не говорил, что родственников привратными духами не вышвыривают?! Как ты посмел?!
Дядя тянул дверцу, но в ярости не сообразил дёрнуть замок. Перекошенное лицо побагровело, конвульсивно дёргалось:
– Неблагодарная тварь!
Письмо Теталарда выпало из моих пальцев под ноги. Гнев и затаённый страх боролись во мне, и я шкурой чувствовал: дядю не остановит понятие приличий. Я знал это его бешенство, помнил каждой костью.
– Вылезай! Вылезай, гад!
Он рванулся через дверцу, я отшатнулся, и скрюченные пальцы скребли воздух:
– Иди сюда, трус! Как ты посмел так меня опозорить?!
Не дотянувшись, дядя отскочил. Размахивал руками со стиснутыми кулаками. Глаза налились кровью:
– Какую безумную тварь ты взял в жёны, что она!..
Ярость опалила меня, ослепила, я не заметил, как шагнул в тень. Вынырнул возле дяди и врезал ему. Хруст, кровь. Бешеный взгляд дяди. Его замах. И снова мой удар по лицу. И ещё, и ещё, сбивая его удары. Каждое прикосновение – толчок, ожёг боли и бешенства. Ответный удар резанул скулу. Мир шатнулся. От второго удара хрустнул нос. Всё залило красным. Взревев, я кинулся вперёд, вцепился в плечи, коленом рубанул в пах. И дядя упал. Я навалился на него и стал бить.
– Не смей, тварь, не смей о ней ничего говорить, – я зажал его коленями, сидел на груди и месил ударами выставленные руки, иногда дотягиваясь до ненавистного лица. – Не смей! О ней! Говорить! Плохо! Не смей подходить! Убирайся! Исчезни! – Его удара я почти не почувствовал, проскочил кулаком мимо вскинутой руки. Снова хрустнул его нос, и он почти перестал защищаться. – Ещё раз услышу о ней плохое слово, один косой взгляд! И я тебя порву! Я тебя убью! Слышишь, тварь?! Слышишь?! – Удар за ударом я вколачивал в него эту истину. – Ты меня понял?!
Нечем было дышать, я остановился вдохнуть, но дядя не пошевелился. В голове вспыхивали красные искры. Гнев раздирал грудь. Страшно ломило нос, скулу, челюсть, руки. Когда я замолчал, во рту стала скапливаться кровь. И я наконец ощутил, что мир вращается.
С трудом поднявшись, я посмотрел на дядю. Лицо – кровавое месиво, но он ещё ворочался. Ярость снова захлестнула, и я пнул его под рёбра. Его стон всколыхнул злость, и я снова пнул:
– Не смей! – Пнул. – Говорить! – Пнул. – О ней! – Пнул. – Плохо! – Пнул. – Ты уяснил, выродок?!
– Д-да, – прохлюпал дядя, подтягивая ноги к груди.
В носу пожаром разгоралась боль, и это бесило. Всё бесило. Сделав несколько шагов, я схватил дядю за волосы и потянул на себя, заглянул в заплывшие дикие глаза, прорычал:
– Если ты как-нибудь обидишь мою жену – ты будешь умолять о быстрой смерти. Понял?!
Вися на моей руке, он попробовал кивнуть, что-то промямлил, вываливая разбитые зубы. Разжав пальцы, я плюнул на застонавшего дядю и, шатаясь, побрёл к ландо.
На моей одежде маслянисто блестели брызги и подтёки крови, лицо болело, сбитые костяшки пальцев саднили, но на душе стало странно спокойно.
Это ужасно. Кажется, я всё же похож на дядю Верония, но… как же приятно наконец его победить.
– Хозяин вернулся, – произнесла Саранда.
Я чуть расчёску не выронила, обернулась:
– Что?
Саранда, не показываясь, вещала из стены:
– Он просил вас не беспокоить, но вы точно захотите узнать, что с ним произошло.
Так в одной сорочке я и бросилась к входу.
– Он не там, – Саранда возникла передо мной и протянула перстень с острыми гранями. – Он в части дома, неподвластной вам.
Я не слушала, глядя на тускло блестящее волшебное кольцо. То самое, которым лечили раны. Схватив его с призрачной руки, велела:
– Показывай.
Саранда быстро летела предо мной, но подол её платья и наброшенный на плечи платок даже не дрогнули, словно она по-прежнему стояла на месте. Мы примчались в знакомую гостиную с ходом в подвал. Лишь оказавшись на холодных каменных ступенях, я сообразила, что на ногах ничего нет. Похоже, дом грел и смягчал пол, заботясь о моём удобстве. А здесь – не дом.
Я добежала до двери внизу.
– Тихо, – прошептала Саранда. – Сейчас хозяину скажут, что Ксал принёс кольцо, и он откроет дверь, чтобы его забрать.
Щёлкнул замок. Дверь отворилась. Судорожно вдохнув, я выронила перстень, и он поскакал по полу. Раввер держал у лица окровавленный платок. Удивлённо распахнул глаза, затем укоризненно посмотрел за мою спину. Пробормотал:
– Я же просил… – Отмахнувшись, поднял перстень и, помедлив, кивнул вверх, явно отправляя меня назад, в дом.
– Ты не запрёшься? – я ухватила Раввера за запястье сбитой до крови руки.
– Смысл? Ты уже видела… – и снова хмуро глянул поверх моего плеча.
То, что он мог хмуриться, обнадёживало. Раввер кивнул, предлагая мне возвращаться. На всякий случай я взяла его за рукав и с замиранием сердца повела за собой.
Что там под окровавленным платком? Как сильно его ранили? Кто?
Пока шли, гостиная перестроилась в ванную комнату с диваном. Раввер сам поспешил к крану. Сцепив дрожащие пальцы, до боли зажимая между ладонями острый лечебный перстень, я смотрела, как Раввер смывает с лица и рук кровь. Но та продолжала течь из сломанного носа.
– Мне нужно зеркало.
Я вообразила его на стене, и оно возникло. Раввер довольно хладнокровно, будто не впервые, выравнивал переломленный хрящик. У меня внутри всё трепетало, желудок сжимался, но отвернуться не было сил.
– Кольцо, – Раввер протянул ладонь, пальцами другой придерживая нос.
На немеющих ногах я подступила к нему и надела перстень на выставленный палец. Это напомнило земное бракосочетание. Раввер приложил кольцо к носу.
– Поможет? – прошептала я.
– С хрящом – да. Да и кости быстрее срастаются, – он поразительно легко говорил при своей разбитой вспухшей губе.
Слишком спокойно относился к боли. Синяк на его скуле выцветал, разбитая губа уменьшалась, с костяшек пальцев исчезали ссадины. Кольцо действовало поразительно быстро. Каких-то пять минут, и от прежних ран осталась только размазанная кровь. Раввер быстро оглядел себя в зеркало и, первым делом промыв перстень, смыл с себя остатки крови.
Стал снимать перепачканную одежду.
Похоже, рассказывать подробности он не собирался.
– Что случилось? – тихо спросила я.
Раввер застыл, так и не сняв вторую брючину. Наконец снял и бросил на пол. Сел на диван. Брюки, как и фрак, жилетку и рубашку, засосало внутрь дома.
Я подумала, не задержать ли появление свежей одежды, пока не признается. Но самой стало мерзко от такого шантажа. На диване появилась чистая рубашка, а за ней всё остальное.
– Я поговорил с дядей Веронием на его языке. – Закрыв лицо ладонью, Раввер засмеялся, его плечи резко вздрагивали. – Показал, что мы одной крови, и я действительно Вларлендорский, без излишних мягкостей, так сказать. И, наверное, правильный длор.
Я подошла. Раввер перестал смеяться и, шумно вздохнув, облокотился на колени:
– Я устал вести себя прилично.
– Бывает, – поглаживая его по плечу, я села рядом. Склонила голову, обхватывая его руку обеими руками.
– Он, похоже, всерьёз рассчитывал вернуть звание главы рода. Даже, кажется, был абсолютно в этом уверен, иначе не могу объяснить его нападение.
– Дядя посмел на тебя, министра и главу его рода, напасть? – удивлённо прошептала я.
– Обычно он ревностно блюдёт внешние приличия, а тут… Словно взбесился. Он, конечно, таким бывает. Но не на людях. Не на улице.
Я скользнула ладонями по предплечью Раввера, сжала его ладонь.
– Я вот думаю: дядя мог сойти с ума? – продолжал рассуждать он. – Магия и всё, что она даёт, были, наверное, смыслом его жизни, а я всё отнял. Он даже из столицы уехал.
– Уехать было его решением, разве нет? И он сам виноват. Думать надо, прежде чем делать.
Раввер усмехнулся. Но взгляд его сохранил мрачность. Я прямо спросила:
– Ты чувствуешь себя виноватым за драку?
Закрыв глаза, Раввер отрицательно покачал головой:
– Не в этом дело.
– А в чём? – Я прижалась к нему плотнее, уткнулась подбородком во влажные пряди.
От Раввера пахло кровью.
– Весь мой привычный мир разваливается, – грустно пояснил он. – То, ради чего я боролся, отнимают у моей страны. То, во что я верил, оказалось ложью. То, что я считал незыблемым, рушится.
– Страну можно и нужно защитить. Вместо лжи ты знаешь правду, и в неё можно верить. А на месте разрушенного будет новое. Ничто не вечно, мы обречены меняться и менять.
Протянув свободную руку, Раввер погладил меня по щеке, едва уловимо мазнул по губам.
– Ты права. А мне пора возвращаться в министерство.
– Ты в порядке?
– Да.
Я удержала его руку:
– Действительно в порядке?
Помедлив, Раввер качнул головой:
– Конечно, нет. Но это не избавляет меня от обязанностей перед страной. Особенно сейчас. Поэтому я пойду и займусь всеми необходимыми делами, а личные вопросы обдумаю потом. В конце концов, на политику они не влияют и остальных людей от проблем не избавляют.
На этот раз я выпустила его руку. Он слишком ответственный и деятельный, его нельзя оставлять вариться в своём соку, рефлексировать. Как это ни парадоксально звучит, но работа, которая его так вымотала, могла стать лекарством. Как яд: в одних дозах – смерть, в других – спасение.
– Я буду ждать тебя.
Раввер стиснул мою ладонь.
***
Путь до министерства оказался чист от неадекватных родственников. Сегодняшнюю поездку от обычных отличало только повышенное внимание прохожих. Страшно представить, сколько денег ставили на мой уход или сохранение поста. Какие, наверное, споры кипели. Я бы послушал, будь на это время.
Стараясь отвлечься от волнительно-приятных воспоминаний о том, как хрустели дядины кости под моими кулаками, я по дороге читал послания. Теталард спросил, почему его не повысили в должности. Овелодри, министр внутренних дел, по сути спрашивал о том же, хотя прикрывался межведомственными проволочками из-за неизвестности.
Письмо от Хобла настораживало:
«Раввер, доброго дня!
Насколько понимаю, покой тебе в ближайше время всё же не светит.
Я тут подумал, а отдых тебе действительно необходим. Пару дней дома, может даже подальше от столицы.
Понимаю, такое предложение кажется едва ли не кощунственным. Но последние дни ты много работал, был ранен, как бы повышенное рвение не сказалось на твоём здоровье.
И тебе не мешало бы обдумать ситуацию с бумагами, которые ты так неожиданно получил. Подумать над отношениями с представителями других родов. И со своими родственниками.
Тебе о многом стоит подумать, так что пару дней вдали от министерства и дворца пошли бы тебе на пользу.
С лучшими пожеланиями,
Х. Н».
При всём моём желании думать о нём, пойманных на махинациях Эрджинбрасских и моих неугомонных Вларлендорских хорошо, письмо напоминало предупреждение.
Хобл предлагал уйти в сторону, продемонстрировать свою лояльность. На сердце стало до тошноты тяжело: для такого предупреждения нужна очень веская причина. Оно значило, что мне обязательно надо быть в министерстве.
Я поднял взгляд и увидел здание, в котором отвоёвывал право приказывать и царствовал уже шесть лет.
Через кордон вокруг министерства меня пропустили с тем же энтузиазмом, с каким полицейские провожали из дома. И это… грело. Я готовился к очередной склоке, а эти взгляды на краткий миг отогрели сердце. Помогали верить, что здесь я нужен не только императору, но и подданным страны.
Я вошёл в холл, тут же погрузившийся в напряжённую тишину. Похоже, попал в вечерний перерыв, поэтому здесь было с два десятка министерских служащих, возвращавшихся с прогулки по двору и из закусочных.
Посмотрел на большие напольные часы: точно вечерний перерыв. Никогда ещё я так не задерживался. Придётся разбираться с делами до глубокой ночи.
– Добрый вечер, – кивнул я всем и направился к лестнице, уже восстановленной после разрушительного визита Лавентина.
Послышались нестройные ответы. Я шёл дальше. На меня глазели так, как не смотрели даже после покушения на императора. Такое ощущение, что никто не чаял снова увидеть меня в должности.
Тут же вспомнились наветы дяди о том, что я не женюсь, потому что предпочитаю мужчин. На это хорошо легло наше с императором интригующее молчание. А может, были ещё слухи и действия, которые помогли тому же дяде Веронию поверить, что я обязательно уйду.
– Добырый вечер, – улыбнулся секретарь, вставая из-за стола. К бледноватому лицу возвращались краски. – Рад вас видеть.
– Я тоже, – кивнул я.
– Отчёты, требующие вашего срочного внимания, ждут на столе. В правом верхнем углу сложены важные письма, но на них можно ответить завтра. Встреч на сегодня не назначено, но император просил известить о вашем возвращении.
– Да, спасибо, – я наконец вошёл в свой кабинет.
И словно заново увидел его суровую мрачность и подавляющую тяжесть массивной мебели. А мне хотелось света. Нужен был свет. Я подошёл к окну и шире развёл тяжёлые портьеры.
Дверь распахнулась.
– Раввер! – воскликнул Теталард.
И захлопнул дверь. Развернувшись, я в первый миг не узнал своего заместителя, настолько он был бледен и жалок с трясущейся нижней челюстью, выпученными глазами, испариной на лбу и растрёпанными волосами.
– Я слушаю, – складывая руки на груди, я прислонился к высокому подоконнику.
– Уйди со своего поста.
От удивления у меня даже рот приоткрылся.
Осознав сказанное и мысленно подтвердив себе, что не ослышался, я поинтересовался:
– Извини за нескромный вопрос, но ты в своём уме?
Бегая взглядом из стороны в сторону, Теталар поскрёб встрёпанные волосы, нервно попытался пригладить.
– Раввер, ты не поймёшь…
– А ты попытайся объяснить. Потому что без объяснений я точно не пойму.
Теталард уставился на меня долгим пронзительным взглядом. Подбородок нервно дрожал. Наконец Теталар глухо спросил:
– Почему ты солгал? Я же спрашивал, будешь ты жениться или нет.
– И мой ответ по-прежнему: нет, не буду.
– Но ты же… – он указал на руку, где под одеждой скрывался родовой браслет.
– Достаточно давно женат, если ты это подразумеваешь.
Пробормотав невнятное ругательство, Теталард тряхнул стиснутыми кулаками. Отвернулся, нервно пригладил волосы.
Я обречённо спросил:
– Что ты пообещал?
Он вздрогнул.
– Я могу помочь? – уточнил я: не дело, когда заместитель министра внутренних дел от кого-нибудь сильно зависит.
Теталард развернулся и теперь посмотрел на меня ещё дольше и внимательнее. Отрицательно качнул головой:
– Нет, ты не можешь.
Он взялся за ручку двери.
– Ты наводил на меня иллюзии? – всё же спросил я. – Здесь, в кабинете, пока я спал.
Его плечи напряглись, спина стала неестественно прямой. Ничего не ответив, Теталард вышел и хлопнул дверью.
Подождав минуту, я выглянул в приёмную. Секретарь оторвался от бумаг:
– Что-нибудь нужно?
– Вызови свободного следователя из особого отдела. – Только сказав это, понял, что следователь вряд ли сможет отработать главу рода, тем более иллюзиониста. Помотал головой. – Нет, не следователя. Вызови Хобла.
– Его нет.
– Как нет?
– Ещё с утра уехал по делам, его свои подчинённые найти не могут.
Что-то происходит. И весьма серьёзное.
– Понятно, – я кивнул.
И решил на всякий случай пройтись по министерству.
***
Час спустя после ухода Раввера я уже люто завидовала химере – та под подушкой отсыпалась после ночного бдения на нём, а я спать не могла совершенно. От нервного напряжения временами передёргивало.
Я опять сидела на чердаке. Вечернее небо было ясным и безоблачным, но я не могла отделаться от ощущения, что над столицей и над домом сгущаются тучи.
Сердце тяжело и глухо билось в груди. Как же я хотела к Равверу. А вот становиться очередным трупом на его многострадальной совести мне не хотелось, поэтому я сидела дома.
Иногда самое лучшее, что можно сделать, это не делать ничего. Даже если сердце разрывается от желания помочь.
Я проследила за ехавшей со стороны города чёрной каретой.
– Саранда, как думаешь, что может произойти?
– Разное, – прячась в стенах, неопределённо отозвалась она. – У страны и у рода Вларлендорских бывали тёмные времена.
– Какие?
– Попытки свергнуть династию. Почти полное поражение в войне с Галлардией и пять лет в статусе её колонии. Хотя об этом, конечно, вспоминать не любят.
– Понятно…
– Столица несколько раз выгорала дотла. Высыхало озеро длоров.
– Ну вряд ли нас ожидает иссушение озера… – Я прижала ладони к холодному стеклу, позолочённому вечерним солнцем. – Я так за него беспокоюсь…
– Мы тоже. Он нам нравится… Нравится даже без вашего влияния.
Я невольно улыбнулась. А потом снова мрачно вгляделась в горизонт, ожидая пакости от неведомого волшебного мира.
Хотя угроза исходила не от волшебства, конечно, а от жадных до власти людей.
***
В министерстве было тихо и спокойно, ничто не предвещало беды, если не считать таковой излишнее внимание ко мне. Как я пожалел, что у меня нет женской способности нашего рода создавать иллюзии из теней: я бы изменил внешность и посмотрел на всё взглядом стороннего наблюдателя.
Бросив бесполезное развлечение министерских работников, я вернулся к себе.
В приёмной ожидал Мьёр Эрджинбрасский, заместитель – или бывший заместитель – военного министра. Я остановился, прикидывая, по семейным или служебным делам ко мне пожаловал будущий глава рода Эрджинбрасских.
По его суровому лицу понять было невозможно.
