В 1946 году, вскоре после войны, Клер Бошан Рэнделл отправляется в Шотландию, чтобы провести там второй медовый месяц. Во время войны ее муж Фрэнк служил в Британской армии офицером, а она медсестрой. Теперь разлука позади, и молодая пара строит планы на будущее. Но их счастье длится недолго: Клер входит в круг стоящих камней и исчезает.
Первый, кого она видит, придя в себя, — это человек в мундире английского офицера восемнадцатого века, поразительно похожий на ее мужа. В этом, впрочем, нет ничего удивительного, ведь капитан Джонатан Рэнделл — далекий предок Фрэнка. Однако в моральном отношении этот садист-бисексуал по прозвищу Черный Джек не имеет ничего общего со своим потомком. Спасаясь от него, Клер попадает в руки шотландских горцев, избегающих встречи с капитаном по своим собственным причинам.
Чтобы не достаться Черному Джеку, Клер вынуждена выйти замуж за молодого горца Джейми Фрэзера. Она соглашается на этот брак в надежде убежать, снова войти в каменный круг и вернуться к Фрэнку, но постепенно влюбляется в Джейми.
Помимо истории странного двоебрачия Клер, книги серии «Гостья» рассказывают о восстании якобитов во главе с принцем Чарли и о поражении горных кланов. После разгрома при Каллодене шотландцы бегут в Новый Свет, обещающий стать для них не менее опасным, чем Старый. Автор раскрывает различные нюансы и моральные проблемы путешествий во времени.
В сюжете задействованы сотни персонажей, как реальных, так и вымышленных. Одна из самых интересных фигур — лорд Джон Грей, с которым нас впервые знакомит роман «Стрекоза в янтаре». Будучи гомосексуалистом во времена, когда за это могли повесить, он поневоле хранит множество тайн. Лорд Джон — человек чести и способен на глубокие чувства, не всегда взаимные.
Книги из серии о лорде Джоне по времени и кругу лиц соответствуют циклу о Гостье, но центральным персонажем в них является сам лорд Джон.
Немецкая речь Грея, улучшавшаяся большими скачками, оказалась, однако, недостаточно хороша для поставленной перед ним задачи.
В конце долгого, скучного дождливого дня, заполненного бумажной работой, он услышал в коридоре громкий спор, а затем в дверях его кабинета с извиняющимся видом возник капрал Гельвиг.
— Майор Грей? Ich habe ein kleines Englisch problem.
Сказав это, капрал юркнул обратно, как угорь в ил, а майор Джон Грей, представитель Британии в Первом Ганноверском пехотном полку, неожиданно для себя сделался судьей в трехсторонних прениях между английским рядовым, проституткой-цыганкой и пруссаком-трактирщиком.
Гельвиг назвал это «маленькой английской проблемой», но проблема, на взгляд Грея, заключалась как раз в недостатке английского.
Трактирщик изъяснялся на местном диалекте с такой скоростью, что Грей понимал едва ли одно слово из десяти. Рядовой, скорее всего знавший по-немецки только «йа», «найн» да пару фраз для переговоров с безнравственными женщинами, до того разъярился, что и родной-то язык наполовину забыл.
Что до цыганки, которой недостающий зуб не прибавлял очарования, то в грамматическом отношении ее немецкий примерно равнялся познаниям Грея, но словарь был куда богаче и красочнее.
Сдерживая обеими руками спотыкающуюся речь англичанина и красноречие пруссака, Грей целиком сосредоточился на цыганке — но, стараясь вникнуть в смысл ее повествования, он упускал факты.
— …и эта свинья английская сует свой… (незнакомое разговорное выражение) мне в… (цыганское слово). А потом…
— Она сказала, что это будет стоить шесть пенсов, сэр! Да, сказала! А потом…
— И эти свиньи занимались своей мерзостью под столом и перевернули его и ножка сломалась и посуда побилась даже большое блюдо стоившее мне шесть таперов на ярмарке Святого Мартина и мясо упало на пол а когда я хотел его спасти собаки покусали меня а эти двое продолжали совокупляться точно грязные хорьки А ПОТОМ…
Грею наконец удалось добиться согласия, потребовав, чтобы все три стороны предъявили все деньги, которые у них в наличии. После драматического закатывания глаз, пантомим, изображавших поиски кошелька, и долгого рытья в карманах на столе появились три кучки серебра и меди. Грей перераспределил их, руководствуясь исключительно весом и стоимостью металла, поскольку в деле участвовали денежные знаки по меньшей мере шести государств.
Цыганка, помимо денег, носила также золотые серьги и грубое, но массивное золотое кольцо. Учтя это, Грей подвинул две примерно одинаковые кучки ей и рядовому, которого, как выяснилось, звали Боджером.
Трактирщику досталась несколько более объемная доля, после чего Грей свирепо нахмурился и показал большим пальцем себе за плечо — берите, мол, деньги и убирайтесь, пока я еще не потерял терпения окончательно.
Они убрались, и Грей, запомнив на будущее особо цветистое цыганское проклятие, спокойно вернулся к прерванной корреспонденции.
Грей обмакнул перо и продолжил:
На этом месте ему пришлось переложить перо в левую руку, чтобы почесать себе ляжку, поскольку в настоящий момент на нем под бриджами было надето как раз местное изделие. Кальсоны, чистые и не зараженные паразитами, были, однако, сшиты из грубого холста, и большое количество картофельного крахмала делало их крайне неудобными в носке.
Приложив к письму свою печать в виде полумесяца, Грей придвинул к себе стопку рапортов, раскрыл книгу и начал методически вносить в нее сведения о смертях и случаях дезертирства. Вспышка дизентерии унесла за последние две недели более двадцати солдат.
Мысль об эпидемии оживила в его памяти перлы цыганского красноречия. В пассаже цыганки упоминались кровь и кишки, хотя кое-какие тонкости он, кажется, упустил. Может быть, она и на него хотела наслать эту хворь?
Грей помедлил, вертя в пальцах перо. Довольно странно, что эпидемия случилась в холодное время года — такие поветрия присущи скорее жаркому лету. Канун зимы чреват обычно воспалением легких, простудой, инфлюэнцей и горячкой.
Он не верил в порчу, зато в яд вполне мог поверить. Проститутка легко может отравлять своих клиентов… но зачем?
Он проверил другую пачку рапортов. Об увеличении числа грабежей или пропажи личных вещей не сообщалось ничего, хотя товарищи умерших солдат сразу бы заметили нечто подобное. Все веши покойников распродавались с аукциона, вырученные деньги шли на уплату долгов, а остаток — если что-то оставалось — отсылался родным.
Грей пожал плечами и выбросил это из головы. Смерть и болезни следуют за солдатом всегда, невзирая на время года и цыганскую порчу. Хотя рядового Боджера, пожалуй, стоило бы предупредить: пусть следит за тем, что он ест, особенно в обществе женщин легкого поведения.
На дворе снова пошел дождь, и стук капель, в оконные стекла в сочетании с шелестом бумаги и легким поскрипываньем пера нагонял приятную дрему. Чьи-то шаги на деревянной лестнице вывели Грея из этого уютного состояния.
Капитан Стефан фон Намцен, ландграф фон Эрдберг, просунул в дверь свою красивую белокурую голову, машинально пригнувшись под притолокой. У его спутника, бывшего примерно на фут ниже ростом, таких затруднений не возникло.
— Чем могу служить, капитан фон Намцен? — встав из-за стола, спросил Грей.
— Со мной здесь герр Бломберг, — ответил по-английски Стефан, указывая на маленького кругленького нервного человечка. — Он просит вас одолжить ему вашу лошадь.
— Которую? — к собственному удивлению, осведомился Грей. В такой ситуации скорее подобало бы поинтересоваться, кто такой герр Бломберг или зачем ему лошадь.
Впрочем, первый вопрос в любом случае был бы излишним. Герр Бломберг носил на шее массивную золотую цепь с семиконечной звездой. Эмалевая миниатюра в середине этой звезды представляла некую историческую сцену. Серебряные пуговицы и пряжки на башмаках герра Бломберга свидетельствовали, что он человек состоятельный, но цепь указывала еще и на то, что он лицо должностное.
— Герр Бломберг — бургомистр этого города, — объяснил Стефан, излагавший все и всегда строго по порядку. — Ему нужен белый жеребец, чтобы найти и уничтожить суккуба. Как ему стало известно, у вас есть такой конь, — завершил Стефан, хмурясь в адрес того, кто мог разгласить эти сведения.
— Суккуба? — повторил Грей, выделяя, как всегда, наиболее для себя важное.
Герр Бломберг, не владевший английским, это слово явно узнал. Он закивал, тряся старомодным париком, и разразился пылкой речью, сопровождая ее жестами.
С помощью Стефана Грей понял, что в городе Гундвице произошел недавно ряд таинственных и тревожных событий. Многие мужчины заявляли, что во сне к ним является демон в женском обличье. Когда это дошло до сведения герра Бломберга, один человек успел умереть.
— К несчастью, это был один из наших, — по-английски добавил Стефан, не меняя интонации, и поджал губы, показывая, как это для него неприятно.
— Из наших? — Из слов Стефана Грей понял пока лишь то, что покойный был солдатом.
— Из моих, — с еще большим неудовольствием уточнил Стефан. — Пруссак.
Под началом ландграфа фон Эрсберга состояло триста ганноверских пехотинцев, набранных в его владениях и снаряженных за его счет. Капитан фон Намцен, кроме них, командовал еще двумя эскадронами прусской кавалерии, а временно ему подчинялась также артиллерийская батарея, где все офицеры скончались от дизентерии.
Грей хотел бы узнать подробности о внезапной смерти пруссака, а главное, о посещениях демона, но его расспросы прервал герр Бломберг, становившийся все более беспокойным.
— Скоро стемнеет, — заметил он по-немецки. — Кому хочется угодить в открытую могилу при такой-то погоде?
— Это верно, — неохотно признал Стефан. — Было бы ужасно, если бы ваш великолепный скакун сломал ногу. Пойдемте лучше немедленно.
— А что такое с-суккуб, милорд? — Том Берд клацал зубами — в основном от холода. Солнце давно уже село, дождь усилился. Офицерская шинель Грея начинала отсыревать, тонкая куртка молодого камердинера промокла насквозь и прилипла к телу, как обертка к говяжьей ноге.
— Кажется, дух женского рода, — ответил Грей, избегая более точного слова «демон» — он не желал пугать парня без надобности. Ворота кладбища зияли перед ними, как разверстые челюсти, и тьма за воротами выглядела как нельзя более зловеще.
— Лошади привидений не любят — это всем известно, милорд, — усомнился Том, обхватив себя руками и держась поближе к Каролюсу. Тот, словно в знак согласия, замотал гривой, еще больше обрызгав Грея и Берда.
— Ты ведь не веришь в привидения, Том? — Грей, стараясь говорить с шутливой бодростью, убрал с лица прядь мокрых волос и пожелал про себя, чтобы Стефан поторопился.
— Во что я верю, милорд, это дело десятое. Что, если эта призрачная леди верит в нас с вами? И чей это дух? — Фонарь в руке Берда трещал под дождем, несмотря на закрытые стенки, и выхватывал из мрака лишь смутные очертания парня и лошади. Поблескивающие время от времени глаза придавали этой картине сверхъестественный оттенок.
Грей отвернулся, высматривая Стефана с бургомистром, которые ушли собирать людей с заступами. У харчевни, чуть видной в конце улицы, наблюдалось какое-то движение. Стефан поступил мудро. Мужчины, хорошо нагрузившиеся пивом, пойдут на такое дело скорее, чем трезвые.
— Это, собственно, не совсем дух, — промолвил он. — Немцы верят, что суккуб… э-э… способен вселяться в тело недавно умершего человека.
Том посмотрел в чернильный мрак кладбища и снова на Грея.
— Да ну?
— Ну да, — ответил Грей.
Берд надвинул шляпу на лоб и поднял воротник, крепко держась за повод. Теперь на его круглом лице был виден только рот с недвусмысленно опущенными вниз углами.
Каролюс топнул ногой и потряс головой. Он, не возражая как будто ни против дождя, ни против кладбища, тем не менее начинал беспокоиться. Грей потрепал его по шее, с удовольствием ощутив под рукой плотную холодную шкуру и твердые мышцы. Каролюс повернул голову и любовно дохнул ему в ухо.
— Скоро уже, — успокоил его Грей, запустив пальцы в мокрую гриву. — Так вот, Том. Когда придет капитан фон Намцен со своими людьми, вы с Каролюсом очень медленно пойдете вперед. Води его по всему кладбищу, идя в нескольких футах перед ним, но повод не натягивай.
Смысл этого распоряжения заключался в том, чтобы Каролюс не споткнулся о надгробие и не упал в яму — Том, идущий впереди, должен был сделать это раньше него. В идеале, как Грею дали понять, коня следовало пустить на кладбище одного и предоставить ему бродить среди могил на свое усмотрение, но ни Грей, ни Стефан не подвергли бы драгоценные ноги Каролюса такому риску.
Грей предложил подождать до утра, но герр Бломберг был непреклонен. Суккуба нужно найти без промедления, сказал он. Грей все больше любопытствовал, но ему сказали только, что рядового Кёнига обнаружили мертвым в казарме со следами на теле, не оставляющими сомнений в причине смерти. Что за следы такие, хотелось бы знать?
Благодаря классическому образованию он читал о суккубах и инкубах, но его приучили смотреть на такие вещи как на средневековые папистские суеверия вроде святых, разгуливавших с собственными головами в руках, или статуй Богоматери, чьи слезы исцеляют болящих. Отец его был рационалистом и приверженцем естествознания, твердо верившим в логику природных явлений.
Однако за два месяца на чужбине он узнал, что немцы — очень суеверный народ, суевернее простых английских солдат. Даже Стефан носил на себе фигурку какого-то языческого божества, чтобы защитить себя от удара молнии, и пруссаки, судя по поведению герра Бломберга, придерживались сходных верований.
Землекопы уже шагали по улице с факелами и громким пением. Каролюс фыркнул и насторожил уши — Грею говорили, что он обожает парады.
Стефан внезапно вырос из мрака. Его лицо под полями шляпы выражало довольство.
— Что, майор, готовы?
— Да. Ступай вперед, Том.
Землекопы, в основном рабочий люд с лопатами и кирками, переминались позади, наступая друг другу на ноги. Том, выставив вперед фонарь, как жук усики, сделал несколько шагов и остановился, натянув повод.
Каролюс стоял как вкопанный, отказываясь трогаться с места.
— Говорил я вам, милорд, — немного приободрился Том. — Лошади привидений не любят. У моего дяди была старая упряжная кляча, так она, бывало, мимо кладбища ни ногой. Объезжать приходилось за два квартала.
Стефан издал недовольный звук и сказал, задрав подбородок:
— Это не призрак. Это суккуб. Демон. Совершенно другое дело.
— Daemon? — с большим сомнением в голосе повторил один из рабочих, уловив английское слово. — Ein Teufel?
— Демон? — подхватил Том Берд и посмотрел на Грея взглядом человека, которого предали.
— Н-да, что-то в этом роде, — смущенно кашлянул Грей. — Если, конечно, такие создания вообще существуют, что сомнительно.
Упорство лошади заставило призадуматься всю честную компанию. Люди топтались, поглядывая обратно в сторону харчевни.