Я с тоской подумал об отчётах, которые бессмысленно отложил и которые отложу ещё раз, вероятно, чтобы выслушать причитания о единстве длоров в борьбе против неудобных законов. Запоздалое сожаление, что я не потрудился выяснить судьбу служащих по министерствам Эрджинбрасских, щекоткой скользнуло вдоль позвоночника и заглохло.
– По какому вопросу? – не слишком любезно уточнил я.
– По вопросу государственной важности.
Пооставляли в министерстве всяких… Скрепя сердцем, я открыл дверь и пропустил Мьёра в кабинет. Сразу же устроился за столом, стараясь придать разговору как можно более деловой тон.
– Садись.
Отрицательно качнув головой, Мьёр оглядел меня с некоторой долей скептицизма, словно тоже примерялся на моё кресло, хотя ему для этого нужно было похоронить нынешнего главу рода Садора.
И что самое страшное: я был уже не против, чтобы этот змеюшник начал изничтожать сам себя. Кажется, на обороноспособности страны это не скажется.
– Я слушаю, – нарушил я тягостное молчание.
– Раввер, не буду ходить вокруг да около. В обмен на то, что ты покинешь столицу на пару дней, я предлагаю тебе ведущий пакет акций в пятом алверском золотом руднике Черундии. Так же земли и титул суверенного длора Галлардии с правом переноса источника магии на континент.
Мои брови предательски поползли вверх:
– Ты предлагаешь?
Усмехаясь, Мьёр сыто прищурился:
– Мои друзья предлагают.
После отказа от таких предложений долго не живут. Я сцепил пальцы, украдкой концентрируя в них силу. Но Мьёр, кажется, не думал нападать. Эта самоуверенность нервировала.
Что они там устроили? Неужели продались Галлардцам с потрохами?
– А что получишь ты? – вежливо уточнил я.
Вновь усмехнувшись, Мьёр повёл плечами:
– Конечно, пока получить титул галлардского суверенного длора я не могу, но в перспективе… – Он улыбнулся. – Ты же понимаешь, что титул длора Алверии теряет свою привлекательность.
На этот раз долго смотрел я, гася кипевший внутри гнев. Затем чётко, с расстановкой велел:
– Убирайся вон, сопляк.
Мьёр был в полтора раза старше меня, но его внезапно попёршее из всех щелей самолюбование напоминало зарвавшегося подростка.
Краснея, Мьёр значимо повторил:
– Предлагаю всерьёз обдумать это предложение.
– Что вы намерены сделать?
– Ты богат, но в будущем этого станет недостаточно, куда важнее окажется покровительство…
– Что вы намерены сделать?! – вскочив, я распалил вокруг Мьёра чёрное пламя моей силы.
– Всё ясно, – улыбнулся Мьёр… и исчез.
Я остался один на один с ревущим пламенем и недоумением: это было реальное предложение или безумная, непонятная шутка Теталарда?
В том, что со мной говорила иллюзия Теталарда, сомнений не было: только он мог создать образ, который я не отличу от настоящего. Но чего он хотел добиться?
– Хозяин вернулся, – произнесла Саранда.
Я чуть расчёску не выронила, обернулась:
– Что?
Саранда, не показываясь, вещала из стены:
– Он просил вас не беспокоить, но вы точно захотите узнать, что с ним произошло.
Так в одной сорочке я и бросилась к входу.
– Он не там, – Саранда возникла передо мной и протянула перстень с острыми гранями. – Он в части дома, неподвластной вам.
Я не слушала, глядя на тускло блестящее волшебное кольцо. То самое, которым лечили раны. Схватив его с призрачной руки, велела:
– Показывай.
Саранда быстро летела предо мной, но подол её платья и наброшенный на плечи платок даже не дрогнули, словно она по-прежнему стояла на месте. Мы примчались в знакомую гостиную с ходом в подвал. Лишь оказавшись на холодных каменных ступенях, я сообразила, что на ногах ничего нет. Похоже, дом грел и смягчал пол, заботясь о моём удобстве. А здесь – не дом.
Я добежала до двери внизу.
– Тихо, – прошептала Саранда. – Сейчас хозяину скажут, что Ксал принёс кольцо, и он откроет дверь, чтобы его забрать.
Щёлкнул замок. Дверь отворилась. Судорожно вдохнув, я выронила перстень, и он поскакал по полу. Раввер держал у лица окровавленный платок. Удивлённо распахнул глаза, затем укоризненно посмотрел за мою спину. Пробормотал:
– Я же просил… – Отмахнувшись, поднял перстень и, помедлив, кивнул вверх, явно отправляя меня назад, в дом.
– Ты не запрёшься? – я ухватила Раввера за запястье сбитой до крови руки.
– Смысл? Ты уже видела… – и снова хмуро глянул поверх моего плеча.
То, что он мог хмуриться, обнадёживало. Раввер кивнул, предлагая мне возвращаться. На всякий случай я взяла его за рукав и с замиранием сердца повела за собой.
Что там под окровавленным платком? Как сильно его ранили? Кто?
Пока шли, гостиная перестроилась в ванную комнату с диваном. Раввер сам поспешил к крану. Сцепив дрожащие пальцы, до боли зажимая между ладонями острый лечебный перстень, я смотрела, как Раввер смывает с лица и рук кровь. Но та продолжала течь из сломанного носа.
– Мне нужно зеркало.
Я вообразила его на стене, и оно возникло. Раввер довольно хладнокровно, будто не впервые, выравнивал переломленный хрящик. У меня внутри всё трепетало, желудок сжимался, но отвернуться не было сил.
– Кольцо, – Раввер протянул ладонь, пальцами другой придерживая нос.
На немеющих ногах я подступила к нему и надела перстень на выставленный палец. Это напомнило земное бракосочетание. Раввер приложил кольцо к носу.
– Поможет? – прошептала я.
– С хрящом – да. Да и кости быстрее срастаются, – он поразительно легко говорил при своей разбитой вспухшей губе.
Слишком спокойно относился к боли. Синяк на его скуле выцветал, разбитая губа уменьшалась, с костяшек пальцев исчезали ссадины. Кольцо действовало поразительно быстро. Каких-то пять минут, и от прежних ран осталась только размазанная кровь. Раввер быстро оглядел себя в зеркало и, первым делом промыв перстень, смыл с себя остатки крови.
Стал снимать перепачканную одежду.
Похоже, рассказывать подробности он не собирался.
– Что случилось? – тихо спросила я.
Раввер застыл, так и не сняв вторую брючину. Наконец снял и бросил на пол. Сел на диван. Брюки, как и фрак, жилетку и рубашку, засосало внутрь дома.
Я подумала, не задержать ли появление свежей одежды, пока не признается. Но самой стало мерзко от такого шантажа. На диване появилась чистая рубашка, а за ней всё остальное.
– Я поговорил с дядей Веронием на его языке. – Закрыв лицо ладонью, Раввер засмеялся, его плечи резко вздрагивали. – Показал, что мы одной крови, и я действительно Вларлендорский, без излишних мягкостей, так сказать. И, наверное, правильный длор.
Я подошла. Раввер перестал смеяться и, шумно вздохнув, облокотился на колени:
– Я устал вести себя прилично.
– Бывает, – поглаживая его по плечу, я села рядом. Склонила голову, обхватывая его руку обеими руками.
– Он, похоже, всерьёз рассчитывал вернуть звание главы рода. Даже, кажется, был абсолютно в этом уверен, иначе не могу объяснить его нападение.
– Дядя посмел на тебя, министра и главу его рода, напасть? – удивлённо прошептала я.
– Обычно он ревностно блюдёт внешние приличия, а тут… Словно взбесился. Он, конечно, таким бывает. Но не на людях. Не на улице.
Я скользнула ладонями по предплечью Раввера, сжала его ладонь.
– Я вот думаю: дядя мог сойти с ума? – продолжал рассуждать он. – Магия и всё, что она даёт, были, наверное, смыслом его жизни, а я всё отнял. Он даже из столицы уехал.
– Уехать было его решением, разве нет? И он сам виноват. Думать надо, прежде чем делать.
Раввер усмехнулся. Но взгляд его сохранил мрачность. Я прямо спросила:
– Ты чувствуешь себя виноватым за драку?
Закрыв глаза, Раввер отрицательно покачал головой:
– Не в этом дело.
– А в чём? – Я прижалась к нему плотнее, уткнулась подбородком во влажные пряди.
От Раввера пахло кровью.
– Весь мой привычный мир разваливается, – грустно пояснил он. – То, ради чего я боролся, отнимают у моей страны. То, во что я верил, оказалось ложью. То, что я считал незыблемым, рушится.
– Страну можно и нужно защитить. Вместо лжи ты знаешь правду, и в неё можно верить. А на месте разрушенного будет новое. Ничто не вечно, мы обречены меняться и менять.
Протянув свободную руку, Раввер погладил меня по щеке, едва уловимо мазнул по губам.
– Ты права. А мне пора возвращаться в министерство.
– Ты в порядке?
– Да.
Я удержала его руку:
– Действительно в порядке?
Помедлив, Раввер качнул головой:
– Конечно, нет. Но это не избавляет меня от обязанностей перед страной. Особенно сейчас. Поэтому я пойду и займусь всеми необходимыми делами, а личные вопросы обдумаю потом. В конце концов, на политику они не влияют и остальных людей от проблем не избавляют.
На этот раз я выпустила его руку. Он слишком ответственный и деятельный, его нельзя оставлять вариться в своём соку, рефлексировать. Как это ни парадоксально звучит, но работа, которая его так вымотала, могла стать лекарством. Как яд: в одних дозах – смерть, в других – спасение.
– Я буду ждать тебя.
Раввер стиснул мою ладонь.
***
Путь до министерства оказался чист от неадекватных родственников. Сегодняшнюю поездку от обычных отличало только повышенное внимание прохожих. Страшно представить, сколько денег ставили на мой уход или сохранение поста. Какие, наверное, споры кипели. Я бы послушал, будь на это время.
Стараясь отвлечься от волнительно-приятных воспоминаний о том, как хрустели дядины кости под моими кулаками, я по дороге читал послания. Теталард спросил, почему его не повысили в должности. Овелодри, министр внутренних дел, по сути спрашивал о том же, хотя прикрывался межведомственными проволочками из-за неизвестности.
Письмо от Хобла настораживало:
«Раввер, доброго дня!
Насколько понимаю, покой тебе в ближайше время всё же не светит.
Я тут подумал, а отдых тебе действительно необходим. Пару дней дома, может даже подальше от столицы.
Понимаю, такое предложение кажется едва ли не кощунственным. Но последние дни ты много работал, был ранен, как бы повышенное рвение не сказалось на твоём здоровье.
И тебе не мешало бы обдумать ситуацию с бумагами, которые ты так неожиданно получил. Подумать над отношениями с представителями других родов. И со своими родственниками.
Тебе о многом стоит подумать, так что пару дней вдали от министерства и дворца пошли бы тебе на пользу.
С лучшими пожеланиями,
Х. Н».
При всём моём желании думать о нём, пойманных на махинациях Эрджинбрасских и моих неугомонных Вларлендорских хорошо, письмо напоминало предупреждение.
Хобл предлагал уйти в сторону, продемонстрировать свою лояльность. На сердце стало до тошноты тяжело: для такого предупреждения нужна очень веская причина. Оно значило, что мне обязательно надо быть в министерстве.
Я поднял взгляд и увидел здание, в котором отвоёвывал право приказывать и царствовал уже шесть лет.
Через кордон вокруг министерства меня пропустили с тем же энтузиазмом, с каким полицейские провожали из дома. И это… грело. Я готовился к очередной склоке, а эти взгляды на краткий миг отогрели сердце. Помогали верить, что здесь я нужен не только императору, но и подданным страны.
Я вошёл в холл, тут же погрузившийся в напряжённую тишину. Похоже, попал в вечерний перерыв, поэтому здесь было с два десятка министерских служащих, возвращавшихся с прогулки по двору и из закусочных.
Посмотрел на большие напольные часы: точно вечерний перерыв. Никогда ещё я так не задерживался. Придётся разбираться с делами до глубокой ночи.
– Добрый вечер, – кивнул я всем и направился к лестнице, уже восстановленной после разрушительного визита Лавентина.
Послышались нестройные ответы. Я шёл дальше. На меня глазели так, как не смотрели даже после покушения на императора. Такое ощущение, что никто не чаял снова увидеть меня в должности.
Тут же вспомнились наветы дяди о том, что я не женюсь, потому что предпочитаю мужчин. На это хорошо легло наше с императором интригующее молчание. А может, были ещё слухи и действия, которые помогли тому же дяде Веронию поверить, что я обязательно уйду.
– Добырый вечер, – улыбнулся секретарь, вставая из-за стола. К бледноватому лицу возвращались краски. – Рад вас видеть.
– Я тоже, – кивнул я.
– Отчёты, требующие вашего срочного внимания, ждут на столе. В правом верхнем углу сложены важные письма, но на них можно ответить завтра. Встреч на сегодня не назначено, но император просил известить о вашем возвращении.
– Да, спасибо, – я наконец вошёл в свой кабинет.
И словно заново увидел его суровую мрачность и подавляющую тяжесть массивной мебели. А мне хотелось света. Нужен был свет. Я подошёл к окну и шире развёл тяжёлые портьеры.
Дверь распахнулась.
– Раввер! – воскликнул Теталард.
И захлопнул дверь. Развернувшись, я в первый миг не узнал своего заместителя, настолько он был бледен и жалок с трясущейся нижней челюстью, выпученными глазами, испариной на лбу и растрёпанными волосами.
– Я слушаю, – складывая руки на груди, я прислонился к высокому подоконнику.
– Уйди со своего поста.
От удивления у меня даже рот приоткрылся.
Осознав сказанное и мысленно подтвердив себе, что не ослышался, я поинтересовался:
– Извини за нескромный вопрос, но ты в своём уме?
Бегая взглядом из стороны в сторону, Теталар поскрёб встрёпанные волосы, нервно попытался пригладить.
– Раввер, ты не поймёшь…
– А ты попытайся объяснить. Потому что без объяснений я точно не пойму.
Теталард уставился на меня долгим пронзительным взглядом. Подбородок нервно дрожал. Наконец Теталар глухо спросил:
– Почему ты солгал? Я же спрашивал, будешь ты жениться или нет.
– И мой ответ по-прежнему: нет, не буду.
– Но ты же… – он указал на руку, где под одеждой скрывался родовой браслет.
– Достаточно давно женат, если ты это подразумеваешь.
Пробормотав невнятное ругательство, Теталард тряхнул стиснутыми кулаками. Отвернулся, нервно пригладил волосы.
Я обречённо спросил:
– Что ты пообещал?
Он вздрогнул.
– Я могу помочь? – уточнил я: не дело, когда заместитель министра внутренних дел от кого-нибудь сильно зависит.
Теталард развернулся и теперь посмотрел на меня ещё дольше и внимательнее. Отрицательно качнул головой:
– Нет, ты не можешь.
Он взялся за ручку двери.
– Ты наводил на меня иллюзии? – всё же спросил я. – Здесь, в кабинете, пока я спал.
Его плечи напряглись, спина стала неестественно прямой. Ничего не ответив, Теталард вышел и хлопнул дверью.
Подождав минуту, я выглянул в приёмную. Секретарь оторвался от бумаг:
– Что-нибудь нужно?
– Вызови свободного следователя из особого отдела. – Только сказав это, понял, что следователь вряд ли сможет отработать главу рода, тем более иллюзиониста. Помотал головой. – Нет, не следователя. Вызови Хобла.
– Его нет.
– Как нет?
– Ещё с утра уехал по делам, его свои подчинённые найти не могут.
Что-то происходит. И весьма серьёзное.
– Понятно, – я кивнул.
И решил на всякий случай пройтись по министерству.
***
Час спустя после ухода Раввера я уже люто завидовала химере – та под подушкой отсыпалась после ночного бдения на нём, а я спать не могла совершенно. От нервного напряжения временами передёргивало.
Я опять сидела на чердаке. Вечернее небо было ясным и безоблачным, но я не могла отделаться от ощущения, что над столицей и над домом сгущаются тучи.
Сердце тяжело и глухо билось в груди. Как же я хотела к Равверу. А вот становиться очередным трупом на его многострадальной совести мне не хотелось, поэтому я сидела дома.
Иногда самое лучшее, что можно сделать, это не делать ничего. Даже если сердце разрывается от желания помочь.
Я проследила за ехавшей со стороны города чёрной каретой.
– Саранда, как думаешь, что может произойти?
– Разное, – прячась в стенах, неопределённо отозвалась она. – У страны и у рода Вларлендорских бывали тёмные времена.
– Какие?
– Попытки свергнуть династию. Почти полное поражение в войне с Галлардией и пять лет в статусе её колонии. Хотя об этом, конечно, вспоминать не любят.
– Понятно…
– Столица несколько раз выгорала дотла. Высыхало озеро длоров.
– Ну вряд ли нас ожидает иссушение озера… – Я прижала ладони к холодному стеклу, позолочённому вечерним солнцем. – Я так за него беспокоюсь…
– Мы тоже. Он нам нравится… Нравится даже без вашего влияния.
Я невольно улыбнулась. А потом снова мрачно вгляделась в горизонт, ожидая пакости от неведомого волшебного мира.
Хотя угроза исходила не от волшебства, конечно, а от жадных до власти людей.
***
В министерстве было тихо и спокойно, ничто не предвещало беды, если не считать таковой излишнее внимание ко мне. Как я пожалел, что у меня нет женской способности нашего рода создавать иллюзии из теней: я бы изменил внешность и посмотрел на всё взглядом стороннего наблюдателя.
Бросив бесполезное развлечение министерских работников, я вернулся к себе.
В приёмной ожидал Мьёр Эрджинбрасский, заместитель – или бывший заместитель – военного министра. Я остановился, прикидывая, по семейным или служебным делам ко мне пожаловал будущий глава рода Эрджинбрасских.
По его суровому лицу понять было невозможно.
Я с тоской подумал об отчётах, которые бессмысленно отложил и которые отложу ещё раз, вероятно, чтобы выслушать причитания о единстве длоров в борьбе против неудобных законов. Запоздалое сожаление, что я не потрудился выяснить судьбу служащих по министерствам Эрджинбрасских, щекоткой скользнуло вдоль позвоночника и заглохло.
– По какому вопросу? – не слишком любезно уточнил я.
– По вопросу государственной важности.
Пооставляли в министерстве всяких… Скрепя сердцем, я открыл дверь и пропустил Мьёра в кабинет. Сразу же устроился за столом, стараясь придать разговору как можно более деловой тон.
– Садись.
Отрицательно качнув головой, Мьёр оглядел меня с некоторой долей скептицизма, словно тоже примерялся на моё кресло, хотя ему для этого нужно было похоронить нынешнего главу рода Садора.
И что самое страшное: я был уже не против, чтобы этот змеюшник начал изничтожать сам себя. Кажется, на обороноспособности страны это не скажется.
– Я слушаю, – нарушил я тягостное молчание.
– Раввер, не буду ходить вокруг да около. В обмен на то, что ты покинешь столицу на пару дней, я предлагаю тебе ведущий пакет акций в пятом алверском золотом руднике Черундии. Так же земли и титул суверенного длора Галлардии с правом переноса источника магии на континент.
Мои брови предательски поползли вверх:
– Ты предлагаешь?
Усмехаясь, Мьёр сыто прищурился:
– Мои друзья предлагают.
После отказа от таких предложений долго не живут. Я сцепил пальцы, украдкой концентрируя в них силу. Но Мьёр, кажется, не думал нападать. Эта самоуверенность нервировала.
Что они там устроили? Неужели продались Галлардцам с потрохами?
– А что получишь ты? – вежливо уточнил я.
Вновь усмехнувшись, Мьёр повёл плечами:
– Конечно, пока получить титул галлардского суверенного длора я не могу, но в перспективе… – Он улыбнулся. – Ты же понимаешь, что титул длора Алверии теряет свою привлекательность.
На этот раз долго смотрел я, гася кипевший внутри гнев. Затем чётко, с расстановкой велел:
– Убирайся вон, сопляк.
Мьёр был в полтора раза старше меня, но его внезапно попёршее из всех щелей самолюбование напоминало зарвавшегося подростка.
Краснея, Мьёр значимо повторил:
– Предлагаю всерьёз обдумать это предложение.
– Что вы намерены сделать?
– Ты богат, но в будущем этого станет недостаточно, куда важнее окажется покровительство…
– Что вы намерены сделать?! – вскочив, я распалил вокруг Мьёра чёрное пламя моей силы.
– Всё ясно, – улыбнулся Мьёр… и исчез.
Я остался один на один с ревущим пламенем и недоумением: это было реальное предложение или безумная, непонятная шутка Теталарда?
В том, что со мной говорила иллюзия Теталарда, сомнений не было: только он мог создать образ, который я не отличу от настоящего. Но чего он хотел добиться?
Тревога нарастала. Я вышел из-за стола.
Оглянулся на пачку отчётов, важные письма… Кажется, я не ими должен заниматься, а императора защищать. Его охрана против нескольких глав родов не поможет.
Но и свои непосредственные обязанности я исполнять должен… Закинув письма в верхнюю папку, я сгрёб отчёты в охапку и развернулся к двери.
Та распахнулась. Теталард влетел внутрь и закрыл её, привалился к ней спиной:
– Уступи.
Настоящий или иллюзия? Хорошей иллюзией можно и открытие-закрытие двери имитировать.
– Что вы затеяли? – спросил я. – Зачем это всё?
– Раввер, ты не понимаешь…
– Ты повторяешься.
– Пойми, я уже обещал.
– Что?
– Свою помощь, конечно же. – Он тряхнул дрожащими руками. – Ты не понимаешь: я проиграл всё, даже дом…
Есть в нашей системе власти что-то неправильное, раз она позволяет таким конченым идиотам принимать участие в управлении страной.
– Магическое обязательство подписывал? – спросил я.
– Не в этом дело, – отмахнулся Теталард, фактически признавшись в том, что тоже умеет обходить магический контракт. – Если я не выполню обязательств – мне конец.
– Ты глава рода.
– Я должен главам рода!
Свалив папки на стол, я кивнул на стул:
– Садись и рассказывай.
– Раввер, – Теталард подался вперёд, – я обещал, что ты не помешаешь.
– Что вы собираетесь делать с императором?
– Раввер, у него нет наследников, только принцесса. Магия…
Опять всё упиралось в убитого принца. В день, когда отец не справился со своими обязанностями. Я опёрся ладонью на стол, силясь погасить вспыхнувшую в кончиках пальцев магию. Сурово напомнил:
– Вероятно, магия правящей династии изменится. Только и всего. Это не смертельно, не опасно.
– Всё равно престол получит чужак, – пожирая меня безумным взглядом, Теталард развёл руками. – Династия сменится, так какая разница, произойдёт это сейчас или позже?
– А ты в самом деле не понимаешь, в чём разница? – тихо спросил я.
Потупив взгляд, Теталард опустил руки на колени. И молчал, молчал, молчал. Я раздражённо шлёпнул по столу ладонью. Теталард вздрогнул, но смотрел по-прежнему вниз.
– Раввер, подумай о нас всех, о стране.
– Я о ней и думаю.
– Мы можем прекратить войну, – Теталард наконец поднял взгляд. – Одним махом закончить всё.
– И превратить Алверию в колонию. Ты понимаешь, что поток получаемых ресурсов уменьшится? Людям придётся платить Галлардии повышенный налог, их нужды не будут учитываться в должной мере, потому что они для Галлардского трона чужие. Мало кто сможет переехать на континент без ущерба для состояния: на континенте многие станут нищими…
И я просто не знаю, как жить без своей страны, без поста, без всей этой утомительной суеты. Но этого я, конечно, не сказал.
Глаза Теталарда расширялись. Неужели проникся?
– Какая разница? – спросил он. – Длоры всё равно останутся длорами. Избранных возвысят сразу, остальные… если не будут упрямиться, сохранят привилегии.
Ладонь, которой опирался на стол, я стиснул в кулак и уже на кулак опёрся. Теталард прав: в любой войне положение длоров – тех, что не в гуще военных действий, – самое незыблемое. Для нас, если сдаться, дело может кончиться небольшим понижением влияния и доходов, а порой их увеличением – если пристроишься к новой власти.
– Вступая в должность, я обещал блюсти интересы и длоров, и простых людей Алверии, – глухо напомнил я.
– Ты прекратишь войну.
– Ценой многолетней, а то и пожизненной кабалы.
– Но не нам же её платить. Простые люди – они тупы, ленивы и от рождения склонны к преступлениям. Дополнительная работа пойдёт им на пользу. А мы – мы избранные, наша кровь священна, наше право – вести людей в то стойло, которое мы считаем для них лучшим.
Теталард выразил общепринятое мнение. Основу основ нашего мировоззрения, которая прививалась с детства и длорам, и обычным людям. Эта установка породила фразу «я всего лишь простой человек», которой часто отговаривались преступники.
Но в подвале дома Теталарда не лежали разрушенные кристаллы источников, он не знал, что мы – те же двуногие животные, только наши предки умудрились похитить чужую магию.
Интересно, а какое мировоззрение принято в мире Лены?
– Раввер…
– Ты неправ, – я постучал костяшками кулака по столу. – Абсолютно неправ. Мы не избранные. Мы ничем не лучше людей, которыми ты хочешь откупиться.
– Что? – Теталард вскочил. К его бледным щекам прихлынула кровь. – Как ты смеешь равнять нас – нас, длоров! – с этими… с этим… скотом. Да ты… Ты их видел? Ты статистику читал? Воры, убийцы, бездельники, бродяги – вот они кто! Они даже письму не могут выучиться.
– У некоторых нет иного выбора. Им некогда получать образование.
– Хочешь сказать, что у нас в стране невозможно заработать на жизнь честным трудом?
– Возможно, – сдержанно кивнул я.
– Если бы они не были от природы ленивы и склонны к преступлениям – они бы и заработали. Но они предпочитают воровать, убивать, насиловать…
Я треснул кулаком по столу:
– Длоры тоже это делают!
Теталард хватанул ртом воздух.
– Я знаю, – процедил я, – чему учат на философии и мироустройстве в учебных заведениях. Знаю, что говорят в храмах. Но неужели ты не замечаешь, что мы все точно такие же! Сколько ты украл из казны?!
– Несправедливо, что простым людям выделяется столько средств, они по праву принадлежат длорам.
– Сколько взяток ты принял?
– Это была благодарность за мою хорошую службу.
– Сколько простолюдинок было изнасиловано в домах длоров?
– Какое насилие? – фыркнул Теталард. – Да они должны быть счастливы, что мы обращаем на них внимание…
Мне хотелось кричать, но я только прерывисто вздохнул. Теталард смотрел на меня во все глаза. Медленно заговорил:
– Где ты заразился этими нелепыми идеями равенства? Как? Ты ведь… – Теталард потряс пальцем. – Знаю: это всё недостаток образования. Это всё твоя сдача экзаменов экстерном вместо нормального обучения со своими, впитывания правильного понимания жизни. Или ты в Черундии этими идеями заразился?
Да, именно в Черундии я впервые понял, что простые люди тоже испытывают боль, радость, голод, страх, любовь, и что кровь у них такого же красного цвета, как у нас, длоров.
Теталард подскочил:
– В любом случае – это очень вредные идеи. Представляешь, если их примут простолюдины? Вдруг они возомнят себя равными нам, длорам?
– Если ты полагаешь, что мы избранные и всё такое прочее, почему выглядишь настолько испуганным? Если мы в своём праве, нам ничего не угрожает, разве нет?
Подумав, Теталард просто направился к двери:
– Ты сумасшедший, с тобой бессмысленно разговаривать.
Перед ним взвилась стена чёрного пламени.
– А ты молодец, – складывая руки за спиной, Теталард развернулся. – Не поддался на провокацию. Какая жалость: я так надеялся сдать тебя императору. За мнимую измену, да. И получить должность.
Я стиснул зубы: великолепное объяснение.
Теталард слегка улыбался, и только страх в его глазах да ползущие по вискам капельки пота выдавали его страшное напряжение.
– Это не проверка, – отчеканил я.
– Ну что ты, самая что ни на есть настоящая проверка, – Теталард развёл руками и растворился в воздухе.
Иллюзионист проклятый. Чёрное пламя осело на пол и растворилось в узорах ковра. Снова я подхватил папки с отчётами. Теперь меня не остановит ни один жаждущий разговора длор.
– Я к императору, – не глядя, бросил на ходу секретарю.
У того скрипнул стул.
– Министр… длор…
Захлопнувшаяся дверь приёмной отрезала его голос.
Сделав несколько шагов по пустому сумрачному коридору, я остановился: министерство пронизывали звуки, как и всякое здание, наполненное деятельными людьми, но вместо привычного гула голосов больше шелестели тяжёлые шаги.
Чужеродность звуков настораживала. Развернувшись к запасной лестнице, я пошёл быстрее. Прислушивался. На кончиках свободно свисавшей вдоль тела руки теплилась магия, в любой момент готовая выплеснуться в заклинание Тлена.
Меня никто не останавливал. Шорохи тяжёлых шагов приглушил разделивший нас этаж. Я пересёк пустой холл. По коже бродили мурашки, ползал по спине холодок. Толкнув плечом тяжёлую входную дверь, я вышел на обдуваемое ветром крыльцо. Пряди заметались, ударили меня по лицу. Привычным движением я мотнул головой, отбрасывая их на сторону.
Площадь перед министерством выглядела обычно. Вроде никакой угрозы, и всё же…
Спустившись с крыльца, я сделал несколько шагов. Меня окружило огромное светящееся кольцо, выжигая на земле тени.
Пелена иллюзии спала, открыв вооружённых солдат в серых мундирах министерства иностранных дел. Сам их начальник, длор Бахаранжи Овелодри, стоял напротив меня.
Чуть в стороне щурился военный министр Алвер. Рядом с ним напряжённо застыл его заместитель Мьёр Эрджинбрасский. За его спиной прятался Теталард. Среди солдат скрывались от возможного удара длоры из разных семей, державшие меня на прицеле зачарованных ружей.
И, самое неприятное, среди окруживших меня стоял Хобл Нерландийский, столь настоятельно советовавший отдохнуть подальше от столицы. В руках у него темнела папка.
Глаза жгло ярким светом, я моргнул, но никто не воспользовался этим мигом уязвимости для выстрела. Значит, есть ещё возможность поговорить.
Кашлянув, Хобл раскрыл папку и уткнулся в неё взглядом:
– Длор Раввер Вларлендорский, вы задержаны по подозрению в убийстве длоров Аума Какики и Верония Вларлендорского, длорки Кордолии Вларлендорской и троих подозреваемых в убийстве длора Какики. Так же вы обвиняетесь в организации взрыва в частном доме на Приозёрной улице, едва не стоившего жизни длору Лавентину Бабонтийскому, его супруге, длору Вериндеру и другим почтенным представителям семейств.
Все, кроме Хобла, внимательно смотрели на меня. Солдаты обливались потом. Видимо знали, что моё родовое заклинание Смерть плоти действует на расстоянии.
– На каком основании меня обвиняют в этом всём?
Хобл перевернул страницу:
– В развалинах дома на Приозёрной улице была обнаружена Черундска шкатулка с черепами.
Шкатулка, в которой мне передали женский родовой браслет. Я забыл её в патентном бюро. Но говорить об этом не следовало: вдруг уберут его главу, одного из двух свидетелей того, что со шкатулкой я расставался. Или глава патентного бюро сам её им передал?
Хобл продолжил зачитывать отстранённым тоном:
– Она была опознана несколькими длорами как дар вашей жены вам, на ней защитные чары вашей родовой магии. Внутри были обнаружены личные документы длора Какики, заёмные векселя на крупные суммы.
Щурясь, я старался сдержать выжатые ярким светом слёзы. Уточнил:
– Во время осмотра дома длора Какики я находился в его личном кабинете, почему бы не считать, что я их украл? Почему сразу убийство?
– Потому что у нас есть основания полагать, что длор Какики вас шантажировал.
Ощущение холода усилилось, пальцы впились в кожу папок, но голос прозвучал спокойно:
– Чем?
– Вы использовали своё положение, чтобы незаконное преследовать и чинить экономические и политические препятствия некоторым длорам, в том числе вашему родственнику Веронию Вларлендорскому, в результате чего он практически лишился своего частного состояния. Так же вы в обход закона помогали получать пособия, служебные места и земельные наделы простолюдинам, служившим под вашим началом в Черундиии.
Знать бы ещё, как об этом узнал Какики. Я же действовал осторожно…
– Для расследования убийства длора Какики вы наняли экспертом длора Лавентина Бабонтийского, вашего друга, и не подпускали к месту преступления иных экспертов, пока он не закончил осмотр. Вы заключили с ним не стандартный контракт, как посредник императора, а контракт службы лично вам, чтобы иметь возможность скрыть улики, изобличающие ваше участие в убийстве. – Переворачивая страницу, Хобл облизнул пересохшие губы. – В доме на Приозёрной вы попытались избавиться от него и улик. Не добившись успеха, публично использовали на месте преступления заклинание Тлена, желая скрыть отпечатки своей магии в доме. Так же на месте преступления вы искали шестерёнку. Она была обнаружена нашими экспертами в вашей карете, на ней следы вашей магии и химических веществ, использованных при взрыве.
– Это всё лишь измышления, – заметил я. – Этого недостаточно для ареста.
– У вас нет алиби, – добавил Мьёр Эрджинбрасский, казавшийся мне размытым пятном.
Сдерживая порыв растереть глаза, я пожал плечами:
– У многих нет алиби на это время.
Как же горели от яркого света глаза. Мьёр Эрджинбрасский не отступал:
– Но только вы можете незаметно переместиться из одного место в другое.
– Теталард тоже может.
Не поднимая глаз, Хобл перевернул страницу.
– Три дня назад вы насильно увели длора Эоланда Вларлендорского, чтобы иметь возможность избавиться от его супруги длорки Кордолии. Примечательно, что она убита точно так же, как ваша четвёртая жена: выстрелом в грудь.
– Это ни о чём не говорит, – вынужденно закрыв глаза, отчеканил я.
На раскалённых до алого веках вспыхнули и смешались два образа: Кордолия и Нейзалинда, маленькие ранки пулевых отверстий над сердцем.
– Как и ваша четвёртая жена Нейзалинда, длорка Кордолия не отличалась супружеской верностью, – холодно произнёс Овелодри. – Мы склонны полагать, что таким способом вы пытались оказать своему кузену услугу. Освободить его от негодной жены, так сказать.
– Его жена – его личное дело, – я пытался разглядеть лицо Овелодри в мареве света и навернувшихся слёз.
– Вы силой увезли его. Пользуясь своим служебным положением, незаконно удерживали в тюрьме, – продолжал Овелодри холодным, стылым голосом, точно зачитывал отчёт на собрании министров. – Покончив с длоркой Кордолией, вы в неизвестном направлении вывезли Эоланда из тюрьмы. И, возможно, убили, как вашего дядю, длора Верония.
И тут до меня наконец дошло. От изумления глаза широко распахнулись, с ресниц сорвались слёзы, заскользили по щекам. Я снова прищурился. Овелодри равнодушно сказал:
– Приятно видеть на вашем лице эти свидетельства раскаяния. Жаль, оно не способно вернуть мёртвых.
– Вы прекрасно понимаете, – низким, рокочущим от негодования голосом, произнёс я, – что мне не в чем раскаиваться. Уж не в перечисленных преступлениях точно.
– Хобл, продолжай, – велел Овелодри.
Снова кашлянув, тот монотонно зачитал:
– Обручальное кольцо длорки Кордолии, снять которое с тела мог только представитель вашего рода, было обнаружено в вашем кабинете.
– Что с Веронием? – глухо спросил я.
В голове не укладывалось, что дядя мёртв. Он казался неистребимым, как ночной кошмар, и вдруг… может, они ошиблись?
– Вы избили своего дядю на улице возле вашего дома. Позже увезли его в чёрной карете, где и умертвили ударом кинжала в сердце.
Их послушать, так я любитель пострелять в людей.
– Вы заплатили извозчику, чтобы он избавился от трупа, но он предпочёл обратиться в полицию, – странно закончил Хобл.
Быстро, всё произошло слишком быстро: я с дядей совсем недавно разошёлся. Извозчику нужно время, чтобы решиться обратиться в полицию, там до кого-нибудь достучаться, нужен высокопоставленный чиновник, чтобы запустить дело, в котором подозреваемый – министр. И время на осмотр места и допрос свидетелей, а длоры – не любители поболтать с полицией. Это дело «расследовано» и доведено до ареста подозреваемого неправдоподобно быстро.
Но если извозчик – простой человек, и Хобл своей магией убедил его в том, что от тела дяди пытался избавиться я, никто не докажет обратное.
Отдохнувшим за ночь разумом я пробежался по обрывкам замутнённых усталостью воспоминаний: на редкость блестящая ловушка. Пусть твёрдых улик мало, – а в моём случае твёрже таких только поимка с поличным, ведь благодаря теням я могу быстро и без свидетелей попадать из одного места в другое, – но все они красиво ложатся в общую картину: убил шантажиста, избавился от свидетеля, убрал неверную женщину из моего рода, заколол ненавистного дядю…
Хобл ещё что-то говорил. Я почти не слышал, просчитывая, успею ли покинуть круг света и нырнуть в тень прежде, чем меня накроет выстрелами и магией: слишком много пуль, если не убивать солдат. Круг света наверняка последует за мной, так что я рискую не найти тени, в которую войду. И Теталард может отвлечь иллюзиями, подменить врагов образами.