Стефан, не снисходя замечать признаки малодушия в своих рядах, хлопнул Каролюса по шее и сказал ему что-то ободряющее по-немецки. Конь всхрапнул, но остался на месте, хотя Том Берд продолжал потихоньку дергать его за повод. Зато он повернул свою громадную голову к Грею, отчего Том не устоял на ногах, упустил веревку, выронил фонарь и шлепнулся задом в грязь.
Землекопы при этом зрелище расхохотались и воспрянули духом. Несколько факелов уже погасло из-за дождя, и все порядком промокли, но во многих карманах нашлись обшитые козьей шкурой фляжки, и владельцы предложили их Тому в качестве подкрепляющего, а затем пустили по кругу.
Грей тоже глотнул крепкой сливянки, передал флягу другому и принял решение:
— Я сяду на него верхом.
Не дав Стефану возразить, он ухватился за гриву и вскочил на широкую конскую спину. Привычная тяжесть всадника, по-видимому, успокоила Каролюса: подозрительно настороженные белые уши снова встали торчком, и конь довольно охотно двинулся вперед.
Том, приободрившись, подобрал волочащуюся веревку, землекопы хрипло грянули «ура» и повалили следом за Каролюсом в зияющие кладбищенские ворота.
На кладбище оказалось гораздо темнее, чем представлялось снаружи. И гораздо тише: шутки и болтовня сменились тревожным молчанием — его нарушали только ругательства, когда кто-то спотыкался впотьмах о могильный камень. Грей слышал, как стучит дождь по его шляпе и шлепают по грязи копыта Каролюса.
Напрягая зрение, он пытался рассмотреть, что лежит за пределами бледного круга, который отбрасывал несомый Томом фонарь. Было черным-черно, и Грея, несмотря на шинель, пробирал холод. Сырость усиливалась, от земли поднимался туман — Грей видел, как белые завитки клубятся вокруг сапог Тома, пропадая на свету. Туман собирался вокруг мшистых камней на заброшенных могилах, похожих на расшатанные зубы.
Грею объяснили, что белый жеребец обладает способностью чуять нечистую силу. У могилы суккуба он остановится, после чего могилу разроют и демона уничтожат.
Грей нашел в этой идее несколько логических противоречий, главное из которых — не считая вопроса о существовании самих суккубов и о том, какое дело может быть до них порядочной лошади — заключалось в том, что Каролюс не сам выбирал дорогу. Том очень старался не натягивать веревку, но конь все равно, как всем было ясно, шел за ним.
Вряд ли Каролюс где-нибудь остановится, пока Том продолжает идти, размышлял Грей. Из-за этой затеи они всего лишь пропустят ужин, промокнут до костей и схватят простуду. С другой стороны, если придется разрывать могилу и выполнять полагающийся в таких случаях ритуал, они промокнут и простынут еще вернее…
Чья-то рука стиснула его ногу, и Грей прикусил язык — к счастью, потому что это помешало ему вскрикнуть.
— Все в порядке, майор? — спросил Стефан, высокий и темный в своем плаще. Вместо кивера с плюмажем он для защиты от дождя надел широкополую шляпу, делавшую его менее импозантным, но более свойским.
— Разумеется, — овладев собой, сказал Грей. — Скажите, это надолго?
Фон Намцен дернул плечом.
— Пока конь не остановится, либо герр Бломберг не будет удовлетворен.
— Пока герру Бломбергу не захочется поужинать, вы хотите сказать. — Голос бургомистра, увещевающий и ободряющий, слышался где-то позади.
Из-под шляпы фон Намцена поднялось белое облачко дыхания вместе с приглушенным смехом.
— Его… решимость сильнее, чем вы полагаете. Он исполняет свой долг, заботится о благе своего города. Это может затянуться, уверяю вас.
Грей прижал пострадавший язык к нёбу, воздержавшись от необдуманных замечаний.
Стефан по-прежнему держал его за ногу чуть выше голенища. Грей не ощущал тепла из-за промозглой погоды, но пожатие этой сильной руки успокаивало… и пробуждало другие чувства.
— Конь хорош, nicht wahr?
— Просто чудо, — с полной искренностью ответил Грей. — Еще раз благодарю вас.
Фон Намцен небрежно махнул свободной рукой, но при этом удовлетворенно хмыкнул. Каролюса Грею подарил он, не слушая никаких возражений, «в знак нашей дружбы и союзничества». Сказав это, он по-братски обнял Грея и поцеловал, по обычаю, троекратно, в обе щеки и губы. Грей, во всяком случае, рассматривал это объятие как братское — до появления новых обстоятельств.
Сейчас Стефан, однако, держался за его ногу под полой шинели.
Грей посмотрел на черную глыбу церкви за кладбищем.
— Странно, что священника с нами нет. Он что же, не одобряет эту… экскурсию?
— Священник уже месяц как умер от лихорадки, die rote Ruhn. Должны прислать другого из Штраусберга, но он пока не прибыл.
Ничего удивительно, подумал Грей — французские войска, стоящие между Гундвицем и Штраусбергом, сделали бы такую поездку весьма затруднительной.
— Понятно. — Грей оглянулся через плечо. Землекопы в колеблющемся свете факелов остановились, чтобы снова подкрепиться из фляжки. — А вы-то верите в этого суккуба? — спросил он.
Фон Намцен, к его удивлению, долго молчал, а потом неуверенно повел широкими плечами.
— Мне случалось видеть… странные вещи, — ответил он наконец очень тихо. — Особенно в этих краях. И не забудьте, что солдат умер.
Пальцы напоследок стиснули ногу и отпустили.
По спине Грея прошел трепет. Он глубоко вдохнул сырой, приправленный дымом воздух и закашлялся. Пахнет могильной землей, подумал он, и пожалел, что такая мысль пришла ему в голову.
— Одного я, признаться, не понимаю, — выпрямившись, сказал он. — Суккуб — это демон, не так ли? Как же может подобное существо скрываться на кладбище, в освященной земле?
— О-о. — Фон Намцена явно удивило, что англичанин спрашивает о столь очевидных вещах. — Днем суккуб отдыхает в теле мертвеца. Если покойник при жизни был злодеем и грешником, то даже в освященной земле он демону приют обеспечит.
— Насколько же свежим должен быть этот покойник? — Возможно, для скорейшего успеха им следовало бы направиться к недавним могилам — между тем ближайшие камни, насколько мог разглядеть Грей при дрожащем фонарном свете, простояли здесь уже пару десятилетий, если не веков.
— Этого я не знаю, — признался фон Намцен. — Одни говорят, что суккуб выходит из могилы в теле усопшего, другие — что тело остается в могиле, а демон передвигается по воздуху как дух и является спящим.
Том, плохо различимый в густеющем тумане, втянул голову в плечи, чуть ли не касаясь их полями шляпы. Грей прочистил горло.
— Понимаю. А… что вы, собственно, намерены делать, если найдете подходящее тело?
На этой почве фон Намцен чувствовал себя увереннее.
— Ну, это просто. Мы вскроем фоб и пронзим сердце мертвеца железным прутом. У герра Бломберга он с собой.
Том издал нечленораздельный звук, который Грей счел за лучшее пропустить мимо ушей.
— Понимаю. — Он вытер нос рукавом. Теперь хоть голод по крайней мере перестал его донимать.
Дальше они продвигались в молчании. Бургомистр тоже умолк, но чмокающие шаги указывали на то, что землекопы, поддерживаемые сливянкой, остаются верны долгу.
— А что этот солдат, рядовой Кёниг… — заговорил наконец Грей. — Вы упоминали о следах на его теле — что это за следы?
Не успел фон Намцен ответить, как Каролюс раздул ноздри, захрапел и так мотнул головой, что чуть не задел лицо всадника. В ту же минуту Том Берд пронзительно завопил, бросил веревку и пустился бежать.
Каролюс присел на задние ноги и взвился, перескочив через мраморного ангела. Грей, не успев опомниться, увидел статую под собой в виде размытого бледного пятна с раскрытым, словно от удивления, каменным ртом.
За неимением уздечки Грею пришлось обеими руками Уцепиться за гриву, стиснуть колени и прилипнуть к коню, как репей. Позади слышались крики, но внимание наездника целиком занимали ветер в ушах и стихийная сила, несущая его на себе.
Они неслись во тьме, как пушечное ядро, то ударяясь о землю, то отскакивая. Казалось, что конь за один прыжок покрывает несколько лиг. Грей держался что было сил. Грива хлестала его по лицу, как стебли крапивы, дыхание коня — или его собственное? — заглушало все остальное.
Слезящимися глазами он разглядел вдалеке огни и понял, что они повернули обратно к городу. Грей уповал на то, что конь вовремя заметит шестифутовую кладбищенскую стену.
Каролюс действительно заметил ее и остановился, упершись ногами в грязь. Грея швырнуло ему на шею. После этого конь повернул, пробежал рысью несколько ярдов и перешел на шаг. Он тряс головой, будто желая избавиться от мешавшей ему веревки.
Грей с трясущимися ногами сполз наземь и закоченевшими пальцами нашарил повод.
— Ах ты, большущий белый ублюдок, — пробормотал он вне себя от радости, что остался жив. — Хорош, нечего сказать!
Каролюс ответил на комплимент тихим ржанием. Испуг, чем бы он ни был вызван, у него, кажется, прошел. Оставалось надеяться, что у Тома Берда дела обстоят столь же благополучно.
Грей, прислонившись к стене, подождал, когда немного уймутся сердце и дыхание. Лишь теперь он получил возможность рассмотреть, что происходит на кладбище.
Факелы на дальней стороне освещали туман красным заревом. Вся компания сгрудилась в кучку, и какая-то зловещая черная фигура в плаще приближалась к Грею сквозь белую пелену. Он вздрогнул, но это, конечно, оказался фон Намцен.
— Майор Грей! — звал капитан. — Майор Грей!
— Я здесь! — отдышавшись, крикнул майор.
Фигура изменила курс и устремилась к нему, лавируя между могилами. Чудо, что Каролюс среди стольких препятствий умудрился не сломать себе ногу или им обоим шею.
— Майор Грей! — Стефан ухватил его за руки. — Джон! Вы целы?
— Цел. — Грей ответил ему на пожатие. — Что стряслось? Как там мой слуга?
— Он в яму упал, но не есть ранен. Мы нашли тело. Труп.
У Грея дрогнуло сердце.
— Что?
— Не в могиле, — поспешил успокоить его капитан. — Он лежал на земле, прислонившись к одному из камней. Ваш денщик внезапно осветил его фонарем и испугался.
— Неудивительно. Это ваш человек?
— Нет. Ваш.
— Как так? — Грей уставился на Стефана.
Тот, с неразличимым в темноте лицом, еще раз пожал его руки и отпустил.
— Английский солдат. Хотите взглянуть?
Грей кивнул, чувствуя наполнивший грудь холодный воздух. Что ж, все возможно. Британские лагеря расположены к югу и северу от города, не дальше чем в часе езды. Люди, не занятые по службе, должны часто отлучаться в Гундвиц, где есть выпивка, азартные игры и женщины. Его, Грея, обязанности, собственно, и состоят в том, чтобы служить посредником между англичанами и немецкими союзниками.
Тело выглядело не столь ужасно, как он мог предположить. Мертвец, очень мирный на вид, сидел, опираясь спиной на колено суровой каменной матроны с книгой в руках. Ни крови, ни каких-либо признаков насилия — но Грей тем не менее был потрясен.
— Вы его знаете? — Стефан, чье лицо суровостью и четкостью черт не уступало лицам надгробных статуй, не сводил с Грея глаз.
— Да. — Грей стал на колени рядом с мертвым. — Я разговаривал с ним всего несколько часов назад.
Он приложил пальцы тыльной стороной к горлу трупа — липкому, мокрому от дождя, но еще теплому. Неприятно теплому. Грей посмотрел вниз. Бриджи рядового Боджера были расстегнуты, и наружу торчал хвостик рубашки.
— Член-то на месте, или она его откусила? — тихо спросил кто-то по-немецки. Остальные отозвались тихим, нервным смешком. Грей, сжав губы, приподнял край рубашки и с облегчением увидел, что рядовой Боджер невредим. Более чем невредим. Землекопы у него за спиной тоже испустили дружный вздох облегчения.
Грей встал, как-то сразу ощутив голод, усталость и барабанящий по спине дождь.
— Заверните его в холст и отнесите… — Но куда? Надо будет отвезти его в полк, только не сегодня. — Отнесите в замок. Том, ты где? Покажи им дорогу — пусть садовник найдет для него сарай.
— Да, милорд. — Том, сам бледный как мертвец и весь в грязи, успел уже, однако, прийти в себя. — Коня взять, милорд, или вы сами на нем поедете?
Грей, совсем забывший про Каролюса, огляделся по сторонам. Куда оно подевалось, это животное?
Один из землекопов, видимо, понял слово «конь»: все зашептались «Das Pferd» и тоже стали оглядываться, поднимая факелы и вытягивая шеи.
— Он стоит на могиле! — вскрикнул кто-то, отыскав в темноте большое белое пятно. — Он нашел демона!
Все, охваченные волнением, подались вперед. Как бы Каролюс со страху снова не пустился вскачь, подумал Грей.
Но жеребец стоял смирно и объедал промокшие венки, сваленные под внушительного вида надгробием. Камень служил общим памятником для нескольких семейных могил, одна из которых, судя по венкам и взрыхленной земле, была совсем свежая. Грей при свете факелов без труда прочел высеченную на камне надпись.
БЛОМБЕРГ, гласила она.
В замке Ловенштейн, несмотря на поздний час, ярко горели свечи и топились Камины. Время ужина давно прошло, но Грею и фон Намцену оставили на буфете полным-полно еды. Их трапезу то и дело прерывали расспросы других обитателей замка, сгорающих от любопытства.
— Матушка герра Бломберга?! — Княгиня фон Ловенштейн прижала руку ко рту в приступе веселого ужаса. — Агата? Не могу в это поверить!
— Герр Бломберг тоже не может, — заверил ее фон Намцен, отламывая жареную фазанью ножку. — Он просто… вне себя? — Стефан, вопросительно подняв брови, взглянул на Грея и повторил уже уверенно: — Вне себя.
Так оно и было. Грей сказал бы даже «на грани удара», но полагал, что никто из немцев не поймет этого выражения, а как перевести его, он не знал. За столом все говорили по-английски из уважения к британским офицерам, коих здесь представляли кавалерийский капитан Биллмен, полковник сэр Питер Хикс и лейтенант Дандис, топограф.
— Она была святая, эта старушка, — укоризненно заметила старая княгиня, осенив себя крестным знамением. — В это невозможно поверить.
Молодая княгиня, бросив взгляд на свою свекровь, встретилась взглядом с Греем. Ее голубые глаза, и без того яркие, искрились от огня свечей, ликера и лукавства.
Княгиня вдовела около года. Ее супруг, судя по большому портрету над камином, был старше своей жены лет на тридцать. Она стойко переносила свою потерю.
— Боже, как будто нам мало французов, — с тревогой и в то же время кокетливо сказала она. — Теперь мы должны бояться еще и ночных демонов!
— Уверяю вас, сударыня, вы в полной безопасности, — галантно вставил сэр Питер. — С таким количеством бравых военных в доме…
Старая княгиня, взглянув на Грея, сказала что-то по поводу бравых военных — Грей не понял этого выражения, но ее невестка вспыхнула, как пион, а фон Намцен едва не поперхнулся вином. Капитан Биллмен дружески стукнул его по спине.
— Кстати, есть ли новости о французах? — спросил Грей, надеясь перед сном обратить разговор к более земным предметам.