Краем уха уловив обвинение в том, что, воспользовавшись положением, я убил безоружных подозреваемых в убийстве Какики, чтобы они не поведали миру о сговоре со мной, я оторвался от тщетных попыток найти способ убежать.
– Что вы хотите? – сквозь жгучий прищур я взглянул на Овелодри, инстинктивно чувствуя в нём устроителя этого представления.
– Задержать тебя на время проведения полноценного расследования. – Овелодри не шевелился. – Чтобы ты не мог вмешиваться в него и влиять на свидетелей. Разумная предосторожность, не правда ли? Ты бы сам так поступил на нашем месте, длор Вларлендорский.
Всё же считали меня за своего? И поэтому когда помешал, они решили меня на время запереть, а не пустить пулю в лоб, не подбавить яд?
Но эта щепетильность не вязалась с убийствами длоров. То ли остальные просто воспользовались подходящим случаем меня обвинить, то ли собирались избавиться тихо, уже в камере: мол, не выдержав последовавшего за разоблачением позора, безумный длор Раввер Вларлендорский покончил с собой. Расправа в стиле дворцовых интриг прошлого века.
– Вы согласны пойти с нами? – спросил Хобл.
Ещё раз прикинув возможности к бегству и уверившись, что со столькими длорами, в числе которых иллюзионист и маг света, не совладаю, я кивнул:
– Да.
Овелодри отступил в сторону, за ним и остальные открыли дорогу к каретам и телеге – гладкой, без единого выступа, который мог бы породить тень. С одной стороны – иного способа доставить меня в тюрьму в круге света не было, а с другой – всё более правдоподобной казалась версия о «не выдержал позора».
***
От беспокойства уже тошнило. Потирая браслет, я прошлась по большому чердаку. Он выглядел странно без привычных с детства пылинок в разрезавших пространство лучах света. Но в волшебном доме пыли не водилось. Я снова подошла к окну: по залитой вечерним солнцем дороге маршировал отряд солдат в серых мундирах. Начищенные пуговицы, пряжки и ружья тускло блестели.
Сердце учащённо заколотилось. Солдаты остановились возле ворот. Переговорили с полицейскими. Старший из серомундирных вручил им бумагу.
С минуту шло чтение. Полицейские кивнули и неохотно пошли прочь, то и дело оглядываясь на окна.
Солдаты в сером стали окружать дом, украдкой осматривая окрестности.
– У хозяина неприятности, – тихо произнёс привратный дух. – Но это простые люди, я их не пропущу.
Не пропустить их в дом я и сама могла. Прижав ладони к стеклу, прошептала:
– Какие неприятности?
– Он задержан. Но вы не переживайте, это ненадолго.
– Почему ты в этом уверен?
– Хозяин пользуется безоговорочным доверием императора, – гордо произнёс привратный дух. – Что бы ни случилось, император будет на стороне хозяина.
***
Столетия назад, во времена куда более активных и кровавых интриг, для главы каждого рода была создана тюремная камера, позволявшая усмирить его вид магии.
Камеру для Вларлендорских – два на два метра, вся гладкая, ровная, с желобком для отходов в полу – собрали из кирпичей редчайшего светящегося алхимического камня. Мягкое сияние начисто сжирало тени.
Я метался между стен, задыхаясь в царстве бесконечного света.
Неведение убивало.
Пока меня везли по улицам, как закоренелого преступника, императора могли убить.
Могли убивать его сейчас.
А я сидел здесь и бездействовал.
«Нет, они не будут нападать в открытую, днём, – утешал я себя. – Не захотят порочить свои имена, да и Галлардская правящая семья вряд ли станет создавать такой прецедент и такое мнение о себе: тогда от них попытаются избавиться все соседние монархии, чтобы и их не постигла участь нашего императора. Нет, скорее, они сделают всё тихо. И свалят потом на каких-нибудь черундцев. Или на несчастный случай».
Щёлкнул замок. В открытую дверь шагнула закутанная в серое фигура, стряхнула с седовласой головы плащ. Император, щурясь от яркого после тёмных коридоров света, смотрел на меня:
– Говорят, все эти годы ты меня так ненавидишь из-за смерти отца, что заговор организовал. Убить меня готовился.
А может, они задумали уничтожить императорскую семью и виноватым сделать меня, якобы сбежавшего из тюрьмы и расправившегося с ненавистным правителем – для этого столь эффектно и опорочили меня перед населением столицы.
Или хотят убить императора прямо здесь, в этом замкнутом подземелье, сейчас…
Обещание привратного духа не пропускать солдат внутрь оказалось излишним: войти они не пытались. К первому отряду присоединились два побольше и растянулись вокруг ограды двумя шеренгами. Солдаты стояли почти плечом к плечу, в шахматном порядке.
Похоже, их цель – никого не впускать и не выпускать.
– Саранда…
Она всплыла из пола сбоку от меня.
Не сводя взгляда с улицы, я спросила:
– Почему они так плотно окружили дом? Ведь Раввер проходит через тени, ему это не помешает.
– Вероятно, страхуются, чтобы вы, воспользовавшись материализацией теней, не покинули дом. И чтобы другие длоры или их искусственные создания не проникли внутрь… А может, хотят навредить репутации хозяина. Род Вларлендорских политикой раньше не занимался, мы, их духи, не успели изучить эту сторону человеческой жизни, поэтому с трудом понимаем происходящее.
– Жаль, – прошептала я. Затем громче спросила: – А мне навестить Раввера? Я же его жена…
– И его слабость, – Саранда подплыла ближе. – Если окажетесь в плену, у хозяина будут связаны руки.
– Но просто ждать…
Я вздохнула, понимая всю глупость недовольства: в отличие от Раввера, я лишь под домашним арестом. И, вполне возможно, опасность мне не угрожала.
Погладив браслет, я занялась тем, в чём усердно практиковалась последние дни – просто ждала.
Вечерний сумрак ещё только наступал, солдаты начали разжигать светильники, когда заговорил привратный дух:
– Хозяин вернулся. Через тени. Он в своём подвале, просит вас спуститься.
Бегом миновав тёмный чердак, я выскочила на лестницу.
Возле зала, в который выходил тайный ход, меня догнала Саранда с тёмно-синим средневекового стиля платьем в руках.
– Я вроде не собиралась наряжаться.
– Хозяин велел. – Саранда отворила дверь.
Я ворвалась внутрь. Раввер сидел за столиком и быстро ел похлёбку, закусывая хлебом. Помахав рукой, сглотнув, велел:
– Одевайся быстро. Мне надо силы восстановить для перехода. Не отвлекай.
И он продолжил быстро есть. Фрак Раввера слегка помялся, волосы лежали на плечах в беспорядке, но в остальном он выглядел нормально. Я выдохнула. А Саранда уже развязала пояс и тянула с меня халат.
Раввер не смотрел, как меня раздевают и облачают в платье основательницы рода. Похоже, мыслями он был сильно не здесь. На столе в тёмных ножнах лежал меч, знакомый по портретам глав рода.
Саранда затягивала шнурки на рукавах и спине, платье всё плотнее охватывало тело. Подол с небольшим шлейфом свободно спадал на пол, и в моей голове не соединялись спешка и такое одеяние: в нём ни бежать, ни что-то быстро делать не получится.
Поднимаясь, Раввер схватил со стола бокал с оранжевым напитком и залпом осушил. Стеклянная ножка звонко ударилась о столешницу. На ходу пристегнув меч к поясу, Раввер резко поднял меня на руки.
Вскрикнув, я обхватила его за шею и уткнулась лицом в грудь. Рубашка пахла мускатным орехом и лавандой.
– Только не бойся, ничего не бойся, – глухо сказал Раввер.
И мы рухнули куда-то. Я не видела, но ощутила, как всё изменилось, воздух стал сухим, безвкусным, я даже запаха Раввера не ощущала. Оторвавшись от его груди, увидела лишь тьму. Потом – серые дрожащие тени вокруг. Раввер бежал через мир теней. Подпрыгнул, и мы вынырнули в душный вечерний воздух с запахом дыма. Тут же снова провалились в тень. Вокруг лихорадочно дрожало и извивалось серое отражение реального мира. Мы ещё дважды молниеносно вынырнули, а на третий оказались в карете.
Шумно выдохнув, Раввер повалился на сидение, разворачивая неудобно подвернувшийся меч. Я осела ему на колени. На противоположном сидении стояли ящики. Раввер приподнял ногу и надавил на крайний. Карета рванула с места. Мы качнулись, в ящиках звякнуло.
Страх отступал, хотя пальцы ещё дрожали. Я опять уткнулась в грудь Раввера и тихо спросила:
– Что произошло?
– Заговор против императора.
– А тебя почему арестовали?
Его пальцы зарылись в мои волосы, и я зажмурилась от удовольствия.
– Подставить хотели, – ответил Раввер так тихо, что его голос едва пробился сквозь поскрипывания, шелест и стеклянное звяканье. – Или убрать на время.
– Куда мы едем?
– Во дворец. Императрица получила письмо, в котором муж её тёти сообщает, что та при смерти и просит племянницу о последней встрече. Есть основание полагать, что императрицу выманивают из дворца, – Раввер рассеянно гладил меня по голове и спине. На ухабах его подбородок задевал мою скулу. – Дворец очень большой, но его величие – это его слабость. Слишком сложная конструкция накладывает ограничение на изменение формы, внутри скрыты неподвижные элементы из обычного камня и железа. Плюс большой расход магии. Без хозяйки дом существенно замедляется и не может в полной мере обеспечить защиту императора.
– Глупо.
– О последнем обстоятельстве знает единицы длоров. А большой дворец создаёт иллюзию большой магической силы: кого отпугивает, а кого уверяет в том, что они под надёжной защитой.
Я уцепилась за пуговицу Раввера. Всего полчаса назад я безумно хотела оказаться рядом с ним, чтобы успокоиться. Но теперь стало тревожнее.
– Лена, я отвезу тебя во дворец. Ты создашь из теней копию императрицы, окутаешь этим покровом фрейлину и позаботишься, чтобы всю дорогу до кареты образ оставался безупречным.
«А вдруг не получится?» – испугалась я, но, крепче сжимая пуговицу, ответила:
– Да. Сделаю всё возможное.
Раввер кивнул, ткнувшись подбородком мне в скулу. Мы молча неслись дальше. В ящике на противоположном сидении позвякивало стекло. Места рядом с Раввером было достаточно, чтобы посадить меня, но он держал меня на коленях. К страху постепенно примешивалось чувственное волнение.
– А что будешь делать ты? – спросила я через несколько тягучих минут.
– Защищать императора.
Сказал он очень спокойно, но бешено колотившееся сердце, стук которого я ощущала прижатым к шее лбом, говорил о том, что Раввер тоже волнуется.
Какое-то время ехали молча.
– Можно спросить? – прошептала я, обнимая Раввера. – Я не помешаю?
Его рука застыла на моей спине.
– Спрашивай.
– Что вы собираетесь делать?
С улицы доносился усиливающийся гомон. Похоже, мы ехали мимо людного места.
– Устроить засаду во дворце. – Раввер скользнул ладонью по моему плечу.
– Почему вы не арестуете преступника или преступников прямо сейчас?
– В заговоре участвуют несколько глав родов. Для задержания каждого требуется участие ещё минимум пары глав и некоторого количества людей. Арестовать сразу всех трудно по ресурсам. И мы не знаем их сообщников.
– Опасаетесь, что им сообщат об аресте, и они сбегут?
– Или ударят раньше. Но побег тоже для нас опасен.
– Чем? – Я с трудом сдерживалась: хотелось вцепиться в Раввера и никуда не отпускать.
– Мы попадём в ситуацию взаимного шантажа: их источники магии окажутся в наших руках, но мы не сможем их уничтожить, иначе потеряем магию остальных членов рода.
– Значит, сбежавшим придётся эту магию остальным членам передавать, чтобы вы не оставили их без магии?
– Да, но они смогут давать магии меньше, а нам придётся согласиться, чтобы совсем не терять длоров… – Он водил подбородком по моей скуле, дыхание щекотало висок. – Ловушка имеет свои преимущества: заговорщики будут уверены в том, что дворец спит, император ничего не знает, один. И я сижу в тюрьме.
– А если ваш план раскроют?
Раввер вздохнул:
– Тогда не знаю, что будет. Но вероятность этого мала: император и императрица делают всё возможное, чтобы обычные участники дворцовой жизни не заметили подготовки. Поставка пищи в тюрьму механизирована, механизмы не расскажут о моём отсутствии. Сама тюрьма запечатана тремя главами рода, открыть её они смогут только вместе. Нам на руку их недоверие друг другу.
– И как же ты сбежал?
– Никак. В тюрьме есть тайный, о нём было известно только императору и принцессе. Император сделала вид, что ему плохо с сердцем, якобы выпил снотворное и сейчас спит, а на самом деле отправился выпустить меня.
Я невольно улыбнулась:
– Вот так просто взял и выпустил? Без доказательств невиновности?
***
Вопрос Лены на несколько мгновений вернул меня в объятую сиянием камеру.
– Говорят, все эти годы ты меня так ненавидишь из-за смерти отца, что заговор организовал. Убить меня готовился… Что скажешь? – спросил император.
– Звучит как чистый бред, – честно ответил я.
Кивнув головой на дверь, император вышел в сумрак коридора:
– Как правильно говорят: лучшее – враг хорошего, – император бесшумно ступал впереди, но не к выходу, а в противоположную сторону. – Если бы они ограничились обвинением в убийстве дяди Верония, я бы поверил. Но столько всего – перебор. Давай, рассказывай. Чует сердце, намечается нечто крайне мерзкое.
– Да, – я провёл ладонью по завязкам на спине Лены. – Выпустил, не требуя доказательств невиновности.
– У вас хорошие отношения.
– Очень, – кивнул я и потёрся подбородком о тёплую нежную щеку Лены. Говорил бы так и говорил. – Настолько хорошие, что наши враги скрыли от императора мой арест. К счастью, кто-то предупредил его об этом.
– Кто-то?
– Да. И очень надеюсь, это предупреждение не входило в план заговорщиков. – Я прикрыл глаза, вдыхая цветочный запах Лениных волос.
Возможно, заговорщики планировали, что император освободит меня и так я точно окажусь на месте преступления, когда его убьют. Не дождавшись моего освобождения, они могли прийти в тюрьму и понять, что их план проваливается.
Говорить об этом Лене я не стал, чтобы не беспокоить. Главное, с императором этот вариант мы обсудили, пока шли по подземным переходам.
Поглаживая Лену по волосам, украдкой наслаждаясь тем, как она прижималась ко мне, я старался не думать о том, какое впечатление она произведёт на императорскую семью.
С каждой минутой дворец приближался. А я не объяснил Лене правил поведения… Совершенно не позаботился о её подготовке.
– Лена…
Она встрепенулась в моих руках. Конечно, сейчас у императорской семьи на первом месте поимка заговорщиков, но потом…
«Не будет никакого потом для нас с Леной», – напомнил я себе и закрыл глаза.
Нервное беспокойство, державшее меня в напряжении последние несколько часов, уступило место холодной и бескрайней тоске. Но карета остановилась, и необходимость быстро и чётко действовать избавила меня от лишних эмоций.
***
Мы вышли из теней в богато обставленной комнате. Огонь светильников мерцал на золочёной мебели и узорах задёрнутых портьер. Жизнь у Раввера приучила меня к сияющей роскоши, и здешнее убранство мало отличалось от покоев в его доме. Все эти украшения не требовали денег, так что у любого главы рода можно создать дворцовое великолепие.
Вдохнув сладковатые запахи благовоний, я посмотрела на Раввера. Он спустил меня с рук, заглянул в лицо.
– При первой встрече смотри вниз, пока не разрешат поднять взгляд. Первой разговор начинает императрица. Говори спокойно.
Внутри поднималось волнение, никак не связанное с заговором: я никогда не встречалась с королевскими особами. У них, наверное, требований к поведению выше крыши. Попыталась вспомнить, как придворная жизнь выглядела в исторических фильмах, но те как-то разом вылетели из головы.
Взяв меня под руку, Раввер двинулся к одной из дверей.
Постучал.
– Ваше величество, мы уже здесь, – сказал громко. А мне шепнул: – Не бойся.
Схватив его за руку, я ждала. Дверь стала отворяться. Раввер стиснул мои пальцы и отпустил. Я покорно уставилась в пол.
– Можете поднять взгляд, – сразу раздался твёрдый женский голос. – Раввер, спасибо, можешь идти.
Раввер едва ощутимо коснулся моей руки и шагнул в тень.
Мой взгляд ещё скользил по широкому пышному подолу тёмно-зелёного платья императрицы, по туго затянутому корсету.
А ведь у Раввера близкие отношения с императорской семьёй, знакомство с ними всё равно, что знакомство с его родными. От этой мысли стало только страшнее. Наконец я добралась до лица: овальное, с сеточкой мимических морщин и слегка заплаканными глазами. Жгучие чёрные волосы блестели на свету, точно залакированные.
Императрица казалась отстранённой, и только цепкий тёмный взгляд выдавал её повышенное внимание. В голосе звучало больше силы, чем мягкости:
– Наверное, вам необходимо внимательно меня осмотреть, чтобы создать точную копию.
– А.. ах, да, – кивнула я, пятясь к середине комнаты и путаясь в подоле. – Конечно.
Императрица будто плыла в своём огромном и наверняка тяжёлом платье. Слишком величественная, слишком подавляющая…
– Длорка Лена, – императрица остановилась. – Соберитесь. Сейчас нам необходимо всё ваше мастерство, здравый смысл и спокойствие.
От властных интонаций её голоса по коже пробежали мурашки, плечи расправились, я вытянулась по струнке. Не знаю, магия это была или проявление сильной воли, но собраться помогло на раз.
– Да, понимаю, – кивнула я и подошла ближе, чтобы разглядеть наряд императрицы.
***
В зелёном дворцовом зале в полу располагался огромный квадратный участок почвы. Тот через подвал уходил в самую землю. На лужайке росли нежные континентальные цветы и декоративные деревья. Пора цветения миновала, но кусты и бархатистые листочки сами по себе служили украшением.
В гущу ажурной растительности полетело содержимое первой откупоренной пробирки, за ним ещё. Эмбрионы Лавентина влажно шмякались на землю и отзывались шипением. Я старался не думать о Лене: рядом с императрицей она в безопасности.
– К сожалению, – произнёс, открывая перенесённый через тени ящик, – это всё опытные образцы. Алвер вычистил все запасы Лавентина.
Император вскрыл соседний ящик и продолжил засевать эмбрионы в землю:
– Плохо. Химер могут против нас использовать.
– Я тоже об этом подумал.
Императрица концентрировала магию в стенах возле входа, в кабинете императора и спальнях – местах, где можно было ожидать появления заговорщиков, поэтому за остальными частями дворца следить не успевала, и в этом зале стало слишком жарко. Промокшая рубашка липла к спине.
– Что там Лавентин? – Прищурившись, император оглядел один из эмбрионов и выплеснул его из пробирки в траву.
Я вспомнил, как лохматый в одних портках Лавентин бегал по лаборатории и рылся в книгах. Постарался сказать как можно увереннее:
– Он обещал усовершенствовать своих наблюдательных химер и начать поиск предателей среди охраны дворца, военных и полиции.
Взявшись за очередную пробирку со спящим эмбрионом, император вздохнул:
– С каждым годом интриги и войны становятся всё изощрённее. Страшно представить, каким мир станет через пятьдесят лет и какие методы тогда будут использоваться.
Он швырнул эмбрион на землю к остальным, провёл морщинистой рукой по седым волосам. Дрожь его пальцев напомнила о том, как он стар. И сердце у него слабое… выдержит ли он эту схватку за трон?
Кусты и деревца шатались, вздымались вместе с землёй и опадали.
– Хоть какая-то польза от этой клумбы, – проворчал император. – А то больше насекомые всякие да черви из-за неё по дворцу вились.
Один из кустов с чавканьем ушёл под землю. Я выпустил последние эмбрионы. Первой мыслью было пойти к Лене и узнать, как она справляется. Но в случае проблем императрица бы меня позвала. Я остался с наблюдавшим за растущими химерами императором: мы сочли вызов императрицы к умирающей тёте подлогом, но существовала вероятность, что это просто совпадение, и скрытые иллюзиями Теталарда главы рода могли уже сейчас красться по дворцу.
Закрыв ящики, я рассовал их под кресла и диваны на случай, если сюда заглянет кто-нибудь из врагов. Император продолжал разглядывать химер. Я подошёл к нему:
– Вернёмся в спальню?
Рассеянно кивнув, император направился к созданному в стенах тайному ходу. К сожалению, протокол требовал постоянного присутствия во дворце нескольких придворных, а мы не знали, кому из них можно доверять.
В душном коридоре я чувствовал себя неуютно даже в окружении родных теней. Снова не к месту накрыли воспоминания, на этот раз совсем далёкие: отец вёл меня через призрачный серо-чёрный мир, говоря: «Нашей семье оказана великая честь: защита дворца позволяет нам тенями проходить сквозь стены. Ты должен гордиться…»
Я тряхнул головой: не время думать о семейной гордости. По коже побежали мурашки от очередной попытки осознать: дядя Вероний мёртв. И кажется, я надеялся, что это действительно так, а не обман заговорщиков. Меня словно выпускали на свободу от прошлого, а я всё боялся, что помилование отменят.
– Раввер, как думаешь, мы выстоим эту войну с Галлардией?
Я поднял взгляд на серебрившуюся в сумраке макушку императора и ответил:
– Если будут доказательства, что заговор спровоцирован королевской семьёй Галлардии, почти наверняка удастся закончить войну в текущих территориальных границах.
– Мы очень много потеряли в Черундии. Из-за моей опрометчивости в том числе.
– Вы просто сделали выводы из неверных фактов. Наверняка Алвер сообщал, что к наступлению всё готово, недостаёт только приказа. А Овелодри это подтвердил.
– Да, – вздохнул император, надавливая на дверь. – Самое трудное в управлении страной – получить верную информацию о положении дел.
– Не могу не согласиться. – В глаза ударил золотистый свет, я прищурился, вдохнул тяжёлый запах лекарств, наполнявший просторную золотую спальню с большой кроватью под балдахином.
– Я иногда задумываюсь, знаю ли я мир? – Император подхватил с кресла халат и набросил поверх рубашки и штанов. Посмотрел на меня пронзительными светлыми глазами. – Знаем ли мы, как дела обстоят на самом деле? Вдруг вокруг – только видимость, созданная нечистыми на руку чиновниками с целью скрыть преступления? Ведь прежде, чем куда-либо ехать, мы всегда предупреждаем охрану, чтобы они обеспечили безопасность, а вместе с безопасностью могли готовить и декорации, нанимать актёров. Создавать иллюзии, заставлять людей говорить неправду.
На душе стало тяжело и противно от образа такого мира. Я покачал головой:
– Не всё так плохо. Думаю, лживой информации всего процентов тридцать, я всегда стараюсь учитывать это при изучении статистических данных.
Рассмеявшись, император покачал головой:
– Раввер, а ты оптимист – всего тридцать процентов лжи. Всего!
– Это вывод сделан из личного опыта. В отличие от вас, я могу незаметно проверить, насколько отчёт соответствует действительности.
– О да. – Император уселся на край постели. – Именно поэтому пока ты заправлял в Черундии, там со складов почти не воровали.
– К сожалению, проверить все склады страны я не могу.
Император улыбнулся одними уголками губ, но промолчал.
***
Передо мной стояли две императрицы. Одна от другой отличалась довольно легко: у копии блики на платье и плаще при её движении перемещались с задержкой, словно источники света следовали за ней.
Настоящая императрица стоически терпела мои эксперименты. У меня уже пот струился по вискам и спине, подкатывало отчаяние, отзывалось дрожью в руках. Надо было подаренную химеру захватить, она бы меня успокоила.
Вдохнув и выдохнув, я отпустила тень-копию и сосредоточилась на создании новой. Внезапно прозвучавший голос императрицы заставил меня вздрогнуть.
– Существует вероятность, что фрейлины, которых мы планируем использовать для обмана, на самом деле предательницы.
Нервно утерев каплю пота с виска, я кивнула, стараясь не терять в мыслях трёхмерный сложный образ императрицы.
– Так же существует вероятность, что за воротами на карету нападут.
Я подавила желание издать вопросительное «мм» и осторожно уточнила:
– К чему вы клоните, ваше величество?
Она задумчиво смотрела на меня:
– Я ни к чему не клоню, я объясняю ситуацию: существует большая вероятность, что эта иллюзия не поможет совсем. Нужна она буквально на несколько минут: изобразить, что я сажусь в карету. Поэтому стоит относиться к этому заданию спокойнее. Расслабиться и просто сделать: не идеально, а на среднем уровне. Этого вполне достаточно для решения проблемы.
Подумав, я почти жалобно спросила:
– Относиться ко всему спокойнее, да?
Императрица царственно кивнула.
Вдохнув и выдохнув, я попыталась наконец успокоиться. Ведь получалось раньше создавать образы из теней, получится и теперь.
Получится хорошо! Должно получиться…
Через двадцать минут заплаканная императрица торопливо спустилась с озарённого светильниками крыльца. Ветер трепал выбившуюся прядь. Сопровождавшая правительницу фрейлина беспрестанно что-то говорила, оправляя плащ цвета ночного неба.
Спереди и сзади кареты в общей сложности ждали восемнадцать всадников в чёрных мундирах с алыми обшлагами и лампасами. Плюмажи трепетали на головах ящеров.
Наконец императрица забралась в увешанную фонариками карету, лакей затворил дверцу, вся группа тронулась в путь, а я выдохнула и отпустила подоконник.
До окна третьего этажа, где стояла я, не доносилось ни звука. Карета безмолвно катилась к открывающимся воротам. Всё выглядело спокойно.
– Благодарю, – величественно произнесла императрица за моей спиной. – Отличное волшебство.
Не думала, что меня когда-нибудь похвалят за магию. Это так невероятно!.. Я невольно улыбнулась.
***
Из зелённой гостиной я вернулся с выводком подрастающих химер. Они несколько неуклюже пробегали мимо, задевая ножны шипами и лапами.
Император дожидался заговорщиков в постели, для маскировки натянув колпак. Но умирающим не выглядел: недовольно сложил руки на груди:
– И долго мне ещё ждать и изображать немощного? Никакого уважения к пожилому человеку.
Ожидание изматывало. В мыслях я провёл сотню дуэлей с заговорщиками, и в отместку опять накатила усталость, наполняла мышцы муторной тяжестью.
Химеры заползали под огромную кровать, устраивались под креслом и столиками, укладывались по бокам дверей. Вторая меньшая группа химер должна сейчас то же самое делать в малой гостиной, где обустроилась Лена с принцессой и императрица, замуровавшая все большие двери.
Но оставлять Лену здесь всё равно не хотелось.
Я затворил потайную дверцу хода и прикрыл глаза, прислушиваясь к живой тени, положенной возле основных дверей в спальню: если на неё ступит человек, она сообщит, даже если он скрыт иллюзией, делающей его невидимым для защиты дворца.
Тень молчала, никто на неё не наступал. И тем страннее было видеть, как проворачивается ручка и двери начинают бесшумно и медленно, точно в кошмаре, раскрываться…
Император откинулся на подушки, а я шагнул в тень. В дрожащем мире обнажил меч и вынырнул возле двери.
Заговорщики пришли слишком рано – химеры недостаточно выросли. Эта мысль промелькнула в миг, пока заносил меч.
В спальню никто не входил. Я ударил по широкой дуге. В лицо брызнула кровь. Я ударил снова. Что-то шмякнулось на пол. Я отскочил. По паркету разливалась кровь. Из воздуха выпало безголовое тело, о паркет клацнула гарда палаша. Громыхнул выстрел.
Я пинком захлопнул створку, уходя под её прикрытие. Запахло палёным. Резное дерево чернело, покрывалось огненными трещинами. Взвизгнула тетива. Частокол стрел покрыл постель. Император уже сидел на полу, сжимая запутавшийся в простыне меч. Я нырнул в тень и выскочил с другой стороны двери.
Недоросшие химеры со стрекотом ринулись в проём. Кто-то вскрикнул. Химер отшвырнуло в спальню. Взмах моего меча выбил фонтан крови, но обратным движением я рубанул лишь пустоту. Ушёл в тень, бросился к императору и втащил его в мир моей магии.
Тяжело дыша, император привалился к плечу:
– Как всё быстро.
Я смотрел на дверь, но там всё заливал свет, выжигающий тени. Свет теснил мой призрачный мир. Зыбкими силуэтами поднимались химеры и ползли к двери, натыкались на невидимую стену.
– Сможешь пройти в тыл? – просипел император.
Мир теней отторгал его.
Сияние теснило нас к стене. Обхватив императора за плечи, я втянул его в тайный ход и там вынырнул во тьму, ткнулся плечом в шершавую стену. Та вибрировала.
– Я должен вернуться, а то сбегут, – я скрылся в тени прежде, чем император успел ответить.
Сияние разрывало теневое пространство на месте спальни. Похоже, меня заметили и мешали перемещениям. Но здесь – не площадь перед министерством, здесь много мебели, а химеры находились так близко к полу, что под их брюхами скопились обрывки тьмы.
Если присмотреться, эти обрывки нашпиговали весь свет, пронизывали его до коридора. Крепче стиснув меч, я побежал по ним, как по кочкам топкой растительности в болоте. Меня хлестало, ломало в искажённом пространстве. Я нырнул в приоткрытую дверь, прошёл сквозь какой-то предмет и вынырнул, сходу входя в круговой удар. Лезвие врезалось в плоть. Меня окатило липкой горячей волной.
Иллюзия дрогнула и распалась. Слишком яркий свет мешал разглядеть фигуры. Я провалился в обрывки теней. Призрачные фигуры метались возле двери, хватали друг друга. Сейчас опомнятся, и Теталард опять накинет иллюзии. Метнувшись вперёд, я выпрыгнул из тени в слепящий свет, рубанул, сбивая чью-то голову на пол. Шагнул, падая в её тень, вдруг ощутив смертельную усталость.
В мире теней меня трепало невидимым ветром, жгло кожу, дёргало за волосы. Слишком много времени провёл я сегодня здесь, по слишком зыбкому пространству бродил. Кинулся в реальность и споткнулся о камень, полетел рыбкой, недоумевая, откуда во дворце камни и булыжники. Воздух над головой дрогнул от пролетевшего заряда магии.
Грохнувшись, клацнув зубами, я взглянул на мир сквозь туман навернувшихся слёз: коридор усыпали камни, на каменной платформе, среди схлестнувшихся химер, метались длоры, каменные столбы держали опускающийся потолок.
По мне пробежал паучище, присосался к загривку химеры-ящерицы. Клубок животных взметнул каменную крошку. На меня летел пламенный шар. Я перекатился, уходя в тень, выкатился на горячий дымный пол, режа руки об осколки камней.
Стены и потолок изгибались и вытягивались, силясь сплющить нарушителей. Камни на полу зашевелились, сложились огромным жалом, нацелились на меня. Вдруг затряслись. Подскочив, я по спинам химер, по дёргающимся камням побежал вперёд. Глаза обожгло сиянием, но я помнил положение цели, с удара снёс голову. Отскочил, надеясь попасть на твёрдое.
Плита подо мной шатнулась, я присел, часто моргая. Надеюсь, остальных свет ослеплял, как и меня.
– Сдавайтесь! – нащупав рядом чистый пол, я перебрался туда.
Над ухом кто-то зашипел. Химера. Рядом с ней я ощутил тень и шагнул туда. Кожу обожгло. Стараясь не дышать колючим воздухом, я метнулся в спальню, через неё в тайный ход и вывалился в темноту. Холодная рука мазнула по лицу, судорожно сжала моё плечо.
– Ты в порядке? – спросил император.
– Да.
– Сколько их там?
– Не понял, там теперь… химеры, свет. Но я знаю, как они прошли через мою живую тень незамеченными: маг земли создал платформу из камня.
– Видимо, на случай, если стены сомкнутся, – произнёс император. По отголоску движения в его руке я понял, что он кивнул. – Пожалуй, это единственный способ защититься от дворца: передвигаться вместе с искусственно созданной комнатой.
– Я сейчас попытаюсь…
– Нет. – Император резко стиснул мою руку. Стены вздрогнули от удара. – Ты раскрыл их для дворца и ослабил. Пусть сейчас химеры и стены поработают.
– Они снова набросят иллюзию, и дворец их потеряет.
– Раввер, я ценю твоё желание разобраться со всеми наверняка, но себя побереги.
– Но…
Император стал опускаться на пол. От неожиданности я застыл. Сквозь грохот за стеной послышалось тяжёлое хриплое дыхание. Я ухватил императора за плечо, не позволяя упасть:
– Что происходит?
– С-сердце. – Император закашлялся.
Внезапно ощутив духоту, я убрал меч в ножны и принялся расстёгивать ворот императорской рубашки.
– Дышите, – прошептал, даже не зная, слышит ли он.
Император сползал по стенке. Паника захлестнула на секунду, а затем я нырнул в тени. Бег сквозь обжигающее пространство отзывался болью в каждой мышце, палил кожу и внутренности. Но я бежал. Бежал!
Выскочил в багряную гостиную без окон и дверей. Бледная Лена первой вскочила с места. Принцесса застыла с занесённой над пяльцами иголкой.
– Что случилось? – волнение императрицы выдавали добела стиснутые на подлокотниках пальцы.
– Раввер, это твоя кровь? – Лена шагнула ко мне.
Мотая головой, я выпалил:
– Лекарство для сердца!
Глаза императрицы расширились.
– В спальне.
– Там сейчас непонятно что, – я вздрогнул от прикосновения Лены к руке, прикрыл глаза, восстанавливая сбившееся дыхание.
Стены затрещали. Я огляделся, но гостиная оставалась неизменной, ровно светили огоньки в лампах. Императрица стояла, простерев руку над полом. Тот вспучился, вытолкнул на поверхность бутылочку. Схватив её, императрица метнулась к столу, опрокинула половину содержимого в бокал, долила из графина воды.
– Пусть выпьет всё, – протянула мне флакон из зелёного стекла.
Лишь мельком глянув на кусавшую костяшку Лену, я снова шагнул в тени.
Обратный бег был мучительнее и страшнее, в висках полыхала мысль: успею ли? Жив ли император? Дыхания не хватало, раскалённые иглы жгли лёгкие, руки и ноги. Впереди маячило пятно сияния. Обогнув опасную зону, я промчался сквозь стены и оказался в темноте коридора.
Ужас сковал горло, я не мог позвать, шарил вокруг рукой, прислушиваясь к звукам, но различал только грохот, вой химер и перестук собственного сердца. Пальцы коснулись волос, накрыли плечо сотрясавшегося в лихорадочных вдохах императора.
Зубами откупорив флакон, я поднёс его к месту, где должен находиться его рот.
– Пейте.
Император ухватился за бутылочку, я её запрокинул. Проглотив лекарство, он закашлялся:
– Вот так и подумаешь, что умереть вроде как приятнее.
– Не говорите так. – Отбросив флакон, я взял императора за плечи. – В таком состоянии идти через тени вам нельзя. Старайтесь дышать ровно и…
– Да знаю-знаю, – отмахнулся император, – я так много общаюсь с целителями, что скоро стану одним из них.
Судя по ворчанию, император держится. Надо заканчивать это безумие: ему нужен покой и толковый осмотр.
Разжав пальцы, я нащупал спрятанные у двери пистолеты. Убойная сила у них слабовата, надо стрелять наверняка, а если попадёшь в руку или ногу, то только время потеряешь и глупо подставишься. Но сейчас все средства хороши.
Стиснув холодные рукояти, вошёл в мир теней. Он выталкивал меня, рычал, колол и жёг. Рядом полыхало белое пламя враждебного света. Я пошёл сквозь тесные для меня обрывки теней.
Звуки реального мира обрушились скрежетом и рыком. Каменный таран долбил стену, раскалывая узоры обоев трещинами. Кругом был свет и сцепившиеся химеры. И ни одного заговорщика.
Их скрывали иллюзии.
Вскинув пистолеты, я выстрелил наугад и потянул из-за пояса метательные ножи. В ушах звенело от грохота. Вкладывая в лезвия магические заряды, я швырнул ножи.
Кто-то закричал. Иллюзия заколебалась. Среди проступивших фигур я искал Теталарда. В центре вроде он. Я выхватил меч и швырнул, как копьё. Отскочил в сторону, оскользнулся на крови. На моё место приземлилась ядовитая клякса магии, её брызги иссушили тела химер. Я побежал вдоль стены, по ней растекались зелёные капли, под ударами света выгорали узоры.
Заговорщики собрались на середине каменной платформы в круге света, отсекавшего тени. Сухощавый Овелодри, дородный Алвер… и ещё двое, сцепившиеся в драке. На меня, растопырив лапы, прыгнула химера. Я нырнул под клыкастую морду и шагнул в тень, прошёл сквозь животное, передёрнувшись от накатившей тошноты.