— Их замечали в окрестностях по нескольку человек, — ответил Биллмен. При этом он скосил глаза в сторону дам, давая понять, что «несколько человек» — всего лишь эвфемизм. — Предполагаю, что через пару дней они двинутся на запад.
Иначе говоря, на Штраусберг, на соединение с расположенным там полком. Грей ответил Биллмену не менее многозначительным взглядом. Гундвиц стоял в речной долине, как раз на полпути между Штраусбергом и позициями французов.
— Стало быть, суккуб ускользнул от вас? — спросил Биллмен, вновь меняя разговор с тяжеловесной шутливостью.
— Я бы так не сказал, — откашлявшись, возразил фон Намцен. — Герр Бломберг, разумеется, запретить трогать могилу, но я поставил к ней часовых.
— Не сладко же им приходится, — промолвил сэр Питер, повернув голову к окну.
Даже плотные шторы, шелковые занавески и крепкие ставни не могли заглушить шума дождя и редких раскатов грома.
— Хорошая мысль, — одобрил один из немецких офицеров, говоря по-английски с сильным акцентом, но очень правильно. — Нам не нужны слухи о суккубе, бесчинствующем в расположении военных частей.
— Но что это, собственно, такое — суккуб? — осведомилась княгиня, переводя взгляд с одного на другого.
Все дружно закашляли и взялись за кубки с вином. Старая княгиня фыркнула, выражая презрение к мужской трусости, и без обиняков пояснила:
— Это демон женского пола. Она приходит к мужчинам во сне и забирает у них семя.
Молодая княгиня широко раскрыла глаза, и Грей понял, что она действительно слышит об этом впервые.
— Но зачем оно ей? Ведь демоны не приносят потомства?
Грей, перебарывая смех, поспешно глотнул вина.
— Не приносят, — подтвердил фон Намцен, немного красный, но не утративший самообладания. — Суккуб, добыв нужное… э-э… вещество, — Стефан слегка поклонился старой княгине, — вступает затем в плотский союз с инкубом, демоном мужеского пола.
Пожилая дама положила руку на образок, приколотый к ее платью.
Фон Намцен, видя, что общее внимание приковано к нему, перевел дух и остановил взор на портрете покойного князя.
— Инкуб же затем является ночью к смертной женщине, соединяется с нею, оплодотворяет ее похищенным семенем и таким образом производит свое дьявольское отродье.
Лейтенант Дандис, очень молодой и скорее всего принадлежавший к пресвитерианской церкви, выглядел так, точно его душил собственный галстук. Другие мужчины, с более или менее красными лицами, делали вид, что обсуждаемый предмет хорошо им знаком и они не находят тут ничего удивительного. Старая княгиня, задумчиво посмотрев на невестку, перевела взгляд на портрет сына, как бы безмолвно беседуя с ним.
— О-о! — Молодая княгиня прикрылась веером, который имела при себе, несмотря на домашний характер вечера. Голубые глаза, глядящие поверх веера, очаровательно моргнули, обратившись на Грея. — Вы в самом деле думаете, лорд Джон, — грудь княгини взволнованно колыхнулась, — что подобное существо бродит где-то поблизости?
Грей, не поколебленный ни глазами, ни грудью и хорошо понимающий, что этот вопрос продиктован скорее любопытством, нежели страхом, тем не менее ответил с улыбкой здравомыслящего англичанина:
— Нет, не думаю.
Ветер, словно в ответ на это еретическое замечание, налетел на замок, затряс ставнями и завыл в трубе. Вслед за этим на кровлю обрушился град, сделав разговоры на какое-то время невозможными.
Все застыли на своих местах, прислушиваясь к реву стихии. Стефан, глядя на Грея, приподнял подбородок и улыбнулся интимно, как будто ему одному. Грей улыбнулся в ответ и отвел глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как в камин из дымовой трубы с визгом свалилось что-то черное.
Женщины тут же подхватили визг — и лейтенант Дандис, кажется, тоже, хотя в этом Грей поклясться не мог.
Упавшее существо билось в пламени, наполняя комнату запахом паленой кожи. Грей инстинктивно схватил кочергу и выгреб его из огня на каменный под очага, где оно продолжало корчиться, издавая пронзительные вопли.
Подоспевший Стефан наступил на него сапогом, положив конец жуткому зрелищу.
— Летучая мышь, — произнес он спокойно. — Уберите ее.
Лакей, к которому относилось это распоряжение, подхватил обугленное тельце салфеткой, положил на поднос и вынес. Грей невольно представил себе, как эту дичь подадут утром на завтрак с гарниром из слив.
Воцарившееся молчание прервал бой часов, от которого все подскочили и разразились нервным смехом.
Дамы удалились. Мужчины проводили их, поднявшись с мест, и провели ешс некоторое время за вином и ликерами. Грей не особенно удивился, увидев рядом с собой сэра Питера.
— На два слова, майор.
— Разумеется, сэр.
К этому времени все беседовали в основном по двое или по трое, поэтому они тоже отошли в сторону, делая вид, что рассматривают статуэтку Эроса на одном из столов.
— Утром вы, полагаю, повезете тело в Пятьдесят второй полк? — Все британские офицеры, взглянув на рядового Боджера, заявили, что он не из числа их людей — стало быть, он служил под началом полковника Рюйсдейла, ставшего лагерем по ту сторону Гундвица. — Французы что-то замышляют, это ясно, — продолжал сэр Питер, не дожидаясь кивка Грея и рассеянно трогая статуэтку. — Нынче я получил рапорт от разведчика — у них наблюдается большое движение. Они готовятся выступать, но мы не знаем пока, ни куда, ни в какое время. Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы Рюсдейл отрядил чуть больше солдат для обороны Ашенвальдского моста — так, на всякий случай.
— Понимаю. Вы хотите, чтобы я доставил полковнику Рюсдейлу пакет соответствующего содержания.
Сэр Питер состроил гримасу.
— Пакет я уже отправил, но было бы неплохо, если б вы упомянули, что фон Намцен желает того же.
Грей неопределенно промычал что-то в ответ. Все знали, что сэр Питер и Рюсдейл недолюбливают друг друга — возможно, к предложению немецкого союзника полковник отнесется более благосклонно.
— Я скажу об этом капитану фон Намцену — он, думаю, возражать не станет. — Грей хотел отойти, но сэр Питер медлил, давая понять, что это еще не все. — Сэр?
Сэр Питер еще больше понизил голос.
— Возможно, княгиню следовало бы предупредить… осторожно, не вызывая излишней тревоги… что французы все-таки могу двинуться через долину. — Опустив руку на голову Эроса, он окинул взглядом комнату, полную других дорогостоящих редкостей. — Быть может, она захочет увезти свою семью в безопасное место. И припрятать кое-что из вещей. Кому нужно, чтобы вот это украшало стол французского генерала, верно?
«Это» было черепом громадного медведя — ископаемого пещерного зверя, как объяснила своим постояльцам княгиня, — стоявшим на покрытом скатертью столике. Череп покрывала золотая чеканка, вдоль морды и вокруг глазниц были вставлены полудрагоценные камни. Настоящая диковинка.
— Да, но… Вы хотите, чтобы с княгиней поговорил я?
Сэр Питер, видя, что Грей его понял, снова повеселел.
Похоже, вы пришлись ей по сердцу, Грей. Ей будет легче услышать это от вас. Кроме того, вы представитель Британии, так или нет?
— Да, конечно. — Грей был отнюдь не в восторге от поручения, но понимал, что это приказ. — Я сделаю это при первой возможности, сэр. — Он оставил всех остальных в гостиной и стал подниматься наверх.
Княгиня в самом деле отличала его — неудивительно, что сэр Питер заметил ее улыбки и томные взоры. К счастью, она и фон Намцену оказывала не меньше внимания — даже приказывала готовить для него ганноверские блюда.
На верхней площадке Грей задержался. От нее отходили три коридора, и ему каждый раз приходилось припоминать, в котором из них находится его комната. Какое-то движение слева привлекло его взгляд, и он успел заметить, как что-то шмыгнуло за высокий шкаф у стены.
— Wo ist das?[1] — спросил он резко и услышал в ответ сдавленный вздох.
Грей осторожно подошел, заглянул за шкаф и увидел маленького темноволосого мальчика. Тот зажимал обеими руками рот, и глаза у него были круглые, как блюдца. В ночной рубашке и колпачке, он явно удрал из постели. Грей узнал ребенка, хотя видел его всего пару раз. Это сынишка княгини, но как же его зовут? Генрих? Рейнхардт?
— Не бойся, — сказал Грей мальчику по-немецки, медленно и ласково. — Я друг твоей матушки. Где твоя комната?
Мальчик, не отвечая, водил глазами туда-сюда. Грей, не видя нигде открытой двери, протянул ему руку.
— Уже очень поздно. Давай поищем твою детскую.
Мальчик замотал головой так, что кисточка на его ночном колпаке задела стену.
— Не хочу. Там плохая женщина. Eine Hexe.
— Ведьма? — повторил Грей, и ему показалось, будто чей-то холодный палец прикоснулся к его затылку. — Какая же она, эта ведьма?
— Как все ведьмы, — с недоумением ответил ребенок.
— А-а. — Грей, не зная, как быть дальше, поманил мальчика к себе. — Пойдем, покажи мне ее. Я солдат и ведьм не боюсь.
— Ты убьешь ее, и вырвешь ей сердце, и поджаришь его на огне? — Мальчик вылез из своего укрытия и потрогал рукоятку кинжала у Грея за поясом.
— Возможно. Для начала надо на нее поглядеть, — Грей подхватил ребенка под мышки и взял на руки. Мальчик сразу прильнул к нему и обхватил ногами за пояс.
Темный коридор освещался только настенным подсвечником в дальнем конце, От камней шел холод, и Грей с мальчиком согревали друг друга. Дождь лил не переставая. Сквозь ставни просочилась струйка воды, мигающий фитиль освещал лужицу на полу.
Вдали прокатился гром, и ребенок крепко обвил ручонками шею Грея.
— Все хорошо. — Грей потрепал его по спинке, хотя у него самого душа ушла в пятки от неожиданности. Мальчика, конечно же, разбудила гроза. — Где твоя комната?
— Наверху. — Мальчик показал в конец коридора, где, должно быть, проходила задняя лестница. Замок был огромен, и Грей знал пока лишь маршрут, ведущий к его собственной двери. Он надеялся, что мальчику дом известен лучше, и им не придется блуждать до утра по сырым коридорам.
В конце коридора молния сверкнула снова, озарив белым светом окно, и Грей ясно увидел, что окно открыто и ставни распахнуты. Оттуда дунул ветер, сопровождаемый громом. Ставня хлопнула, окатив их обоих дождем.
— О-ой! — Мальчик уцепился за Грея, чуть не задушив его.
— Все хорошо. — Грей сказал это как можно спокойнее и перенес ребенка на одну руку, освободив другую.
Он высунулся наружу, чтобы поймать ставню, стараясь в то же время заслонить ребенка от дождя. Вспышка молнии снова сделала мир черно-белым. Ослепленный Грей заморгал, и яркие картины замелькали перед его взором. Новый раскат так походил на грохот колесницы, что он невольно поднял глаза к небу, наполовину ожидая увидеть, как среди туч мчится древний германский бог.
Молния, однако, запечатлела в его глазах не картину ночного неба, а нечто иное. Грей, проморгавшись, посмотрел вниз. Так и есть. К окну была приставлена лестница. Ну-ну! Пожалуй, мальчик и в самом деле видел что-то из ряда вон.
— Постой тут немножко, я закрою ставни, — сказал Грей, ставя ребенка на пол.
Он оттолкнул лестницу, дав ей упасть в темноту, запер ставни и снова взял дрожащего мальчика на руки. Ветер задул светильник, и до поворота пришлось добираться ощупью.
— Тут темно, — с дрожью в голосе сказал мальчик.
— Солдаты темноты не боятся, — успокоил его Грей, вспомнив кладбище.
— А я и не боюсь, — заявил мальчик, прижимаясь щечкой к его лицу.
— Конечно, не боишься. Как тебя зовут, молодой господин?
— Зиги.
— Зиги. — Грей шел, придерживаясь рукой за стену. — А я Джон, по-вашему Иоганн.
— Я знаю, — удивив его, сказал мальчик. — Служанки говорят, ты красивый. Не такой большой, как ландграф Стефан, зато красивее. Ты богатый? Ландграф очень богат.
— Голодать не приходится. — Скоро ли он кончится, этот треклятый коридор? Недоставало еще впотьмах скатиться с лестницы.
Мальчик теперь уже меньше боялся. От головенки, которую он пристроил Грею ниже подбородка, пахло совсем не противно, теплым зверенышем — так пахнет выводок щенят, которым не больше месяца.
— А где твоя нянька? — Грей подумал об этом только сейчас, хотя такой маленький ребенок, конечно, не мог спать в комнате один.
— Не знаю. Может быть, ее ведьма съела.
При этом веселом предположении вдалеке замерцал свет и послышались голоса. Идя на них. Грей наконец-то обнаружил лестницу, а также обезумевшую женщину в ночной рубашке, чепчике и шали, со свечкой в руке.
— Зигфрид! — вскричала она. — Господин Зиги, где же вы были? Ох! — Она разглядела Грея и отшатнулась, словно ее ударили в грудь.
— Guten Abend, Madam, — вежливо сказал Грей. — Это твоя няня, Зиги?
— Нет, — ответил малыш, не скрывая презрения к невежеству взрослого. — Это Гетти, мамина горничная.
— Зиги? Зигфрид, ты здесь? Ах, мой мальчик! — Княгиня, сбежав с лестницы, выхватила сына у Грея и стала так бурно его целовать, что с головы Зиги слетел колпачок.
Следом, менее стремительно, спускались другие слуги — два лакея и женщина, одетые наспех, но снабженные свечками или коптилками. Грею посчастливилось набрести на поисковую партию.
Все заговорили разом. Объяснения Грея прерывались довольно бессвязным рассказом самого Зиги, а также возгласами княгини и Гетти, выражавшими ужас и изумление.
— Ведьма? — с тревогой повторяла княгиня. — Тебе приснился страшный сон, дитя мое?
— Нет. Я проснулся, а у меня в комнате ведьма. Можно мне марципанку?
— Хорошо бы обыскать дом, — вставил Грей. — Возможно, что… ведьма все еще здесь.
Кожа княгини, такая белая при свечах, сейчас приобрела нездоровый оттенок гриба поганки. Повинуясь многозначительному взгляду Грея, она отдала ребенка Гетти и велела отнести его в детскую.
— Что происходит? — требовательно спросила она, сжав его руку. Он изложил все, что видел, и в свою очередь задал княгине вопрос:
— Куда подевалась няня вашего сына?
— Мы не знаем. Я зашла в детскую поцеловать Зигфрида на ночь… — Тут княгиня подняла трепетную руку к груди, вспомнив, что ее ночной наряд вряд ли можно счесть соблазнительным: шерстяная рубаха с накинутой поверх шалью, чепчик и толстые вязаные чулки. — Зашла, а там ни его, ни няни. Якоб, Томас, ищите! — с внезапной властностью приказала она слугам. — Сначала в доме, потом снаружи.
Глухой раскат грома напомнил им, что на дворе все еще льет, однако лакеи повиновались незамедлительно.
В наступившей тишине Грею померещилось, что толстые каменные стены придвинулись к ним чуть ближе. На ступеньках одиноко горела оставленная кем-то свеча.