В сердце света мой меч пылал тьмой, тянулся ко мне щупальцами-тенями. Отчаянный прыжок – и я уже выхожу из его искусственной тени, вырывая его из груди Теталарда. Рядом Овелодри и Алвер, тощий и толстый, оба вполоборота ко мне.
Кого ударить мечом?
Самого опасного.
Ударом вверх рассекаю бок и грудину Овелодри, пинком отправляя Алвера в гущу химер. Волшебный свет гаснет, возвращая мне тени и власть. Рывком сквозь теневой мир добираюсь до поднимающегося Алвера и на выходе ударом рукояти отправляю его в беспамятство.
Ударяю в затылок одного из дерущихся. Едва успеваю различить безумный взгляд Садора Эрджинбрасского, прежде чем кулаком ломаю ему нос.
– Убийца! – Садор вцепляется в меня.
Скрипят подчиняющиеся ему камни, взвиваются, целясь в меня заостряющимися краями. Булыжники охватывают стопы. Я не могу шагнуть и войти в тень. Ещё удар по носу Садора и ещё, тот воет, камни качаются, падают. Пригнувшись, ударяю Садора под дых, он заваливается на меня, хлестнув седыми прядями с брызгами крови.
В спину ударяет камень. Стиснув зубы, отвожу меч и всаживаю в бок Садора. Камни падают на пол. Визжат, рычат химеры. Из пола выскальзывают руки и обвивают ноги Садора. Получив энергию, которая расходовалась на борьбу стен с камнями и поддержание внешнего охранного периметра, духи рвутся на помощь.
Липкая тёплая кровь струится с меча по руке. Металлический запах перебивает остальные.
– Будь… ты… – хрипит Садор, – проклят…
Ноги хоть и под камнями, но их уже ничего не держит. Поднимаясь, отступаю, позволив телу Садора упасть на трупы химер и безвольные булыжники.
Наши с императором химеры слабее и уже в меньшинстве, но принимаются грызть потерявших управление вражеских.
– По-моги, – слабо зовёт кто-то.
Я оглядываю копошащихся зверей. В углу, зажимая живот, сидит Хобл. Слабо машет красной рукой. Безоружный, взгляд плывёт… Оскальзываясь, перешагивая химер, иду к нему.
– Ты должен… – бормочет Хобл, – осторожнее… там… я… предупредить… Опасно… ещё здесь… Ами…
Глаза его закатываются, но грудь вздымается. Сердце ёкает от жалости: он ведь нормальный был, почти друг.
И с ним можно договориться о показаниях против Галлардии. Отложив меч, я снимаю рубашку и прикладываю к его животу. Тончайшая забрызганная алым ткань мгновенно пропитывается кровью. Потянув Хобла, устраиваю его на полу.
– Духи, кто-нибудь, помогите.
Служитель дворца выныривает из пола верхней половиной тела.
– Он нужен императору, – как можно увереннее говорю я. – Зажимай рану.
В тёмных глазах духа вспыхивают алые огоньки, он перехватывает рубашку и надавливает.
Так, теперь надо проверить императора.
Вызвать целителя ему и Хоблу…
Глубоко вздохнув, провёл мокрой от крови рукой по волосам. Усталость придавливала к полу, чрезмерное использование магии отзывалось мерзким колючим гудением во всём теле. Но надо продолжать, у меня слишком много дел, чтобы падать без сил.
***
Пол мелко дрожал. Одна из чашек съехала к чайнику и беспрестанно, точно виброзвонок, дзенькала о него. Никого, кроме меня, этот звук, похоже, не раздражал. Я бы сочла, что у принцессы стальные нервы, если бы она не исколола все пальцы за вышивкой. Но у неё хоть какое-то занятие, а я не знала, куда себя деть, как вести себя в обществе двух подчёркнуто спокойных женщин.
Ну ладно принцесса, которую могли взять в жёны для закрепления права на престол, но даже императрица в этот трудный час являла собой образец царственного величия.
После того, как забрызганный кровью Раввер исчез в тенях, императрица взяла со столика книгу, вернулась в своё массивное резное кресло, напоминавшее трон, и стала читать. Взгляд точно скользил по страницам.
Принцесса украдкой посмотрела на мать, вздохнула и сменила нитку в иголке.
Мне хотелось выть. Палец стрельнуло болью, я выдернула его изо рта: на фаланге остались синеватые отпечатки зубов. Подскочив с диванчика, прошлась вдоль стены, стараясь не думать о том, какое впечатление произвожу на венценосное семейство: ни осанки у меня, ни манер, ещё и походка из-за нервов и непривычно длинного платья оставляла желать лучшего.
Я ждала, что мне раздражённо прикажут «Сядьте» или что-нибудь в этом духе, но нареканий не было. Наверное, сочли моё поведение простительным. Я запустила пальцы в волосы.
«Только бы всё было хорошо, – развернулась и опять пошла вдоль стены. – Только бы всё обошлось».
Страшно представить, что случится, если император умрёт: если власть захватят, Раввер станет преступником. А если его убьют раньше? Или ранят? Я внимательно осмотрела браслет: цел. Украдкой покосилась на императрицу: она читала с преувеличенным вниманием, даже слегка шевелила губами.
В ушах звенело. Шатнувшаяся на меня Лена стала оседать. Я обхватил её, и пальцы утонули в чём-то тёплом и влажном.
«Откуда вода?» – промелькнула мысль, а потом стало доходить, складываться: и выстрел, и падение Лены, и это тёплое влажное – кровь.
Браслет треснул. Скрежет разрыва металла пробрал до костей. Ужас леденящей изморозью прошёл по нервам, перехватил дыхание, сжал всё внутри.
Я поднял взгляд: из тени на стене смотрел Амильяр Вларлендорский, следующий после Эоланда кандидат в главы рода. Между нами и его лицом вдруг возникло дуло пистолета. Я отшатнулся, проворачиваясь, утаскивая Лену под прикрытие дверей.
Не думать о том, что она может умереть!
Бахнул оглушительный выстрел. Я отсёк нить, через которую магия текла Амильяру, запоздало сообразив, что это обречёт его на бесконечное заточение в мире теней.
Не бояться!
Безвольная Лена выскальзывала из рук, и всё остальное вылетело из мыслей. Краем сознания я отметил появление дворцовых слуг. Мне безумно хотелось и страшно было взглянуть на браслет: если трещина прошла по всей длине, то это конец. Горло стиснуло, в груди будто намораживался лёд.
Подхватив Лену на руки, я шагнул в спальню. Нырнувших за кровать лекарей просить о помощи бессмысленно – моя конфликтная им магия в крови Лены.
В крови, которая течёт сквозь мои пальцы.
Не думать о смерти!
Мой браслет вибрировал на руке, и больше всего на свете я боялся, что женский браслет соскользнёт с руки Лены и звякнет об пол.
В несколько шагов я оказался у постели, опустил Лену на белое одеяло. По нему поползли красные пятна. Бледное лицо Лены по цвету сливалось с подушкой. Ужас душил. Меня трясло так, что клацали зубы.
– Лечите, – хрипло потребовал я. Посмотрел в расширившиеся глаза императора. – Лечите!
– Раввер… – прошептал император.
Браслет на моей руке заскрипел, я всем телом ощутил, как он дальше трескается. Сердце оборвалось, падало в бездну…
***
Шею вдоль позвонков тянуло, но эти ощущения обрывались, словно дальше спины не было. Грудь и живот, прижимающиеся к постели, были. Ноги были. А спины нет.
Щека утопала в мягкой подушке с запахом чего-то цитрусового.
Веки тяжёлые, будто на замок запертые. И словно некто невидимый этот замок отпер, я раскрыла глаза. Свет ослепил. Зажмурилась, отдалённо осознавая, что эти простые действия отняли слишком много сил. От усталости закружилась голова.
Отдышавшись, я осторожно приоткрыла глаза. Свет был не ахти каким ярким, всего один светильник горел рядом с постелью. В золотистом полумраке разглядела склонённую на постель голову, длинные чёрные пряди с проседью. Сомкнутые в замок руки, словно их обладатель молился.
Знакомые руки.
Но волосы… я потянулась к растрёпанным прядям. Вздрогнув, Раввер приподнял голову. Его взгляд сфокусировался и посветлел, но всё внимание привлекали серебристые пряди, тянувшиеся от висков, от макушки.
«Зачем ты мелирование сделал?» – попыталась произнести я.
– Тсс, – Раввер приложил палец к моим губам и сел на край постели.
Глаза закрывались, но я стоически держала их открытыми.
– Всё в порядке, – прошептал Раввер. – Мы со всеми разобрались, ты в безопасности. И… спасибо, ты сняла проклятие.
Какие же тяжёлые веки. Как медленно двигались мысли. Медленно-медленно я осознала сказанное. Уточнила сиплым шёпотом:
– Совсем?
– Да. – Раввер придвинулся ближе и поцеловал в висок. – Совсем.
– Тогда… – я с трудом облизнула сухую губу, – подтверждай брак. Прямо сейчас.
Отодвинувшись, Раввер внимательно на меня посмотрел. Усталость тянула в сон, но я ещё барахталась:
– Я… хочу быть… уверена… что ты меня… не прогонишь…
Неужели я это сказала? Мыслям мешали седые пряди в волосах Раввера. Что с ним случилось? И почему я не могу пошевелиться?
– Придётся немного подождать, – прошептал Раввер в ухо. – Но я ни за что тебя не прогоню.
Вот зачем я подала ему такую мысль? Вдруг передумает?.. Тьма избавила меня от необходимости сожалеть об опрометчивых словах.
***
Лёжа с закрытыми глазами, я слушал дыхание Лены. Она очнулась, значит, дальше пойдёт на поправку. От сердца отлегло. А ведь я обещал императору, что, едва это случится, вернусь к делам. Хотя разумнее было разобраться с делами до того, как Лена пришла в себя.
«Хочу быть уверена, что ты меня не прогонишь», – всплыли в памяти её слова и снова резанули по сердцу.
Это насколько надо не верить в себя и в меня, чтобы такое подумать. Впрочем, я Лене ничего, кроме освобождения от брака, не обещал…
Мотнул головой, стараясь взбодриться, сосредоточиться на службе, с которой надо разобраться прежде, чем Лена снова очнётся.
– Дух, – позвал я.
Из стены вышла женщина в простом тёмном платье.
– Присмотри за ней, – велел я и, пожав руку Лены, встал. – Если она проснётся, зови меня.
За пределами спальни дворец утопал в солнечном свете. Высокие окна пропускали его так много, что после полумрака я чувствовал себя почти слепым. И ни единого звука, мёртвая тишина. До конца разбирательств длорам, даже придворным, вход сюда ограничен.
Спустившись на этаж, я прошёл по залитому солнцу коридору к кабинету императора. Постучал.
– Входи, – донеслось глухое.
Вошёл. Всё ощущалось странно, оторвано от реальности, словно во сне: и до мелочей знакомый кабинет, и иссушённый временем император за большим столом, и я сам, по жесту морщинистой руки усевшийся в кресло.
– Безмерно рад видеть своего министра внутренних дел во вменяемом состоянии, – проворчал император. – Ты надолго почтил меня своим присутствием или опять в сиделки переквалифицируешься?
С точки зрения разума он абсолютно прав: следить за Леной могли духи – и лучше меня, ведь они не засыпали у кровати. С точки зрения чести император тоже в своём праве: я поклялся служить, несмотря ни на что.
Но сердце отрицало все эти доводы. Тянуло назад, к Лене, снова ждать её пробуждения.
Я молчал. Император смотрел хмуро. Но его недовольство ограничится ворчанием и привычными циничными шутками.
У него не было иного выбора, кроме как смириться с моим решением признать брак с Леной.
У меня не было иного выбора, кроме как пропускать мимо ушей его ворчание – оно не принципиально.
– Мне очень жаль, что некоторое время я не мог выполнять свои обязанности. – Я помедлил, думая, напоминать ли о том, что Лену мы представим иномирной аристократкой, так что формально брак будет равным.
Для меня он точно равный, ведь я знаю, что длоры отличаются от простых людей лишь властью над источниками магии.
– Что вы решили с заговорщиками? – Я предпочёл сменить тему.
– Все четыре сына Садора Эржинбрасского замешаны в заговоре, не только Мьёр и Вальдас, которым ты снёс головы. Остальные следили, чтобы к дворцу не приближались военные и полиция. После их казни главенство в роде Эржинбрасских перейдёт младшей ветви.
Я кивнул. Куда интереснее узнать об участии в заговоре Эстара Мондербойского – племянника сводной сестры императора Сарсанны и её мужа, министра науки и новых технологий. Неужели сдаёт вездесущая Сарсанна? За Сабельдой не доглядела, за Эстаром, похоже, тоже.
Бередить раны императора не хотелось, но как министр внутренних дел я должен знать:
– Что с Эстаром Мондербойским?
– Ввязался по глупости. – Губы императора болезненно дрогнули. Наверное, у него случился долгий неприятный разговор с Сарсанной, которая наверняка пыталась доказать, что я должен был не голову мальчишке отрубать, а провести воспитательную беседу. – Из-за карточного долга. Овелодри многих так поймал.
– И Теталарда в том числе, – глухо произнёс я.
– Да… К счастью, Овелодри отличался педантичностью и вёл учёт долгов. В числе должников был убитый Какики. Возможно, Овелодри и ему предлагал присоединиться к заговору.
– Из семьи Овелодри ещё кто-нибудь участвовал?
– Боюсь, точно это узнать мы не можем. По закону всё чисто. Но в министерствах ни одного из Овелодри больше не будет.
Я кивнул, снова задаваясь вопросом: кого набирать на освободившиеся места?
– Алвер втянул в дело племянников, – мрачно продолжил император. – Их сегодня казнят… На пост военного министра пришлось назначить Вериндера.
– У него сердце…
– У меня тоже, – император стукнул кулаком по столу. – Галлардцы до сих пор не ответили на моё письмо. Возможно, нас ждёт жесточайшая война, а у меня три десятка освободившихся высоких постов. Ещё и ты в няньки записался.
– Я займусь делами.
– Займёшься, да. – Император схватил золотую ручку и стал крутить в пальцах. – Тебе придётся обойтись без заместителя. Иностранными делами вместо Овелодри заведую я. О Вериндере уже сказал.
– Кто-нибудь из семьи Теталарда участвовал в заговоре?
– Кажется, только он так вляпался. Но за остальными теперь тоже глаз да глаз нужен.
– Понятно, – вздохнул я.
– Я их всех выставил из твоего министерства.
Повисла пауза. На душе было тошно, но я наконец набрался смелости спросить:
– Как Хобл?
– Неплохо. Это он смог предупредить о твоём аресте.
«И пытался предупредить, что Амильяр среди напавших и может ударить из тени», – невольно вспомнив, что этот ублюдок сам теперь тень в мире теней, я передёрнулся.
– Хобл дал показания, что зачинщиком покушения был агент Галлардии, о чём я им написал. – Император постучал ручкой по столу. – Надеюсь, они достаточно удовлетворены приобретениями в Черундии, чтобы предпочесть войне мир и закрытый процесс по делу о покушении.
– Надеюсь, они согласятся. Армию нужно проверить и перепроверить, собрать реальные данные о состоянии дел. Но… – я забарабанил пальцами по подлокотникам. – Не уверен, что угроза скандала и возможное недовольство соседей попыткой вас убить покажутся Галлардии веским поводом для прекращения войны.
– Это может быть благовидным предлогом завершить войну, – император крутил ручку в пальцах. – Конечно, возможным недовольством соседей можно пренебречь. И репутацией можно пренебречь, ведь победителей не судят, но в армии Галлардии полно своих Алверов. В их министерстве свои Овелодри и Теталарды. Война изматывает не только нас.
– Полагаете, они столкнулись с нехваткой ресурсов?.. – Я смотрел в прищуренные глаза императора. Поморщился, поражаясь тому, как медленно ворочаются мысли. – Если бы им хватало ресурсов на нормальную войну, они бы не устроили этот заговор.
– Я очень на это надеюсь, Раввер. Я об этом молюсь, потому что если ошибся в расчётах, и их попытка убрать меня – лишь дерзкий план, который позволили попробовать по принципу «вдруг получится», то Алверию мы вряд ли сохраним независимой.
Из пола вынырнул привратный дух, протянул императору большой конверт, обращённый печатью вверх. С лица императора ушли все краски, потемнели глаза. И голос дрогнул:
– Ответ Галлардии.
Я стиснул подлокотники. Сердце билось где-то в горле, пока император дрожащими пальцами взламывал печать, вскрывал конверт и освобождал из его плена плотные белоснежные листы с витиеватыми гербами Галлардии.
Я не дышал, пока взгляд императора скользил по строкам. Быстро-быстро, иногда возвращаясь. Император выдохнул и обмяк в кресле:
– Галлардцы согласны прекратить войну, если мы останемся в текущих границах и выплатим контрибуцию.
Вдохнув и выдохнув, я спросил:
– Вы согласны?
– Конечно, – император схватился за ручку, постучал ей по столу. – Хотя поторговаться стоит. Да, попробую уменьшить сумму выплат.
Император в своём репертуаре. Улыбнувшись, я спросил:
– Могу я идти?
– Да-да, – отмахнулся император и постучал ручкой по губам. – Мне надо подумать.
Судя по взгляду, он уже воспарил в мир двусмысленных фраз, системы сдержек и противовесов, многогранных ценностей и разменных монет в виде территорий и сфер влияния. Император любил политику и, мне кажется, если бы старость не вынуждала его меньше заниматься делами, мы бы не дошли до этого заговора и поражения в войне.
Покинув кабинет, я бесшумно закрыл двери. Стоял, размышляя, куда идти. Поглаживал трещину на браслете – напоминание об ужасе, но и прямое доказательство того, что Лена поправляется…
Развернулся и оторопел от неожиданности: ко мне приближался Лавентин с толстой папкой под мышкой. Бледный и лохматый, он вместо приветствия спросил:
– Как ты выдерживаешь на этой службе?
Неужели его, пока я сидел возле Лены, пристроили в какое-нибудь ведомство?
– Не знаю, как-то само получается, – осторожно ответил я.
Лавентин потряс огромной папкой:
– Я за эти несколько дней, что занимаюсь поиском заговорщиков, столько гадостей о длорах узнал, что волосы дыбом встают.
Волосы у него и так всегда дыбом. Только взгляд совсем несчастный. Работа соглядатая не для него. Ну как ему не помочь?
– Я поговорю с императором о том, что твоё дело – наука.
– Да-да, – закивал Лавентин.
– Сейчас император занят, так что можешь оставить отчёт духам и идти домой. Думаю, тебя ждут.
– Саша в карете, так что…
– Вот и сходите куда-нибудь, – я вспомнил о пристрастии его жены к непотребному оголению ног. – А лучше возвращайтесь домой.
И вытащил увесистую папку из рук Лавентина. Благодарно кивнув, он поспешил прочь. Я открыл его обширные отчёты. Мда… похоже, Лавентин собирал все-все, даже самые маленькие, грешки вроде быстрого оформления документов родственникам. Кажется, значение пословицы «рыба водится в мутной воде» ему непонятно… или Лавентин её вовсе не знает?
Хотел спросить, но Лавентина уже и след простыл.
– Дух, – я протянул папку возникшему из стены слуге. – Передашь императору, когда он закончит с ответом Галлардцам… Где Хобл?
– На первом этаже. В малой гостевой комнате.
Кивнув, я отправился к почти другу.
Сторожили Хобла духи, пропустившие меня без вопросов.
В нос ударил запах лечебных трав. Хобл полулежал на большой кровати. Солнечные лучи высвечивали золотые надписи на корешках книг, сложенных на столике в невысокую пачку.
– Рад видеть тебя в добром здравии, – слабо улыбнулся Хобл. Взгляд надолго задержался на моих волосах. – Как жена? Прости, что не успел предупредить об Амильяре.
– Поправляется.
Садясь в кресло возле постели, я старался не думать об Амильяре, превратившемся в бесплотную, отягчённую сознанием тень. Запертый в призрачном мире, лишённый человеческой формы, бессильный, он будет бродить там долгие годы, а может и до скончания веков. Слишком страшное наказание даже за попытку убийства и участие в заговоре против императора.
– Хочешь спросить, как я ввязался в это дело? – Хобл приподнялся и дрожащей рукой подтянул подушку. На лбу проступили капельки пота. – Или император рассказал?
– Не рассказал. Он сейчас занят.
– А ты? – Он всё смотрел на мои волосы.
– Должен быть занят. Мне бы хотелось узнать подробности. Ты вроде не увлекался карточными играми.
– Как показала практика, карточные игры – это не только бездарно потраченное время, но и отличный способ укоротиться на размер головы. – Поняв, что шутки я не оценил, Хобл продолжил серьёзно. – Они взяли в заложники мою дочь и внуков. Ты же знаешь, род её мужа лишился магии, все они остались без защиты. А муженёк её… – Хобл брезгливо поморщился. – На него и рассчитывать не приходилось.
– Почему ты не дал знать мне? Прямо, без двусмысленных намёков.
– Боялся, что рядом находится скрытый иллюзией Теталард. Или что вместо тебя передо мной он. Совет уехать мне бы простили, а рассказ о заговоре уже нет. За мной следили, хотя… Думаю, ты понимаешь, что между императором и семьёй я выберу семью. Когда императору сообщили, что ты готовил заговор и скрылся при попытке ареста, мне удалось незаметно околдовать одного из секретарей, тот написал и доставил предупреждение.
Хобл сцепил пальцы. Мы помолчали. Хобл снова заговорил:
– Предыдущее покушение на императора тоже было акцией галлардского агента, – он злорадно усмехнулся. – Овелодри думал, его присутствие в ландо императора вынудит галлардцев отложить покушение, а они швырнули бомбу. Он до последнего клялся отомстить за угрозу его драгоценной жизни.
В памяти смутно мелькнул крик Овелодри «Как они посмели?!», кажется звучавший в тот роковой день.
– Раввер…
Я поднял взгляд от пола.
– Раввер, – Хобл подался вперёд. – Сейчас я не могу остаться на посту, но через полгода ты замолвишь за меня словечко перед императором? Пусть я не так сильно предан императорской семье, но со службой справляюсь.
– Думаю, ты сможешь вернуться раньше, чем через полгода… Да, конечно замолвлю. – Я поднялся. – Ладно, не буду мешать. Тебе нужно восстанавливать силы.
– Согласен, – хитровато улыбнулся Хобл.
Неужели понял, что я спешу к Лене? Вроде не должен…
По пути к Лене я никого не встретил. Странно идти, размышлять и не отвлекаться на разговоры разной степени срочности. Жутковато.
Я бесшумно шагнул в полумрак спальни. Глаза быстро привыкли к тусклому освещению. На ходу сбрасывая одежду, я приблизился к постели. Лена спала. Я приподнял тонкое одеяло и оглядел напитанную магией повязку на спине. Сердце сжалось. Боли Лена чувствовать не должна, магия восстановит тело так, что шрама не останется. А мне хотелось кричать от этой несправедливости – это я должен был прикрывать её, не наоборот! – пусть даже всё получилось к лучшему.
Забравшись в постель, я подвинулся к Лене. Ощутил тепло её кожи, её дыхание на лице. Соседняя подушка зашевелилась, над Лениными волосами появилась треугольная мордочка химеры Лавентина.
Зажмурившись, я покорно ждал прикосновения крыльев, чтобы провалиться в сон без кошмаров.
***
Первое, что я увидела при пробуждении – лицо Раввера. Он лежал рядом, подперев щёку рукой, и смотрел.
– Как самочувствие? – Погладил меня по обнажённому плечу.
В спину вернулись ощущения, чуть ниже лопаток тянуло слабым онемением и слегка чесалось. В остальном… вроде как при обычном пробуждении.
– Хорошо, только… – прикрыла глаза, чтобы не видеть его реакции. – Мне бы в порядок себя привести. В уборную сходить, умыться, все дела…
Матрац шелохнулся от его движения.
– Я помогу, – Раввер коснулся моей руки. – Ты ещё слишком слаба, чтобы передвигаться самостоятельно.
– Меня ранило, да? – я открыла глаза.
Раввер пристально смотрел сверху вниз:
– Да. – Скользнул пальцами по щеке. – Прости, что не защитил.
– Главное – всё обошлось, – я перехватила его руку и сжала.
Тепло его кожи, казалось, охватило всю меня, отогрело. Сердце сладко защемило. Эмоции были такими яркими и ослепительными, что я зажмурилась. Раввер подхватил меня на руки, и я уткнулась в его обнажённую грудь. Его забота казалась чем-то диким и невероятным. Мельком подумалось, не сон ли это, потом пришло смущение, потом… удовольствие.
Очень приятно позволить чужим рукам управлять тобой, поставить в ванную, гладить вместе с потоками воды. «Неужели это происходит на самом деле?» – удивлялась я, наблюдая, как Раввер вспенивает мочалку.
Я ещё не поверила в происходящее, когда мягкая пена и волокна мочалки заскользили по коже. По руке, по ладони, между пальцев. Снова по руке, плечу. Вокруг опоясывающей рёбра повязки.
Тёплая вода, ласковые прикосновения, сосредоточенный взгляд Раввера, сама его близость волновали до безумия. Но стоять оказалось неожиданно трудно, я с радостью села на край ванной. Раввер опустился на колени и взял мою ногу.
«Он сейчас вымоет меня всю, я буду чистая-чистая… самое время для подтверждения брака», – эта мысль опалила нестерпимым жаром, к щекам прилила кровь. Раввер пристально посмотрел на меня, и показалось, увидел эту мысль в моём взгляде. Смесь стыда и желания вскипела в крови. Я трусливо зажмурилась.
Движение пенистой мочалки по ноге остановилось, голос Раввера звучал тревожно:
– Ты в порядке?
Я кивнула.
– Тебе нужно поспать, – Раввер стал быстро намыливать мои ноги. – Отдых сейчас лучшее лекарство.
Подтверждение брака откладывалось… стало до ломоты обидно, что всё срывается из-за какой-то идиотской слабости. Но возразить не хватало сил. Лишь тоска распирала грудь. А Раввер быстро закончил с намыливанием и поднял меня под струи воды. Я прижалась к его груди, облепленной мокрыми прядями.
Так хотелось сказать, что никакая усталость мне не помешает, но это желание тонуло в вязком смущении. Я же сейчас не в полубеспамятном состоянии, чтобы требование срочно подтвердить брак выглядело нормально.
Шуршание воды прекратилось.
– Лена, – Раввер погладил меня по спине. – Ты как себя чувствуешь?
– Хорошо, – прошептала ему на ухо. – Только слабость немного.
– Со временем пройдёт.
Выбравшись из ванной, Раввер снова подхватил меня на руки и поставил на пол. Сушильщики набросились на нас одновременно, но между нами протиснуться не удалось, и я, вдыхая запах кожи Раввера, гадала, почему он так тесно прижался: боится, что я упаду, или наслаждается нашей близостью? Судя по физической реакции, ему точно приятно.
А может и не придётся ничего откладывать?
Щекотные сушильщики продолжали ползать, мой с особым пристрастием обсосал повязку на рёбрах. Раввер отступился, позволяя окончательно нас высушить. В висках гулко колотился пульс, я смотрела на ключицу Раввера, не осмеливаясь снова попросить.
Он подхватил на руки, от неожиданности я чуть не вскрикнула. Обняла за шею, решившись не отпускать, пока не поймёт, что я настроена серьёзно.
Но уложив меня на постель, Раввер не попытался уйти – лёг рядом, натянул на нас одеяло.
– Спи, – прошептал.
– Не буду, – упрямо отозвалась я. – Ты больше не проклят.
– Ты ранена.
– Я поправляюсь…
Мы посмотрели друг другу в глаза и застыли.
– Мне кажется, или ты не привык, что женщины настаивают на близости? – прошептала я.
Щёки захлестнуло жаром, но я продолжала смотреть Равверу в глаза.
– Лена, то, что ты не чувствуешь боли в ране, не значит, что всё зажило. Я боюсь навредить. Лучше подождать ещё пару дней, тогда…
– А я боюсь, что всё это окажется сном или завтра тебя ранят. – Положила руку ему на грудь. – Или ты передумаешь.
Взгляд Раввера смягчился:
– Не передумаю… Кажется, именно с тобой мне дано обрести семью.
Внутри стало тепло-тепло. Всё дрогнуло в пелене навернувшихся слёз, я быстро прошептала:
– Мне тоже.
Раввер прижался лбом к моему лбу, запустил пальцы в волосы и, нервно усмехнувшись, заметил:
– Не время плакать. Всё хорошо…
Тёплые губы коснулись моего лба, закрывшихся глаз, скул, носа, губ…
«Только бы не останавливался…» – подумала я, отвечая на поцелуй, и сосредоточилась на ощущениях: осторожные прикосновения Раввера и моё нетерпеливое царапанье его плеч. Боли в спине я не чувствовала и хотела почувствовать, как Раввер придавливает меня своим телом, но он едва прижимался. Впрочем, и лёгкие скользящие прикосновения друг к другу распаляли. И поцелуи – казалось, Раввер решил зацеловать меня всю. Так ласково и приятно, что я наконец забыла о спешке и проблемах, о том, что его в любой момент могут забрать, и просто наслаждалась моментом.
«Мой», – думала я, взахлёб целуясь с Раввером.
«Мой», – понимала, сгорая в его осмелевших руках.
«Только мой», – поверила в миг, когда брак наконец был подтверждён, и Раввер замер на мне, тоже наслаждаясь этим моментом.
– Всё, – прошептал он, продолжая движение, – теперь только смерть нас разлучит.
Печальные мысли резанули душу, но дыхание Раввера щекотало ухо и шею, горячее тело прижималось ко мне, закрывая от всего мира, вытряхивая все мысли – и дурные, и хорошие, кроме одной: он рядом…
Открыв глаза, я не удивилась, обнаружив полулежавшего рядом Раввер за чтением многостраничного письма.
– Служба? – уточнила хрипловато.
Не открываясь от чтения, Раввер погладил меня по волосам:
– Дела семейные. Мать Эоланда требует спасти несчастного мальчика.
– Какого мальчика?
– Эоланда.
– Он вроде взрослый. – Я приподнялась на локте.
– Она так не считает. Его жену убил Амильяр, самого Эоланда я лишил магии, и он, когда его стали втягивать в заговор… В общем, ему хватило ума сбежать к маме. Теперь она требует, чтобы я вернул Эоланду силу. И извинился за грубость. И назначил ему содержание в четыре раза больше прежнего. И проследил, чтобы он не связался с какой-нибудь вертихвосткой. А ещё лучше, чтобы взял его к себе жить и присматривал за ребёнком. И всё это на четырёх листах расписано. – Раввер рассеянно улыбнулся. – Какая потрясающая наглость. Это письмо просто образец нахальства.
– И много у тебя таких родственников?
– Хватает… у нас.
Внутри дрогнуло от этого «нас». Я подобралась к Равверу и уткнулась в бок. Была бы кошкой – замурлыкала бы от удовольствия. Раввер гладил меня по волосам, по плечу. Пальцы бережно скользнули вдоль бинта на спине.
– Ничего не болит, – прошептала я.
Жар накатывал тягучими волнами. Пальцы Раввера двинулись вдоль позвоночника. Я прогнулась, по телу пробежала дрожь.
– Думаю, дела семейные подождут, – сипло прошептал Раввер.
– Подождут… – улыбнулась я.
***
Молния громогласно вспорола тучи. Крупные капли барабанили по стеклу, змеились, уползая вниз. Ветер придавливал к земле кусты, выплёскивал воду из декоративного пруда.
Снова громыхнуло. Я оглянулся: обняв подушку, Лена спала так крепко, что не слышала грозы.
Не слышала, как я уходил на собрание к императору.
Впервые за много дней я вздохнул свободно и мог прислушаться к ощущениям.
Подумать о жизни.
Я словно остановился передохнуть после долгого изматывающего бега.
Один на один с собой.
Осмотрел себя особым магическим зрением, снова убеждаясь, что проклятия больше нет, и я свободен от смертоносных пут.
Вспышка молнии ударила в глаза, ослепив свирепой белизной.
Война с Галлардией пока закончена.
Виновные в заговоре наказаны.
Исчезновение магии у двух родов получило официальное обоснование.
Обязанности в министерствах перераспределены. Новые служащие настолько перепуганы крутыми мерами против длоров, занимавших посты до них, что некоторое время можно надеяться на их благоразумие.
Но дел ещё много.
Как сказал император мне, ещё ребёнку, изъявившему желание стать не его тенью, а министром: «Власть – не удовольствие, не привилегия. Это тяжелая, выматывающая работа». Кажется, только теперь, остановив безумные бег, я понял всю глубину этих слов. Понял, что эта тяжесть может сломать.
Я сжал скрытый рукавом родовой браслет. Мысленно повторил: «Я женат». И это больше не казалось проклятием, обузой или досадной необходимостью. Я, пусть в это страшно поверить, но женат счастливо. И именно из-за этих чувств мне легко и радостно, словно с плеч упала неподъёмная тяжесть, а из груди выгребли наваленные туда камни.
На душе светло и чисто, как станет в изнывающем от непогоды саду за окном, когда минует буря.
***
От того, что химера завтракала с нами, Раввер был явно не в восторге, но молчал. Я подбрасывала сидевшей в тарелке зверюшке кусочки хлеба и тонко нарезанные ломтики мяса. Химера презабавно путалась в крыльях, урчала и обтирала мордочку о салфетку.
Раввер отложил вилку с ножом. Кашлянул.
– У меня серьёзный разговор
Улыбка сползла с моего лица, сердце провалилось куда-то далеко.
Что опять случилось-то? Я мысленно перебрала события последних дней: вроде Раввер не выглядел слишком озабоченным, а моё обучение манерам шло вполне успешно.
Вилка в моей дрожащей руке стала позвякивать о тарелку. Раввер накрыл рукой мою ладонь.
– Лена, не бойся. Ничего опасного.
Я выдохнула.
– Во-первых, – Раввер поглаживал мою руку, – речь идёт о брачном времени. Это две недели, которые даются каждому служащему после заключения брака.
Это у них медовый месяц так называется?
– У нас их не будет? – тихо спросила я.
– Не совсем. – Раввер взял салфетку и сложил пополам. – После всех этих волнений и перестановок император хотел бы узнать реальное положение дел в стране. Он попросил меня объехать Алверию. Инкогнито. Вместе с тобой, разумеется, – он продолжал складывать салфетку. – Официально мы будем в загородном имении, на практике – везде. По пути никаких официальных визитов и мероприятий, служебные письма только в крайних случаях. А ты смогла бы познакомиться со страной. Настоящей страной, а не только столичным обществом.
Объехать магическую страну? Залезть в каждую её щель? Да ещё так, что Раввера постоянно дёргать не будут?
– С радостью! – я приподнялась на стуле. Вспомнила о манерах, села, расправила плечи. – С удовольствием посмотрю Алверию.
Бесшумный облегчённый выдох Раввера вызвал улыбку: так забавно, что он, такой грозный и страшный, об отношениях переживает прямо трепетно. И это безумно приятно.
Но то, что Раввер продолжал сворачивать и разворачивать салфетку, намекало на продолжение разговора.
– Что-нибудь ещё? – Краем глаза заметив подбиравшуюся к тарелке химерку, отдала ей остатки хлеба.
– Знаю, у тебя не слишком хорошие отношения с родными…
Сердце ёкнуло, я стала слушать внимательнее.
– …но о твоём переезде в мой мир, наверное, им надо сообщить.
– Это возможно? – По спине бежал холодок, и я сама едва сдерживалась, чтобы не начать мять салфетку.
– Лавентин сказал, что вдвоём пройти в твой мир мы можем. Ненадолго. Так что если хочешь…
Я не хотела. Только выглядеть перед Раввером бессердечной дочерью тоже не хотелось. И предупредить о переезде надо из вежливости, но… Родной мир представлялся чем-то чёрным, мрачным, злым, а уж то, что случилось перед появлением здесь… Злость захлестнула меня, я решительно посмотрела на Раввера и спросила:
– А есть у вас какие-нибудь средства, которыми можно навсегда лишить мужчину… мужской силы?
Раввер приподнял брови:
– Есть. Но кого и зачем?
Рассказывать о Валерии Кирилловиче противно, но… я ведь не смогу спокойно жить, постоянно думая, а не навредил ли он кому-нибудь после меня. К тому же я не убить его предлагаю, а просто… обезопасить девушек.
Вздохнув, я принялась объяснять, зачем мне такое средство нужно. К счастью, Раввер сразу согласился помочь разобраться с бывшим начальником. Причём согласился с таким выражением лица, что Валерию Кирилловичу я посочувствовала… почти.
***
Ливень обрушивался с неба, пенил и пузырил лужи. Моя куртка, которую держал над Леной, хлопала, точно крыло. Мы бежали по опустевшей улице её странного шумного мира, поднимая фонтаны брызг, оба мокрые с ног до головы, и это безумно весело, хотя мы опаздывали к порталу.