— Кто же мог это сделать? — тонким испуганным голоском вымолвила княгиня. — Неужели Зигфрида хотели похитить? Но для чего?
Грей предполагал именно это — ничего другого ему в голову не приходило; но княгиня, снова схватив его за руку, прошептала:
— Вы думаете… это была она? Суккуб?
— О нет. — Грей ободряюще сжал ее руки, холодные, как лед — чему же удивляться, если в замке так холодно. — Суккубу лестница не понадобилась бы, верно? — Он воздержался от замечания, что мальчик в возрасте Зиги вряд ли имеет в достаточном количестве то, что, насколько он понял, потребно суккубу.
Княгиня признала, видимо, что его рассуждения не лишены логики. Ее щеки слегка порозовели, губы дрогнули в намеке на улыбку, но в глазах еще оставался страх.
— Да, вы правы.
— Не повредит, возможно, поставить охрану у комнаты вашего сына… хотя злодеи, должно быть, уже скрылись.
Княгиня вздрогнула — то ли от холода, то ли от мысли о таящихся где-то злоумышленниках. Но возможность предпринять какие-то действия явно подбодрила ее, и Грей, пользуясь этим, передал ей предостережение сэра Питера. Быть может, материальный враг наподобие французов окажется предпочтительней фантомов и неведомых похитителей.
— Ха, лягушатники! — Нотка презрения в ее голосе оправдала надежды Грея. — Они уже пытались, но замок не взяли и теперь не возьмут. Его выстроил далекий предок моего мужа. — Княгиня для подкрепления своих слов обвела рукой толстые стены вокруг. — Здесь внутри есть колодец, конюшня, большой запас провизии. Замок рассчитан на то, чтобы выдержать любую осаду.
— Уверен в этом, — улыбнулся Грей. — Но почему бы не принять некоторые предосторожности? — Он отпустил ее руки, желая поскорее завершить это рандеву. Успокоившись, он в полной мере ощутил, каким долгим был этот день и как ему холодно.
— Непременно приму. — Княгиня помедлила, думая, видимо, что сказать ему на прощание, затем привстала на цыпочки, положила руки на плечи Грею и поцеловала его в губы. — Спокойной ночи, лорд Джон, — тихо сказала она по-английски. — Danke.[2] — И, подобрав подол, побежала наверх.
Грей посмотрел ей вслед. Его грудь еще хранила отпечаток ее не затянутого в корсет бюста. Постояв так, он тряхнул головой и нагнулся взять свечу, которую она оставила для него на лестнице.
Вся усталость минувшего дня навалилась на него, как груз крупной картечи. Скорее бы отыскать свою комнату в этом каменном лабиринте, подумал он, зевнув во весь рот. Надо было, пожалуй, попросить княгиню, чтобы показала ему дорогу.
Он двинулся обратно по коридору. Огонек свечи казался маленьким и жалким среди непроглядной тьмы замка Ловенштейн. Лишь увидев при слабом свете лужицу на полу, Грей подумал: а ведь кто-то должен был открыть ставни изнутри.
Дойдя до верха главной лестницы, он увидел, что по ней поднимается Стефан фон Намцен. Капитан слегка раскраснелся от крепких напитков, но способности трезво мыслить не утратил и выслушал отчет Грея о недавних событиях со вниманием.
— Dreckskerle! — выругался он, плюнув на пол. — Вы сказали, что слуги пошли искать — но думаете, что они ничего не найдут?
— Возможно, они найдут няньку. Но злодей должен был иметь сообщника в доме. Злодей или злодейка. Мальчик говорит, что он видел ведьму.
— Да, понимаю. — Фон Намцен сжал руку в кулак и снова разжал. — Поговорю, пожалуй, с княгиней. И поставлю своих людей охранять дом. Если преступник внутри, он от нас не уйдет.
— Уверен, что княгиня будет вам благодарна. Утром я должен отвезти покойного Боджера в его полк. Да, кстати… — Он поделился с фон Намценом соображениями сэра Питера, и немец, небрежно махнув рукой, дал согласие.
— Не хотите ли передать что-нибудь своим людям у моста? — спросил Грей. — Я все равно еду в ту сторону. — Полк Боджера стоял на севере, между городом и рекой, а мост в нескольких милях от британского лагеря обороняла артиллерийская батарея, которой командовал Стефан.
Фон Намцен задумчиво нахмурился и кивнул.
— Да. Будет лучше, если об этом они узнают по служебной линии. — Стефан отвел глаза в сторону, и Грей понял, что он имеет в виду суккуба.
— Это верно. Слухов по возможности следует избегать, — сказал он, чтобы избавить Стефана от смущения. — Раз уж речь об этом… вы думаете, герр Бломберг позволит выкопать гроб своей матери?
Широкое лицо Стефана расплылось в улыбке.
— Э, нет. Скорее он даст проткнуть собственное сердце этим железным прутом. Но хорошо бы поскорее найти того, кто вытворяет эти штуки, — он вновь посерьезнел, — и положить им конец.
Грей видел, что Стефан тоже устал. Они постояли еще немного, слушая стук дождя и чувствуя холод кладбища, пронизавший их до костей.
— Будьте осторожны, Джон, — сказал Стефан, внезапно стиснув Грея за плечо. Не успел англичанин опомниться, Стефан прижал его к себе, поцеловал в губы, добавил «Gute Nacht»[3] и пошел к себе.
Грей закрыл дверь за собой и прислонился к ней, словно за ним гнались. Том Берд, спавший на коврике у камина, сел и захлопал глазами.
— Милорд?
— А ты кого ждал? — Волнения этого вечера настроили Грея на шутливый лад. — Суккуба?
Сон мигом слетел с Тома, и он бросил опасливый взгляд на окно с накрепко запертыми ставнями.
— Не надо этим шутить, милорд, — сказал он с укором. — На этот раз англичанин умер.
— Ты прав, Том. Прощу рядового Боджера меня извинить. — Упрек, а общем, был справедлив, но Грей, учитывая обстоятельства, не обиделся. — Однако причины его смерти мы не знаем — и уж конечно, нет никаких доказательств того, что к ней причастны потусторонние силы. Ты поел?
— Да, милорд. Кухарка легла было, но встала и приготовила нам хлеба с салом. Пива тоже дала. Ей хотелось знать, что я нашел там, на кладбище.
Грей улыбнулся про себя: это «я» говорило о том, что его слуга заступился за рядового Боджера скорее из чувства собственности, чем из чувства приличия.
Том снял с хозяина сапоги и до сих пор не высохшие чулки. Спальня Грея, хоть и маленькая, была теплой и светлой. Тени, отбрасываемые жарким огнем, плясали на полосатых шпалерах. После сырого кладбища и промозглых замковых коридоров Грей радовался теплу и кувшину с горячей водой.
— Мне утром с вами ехать, милорд? — Том развязал косичку Грея и сел расчесывать ему волосы, обмакивая гребень в настой из лавра и ромашки, предохраняющий от насекомых.
— Думаю, нет. Я сначала заеду к полковнику Рюсдейлу, а кто-нибудь из здешних слуг отправится вслед за мной и повезет покойника. — Грея клонило в сон, но возбуждение еще вспыхивало искрами в низу живота. — А тебя я попрошу поговорить со слугами — послушать, что они говорят насчет всего этого. — Видит Бог, им было о чем поговорить.
Чистый, расчесанный, согревшийся, облаченный в сорочку, ночной колпак и халат, Грей отпустил Тома.
Когда лакей вышел с охапкой грязного обмундирования. Грей закрыл за ним дверь и задумчиво уставился на полированное дерево, словно надеясь увидеть кого-то, стоящего по ту сторону. Но дверь отражала только его расплывчатое лицо, и снаружи слышались лишь шаги удаляющегося Тома.
Грей, коснувшись пальцем губ, вздохнул и запер дверь на засов.
Раньше Стефан тоже его целовал — и не только его, такой уж у ганноверца был обычай. Но этот поцелуй был не из тех, какими один солдат по-братски награждает другого. И тот случай на кладбище, когда Стефан сжал его ногу ниже колена… Или это усталость обманывает его, заставляя воображать больше, чем произошло на самом деле?
А если это правда, что тогда?
Грей покачал головой, вынул из постели грелку и забрался под одеяло, думая, что хотя бы ему из всех мужчин Гундвица не грозит этой ночью нашествие блуждающего суккуба.
Штаб Пятьдесят второго полка располагался в Бонце, деревушке милях в десяти от Гундвица. Грей нашел полковника Рюсдейла в зале деревенской гостиницы — тот совещался с другими офицерами и не желал заниматься смертью простого солдата.
— Грей? Да-да. Знаком с вашим братом. Где, вы говорите, его обнаружили? Хорошо. Старший сержант… как его… Сеп. Он знает, что делать. — И полковник махнул рукой, как бы незамедлительно отсылая Грея к указанному сержанту.
— Да, сэр. — Грей зарылся каблуками в опилки на полу комнаты. — Я тотчас же этим займусь. Но у вас, насколько я понял, произошли некоторые события, о которых мне следовало бы уведомить наших союзников?
Рюсдейл вперил в него холодный взгляд, выпятив нижнюю губу.
— Кто вам это сказал, сэр?
Грей не нуждался ни в чьих словах. Полк строился за деревней, барабаны выбивали «к оружию», капралы отдавали команды на улицах, и солдаты выскакивали из домов, как муравьи из разворошенного муравейника.
— Я офицер по связи, сэр, прикомандированный к ганноверской пехоте капитана фон Намцена, — ответил Грей. — В настоящее время они расквартированы в Гундвице. Требуется ли вам их поддержка?
Рюсдейл воспринял вопрос как личное оскорбление, но капитан с артиллерийской кокардой, деликатно кашлянув, предложил:
— Разрешите мне ввести майора Грея в курс дела, полковник? Поскольку вы заняты… — Он обвел рукой собравшихся офицеров. Те сидели с серьезным видом, хотя не похоже было, что они готовятся вступить в бой прямо сейчас.
Полковник снова махнул рукой — то ли отпуская Грея, то ли отгоняя его, как надоедливое насекомое.
— Всегда к вашим услугам, сэр, — с поклоном пробормотал Грей.
Вчерашние тучи уносились прочь, гонимые свежим, холодным ветром. Артиллерийский капитан приложил руку к шляпе и кивнул в сторону харчевни на той же улице.
— Не желаете ли погреться, майор?
Поняв, что деревне не грозит немедленное вторжение неприятеля, Грей согласился и вошел вслед за новым знакомым в комнату, где пахло свиными ножками и кислой капустой.
— Бенджамен Хилтерн. — Капитан скинул плащ и показал хозяину два пальца. — Вы ведь не откажетесь выпить, майор?
— Джон Грей. Благодарю вас. Полагаю, сейчас самое время выпить, пока враг еще не одолел нас?
Хилтерн со смехом уселся напротив Грея, потирая покрасневший от холода нос.
— Наш добрый хозяин, — капитан показал на старичка, наполнявшего кувшин пивом, — успел бы подстрелить кабана, зажарить его и подать нам с яблоком во рту, будь на то ваше желание.
— Благодарствую, капитан. — Грей разглядел, что у трактирщика только одна нога — другую заменяла видавшая виды деревяшка. — К сожалению, я недавно позавтракал.
— Жаль — а вот я нет. Bratkartoffeln mit Rührei, — сказал Хилтерн, и трактирщик, кивнув, исчез в еще более убогом помещении за стойкой. — Картофель, поджаренный с яйцами и ветчиной, — перевел он, заправляя носовой платок за ворот мундира. — Прелесть что такое.
— Согласен. Надо надеяться, ваших солдат накормят не хуже после сбора, который я наблюдал.
— Да-да. — Херувимское личико Хилтерна слегка омрачилось, но не слишком. — Бедняги. Хорошо хоть дождь перестал. — Грей вопросительно поднял брови, и он стал объяснять: — Это им в наказание. Вчера наши ребята играли в кегли с людьми полковника Бэмптон-Ховарда. Рюсдейл заключил с Бэмптон-Ховардом пари на большую сумму…
— И ваши проиграли. Понятно. Поэтому их и…
— Десятимильный марш до реки и обратно. Бегом, с полной выкладкой. Ничего, им это только на пользу. — Хилтерн прикрыл глаза, принюхиваясь к запаху поджариваемой картошки.
— Ну да. Французы готовятся выступить, не так ли? Согласно данным последней разведки, их видели всего в паре миль севернее реки.
— Дня два они заставили нас поволноваться — мы ожидали их здесь. Но они, похоже, двинулись в обход, на запад.
— Почему, как вы думаете? — Грея кольнуло беспокойство. Самым вероятным местом для переправы был Ашенвальдский мост, но севернее, у Грюнберга, имелся другой. Ашенвальд обороняла прусская артиллерийская команда, другой мост — гренадеры полковника Бэмптон-Ховарда.
— За рекой французов полно. Мы полагаем, что эти идут на соединение с ними.
Эти интересные сведения следовало бы сообщить союзникам официальным путем, а не через офицера по связи, узнавшего о них чисто случайно. Сэр Питер Хикс всегда делился с немецким командованием всем, что ему докладывали, но Рюсдейл, видимо, не видел в этом необходимости.
— Я уверен, мы дали бы вам знать, — сказал Хилтерн, угадав мысли Грея, — просто у нас тут свои небольшие трудности. Срочности никакой нет — просто разведка доносит, что французы начищают амуницию, проверяют боеприпасы и все такое. Кроме того, надо же им куда-то деваться, пока еще снег не выпал.
Он смотрел на Грея с извиняющимся видом, и Грей, поколебавшись не дольше мгновения, его извинил. Если Рюсдейл неаккуратен с депешами, то в его, Грея, воле самому выяснить, что происходит — и Хилтерн, очевидно, вполне подходит для этой цели.
Они поболтали о том о сем, пока трактирщик не подал Хилтерну завтрак, но больше ничего интересного Грей не узнал — кроме разве того, что Хилтерну нет никакого дела до кончины рядового Боджера. Насчет «трудностей» он тоже высказывался туманно: «да так, в интендантской роте неразбериха какая-то».
В это время на улице застучали копыта, заскрипели колеса, и голос с ганноверским акцентом спросил дорогу «zum Englanderlager».[4]
— Это еще что такое? — удивился Хилтерн.
— Вероятно, рядовой Боджер прибыл, — сказал Грей и встал. — Весьма вам обязан, сэр. Вы не знаете, старший сержант Сеп сейчас в лагере?
— Н-нет, — промычал Хилтерн с полным ртом. — Он совершает бросок к реке.
Грея это не устраивало: он не хотел весь день дожидаться Сепа, чтобы передать ему тело. Но тут ему пришла в голову другая мысль.
— А полковой лекарь?
— Умер от дизентерии. — Хилтерн зачерпнул ложкой новую порцию. — Спросите Кигена — это его помощник.
Лагерь опустел, и Грей нашел лазарет не сразу. Он приказал сгрузить покойника на скамью у палатки и отправил повозку обратно в замок, не желая больше нести никакой ответственности за рядового Боджера.
Киген оказался тщедушным валлийцем в очках без оправы и с копной курчавых рыжих волос. Моргая за стеклами очков, он склонился над трупом и потыкал его испачканным пальцем.
— Крови нет.
— Нет, — согласился Грей.
— Горячка?
— Вряд ли. Я видел его за несколько часов до смерти, и мне показалось, что он здоров.
— Хмм. — Киген пристально рассматривал ноздри Боджера, словно подозревал, что причина его смерти таится именно там.
Грей хмурился при виде грязных рук и окровавленных манжет лекаря. Для хирурга, возможно, это в порядке вещей, но нечистоплотность всегда противна.
Киген попытался приподнять веко покойника, но оно не поддавалось. Боджер за ночь окоченел. Теперь его руки снова помягчели, но лицо, туловище и ноги оставались твердыми, как дерево. Киген вздохнул и начал стаскивать с трупа заляпанные грязью чулки. Левый порвался, и большой палец ноги Боджера выглядывал из дырки, как любопытный червяк.
Киген вытер руку о сюртук, добавив к застарелым пятнам новые, и провел ею под носом, которым громко шмыгнул. Грей подавил желание отшатнуться и вдруг поймал себя на том, что опять думает об Этой Женщине, жене Фрэзера. Фрэзер говорил о ней очень редко, но эта сдержанность лишь усиливала значение того, что он говорил.
Однажды на квартире начальника Ардсмуирской тюрьмы они поздно засиделись за шахматами. Затянувшаяся партия доставила Грею больше удовольствия, чем легкая победа над менее достойным противником. Обычно они пили шерри, но в тот раз Грей принес кларет, полученный в подарок от матери, и настоял, чтобы Фрэзер помог ему допить бутылку, поскольку откупоренное вино нельзя хранить долго.
Вино было крепкое, и даже Фрэзер, разгоряченный им и игрой, утратил толику своего поразительного самообладания.
Уже за полночь сонный денщик Грея, убиравший со стола, споткнулся на пороге и растянулся во весь рост, сильно поранившись битым стеклом. Фрэзер метнулся к парню, посадил его на стул и зажал рану подолом его же рубашки. Грей хотел послать за лекарем, но Фрэзер остановил его, сказав: посылайте, если хотите угробить парня, а если нет, то я сам о нем позабочусь.
И он стал действовать, очень умело и очень бережно. Прежде всего он вымыл руки, затем промыл рану вином и спросил иголку с шелковой ниткой, которую, к изумлению Грея, тоже окунул в вино, а после провел иглу сквозь пламя свечи.
«Моя жена сделала бы то же самое, — сосредоточенно хмурясь, объяснил он. — Существуют, видите ли, крошечные создания, именуемые бактериями, и если они… — Он, прикусив губу, сделал первый стежок и продолжил: — Если они попадут в рану, она загноится, поэтому ее первым делом следует хорошенько промыть, а инструменты прокалить или протереть спиртом — это убивает бактерий. — Фрэзер улыбнулся белому как мел денщику. — Никогда не подпускай к себе лекаря с грязными руками, говорит она. Лучше уж быстро истечь кровью, чем умирать в муках от гноящихся ран».
К бактериям Грей относился не менее скептически, чем к суккубам, но после этого случая всегда невольно присматривался к рукам всякого медика — и ему действительно казалось, что у наиболее чистоплотных пациенты умирают реже, хотя он и не изучал специально этот предмет.
Рядовому Боджеру, однако, мистер Киган уже не мог повредить, и Грей, несмотря на испытываемое им отвращение, не препятствовал лекарю раздевать мертвого.
Грей уже знал, что солдат умер в состоянии полового возбуждения. Это состояние не прошло и теперь, когда прочие члены тела уже начали обмякать.
— Та-та-та, — удивленно промолвил Киген, наткнувшись на это явление. — По крайней мере он умер счастливым. Бог ты мой.
— Как по-вашему, это нормально? — спросил Грей. Он полагал, что после смерти упомянутое состояние пройдет, но оно сохранилось и при дневном свете особенно поражало — возможно, из-за багрового цвета, резко выделявшегося среди мертвенной бледности остального тела.
— Что твоя деревяшка, — заметил Киген, потрогав явление пальцем. — Нормально ли? Как сказать. Ребята, с которыми я имею дело, умирают большей частью от горячки или Дизентерии, а больному, знаете ли, не до… хммм. — Он задумался, потом встрепенулся и спросил: — А женщина что говорит?
— Та, с которой он был? Она исчезла, и вряд ли ее можно упрекнуть за это. — «Если женщина, конечно, была», — добавил Грей про себя. Хотя, если вспомнить, что произошло у Боджера с цыганкой, то можно предположить…
— Можете вы сказать, что послужило причиной смерти? — спросил Грей. Киген теперь приступил к общему осмотру, хотя его взгляд то и дело возвращался к достопримечательности, притягивающей внимание не только цветом.
Киген, возясь с рубашкой, тряхнул рыжими кудрями.
— Ран на нем я не вижу. Возможно, удар по голове? — Помощник лекаря нагнулся, чтобы получше рассмотреть череп.
К лазарету трусцой приближалась группа солдат, с громкой руганью поправляющих на себе ранцы и мушкеты. Грей снял шляпу и прикрыл самую заметную часть трупа, не желая делать ее достоянием гласности — однако на очередное мертвое тело никто даже и не взглянул.
Солдаты удалились, ворча и побрякивая амуницией. Почти весь полк собрался уже на плацу и ожидал команды старшего сержанта, чтобы построиться.
— Полковника Рюсдейла я знаю только понаслышке, — сказал Грей. — Обычно о нем отзываются «Господи сохрани и помилуй», но я не знал, что он вдобавок осел.
— Ну, я бы так не сказал, — улыбнулся Киген, продолжая осмотр.
Грей молчал, и лекарь не замедлил продолжить:
— Он хочет измотать их как следует. Чтобы после ужина повалились спать как убитые.
— Вот как?
— Ну да. Они ведь всю ночь спать не ложились. Боялись, как бы эта сукаба к ним не пришла. Для кабатчиков это, конечно, хорошо, а вот для дисциплины не очень. Кому нужно, чтобы солдаты клевали носом на посту или во время учений? — Киген поднял глаза и поинтересовался, указывая на темные круги под глазами Грея: — Вы, я вижу, тоже неважно спали, майор?
— Да, я поздно лег вчера — стараниями рядового Боджера.
— Хмм. Ну что ж — тут, видать, без сукабы не обошлось, — сказал Киген и выпрямился.
— Значит, слухи о суккубе дошли и до вас? — спросил Грей, не пожелав поддержать шутку.
— Ясное дело, — удивился Киген. — Все знают. Я же вам говорю.
Киген не знал, кто принес в лагерь этот слух, но распространился он подобно лесному пожару. Те, кто сперва только фыркал, начинали прислушиваться, а там и верить, слушая красочные рассказы о ночной гостье — а после известия о смерти прусского солдата в лагере поднялась настоящая паника.
— Его тела вы, вероятно, не видели? — спросил Грей.
Киген покачал головой.
— Говорят, что из бедняги всю кровь высосали — но кто знает, правда ли это. Возможно, это апоплексия — мне приходилось наблюдать такое: мозг освобождается от давления, и из носа хлещет кровь. Довольно жуткое зрелище.
— Рационально мыслите, сэр, — одобрительно сказал Грей.
Киген в ответ издал сдавленный смешок и снова вытер ладони о полы сюртука.
— Поживите с мое среди солдат, еще и не такого наслушаетесь, скажу я вам. Особенно в лагерях, когда нечем заняться — страшные истории растекаются, как масло по горячему хлебу. А уж когда дело касается снов… — Киген развел руками.
Грей кивнул, признавая его правоту. Солдаты придают большое значение снам.
— Итак, вы ничего не можете мне сказать относительно смерти рядового Боджера?
Киген снова потряс головой, почесывая блошиные укусы на шее.
— К сожалению, ничего, сэр. Кроме… э-э… очевидного, — Добавил он скромно, указав на среднюю часть трупа, — а это обычно к смерти не приводит. Поспрошайте его друзей — так, на всякий случай.
Грей, услышав этот загадочный совет, посмотрел на лекаря вопросительно.
— Я уже говорил вам, что люди боятся спать, — кашлянув, сказал тот. — Боятся, как бы сукаба к ним не пришла. А некоторые заходят несколько дальше и берут дело, так сказать, в собственные руки.
Кое-кто, по словам Кигена, рассудил так: раз суккуб охотится за мужским семенем, не лучше ли сделать так, чтобы она его не нашла? Подобные предосторожности, конечно, все старались предпринимать наедине, но при такой скученности это не так-то просто. Сегодняшний приказ полковника Рюсдейла был, по сути, вызван многочисленными жалобами местных жителей на непристойное поведение его солдат.
— Подумайте сами, сэр: я вряд ли счел бы темное кладбище подходящим местом для романтического свидания, если б мне представился такой случай. Но что, если солдаты решили, скажем так, поквитаться с сукабой в ее собственных владениях? И если этот… Боджер, не так ли? — вдруг окочурился за таким занятием, то его дружки скорее всего улепетнули, не дожидаясь расспросов.
— Вы интересно рассуждаете, мистер Киген. Весьма рационально, весьма. Уж не вы ли предложили им это… средство?
— Я? — Киген попытался — неудачно — прикинуться возмущенным. — Что за мысль, майор!
— Виноват, — сказал Грей и откланялся.
Полк, построившись должным порядком, двинулся с плаца бегом. Мушкеты и фляжки бренчали, капралы и сержанты выкрикивали команды. Грей понаблюдал за этим немного, наслаждаясь теплом осеннего солнца.
День после ночной бури обещал быть ясным, но грязь брызгала из-под ног и пачкала солдатам штаны. После марша им придется еще и чиститься, хотя в замыслы Рюсдейла это скорее всего не входило.
Грей, как артиллерист, прикинул, могут ли здесь проехать зарядные ящики, и решил, что не могут. Земля размякла, как сыр, — даже орудия и те увязнут.
Он бросил взгляд на далекие холмы, где якобы находились французы. Если у них есть артиллерия, то сейчас они, всего вероятнее, вынуждены сидеть на месте.
Ситуация по-прежнему вызывала у него смутное беспокойство, хотя ему очень не хотелось этого признавать. Французы, по всей видимости, действительно двинутся на север. Нет никакой причины думать, что они пойдут через речную долину. Гундвиц не имеет стратегического значения и слишком мал для того, чтобы его стоило грабить. К тому же между французами и городом стоит Рюсдейл. И все же Грей, глядя на покинутый плац и исчезающее вдали войско, ощущал странную щекотку между лопатками, точно позади стоял кто-то с заряженным пистолетом.
«Я чувствовал бы себя намного лучше, если бы Рюсдейл отрядил чуть больше солдат для обороны Ашенвальдского моста», — всплыли в его памяти слова сэра Питера Хикса. Сэр Питер, видимо, тоже ощущал этот зуд. Возможно, что Рюсдейл в самом деле осел.
Когда он приехал к реке, было уже за полдень. Издали пейзаж под высоким бледным солнцем казался спокойным. Реку окаймляли деревья в осенней листве. Их золотистые и красные тона казались особенно яркими рядом с тусклыми полосками вспаханных под пар полей и невыкошенных лугов.
Вблизи река, однако, разрушала эту пасторальную картинку. Быстрая и широкая, она еще больше раздулась от недавних дождей. Грей видел, как неслись по течению вырванные с корнем кусты и деревья, а порой и трупы мелких животных.
Прусская батарея разместилась на пригорке, скрытая маленькой рощей. Вся она, как с тревогой отметил Грей, состояла из деситифунтового орудия и небольшой мортиры. Впрочем, ядер и пороха было вдоволь, и боеприпасы с прусской аккуратностью укрыли от дождя холстинами.
Грея встретили сердечно. Его приезд послужил приятным разнообразием, нарушающим скуку военных будней. Следовало учесть и то, что он перед отъездом из лагеря запасся двумя мехами с пивом.
— Откушать просим с нами, майор, — пригласил ганноверский лейтенант, указав Грею удобный валун вместо стула.
После завтрака прошло уже много времени, и Грей принял приглашение охотно. Он сел на валун, подостлав шинель, засучил рукава и воздал должное сухарям, сыру и пиву. К трапезе прилагалось несколько ломтиков вкусной, сдобренной специями колбасы.
Лейтенант Дитрих, офицер средних лет с пышной бородой и бровями под стать ей, читал привезенную Греем почту, а Грей тем временем упражнялся в немецком с батарейным расчетом. При этом он краем глаза следил за лейтенантом, любопытствуя, как тот отнесется к письму фон Намцена.
Брови лейтенанта позволяли судить об этом с большой степенью достоверности. Сначала они образовали прямую линию, затем поднялись вверх и долго оставались в таком положении, а под конец, беспокойно подрагивая, заняли прежнюю позицию. Лейтенант решал, что из всего этого следует сообщить своим подчиненным.
Сложив письмо, он бросил острый взгляд на Грея. Тот слегка кивнул, подтверждая, что знает, о чем говорится в послании.
Лейтенант обвел взором своих людей и оглянулся через плечо назад, как бы прикидывая расстояние до британского лагеря и до города. После этого он снова перевел взгляд на Грея, задумчиво прикусив ус, и едва заметно покачал головой, давая понять, что о суккубе ничего говорить не станет.
Грей, в целом посчитавший такое решение разумным, на дюйм склонил голову, соглашаясь с ним. Команда батареи насчитывала всего десять человек; если бы слух дошел хотя бы до одного, он бы уже поделился с другими. Следовало также помнить, что все они были пруссаки, а не земляки лейтенанта — командир не мог быть уверен, как они воспримут подобные известия.
Спрятав бумаги, лейтенант присоединился к беседе. Грей, однако, видел, что содержание письма не выходит у офицера из головы: разговор, как будто никем сознательно не направляемый, тем не менее обратился к сверхъестественным предметам.
В этот прекрасный день, когда повсюду кружили золотые листья и рядом журчала река, рассказы о привидениях, окровавленных монахинях и призрачных сражениях в небе служили только развлечением. Ночью все будет иначе, но рассказы все равно не прекратятся. Скука для солдата не менее страшный враг, чем ядро, штык или повальная болезнь.
Один артиллерист поведал, что в его родном городе был некий дом, где по ночам слышался плач ребенка. Хозяева, напуганные этим явлением, отбили штукатурку со стены, откуда шли эти звуки, и обнаружили замурованную кирпичом дымовую трубу, а в ней — останки маленького мальчика. Рядом нашли кинжал, которым ребенку перерезали горло.
Несколько солдат сделали пальцами рожки, отгоняя нечистую силу, но двое, как Грей заметил, разволновались не на шутку, переглянулись и тут же отвели глаза.
— Вы, наверно, уже слышали такую историю? — с улыбкой, как бы между прочим, спросил Грей, обращаясь к более молодому из этих двоих.
Мальчик — ему было не больше пятнадцати — замялся, но не устоял под прицелом всеобщего внимания.
— Дело не в истории. Прошлой ночью, в бурю, мы с Самсоном… — он кивнул на своего товарища, — тоже слышали у реки детский плач. Мы взяли фонарь и пошли поглядеть — ничего, а дитя все плачет и плачет. Мы там все облазили, искали и звали, да все без толку. Только замерзли и промокли насквозь.
— Вот, значит, что вы там делали? — с ухмылкой сказал молодой парень. — А мы было подумали, что вы с Самсоном занимаетесь под мостом кое-чем другим.
Мальчишка, побагровев, кинулся на обидчика, повалил его, и оба покатились по опавшей листве, орудуя кулаками и локтями.