Совершенно новые ощущения – бежать под дождём и радоваться без веских причин, просто потому, что… хорошо. В ярких ощущениях утопали впечатления об этом необычном месте. Да и какая разница, что здесь и как, если Лена улыбается так широко, что на щеках появились ямочки. Капли залетали под куртку, оседали брызгами на её лице, но как же Лена улыбалась…
Мы ввалились в холл. Вспышка молнии высветила лицо Лены. В грохоте ливня было совсем не слышно, как с нас потоками стекала вода. Тонкое местное платье облепило Лену и казалось прозрачным.
Я огляделся проверить, не смотрит ли на неё охранник, но его не было. Неужели сбежал? Наше появление в запертой на выходные конторе его шокировало, но это не повод бросать службу!
Размышления об охраннике напомнили о ползавшем на коленях бывшем начальнике Лены, которого мы с огромным трудом нашли, но я вышвырнул гадкие мысли из головы, чтобы спокойно утонуть в потемневших глазах Лены, а затем и в поцелуе…
Браслет завибрировал. Я неохотно отпустил прильнувшую ко мне Лену, поцеловал её в лоб и, взяв за руку, повёл в каморку, где уже открывался портал в наш мир. Наконец-то. Все несовершенства родного мира блекли в сравнении с кошмарным устройством этого. Не понимаю, что здесь вызвало у Лавентина восторг, а его бормотания по этому поводу было не разобрать.
Хорошо, что Лене больше нравится у нас…
***
Я сделала всё, что должно, и с каждым метром пути, который карета проделывала в сторону особняка Раввера, воспоминания о доме, Валерии Кирилловиче и совершенно не огорчившихся моему отъезду родителях угасали, освобождая от страхов и застарелой боли.
Портал открывали из здания, в которое впервые призвали меня. Вернувшись сюда навсегда, я сбросила мокрую одежду старого мира, переоделась в платье основательницы рода Вларлендорских и почувствовала себя на своём месте, по-настоящему дома. Оставалось только захватить химеру, вещи и умчаться в свадебное путешествие.
За окошком кареты мелькали дома, я стиснула ладонь Раввера. Обернулась. Он задумчиво смотрел в стенку кареты. Сердце защемило.
– Тебя что-нибудь тревожит? – Сердце ёкало от страха, что тень неприязни к моему технологическому миру падёт и на меня.
Пожав плечами, Раввер качнул головой и, переплетая свои пальцы с моими, улыбнулся почти грустно:
– Не могу поверить, что еду в отпуск.
– Это не совсем отпуск, – облегчённо усмехнулась я, – так что можешь не верить.
Раввер улыбнулся шире, во взгляде появился весёлый блеск:
– Да, ты права. Могу спать спокойно: я по-прежнему на службе.
Мы улыбались друг другу, в груди потеплело, пальцы Раввера поглаживали мою ладонь.
Карета резко остановилась.
– Выходи, предатель! – взвизгнула какая-то женщина. – Длор Раввер Вларлендорский, выходи немедленно!
Мученически закатив глаза, Раввер попросил:
– Посиди здесь, я сейчас.
Платье моё почти приличное по местным меркам, так что сидеть в карете, пока моего мужа оскорбляют, я не стала. Следом за Раввером спрыгнула на землю.
– Верни моему мальчику магию! – сухощавая женщина с безумным взглядом практически повисла на уздечке запряжённого в карету ящера.
Бледный Эоланд ссутулился за матерью, через её плечо испуганно глядя на Раввера.
– Мама, не надо.
– Надо! – топнула она, давя широким подолом на ящера. Ткнула пальцем в Раввера. – Как ты посмел оставить моего сына, твоего потенциального наследника, без магии? Какой ты после этого глава рода?
Глядя на Эоланда, Раввер погладил круп ящера:
– Эоланд, я знаю, что ты приходил ко мне, подбрасывал улики, подлил в мою воду яд…
– Это всё отговорки! – отмахнулась буйная мамаша, а Эоланд присел, быстро покосился на меня и снова уставился на Раввера, пролепетал:
– Я не специально, я в уплату карточного долга.
– Это не просто покушение на главу рода, – продолжал Раввер, – но и участие в заговоре против императора. О чём его не поздно уведомить. Правда, после этого ты рискуешь укоротиться на размер головы…
Эоланд с его матерью синхронно позеленели.
– Ты… ты… – чуть не заикалась она.
– Благодаря мне Эоланда не судили. Это всё, что я могу сделать для него из родственных чувств и гордости главы рода. Но давать магию тому, кто из-за карточного долга пытался меня убить…
– Эоланд бы не стал, он хороший мальчик!
– …не собираюсь. И это не обсуждается. Воспитайте из него мужчину, тогда поговорим.
Мать Эоланда начала багроветь, снова топнула:
– Не смей оскорблять моего сына, он… Да он в тысячу раз лучше тебя, достойнее, – она ухватила сына за руку и попыталась вывести из-за своей спины, но Эоланд, с ужасом глядя на Раввера, упирался, – ты только посмотри на него: какая стать, какой характер. Он длор, истинный длор! И он достоин магии…
Такими темпами мы никогда в путешествие не отправимся…
Над воротами взвился трёхглавый костяной дракон и, склонившись к оцепеневшей мамаше, прорычал:
– Покиньте охраняемую территорию.
Раввер ошеломлённо смотрел на своего привратного духа. Острые зубы черепов блестели в страшном оскале, глаза полыхали алым. Сжав ладонь Раввера, я потянула его к карете. Секунду он медлил, словно собирался что-то сказать родственникам, но махнул на них и помог мне забраться внутрь, запрыгнул сам.
Едва дверца захлопнулась, ящеры тронулись. Мать Эоланда кричала вслед, но слов было не разобрать. И слава богу.
Притягивая меня к себе, Раввер засмеялся:
– Мне нравится эта форма привратного духа.
– С некоторыми нашими родственниками иначе нельзя, – я успела уткнуться ему в грудь и один раз вдохнуть лавандово-дождевой запах, когда карета снова остановилась.
Тут же она вздрогнула под тяжестью привешенного на задник сундука. И ещё одного. С писком и визгом химера забила крыльями по двери. Пришлось Равверу наклониться и открыть. Химера юркнула внутрь, обиженно фыркнула на нас и уселась на противоположное сидение. Укладываясь, точно не вполне довольная местом кошка, она посверкивала на нас глазками-бусинками.
– Мы не могли взять тебя с собой, Соня, – сдерживая улыбку, ответила я.
Сквозь закрытую дверцу проникла человеческая голова привратного духа:
– Всё готово. Герб убрали. Вот необходимые документы. – Немыслимо изогнув руки, он протянул в окошко шкатулку. – Казначей перевёл деньги в несколько банков на ваши подложные имена. Триста серебряных положил наличными к документам. Всё как вы просили.
Отстранившись от меня, Раввер принял увесистую шкатулку, поставил рядом с Соней. Та демонстративно отвернулась и свернулась калачиком.
– Счастливого пути, – улыбнулся привратный дух и исчез.
Карета покатилась к запасным воротам. Я прикрыла глаза, создавая на ней иллюзию другого цвета и формы. И так сделаю несколько раз по пути через столицу: и практика мне, и польза делу.
Раввер сжал мою руку. Судя по несколько растерянному выражению лица, он снова пытался осознать невероятный факт: он уезжает на почти отдых.
В окно падал свет, мерцал на седине в волосах Раввера, играл бликами в его глазах.
Улыбка растягивала мои губы. Улыбка расцветала на губах Раввера. Мы одновременно потянулись друг к другу.
Оказывается, целоваться в карете не слишком удобно, так что мы быстро перешли на объятия. Я склонила голову на плечо Раввера.
Химера спала. Раввер гладил мою ладонь. За окном роскошные особняки сменялись домами попроще, совсем лачугами, промышленными зданиями, лачугами и, наконец, полями и лесами.
Вместе с любимым мужчиной я ехала узнавать свой новый волшебный мир…
Ночник уменьшил сияние ещё немного, и личико Алеса растворилось в полумраке спальни. Угадывались только очертания малыша под одеялом.
Сейчас такой маленький, а глазом моргнуть не успеешь, и вымахает в широкоплечего парня, уедет учиться, как старший брат… Вздохнув, я осторожно прикрыла дверь.
Лампы в ночном режиме едва теплились, их жёлтое сияние придавало роскошному убранству камерный уют. Живой дом дремал, и казалось, я слышала его мерное дыхание.
Мысленно перебрала список вечерних дел:
Подготовить комнаты для друзей моего старшего, Наэлана.
Проверить церемонное платье для представления Маэры ко двору.
Ответить на письма родственников.
Рассортировать личные письма Раввера по важности.
Всё сделала. Можно ложиться, но…
Вскинув руки, я потянулась долго и с удовольствием. Прикрывшись ладонью, зевнула. Усталость обволакивала меня, тянула уйти в спальню, сбросить домашнее платье и забраться в огромную постель, но я хотела дождаться Раввера, узнать из первых рук, чем закончилось совещание по изменению трудового законодательства.
В библиотеку, что ли, сходить? Кивнув своим мыслям, направилась туда. В тишине шуршание подола домашнего платья казалось почти громким.
Завтра будет торжественный и суетный день, много встреч и разговоров, умных и не очень обсуждений, и, конечно же, парад нарядов в честь открытия весеннего бального сезона. Представление Маэре предстояло грандиозное, многие девушки мечтали дебютировать именно в этот день, ведь этот бал не принято пропускать, в отличие от осеннего, закрывающего официальный придворный сезон.
Дверь в спальню Маэры была приоткрыта. Я пошла медленнее, опасаясь разбудить шелестом платья. Из-за двери послышался всхлип. Сердце ёкнуло.
Торопливо подойдя, я постучала:
– Маэра, ты в порядке?
– Да, – отозвалась она дрожащим голосом.
Она уже взрослая девушка, и врываться к ней в комнату не следовало, даже если очень хотелось. Я прижалась лбом к прохладной двери.
– Маэра, можно войти?
Пауза казалась бесконечной. Я не дышала.
– Да, мам, можно.
Выдохнув, вошла в тёмную спальню. Здесь не горел даже ночник, и тьма скрыла от меня лицо и фигуру Маэры.
– Можно зажечь свет? – ощупью отыскивая спинку кровати, попросила я.
– Да.
Затеплились светильники. В их тусклом сиянии было отчётливо видно, как лежавшая на кровати Маэра утирает слёзы с покрасневшего, припухшего от рыданий лица.
В груди болезненно сжалось. Я села в изножье.
– Маэра, что случилось? Ты плохо себя чувствуешь? Тебя кто-нибудь обидел?
– Ну кто меня обидит, мам? – нервно усмехнулась она и вытерла набежавшую слезинку.
Да, при таком папе девочке вряд ли что-нибудь грозит, но… Я накрыла её горячую руку ладонью и тихо спросила:
– Что случилось?
Её чёрные, как у Раввера, глаза влажно блестели, губы подрагивали.
– Я… я боюсь сделать что-нибудь не так на церемонии. Это ведь большая честь, мне открывать представление девушек, а я… Вдруг не получится, и я опозорю вас с папой?
Украдкой выдохнув, я старалась сохранить сочувствующее выражение лица:
– Ты много тренировалась, разбуди тебя ночью – и ты прекрасно станцуешь.
Маэра вновь усмехнулась. Я гладила её горячую руку, задевая кружево на рукаве сорочки:
– Но даже если вдруг ошибёшься, мы по-прежнему будем любить тебя, а Раввер устроит трёпку всякому, кто посмеет напомнить тебе о промахе.
– Но не придворным дамам.
– А им трёпку устрою я.
Вскинув брови, Маэра задумалась на секунду. Нахмурилась:
– У меня не получится.
– Почему?
Ещё подумав, Маэра со слезами в голосе ответила:
– Потому что боюсь. Волнуюсь. Я обязательно допущу ошибку.
Взяв её за плечи, я твёрдо произнесла:
– Разрешаю тебе допустить ошибку. И Раввер разрешает.
Она так жалобно смотрела на меня. А я не знала, что сказать. Мне тоже было страшно при первом официальном представлении ко двору, но это происходило так давно, и столько всего было после, что все те переживания сейчас казались невероятно глупыми…
Но Маэре шестнадцать, и для неё это невероятно важное событие. Не зная, что ещё сказать, я напомнила:
– Ты много тренировалась, ты сделала всё от тебя зависящее, чтобы всё прошло наилучшим образом. Сейчас самое время успокоиться и хорошенько поспать.
– Недостаточно просто тренироваться, нужно… иметь способности. А мне кажется, у меня способностей к танцам просто нет. – Маэра прижала ладонь к груди.
– У меня тоже нет, что не помешало мне пройти все необходимые мероприятия и танцевать на всех императорских балах с тех пор, как меня представили ко двору. Маэра, дорогая, единственное, что может тебе помешать – твой собственный страх.
Дверь открылась шире. Фыркая, Соня побрела к кровати, опираясь на шесть растопыренных крыльев. Глаза химеры решительно блестели. Уже старушка, Соня по-прежнему улавливала у жильцов дома бессонницу и являлась на помощь.
– Да, хорошо поспать тебе просто необходимо, – исподлобья глядя на Маэру, протянула я.
У неё подрагивали губы.
– Мам, тебе было страшно перед первым балом?
– Смертельно, – я наклонилась и утёрла слёзы с её щёк. – Но Соня не позволила мне долго предаваться страданиям, за что на следующий день я была ей крайне благодарна.
Вздохнув, Маэра кивнула:
– Пожалуй, ты права, – она легла.
Подсадив к ней Соню, я накрыла обеих одеялом. Постояла немного, глядя, как мутнеет взгляд дочери и опускаются веки. И когда её дыхание выровнялось, погасила свет.
Выходя из спальни, невольно улыбнулась: какими важными в возрасте Маэры кажутся все эти балы…
– Хозяин вернулся, – шепнул привратный дух.
Подхватив подол, я поспешила к главному входу. В холл мы шагнули одновременно с Раввером. Густая седина в чёрных волосах отливала золотом. Раввер выглядел усталым, но, заметив меня, улыбнулся, раскинул руки, и я бросилась ему на грудь. Знакомый запах лаванды, мускатного ореха и немного дыма успокаивал.
– Как прошёл день? – прошептал Раввер. – Наэлан приехал? Маэра нервничает?
– Наэлан приедет завтра, почти перед балом. Задержался у Нерландийских. Маэра переживает, конечно, но с ней Соня. А у тебя как дела? Поправку об увеличении минимально допустимого возраста приёма на работу детей приняли?
– Да. О пособиях договориться пока не удалось.
Закусив губу, я упиралась лбом в грудь Раввера. Он гладил меня по спине.
Этот мир не очень-то хотел меняться для простых людей к лучшему, но менялся: потихоньку, мелкими уступками, складывающимися в большие изменения.
– У тебя получится, – повторила я уже не знаю в который раз.
– Конечно, – согласился Раввер, обнимая меня за плечи. – Ты ужинала?
– Да. Но посижу с тобой, – я обняла его за талию.
Мы направились к парадной лестнице, блестевшей золотыми перилами. В объятиях Раввера так уютно шагать по нашему дому.
– Я так по тебе соскучилась.
– Завтра я весь день в твоём распоряжении.
– Хорошо, – прошептала я с улыбкой. – Как хорошо.
Император Алверии его величество Авалор VII
Самый долгоживущий правитель в истории Алверии, скончался в возрасте 117 лет. Последний представитель рода Гринаров.
Старший сын в семье. Его невеста умерла, случайно выпив предназначенный ему яд. В убийстве оказался виновен младший брат Авалора, мечтавший получить престол. Скандал удалось замять, но мать будущего императора заставила своего младшего сына выпить яд, чтобы на корню пресечь борьбу за престол.
Второй невестой уже императора стала принцесса Галлардии. Но из-за политических интриг вместо династического брака случилась трёхлетняя война за новые колонии в Черундии.
Нестабильность ситуации и давление со стороны Галлардии мешало брачным переговорам. Подходящую жену император нашёл только к тридцати пяти годам, тайно. Принцессу Охтандии – Стеллари – привезли в Алверию по подложным документам, в то время как Галлардские пираты с неофициального благословения своих властей грабили все корабли, следовавшие с континента в империю.
Для Стеллари Алверия сразу стала домом, несмотря на проблемы и опасности. Радость материнства она смогла познать только благодаря Элинсару Вларлендорскому, раскрывшему заговор: в доставляемые во дворец продукты подмешивали яд, едва не сделавший императора бесплодным.
К сожалению, первенец венценосного семейства погиб от рук террористов. Несмотря ни на какие усилия, больше сыновей у императора не было ни от жены, ни от любовниц. Принцесса не могла наследовать магию рода, и император пообещал жить как можно дольше, чтобы заботиться о дочери.
Длор Хобл Нерландийский, начальник полиции
Вернулся на службу через три недели после отставки и проработал там же до глубокой старости. Первые несколько лет длоры относились с пониманием к его категорическому нежеланию войти в положение и закрыть на что-нибудь глаза, а потом как-то привыкли. Но в приватной обстановке часто ворчали, что дружба с министром внутренних дел плохо влияет на длоров.
То, что заговорщики фактически взяли в заложники семью Хобла, оказало на него неизгладимое впечатление, и с тех пор он хорошо заботился о безопасности родных. Иногда может даже слишком хорошо, но результат трепетного оберегания ему нравился.
Длор Эоланд Вларлендорский
Усилия его матери по доведению Раввера до белого каления увенчались успехом: Раввер согласился дать Эоланду искру магии и небольшое содержание при условии, что тот пройдёт офицерские курсы на континенте. Целый год Эоланд с мамой были головной болью Охтандских военных.
Слово Раввер сдержал, благо с мощностью магии на одну искру ничего не натворишь, и поселил настырных родственников подальше от столицы. Эоланд жил в провинции до самой смерти матери. После чего скоропалительно женился на дочери коммерсанта. Жена заботилась о нём не хуже мамы, так что он был вполне счастлив, хотя и любил за бокальчиком вина повздыхать о том, каким хорошим главой рода он мог бы стать, если бы не обстоятельства.
Лена и Раввер Вларлендорские
Знание об истинном происхождении длоров сделало политику Раввера ещё более социально направленной, а благодаря поддержке жены у него всегда находились силы отстаивать свою позицию.
Его ненавидели и любили, но независимо от этого он до последнего следовал детской мечте так изменить Алверию, чтобы её правителей не надо было защищать от её же народа.
Лена исполнила давнюю мечту любить и быть любимой. Её стараниями Раввер наладил отношения с остальными членами семьи. Из неё вышла такая идеальная жена главы рода, что о её иномирном происхождении, к её огромной радости, скоро забыли.
И жили они долго и счастливо.