Грей вскочил, раскидал их пинками, схватил младшего за шиворот и поставил на ноги. Лейтенант кричал на драчунов по-немецки, употребляя непонятные Грею выражения. Встряхнув мальчишку, чтобы привести его в чувство, Грей очень тихо сказал ему:
— Смейся. Он пошутил.
Тощие плечи подрагивали под его пальцами, карие глаза, в которые пристально, передавая мальчику свою волю, смотрел Грей, остекленели от стыда и отчаяния.
Грей встряхнул его еще раз и, делая вид, что счищает сухие листья с его мундира, прошептал на ухо:
— Если будешь вести себя так, все узнают. Смейся, во имя всего святого!
Самсон, уже привыкший к таким ситуациям, это самое и делал, подталкивая локтями других и отвечая на грубые шутки еще более грубыми. Мальчик, взглянув на него, похоже, опомнился. Грей отпустил его и снова вступил в разговор, сказав громко:
— Если б я захотел с кем-нибудь согрешить, то выбрал бы погоду получше. Надо уж совсем до края дойти, чтоб любиться в этакую грозу.
— Так ведь и дошли, майор, — со смехом сказал один из солдат. — Нам теперь и овца бы сгодилась.
— Ха-ха. Ступай поблуди сам с собой, Вульфи. Тебя даже овца не захочет. — Мальчик, все еще красный и с влажными глазами, уже пришел в себя и залихватски сплюнул под общий смех.
— А что, Вульфи, запросто — если хрен у тебя правда такой длинный, как ты говоришь, — ввернул Самсон.
Вульф в ответ высунул на удивление длинный язык и вызывающе повертел им.
— Могу доказать, если кому охота.
Перепалку прервали еще два солдата — они взобрались на пригорок, мокрые до пояса, и притащили свиную тушу, которую выловили из реки. Эту добавку к ужину встретили одобрительными криками, и половина команды тут же принялась разделывать тушу.
Разговор сделался вялым, и Грей уже собирался уехать, когда один солдат со смехом отпустил что-то насчет цыганок.
— Что вы говорите? Was habt Ihr das gesagt? — встрепенулся Грей. — Цыгане? Вы их недавно видели, да?
— Да, герр майор, — охотно ответил солдат. — Нынче утром. Они проехали через мост, шесть повозок с мулами. Они все время ездят туда-сюда. Мы их и раньше видели.
— Вот как? — Грей, стараясь не выдавать своего волнения, спросил лейтенанта: — А не связаны ли они с французами?
— Само собой, — с легким удивлением ответил тот и усмехнулся. — Да что они такого могут сказать французам? Что мы здесь? Я думаю, противник и без них это знает.
В промежутке между деревьями, примерно в миле от батареи Грей видел английских солдат из полка Рюсдейла — разгоряченные после пробега, они скидывали ранцы и входили в реку, чтобы напиться.
Что ж, верно. Присутствие здесь английских и ганноверских частей для неприятеля не новость. Тот, кто засядет на утесе с подзорной трубой, сможет пересчитать даже пятна на собаке полковника Рюсдейла. Что до передвижений, то ни Рюсдейл, ни Хикс не имеют понятия, когда и куда командование пошлет их в следующий раз, — а значит, и враг едва ли об этом узнает.
Грей попрощался с лейтенантом, решив, однако, переговорить на этот предмет со Стефаном фон Намценом. Возможно, от цыган действительно нет никакого вреда, но в этом не мешало бы разобраться. Они, например, способны сказать всякому, кто не поленится их спросить, как мало солдат охраняет мост. Грею, хотя он и передал Рюсдейлу пожелание сэра Питера, почему-то казалось, что полковник не станет посылать к мосту своих людей.
Он помахал артиллеристам, но это мало кто заметил — солдаты, в крови по локоть, потрошили свинью. Мальчик, в стороне от других, обтесывал кол, чтобы поджарить добычу.
У моста Грей остановил Каролюса и посмотрел на тот берег. Ровная местность за рекой переходила в холмы, а те — в крутой скальный массив. Наверху, возможно, до сих пор находились французы. Грей достал из кармана складную трубу и медленно обозрел верхушки утесов. Там не наблюдалось никакого движения — ни людей, ни коней, ни знамен, — однако стояла серая пелена, точно облако на совершенно чистом небе, дым от многочисленных лагерных костров. Да, французы все еще там.
Он осмотрел также и холмы — но цыган не было видно, и ни один дымок не выдавал их присутствия.
Надо бы найти их табор и допросить цыган самолично — но становилось поздно, и Грей был не в настроении заниматься этим. Он повернул коня к городу, не глядя больше на рощицу, где стояла батарея.
Тому мальчишке надо побыстрее научиться скрывать, кто он есть, иначе ему житья не будет от всякого, кому вздумается его использовать. А охотников найдется много. Вульф сказал правду: солдатам после многих месяцев в поле не до разборчивости, а этот мальчуган со своими пухлыми красными губками и нежной кожей куда привлекательнее овцы.
Каролюс мотнул головой, и Грей заметил, что его дрожащие руки слишком сильно сжимают поводья. Он ослабил хватку, унял дрожь и вновь послал коня вскачь, успокоив его ласковыми словами.
На него самого однажды напали вот так. Было это в лагере, в Шотландии, через несколько дней после Каллодена. Кто-то прыгнул на него в темноте сзади и захватил его горло согнутой в локте рукой. Грей подумал, что пришла его смерть, но у злоумышленника на уме было другое. Он действовал молча, грубо и через пару минут бросил Грея в грязи за фурой, онемевшего от боли и потрясения.
Грей так и не узнал никогда, кто это был — офицер, солдат или вообще не военный. Не узнал, выбрал его тот человек из-за каких-то особенностей внешности и поведения или просто воспользовался тем, кто ему подвернулся.
Он знал, однако, что рассказывать об этом не следует. Придя в себя, он помылся, держался прямо, шагал твердо, говорил как обычно и смотрел всем прямо в глаза. Никто не подозревал, что он скрывает под одеждой изодранную плоть, а в груди — смятение. Если насильник ел с ним за одним столом, Грей не знал этого. С того дня он всегда носил при себе кинжал, и никто ни разу не тронул его против воли.
Позади садилось солнце, и летящие тени коня и всадника протянулись далеко вперед. |
Он снова опоздал к ужину. На этот раз ему принесли поднос в гостиную, и он ел под шедшие вокруг разговоры.
Княгиня немного посидела с ним, оказывая ему самое лестное внимание, но Грей измучился после целого дня в седле и отвечал кратко. Вскоре она отошла, оставив его наедине с холодной олениной и грибным пирогом.
Грей уже заканчивал с ужином, когда ему на плечо легла большая, теплая рука.
— Ну что, побывали у моста? Все ли там в порядке? — спросил фон Намцен.
— В полном. — Грей не считал пока нужным рассказывать фон Намцену про молодого солдата. — Я обещал им, что Рюсдейл пришлет подкрепление — надеюсь, что не напрасно.
— Мост? — Старая княгиня, уловив это слово, повернулась к ним и нахмурилась. — Вам не о чем беспокоиться, ландграф. Мосту ничего не грозит.
— Уверен, что нет, сударыня. — Стефан, щелкнув каблуками, поклонился старой даме. — Не волнуйтесь: мы с майором Греем вас защитим.
Княгиня немного опешила, услышав это, и повторила воинственно, приложив ладонь к образку, который носила на платье:
— Мосту ничего не грозит. Враг еще ни разу за триста лет не проходил через Ашенвальдский мост и никогда не пройдет.
Стефан, взглянув на Грея, слегка кашлянул. Грей ответил тем же и похвалил ужин.
Старушка отошла, и Стефан, обменявшись с Греем улыбками, спросил:
— Вам известна история этого моста?
— Нет — а она чем-то примечательна?
— Это всего лишь легенда. — Стефан снисходительно пожал плечами. — Говорят, будто мост охраняет дух некоего древнего короля.
— Вот как. — Грею вспомнились истории, которые он слышал на батарее. Быть может, среди солдат есть местные жители, знающие это предание?
— Mein Gott, — Стефан потряс массивной головой так, точно отгонял комаров, — как могут здравомыслящие люди верить во все эти сказки!
— Вы имеете в виду не только мост? Суккуба тоже?
— Не говорите мне о суккубе, — мрачно ответил Стефан. — Мои люди едва держатся на ногах и шарахаются от птичьей тени. Они не ложатся спать из страха, что ночью к ним явится демон.
— Не только ваши. — Сэр Питер, подойдя к ним, отпил из стакана и передернулся.
Биллмен угрюмо кивнул, подтверждая его слова.
— Чертовы лунатики, все до единого.
— Г-мм, — задумчиво отозвался Грей. — Могу предложить одно средство — но учтите, что его изобрел не я, а полковой лекарь Рюсдейла.
Он изложил им способ Кигена, не повышая голоса, но его собеседники оказались не столь скромны.
— Стало быть, парни Рюсдейла дружно боксируют с иезуитами и плодят тараканов? — Сэр Питер буквально давился от смеха. «Хорошо, что лейтенанта Дандиса с нами нет», — подумал Грей.
— Может быть, и не все, — сказал он, — но в достаточном количестве. Насколько я понимаю, среди ваших солдат такого пока еще не наблюдалось?
Биллмен вместо ответа прыснул.
— Иезуиты? Тараканы? — Стефан удивленно поднял белесые брови. — Скажите, пожалуйста, что это означает?
— Э-э… — Грей, не зная соответствующего немецкого выражения, оглянулся через плечо, чтобы удостовериться, что дамы не смотрят, и дал объяснение на языке жестов.
— О! — Ошарашенный Стефан широко ухмыльнулся. — Теперь я понял. — Он подтолкнул Грея локтем и спросил вполголоса: — Такие предосторожности и нам бы не помешали, как вы думаете?
Дамы и немецкие офицеры, занятые игрой в карты, поглядывали на англичан с недоумением. Один из немцев окликнул фон Намцена, и это избавило Грея от необходимости отвечать.
Но тут ему в голову пришла одна мысль, и он удержал Стефана, собравшегося сесть за карточный стол.
— Одну минуту, Стефан. Скажите, вы видели тело вашего умершего солдата — Кёнига? Видели лично?
Фон Намцен, все еще улыбавшийся, помрачнел и покачал головой.
— Нет, не видел. Говорят, однако, что у него разорвано горло. Можно подумать, что на него напал дикий зверь, между тем нашли Кёнига не на улице, а у него на квартире. — Он снова покачал головой и отошел к игрокам.
Грей, беседуя с сэром Питером и Биллменом, продолжал украдкой наблюдать за ним. Этим вечером Стефан облачился в парадный мундир. Менее представительного мужчину это могло бы сделать смешным — пышность немецкой военной символики, на взгляд англичанина, слишком уж бросалась в глаза, — но ландграф фон Эрдберг, со своей мощной фигурой и львиной гривой белокурых волос, стал лишь… притягательнее.
Сейчас он притягивал взоры не только княгини Луизы, но и трех ее молодых приятельниц. Они окружали его, как луны, попавшие в его орбиту. Стефан извлек из-за лацкана какую-то вещицу, и дамы придвинулись к нему еще ближе.
Грей, ответив на какой-то вопрос Биллмена, снова повернул голову, стараясь, чтобы это выглядело не слишком заметно.
Тщетно он пытался подавить чувство, которое вызвал в нем Стефан, — чувства, как правило, неподвластны рассудку. Они неудержимы, как пушечные ядра или как пробивающиеся из-под снега побеги крокусов.
Влюблен ли он в Стефана? Это не было для Грея вопросом. Он испытывал к Стефану симпатию и уважение, но не сходил по нему с ума, не изнемогал от тоски. Хочет ли он Стефана? Огонек, тихо тлеющий в его чреслах, говорил «да».
Череп пещерного медведя по-прежнему стоял на почетном месте, под портретом покойного князя. Грей принялся его рассматривать, следя краем глаза за Стефаном.
— Не думаю, что вы сыты, Джон. — Маленькая ручка легла ему на локоть, и он повернулся к княгине, глядящей на него с милым кокетством. — Такой сильный мужчина после целого дня на воздухе… позвольте, я прикажу подать вам еще что-нибудь.
— Право же, ваша светлость… — Но она, не желая слушать, игриво шлепнула его веером и убежала, чтобы распорядиться о десерте.
Чувствуя себя тельцом, предназначенным на заклание, Грей попытался спастись в мужском обществе и подошел к фон Намцену. Тот как раз собирался спрятать то, что показывал дамам — они в это время заглядывали в карты игрокам и заключали пари.
— Что это у вас? — спросил Грей.
— Это? — Стефан на миг смутился, но тут же протянул Грею маленький кожаный футляр с золотым замочком. — Мои дети.
В фуляре помещалась превосходно выполненная миниатюра — две белокурые детские головки, мальчик и девочка. Мальчику, старшему из двух, было года три-четыре.
На Грея это подействовало, как удар под вздох. Рот у него раскрылся, но он не мог издать ни единого звука. Так ему по крайней мере казалось — и он удивился, услышав собственный голос, спокойный и выражающий подобающее случаю восхищение.
— Прелестные крошки. Уверен, они служат утешением вашей супруге, пока вас нет.
Фон Намцен слегка покривился.
— Их матери нет в живых. Она умерла, когда родилась Элиза. — Громадный указательный палец Стефана нежно потрогал крошечное личико девочки. — За ними присматривает бабушка, моя мать.
Грей выразил соболезнование, не слыша собственных слов из-за смятения мыслей.
Он так задумался, что, когда прибыл особый десерт княгини — сооружение из засахаренной малины, бисквитов и сливок, политое коньяком, — съел все подчистую, хотя малина вызывала у него крапивницу.
Его задумчивость не прошла и после ухода дам. Сев за карты, он стал играть наобум — и все-таки выигрывал, благодаря всегдашним капризам фортуны.
Быть может, он заблуждался и в знаках внимания, которые оказывал ему Стефан, не было ничего необычного — однако…
Однако такие, как он, мужчины не так уж редко женятся и заводят детей. Понятно, что фон Намцен, обладатель родового титула и поместий, желал иметь наследника, к которому все это перешло бы. Эта мысль успокоила Грея. Он, почесывая временами грудь или шею, стал обращать больше внимания на игру — и начал проигрывать.
Час спустя игра закончилась. Грей задержался немного, надеясь, что Стефан к нему подойдет, но тот был увлечен спором с одним из офицеров, и Грей, все еще почесываясь, отправился наверх.
Коридоры в этот вечер были ярко освещены, и он без труда нашел свой. Хорошо бы Том еще не лег — он раздобыл бы хозяину какое-нибудь снадобье от чесотки. Думая об этом, Грей услышал позади шорох ткани, обернулся и увидел княгиню.
Она снова была в ночном уборе, но теперь уже не в шерстяном, а в батистовом. Тончайшая материя довольно откровенно обрисовывала ее грудь. Грей подумал, что ей, должно быть, очень холодно, несмотря на вышитый пеньюар.
Чепчика на ней не было, и распущенные волосы спадали на плечи золотистыми волнами. Грею тоже стало холодновато, несмотря на коньяк.
— Милорд, — начала она и с улыбкой поправилась: — Джон. Я хотела вам кое-что подарить. — В руке она держала маленькую коробочку.
— Ваша светлость… — Он подавил желание попятиться. От нее сильно пахло туберозами — этот запах он особенно не любил.
— Меня зовут Луиза. — Она сделала еще один шаг к нему. — Почему бы вам не звать меня по имени — здесь, когда мы наедине?
— Да, разумеется. Как вам угодно, Луиза. — Боже, что она забрала себе в голову? С Греем, мужчиной видным, состоятельным, из знатной семьи, уже случалось подобное — но аристократки такого ранга привыкли получать то, что им хочется.
Он взял ее протянутую к нему руку будто бы для того, чтобы поцеловать — на деле он просто хотел удержать княгиню на расстоянии. Чего она, собственно, хочет? И зачем ей это нужно?
— Я даю вам это в знак моей благодарности, — сказала она, когда он поднял голову от ее унизанных кольцами пальцев, и вложила ему в руку свою коробочку. — И для защиты.
— Уверяю вас, сударыня, я не сделал ничего такого, чтобы заслужить вашу благодарность. — Неужели она убедила себя, что должна из благодарности переспать с ним, — убедила потому, что ей действительно этого хочется? А ей хотелось — об этом говорили Грею ее чуть расширенные голубые глаза, пылающие щеки, быстрое биение жилки на горле. Он нежно сжал ее пальцы и попытался вернуть подарок назад.
— Право, Луиза, я не могу этого принять — наверняка это одно из ваших фамильных сокровищ. — Коробочка в самом деле выглядела ценной. Ее вес предполагал, что она сделана либо из позолоченного свинца, либо из чистого золота, а вставленные в нее грубо обработанные кабошоны были, как опасался Грей, драгоценными камнями.
— Верно, — подтвердила княгиня. Эта реликвия хранится в семье моего мужа несколько веков.
— Вот видите, я…
— Вы должны оставить ее у себя, — пылко возразила она. — Она защитит вас от злых чар.
— Вы хотите сказать, от…
— Der Nachtmahr. — Княгиня понизила голос и оглянулась через плечо, словно боясь увидеть в воздухе нечто страшное.
Nachtmahr. Ночной кошмар. По плечам Грея пробежала невольная дрожь. Несмотря на хорошее освещение, огоньки свечей мигали от сквозняка, и тени, словно вода, струились по стенам.
На крышке ларчика виднелась надпись на латыни — такой древней, что смысл ускользал от Грея.
— Это мощи Святого Оргвальда. — Княгиня придвинулась еще ближе — будто бы для того, чтобы помочь ему разобрать.
— Э-э… вот как? Очень интересно. — Из всех папистских традиций этот их обычай разделывать своих святых на куски и рассылать части тела по всему свету был, пожалуй, наиболее предосудителен. Но откуда у княгини подобная вещь? Фон Ловенштейны — лютеране. Правда, эта вещица такая древняя, что служит скорее всего простым талисманом.
Княгиня была так близко, что запах ее духов бил Грею в нос. Как бы отделаться от этой женщины? Грей, видя всего в паре футов от себя дверь своей комнаты, испытывал сильное искушение шмыгнуть туда и запереть ее за собой.
— Вы защищаете меня и моего сына. — Она доверчиво смотрела на него сквозь золотые ресницы. — А я хочу защитить вас, дорогой Джон.
Она обвила его шею руками и снова прильнула к его губам в страстном поцелуе. Грей ответил из чистой вежливости, продолжая лихорадочно искать в уме какой-нибудь выход. Куда, к дьяволу, подевались слуги? Почему им никто не помешает?
Тут поблизости кто-то кашлянул, и Грей с облегчением разомкнул объятия. Облегчение, однако, длилось недолго — он увидел ландграфа фон Эрдберга, сумрачно глядящего на них из-под тяжелых бровей.
— Прошу прощения, ваша светлость, — ледяным тоном промолвил Стефан. — Я хотел поговорить с майором Греем и не знал, что он не один.
Княгиня вспыхнула, но не утратила самообладания. Запахнув пеньюар, она приняла гордую позу, благодаря которой ее обворожительная грудь предстала во всей красе.
— Ах, это вы, Эрдберг, — проронила она. — Не беспокойтесь, я ухожу. Отдаю майора в полное ваше распоряжение. — С лукавой полуулыбкой, ничуть не таясь, она провела рукой по пылающей щеке Грея и величественно — черт бы побрал эту женщину! — удалилась по коридору, волоча за собой расшитый шлейф.
— Вы хотели поговорить со мной, капитан? — нарушил тягостное молчание Грей.
Фон Намцен смерил его взглядом, как бы решая, продолжать ли.
— Нет, — сказал он наконец. — Дело терпит. — И, повернувшись на каблуках, ушел, производя значительно больше шума, чем княгиня.
Грей взялся за лоб, убедился, что голова у негр пока не лопнула, и нырнул в свою дверь, не дожидаясь новых приключений.
Том сидел у огня на табурете и чинил бриджи, разорвавшиеся по швам, когда Грей показывал сабельные удары одному из немецких офицеров. Если он и слышал что-то из происходившего в коридоре, то виду не показал.
— Что это у вас, милорд? — спросил он, увидев ларчик в руке Грея.
— Где? А, это. — Грей со смутным чувством отвращения поставил коробочку на стол. — Реликвия. Мощи Святого Оргвальда, кем бы он ни был.
— А, я его знаю!
— В самом деле? — Грей поднял бровь.
— Да, милорд. Тут в саду есть часовенка его имени. Ильзе — она на кухне служит — мне показывала. Он в этих краях славится.
— Вот как. — Грей скинул мундир и стал расстегивать жилет. — Чем же он так знаменит?
— Он запретил убивать детей. Помочь вам, милорд?
— Что? — Грей уставился на слугу. — Нет, не надо. Продолжай. Каких детей?
Волосы у Тома стояли дыбом — он имел привычку ерошить их, говоря о чем-нибудь для себя интересном.
— Был тут у них такой обычай, милорд: как, бывало, строят что-нибудь, так непременно купят ребенка у цыган — или просто так заберут — да и замуруют в фундамент. Особенно если мост закладывали. Чтобы никакое зло по нему не прошло, понимаете?
Грей ощутил холод в затылке, и его пальцы, перебиравшие пуговицы, стали двигаться медленнее.
— Ребенок, с которым это проделывали, должно быть, кричал и плакал?
— Да, милорд, — удивился Том. — А как вы догадались?
— Не важно. Стало быть, Святой Оргвальд положил этому конец. Честь ему и хвала. — Теперь Грей уже добрее взгля нул на золотой ларчик. — Ты говоришь, здесь есть часовня — и что же, в ней еще молятся?
— Нет, милорд. Хранят всякий хлам. То есть служб там нет, но люди все равно туда ходят. — Парень заметно покраснел и склонился над своей работой. Грей заключил, что Ильзе нашла еще одно применение заброшенной часовне, но не стал останавливаться на этом.
— Ясно. Что еще интересного тебе Ильзе рассказывала?
— Смотря что считать интересным, милорд, — Том по-прежнему не поднимал глаз, но Грей по прикушенной верхней губе видел, что у парня в запасе есть кое-что любопытное.
— В эту минуту меня больше всего интересует постель, — Грей освободился наконец от жилета, — но все равно расскажи.
— Вы, наверно, знаете, что няньку так и не нашли?
— Да, слышал.
— А известно вам, что она прозывалась Кёниг и была женой того гунна, которого суккуб уморил?
Грей упорно отучал Тома называть немцев «гуннами», по крайней мере в их присутствии, но сейчас пропустил это мимо ушей.
— Нет, я не знал. — Грей медленно развязал шейный платок. — А слуги, выходит, знали? — Грея больше занимало, знал ли об этом Стефан фон Намцен.
— Знали, милорд. — Том положил иглу и поднял глаза. — Солдат-то ведь тоже раньше работал тут, в замке.
— Когда работал? Он, значит, был здешний? — Солдаты часто промышляли тем, что работали на местных жителей в свои вольные часы, но люди Стефана не пробыли здесь и месяца. И если нянька была замужем за тем человеком…
— Да, милорд. Они оба здешние. Он несколько лет назад записался в местный полк, а сюда приходил работать…
— Какую же работу он делал? — Грей не был уверен, имеет ли это отношение к кончине рядового Кёнига, но хотел добыть побольше сведений.
— Плотничал, милорд, — беззапинки ответил Том. — Тут наверху дерево жучок источил, вот и надо было заменить кое-что.
— А ты хорошо осведомлен, я вижу. Немало, должно быть, времени провел в часовне с красоткой Ильзе.
Невинный взгляд, которым ответил ему Том, обличал грешника куда больше, чем откровенная ухмылка.
— Милорд?
— Нет, ничего. Продолжай. Когда его убили, он тоже работал здесь?
— Нет, милорд. Его два года не было — ушел со своим полком, а сюда он, говорят, заходил на той неделе просто так, повидаться с друзьями.
Грей со вздохом облегчения снял кальсоны.
— Господи Боже, что это за страна, в которой крахмалят подштанники! Поговорил бы ты с прачкой, Том.
— Виноват, милорд. — Том подобрал сброшенное Греем белье. — Я не знаю, как будет крахмал по-ихнему. Думал, что знаю, а они посмеялись.
— Ты, главное, Ильзе очень-то не смеши. Наградить служанку ребенком значило бы преступить законы гостеприимства.
— Нет, милорд, — с полной серьезностью заверил его Том. — У нас слишком много времени уходит на разговоры, ну и…
— Понятно, понятно. Что она еще говорила?
— Да так… — Том подал хозяину ночную сорочку, которую грел у огня. Теплая, мягкая фланель нежила кожу. — Сплетни всякие.
— Ммм?
— Один лакей, он давно уж тут служит… Кёниг, значит, зашел сюда в гости, а этот лакей и говорит после другому, Ильзе сама слышала: маленький Зигфрид, мол, стал вылитый Кёниг. А как увидел, что Ильзе их слышит, так сразу молчок.
Грей, собравшийся накинуть халат, замер на месте.
— Ну и ну.
Том скромно кивнул, довольный эффектом, который произвели его открытия.
— Это ведь княгинин муж там висит, над камином в гостиной? Ильзе мне показывала картину. Настоящий старый бобер, правда?
— Допустим, — слегка улыбнулся Грей. — И что же?
— У него ведь не было других детей, кроме Зигфрида, хотя он уже дважды был женат. А мастер Зигфрид родился полгода спустя после смерти старика. В таких случаях люди всегда судачат, верно ведь?
— Пожалуй. — Грей сунул ноги в домашние туфли. — Спасибо, Том. Ты молодчина.
Круглая физиономия Тома просияла вопреки скромно потупленному взору.
— Принести вам чаю, милорд? Или взбитых сливок с вином?
— Нет, не надо. Отправляйся спать. Ты заслужил отдых.
— Слушаюсь. — Том поклонился — его манеры стали значительно лучше под влиянием немецких слуг. Взяв снятую Греем одежду, он склонился над ларчиком на столе. — Красивая вещица, милорд. Мощи, вы говорите? Это значит, частица тела?
— Да. — Грей хотел было сказать Тому, чтобы он забрал шкатулку, но передумал. Это вещь, безусловно, ценная — пусть лучше останется здесь. — Палец руки или ноги, судя по величине.
Том наклонился еще ниже, разглядывая поблекшую надпись.
— А что тут написано, милорд? Вы можете это прочесть?
— Попробую. — Грей поднес шкатулку к свече. Буквы ожили, а с ними и рисунок, который до сих пор представлялся ему обыкновенным орнаментом. Надпись подтверждала нарисованное.
— Так ведь это ж… — поперхнулся Том.
— Да. — Грей поставил коробочку, и оба какое-то время молча глядели друг на друга.
— А… откуда у вас это, милорд? — наконец спросил Том.
— Княгиня подарила. Для защиты от суккуба.
— А-а-а… — Том, помявшись, искоса посмотрел на хозяина. — И вы думаете… это поможет?
— Гмм… Уж если фаллос Святого Оргвальда не поможет, тогда и вовсе надеяться не на что.
Оставшись один, Грей опустился в кресло у огня, закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Разговор с Томом помог ему немного отвлечься от княгини и Стефана. Теперь ему следовало бы поразмыслить о них, но из этого ничего не выходило.
Его поташнивало. Он налил себе из графина сливянки, и она успокоила его желудок, а заодно и разум.
Попивая наливку, Грей постарался сосредоточиться на менее интимных сторонах своего положения.
Открытия Тома представили вещи в новом и весьма интересном свете. Если Грей когда-либо верил в суккуба — а у него хватало честности припомнить некоторые моменты на кладбище и в коридорах замка, — то теперь он разуверился полностью.
Попытка похитить ребенка была, несомненно, делом рук человеческих, а обнаружившая связь между двумя Кёнигами — пропавшей нянькой и ее покойным мужем — ясно указывала на непосредственное отношение смерти рядового Кёнига к этому делу, как бы хитро ни была эта смерть обставлена.
Грей лишился отца в двенадцатилетнем возрасте, но тот успел передать сыновьям свою приверженность к философии здравого смысла. Помимо концепции бритвы Оккама[5] отец исповедовал также доктрину Cui bono — кому это выгодно?
Ответ напрашивался сам собой: княгине Луизе. Если предположить; что слухи верны и Кёниг действительно был отцом маленького Зигфрида, то возвращение Кёнига и толки, вызванные его сходством с мальчиком, для княгини были крайне нежелательны.
Грей не знал германских законов относительно отцовства. В Англии ребенок, рожденный в законном браке, считался отпрыском мужа, даже если каждая собака знала, что жена ему изменяет. Таким образом обзавелись детьми несколько знакомых Грею джентльменов, ни разу, как Грей доподлинно знал, не деливших ложе со своими супругами. Может быть, и Стефан тоже?..
Грей поймал эту мысль за шиворот и отшвырнул прочь. Мальчик, если миниатюра не лжет, — копия Стефана. Хотя живописец мог, конечно, придать желаемое сходство, чтобы угодить заказчику…
От выпитого залпом стакана у Грея захватило дух и зазвенело в ушах.
— Кёниг, — твердо сказал он вслух. Вне зависимости от достоверности слухов (Грей, поцеловавшись с княгиней, склонялся к мысли, что они достоверны; эта дама не из стыдливых фиалок) и оттого, могло ли появление Кёнига лишить Зиги его законных прав, присутствие Кёнига здесь определенно не устраивало княгиню.
Настолько ли не устраивало, чтобы лишить его жизни?
Кёниг и так здесь бы не задержался. Через неделю или через месяц его полк покинул бы город. Быть может, случилось что-то, из-за чего Кёнига понадобилось убрать незамедлительно? Возможно, Кёниг сам не знал, чей сын Зигфрид, — но затем, побывав в замке и увидев, как мальчик похож на него, стал вымогать у княгини деньги или услуги?
И наконец, чтобы замкнуть круг — не была ли вся история с суккубом выдумана для того, чтобы прикрыть убийство Кёнига? Если да, то откуда она пошла? Эта басня завладела воображением и военных, и горожан, а после смерти Кёнига посеяла в городе настоящую панику — но что послужило ее источником?
Грей временно отставил этот вопрос, поскольку найти Рациональный ответ на него не представлялось возможным. Что же до смерти солдата…
Он мог без особого труда допустить, что к ней причастна княгиня Луиза: он уже замечал, что женщины не ведают милосердия, когда что-то грозит их детям. Но не могла же княгиня явиться к Кёнигу на квартиру и умертвить его собственными лилейными ручками!
Кто же в таком случае это сделал? Скорее всего человек, глубоко преданный княгине. И не обязательно из замка, если подумать как следует. Гундвиц не столь велик и порочен, как Лондон, но и здесь могут быть свои темные личности, способные в крайнем случае и на убийство — если это действительно было убийство, напомнил себе Грей. Нельзя терять из виду и другую гипотезу.
И еще. Если убийцу к Кёнигу послала княгиня и она же пустила слух о суккубе, что за ведьма в таком случае побывала в комнате Зиги? В самом ли деле кто-то пытался похитить ребенка? Рядовой Кёниг к этому времени был уже мертв — стало быть, он вне подозрений.
Грей запустил руку в волосы и потер голову, чтобы лучше думалось.
Что за человек мог быть предан княгине до такой степени? Ее дворецкий? Стефан?
Грей сморщился, однако додумал эту мысль до конца. Нет. Стефан ни при каких обстоятельствах не пошел бы на убийство одного из своих людей. Грей мог сомневаться во многом относительно ландграфа фон Эрдберга, но только не в его чести.
Это вернуло Грея к тому, как княгиня вела себя с ним самим. Только ли увлечение руководило ею? Грей при всей своей скромности не мог не признать, что он не лишен обаяния и нравится женщинам — но если княгиня действительно приложила руку к убийству, она, возможно, обольщала его для отвода глаз. Могла быть также и другая причина…
Одно из следствий Оккамова принципа, выведенное самим Греем, гласило, что зачастую результат какого-либо действия является также и целью этого действия.
Результатом встречи в коридоре явилось то, что Стефан фон Намцен застал его в объятиях княгини и был значительно раздражен этим открытием.
Быть может, Луиза попросту хотела заставить Стефана ее ревновать?
И если Стефан в самом деле приревновал, то кого?
В комнате сделалось невыносимо душно, и Грей подошел к окну, чтобы отпереть ставни. Полная желтая луна стояла низко над темными полями, освещая грифельные крыши Гундвица и палатки британского лагеря.
Крепко ли спят в эту ночь солдаты Рюсдейла, измотанные трудным маршем? Грею, пожалуй, самому не помешало бы пробежаться с полной выкладкой. Он толкнул раму, представив себе, как бежит в ночи, нагой и тихий, словно волк, зарываясь ногами в мягкую землю.
Холодный воздух охватил его и поднял дыбом все волоски на теле, но внутреннего жара не остудил. Огонь и наливка сделали свое дело. Фланель, чье тепло еще недавно казалось Грею таким приятным, липла к нему.
Он сорвал с себя рубашку и стал у окна, подставив холоду обнаженное тело.
Рядом, в плюще, зашуршало, и какая-то фигура — несколько фигур — в полном безмолвии промелькнули так близко от его лица, что он не успел даже отшатнуться. Сердце подступило к горлу, задушив невольный крик.
Это были летучие мыши. Они исчезли мгновенно, задолго до того, как потрясенный ум вспомнил их название.
Грей высунулся наружу, но ничего не увидел — ночные охотники растворились во тьме. Неудивительно, что в местах, где водятся летучие мыши, верят в сказки о суккубах. В этих созданиях и правда есть нечто потустороннее.
Уютная комната показалась вдруг Грею невыносимо тесной. Он вообразил себя летучим демоном, который вторгается в сны человека и мчится, оседлав тело спящего. Хватило бы ему ночи, чтобы долететь до Англии?
Ветер качал деревья в саду, и сама ночь казалась по-осеннему неспокойной — что-то бродило в ней, менялось, перемещалось.
Бурлящая кровь Грея достигла точки кипения, которому не было выхода. Он не знал, кем вызван гнев Стефана — им самим или Луизой. В любом случае открыто проявлять свои чувства к фон Намцену стало теперь опасно. Неизвестно, как в Германии относятся к содомитам — но вряд ли более терпимо, чем в Англии. Ни строгая протестантская мораль, ни ярый католический мистицизм — Грей бросил быстрый взгляд на шкатулку с реликвией — не проявляют сочувствия к подобным склонностям.
Размышления обо всем этом, однако, помогли Грею разобраться в собственных чувствах.
Стефан фон Намцен привлекал и возбуждал его не столько благодаря своим бесспорным физическим достоинствам, сколько из-за своего сходства с Джеймсом Фрэзером.
Оба они примерно того же роста, широкоплечие, длинноногие, одним лишь присутствием подчиняющие себе всех вокруг. Стефан при этом тяжелее, более грубого сложения и менее грациозен, чем шотландец. Немец, будоража кровь Грея, не зажигал сердца — в этом Грей себя не обманывал.
В конце концов Грей улегся в постель и задул свечу. Глядя на отблески камина, он видел не игру огня на стенах, а солнце на рыжих волосах и бронзовое, блестящее от пота тело…
Хорошая доза средства мистера Кигена вычерпала его, хотя и не успокоила. Во всяком случае, он снова обрел способность мыслить и лежал, следя, как движутся тени по резному деревянному потолку.
Постепенно он пришел к единственно верному выводу: надо срочно поговорить с кем-нибудь, кто видел тело мертвого Кёнига.
Найти последнее место жительства рядового Кёнига труда не составило. Пруссаки, привычные к солдатским постоям, благоразумно отводили в своих домах отдельные помещения для этой цели. Постой среди местных жителей считался скорее удачей, нежели бедствием: солдаты не только платили за стол и кров, но и часто помогали по дому, носили иоду, дрова, а от воров защищали лучше сторожевой собаки, которую к тому же и кормить надо.
Записи Стефана отличались безупречной точностью — любого из своих солдат он мог отыскать мгновенно. С Греем он держал себя крайне холодно, но просьбу его выполнил, не задавая вопросов, и назвал ему дом в западной части города.
Фон Намцен, правда, поколебался немного, явно думая о том, не следует ли и ему пойти вместе с Греем, но тут явился капрал Гельвиг с очередным затруднением — за день их набиралось около трех, — и Грей оказался предоставлен самому себе.
Дом, где квартировал Кёниг, ничем особенным не выделялся, насколько мог судить Грей, — зато его хозяин сразу бросался в глаза, поскольку был карликом.
— Бедняга, бедняга! В жизни столько крови не видел! Ростом герр Гукель доходил до пояса Грею, для которого было внове так возвышаться над взрослым собеседником. При этом он был умен и говорил связно, что Грею тоже встречалось не часто: свидетели преступления обычно теряют последний разум и либо не помнят подробностей, либо невесть что выдумывают.
Хозяин охотно проводил Грея в комнату, где все произошло, и рассказал о том, что видел собственными глазами.
— Час был поздний, и мы с женой уже улеглись. Солдат дома не было — то есть это мы так полагали. — Солдаты как раз получили жалованье и спешили потратить его в тавернах или борделях. В комнате у них было тихо, поэтому Гукели решили, что все четверо их постояльцев ушли веселиться.
Под утро почтенную чету, однако, разбудили ужасные вопли из комнаты солдат. Испускал эти звуки не Кёниг, а один из его товарищей, который явился навеселе и ступил прямо в лужу крови.
— Вот так он лежал. — Герр Гукель показал руками положение тела. Теперь здесь не осталось почти никаких следов, кроме темных пятен на половицах.
— Даже щелок, их не берет, — пожаловалась фрау Гукель, вошедшая вслед за ними. — А постель пришлось сжечь.
Она, к удивлению Грея, была не только нормального роста, но и очень миловидная. Из-под чепчика выбивались мягкие золотистые волосы.
— Солдаты не хотят больше у нас жить, — сказала она сердито, точно в этом был виноват Грей. — Боятся, что Nachtmahr и их заберет!
— Сожалею, сударыня, — сказал Грей с поклоном, признавая свою вину. — Скажите, вы видели тело?
— Нет, зато ведьму видела.
— В самом деле? И… как же она выглядела? — Грей опасался, что она ответит «как все ведьмы», по примеру маленького Зиги.
— Полно тебе, Маргарита. — Гукель взял жену за локоть. — Может быть, это еще и не…
— А я говорю, что видела! — Она снова нахмурилась, но мужниной руки не стряхнула, а накрыла ее своей. — Это была старуха, мой господин, с заплетенными в косы белыми волосами. Шаль у нее с головы сдуло ветром, и я увидела. У нас тут поблизости живут две старушки, но одна из них ходит с папочкой, а другая вовсе не ходит. Та была хоть и сгорбленная, да на ногу легкая.
Гукель, которому делалось все больше не по себе, открыл было рот, но ему и слова не дали вставить.
— Я уверена: это была старая Агата! — драматическим шепотом поведала фрау Гукель, и муж ее в отчаянии зажмурился.
— Агата? — повторил Грей. — Вы имеете в виду фрау Бломберг — покойную мать бургомистра?
Фрау Гукель кивнула с торжественно-серьезным лицом.
— С этим нужно что-то делать. По ночам все боятся — и выходить на улицу, и дома сидеть. Мужчины, которых жены не хотят сторожить во сне, засыпают за работой и за едой…
Грей умолчал стыдливо о средстве мистера Кигена и попросил Гукеля описать ему во всех подробностях мертвое тело.
— Мне сказали, что на горле у него остались следы, как будто от звериных зубов. — Герр Гукель при этих словах побледнел и сделал хранящий знак, однако кивнул. — Оно было растерзано так, словно на него напал волк, или…
Гукель затряс головой:
— Нет-нет. Всего две отметины, две дырочки, точно от укуса змеи. — Для наглядности он приставил два пальца к собственной шее. — Но крови-то, крови! — Он содрогнулся и отвел взгляд от темных пятен на полу.
Грей в юности видел, как человека укусила змея, но там, насколько он помнил, крови не было. Тот человек, правда, получил укус в ногу.
— И большие были дырки? — спросил он. Ему не хотелось возвращать Гукеля к неприятным воспоминаниям, однако он твердо решил разузнать как можно больше.
С некоторым трудом он установил, что отверстия были порядочные, около четверти дюйма диаметром, и располагались на середине горла Кёнига. Узнал он также, что на теле, когда его обряжали для похорон, других ран не нашли.
Сквозь свежую побелку на стенах в одном месте (у пола тоже) проглядывало пятно — там, вероятно, Кёниг бился в предсмертных судорогах.
Грей надеялся, что описание тела поможет ему как-то связать две смерти — но пока что Кёнига и Боджера объединяло лишь то, что оба они умерли при необъяснимых обстоятельствах.
Он поблагодарил Гукелей и собрался уйти, но тут сообразил, что фрау Гукель говорит что-то весьма интересное.
— …колдунью, чтобы бросила руны.
— Виноват, сударыня, не расслышал?
Она тяжко вздохнула, однако повторила все с самого начала.
— Герр Бломберг позовет колдунью, чтобы бросила руны, и тогда мы узнаем всю правду.
— Что-что? — недоверчиво прищурился сэр Питер. — Какие еще колдуньи?
— Колдунья, насколько я понял, будет только одна, сэр. — События в Гундвице, если верить фрау Гукель, развивались бурно. Слух о том, что покойная матушка герра Бломберга приютила в своем теле суккуба, гулял по всему городу, и маленький бургомистр из последних сил сопротивлялся общественному мнению.
Он, однако, был человек упорный и чтил память своей матери, а потому решительно отказывался выкопать гроб и отдать ее тело на поругание.
В отчаянии он принял решение во что бы то ни стало изобличить подлинного суккуба и узнать, где тот прячется. Для этого и приглашалась колдунья.
— А руны — это что? — спрашивал сэр Питер.
— Право, не знаю, сэр. Думаю, принадлежности для гадания.
— В самом деле? — Сэр Питер задумчиво потер свой длинный и тонкий нос. — Не слишком надежный способ, а? Колдунья ведь может сказать, что ей вздумается?
— Думаю, герр Бломберг надеется, что, если он заплатит за… за церемонию, то она скажет нечто благоприятное для него, — предположил Грей.
— Гмм… Все равно мне это не нравится. Совсем не нравится. Это чревато неприятностями… вы ведь понимаете, Грей.
— Не думаю, что вы сможете остановить его, сэр.
— Да, пожалуй. — Брови сэра Питера от усиленных размышлений взлетели под самый парик. — Вот что, Грей — ступайте и скажите герру Бломбергу: пусть, так и быть, устраивает свой фокус-покус, но только здесь, в замке. Так мы хотя бы избежим ненужных волнений.
— Да, сэр. — Грей мужественно подавил вздох и отправился выполнять поручение.
Раздеваясь перед сном у себя в Комнате, Грей чувствовал себя грязным, раздраженным и совершенно выбитым из колеи. Чуть ли не полдня он разыскивал герра Бломберга, а затем убеждал его, что гадание (Боже правый!) должно непременно состояться в замке. После этого его угораздило наткнуться на надоеду Гельвига, и тот втянул Грея в длиннейшее разбирательство с погонщиками мулов, которым будто бы не заплатили вовремя.
Это повлекло за собой визиты в оба военных лагеря, осмотр тридцати четырех мулов и встречи с казначея ми как сэра Питера, так и фон Намцена. Завершилось все холодной беседой с самим Стефаном, который вел себя так, словно бы Грей лично отвечал за это недоразумение, и повернулся к нему спиной на полуслове, будто видеть его не мог.
Грей сбросил мундир, послал Тома за горячей водой и сдернул галстук, испытывая сильное желание прибить кого-нибудь.
Стук в дверь заставил его замереть. Что делать? Если это Луиза в своем прозрачном батисте или в чем-то еще более опасном, лучше притвориться, что его нет. Но вдруг это Стефан, пришедший просить прощения или требовать от него объяснений?
Стук раздался снова — громкий и настойчивый. Вряд ли женщина, особенно преследующая фривольные цели, стала бы так стучать. Она скорее поскреблась бы чуть слышно.
Грей, набрав воздуха и стараясь унять расходившееся сердце, распахнул дверь.
— Я хочу поговорить с вами, — сказала старая княгиня и вошла, не дожидаясь приглашения.
— О-о. — Все немецкие слова вылетели у Грея из головы. Он закрыл дверь, машинально застегивая рубашку.
Старая дама, не обращая внимания на предложенный стул, встала у камина и устремила на Грея стальной взгляд. Грей с облегчением отметил, что она по крайней мере одета полностью. Вида почтенной вдовицы в дезабилье он бы не вынес.
— Я пришла спросить, — начала она без предисловий, — намерены ли вы жениться на Луизе.
— Нет. — Знание немецкого вернулось к Грею с чудодейственной быстротой. — Nein.
Седая бровь вопросительно поднялась.
— Вот как? Она думает иначе.
Грей провел рукой по лицу, подыскивая дипломатический ответ — и нашел его, уколовшись о собственную щетину.
— Княгиня Луиза бесконечно восхищает меня. Мало найдется женщин, равных ей… — «И слава Богу», — добавил он про себя, — …но боюсь, что я не свободен. Моё сердце осталось в Англии. — Если бы он попытался открыть свое сердце Джеймсу Фрэзеру, тот немедленно свернул бы ему шею, но сердце Грея тем не менее оставалось с ним — что верно, то верно.
Взгляд старой дамы пронизывал его так, что ему невольно захотелось отойти подальше. Однако он устоял, и его собственный взгляд выражал полную искренность.
— Хммф! — фыркнула наконец она. — Ну что ж, хорошо.
Произнеся это, она направилась к двери, но Грей удержал ее за руку.
Она повернула к нему голову, удивленная и разгневанная, но он смотрел лишь на то, что внезапно бросилось ему в глаза у нее на платье.
— Простите, ваша светлость. — Образок, который она носила как брошь, он видел раз сто и предполагал, что на нем изображен какой-то святой. Изображение там действительно имелось, но не совсем традиционное. — Святой Оргвальд, не так ли? — Он мог бы легко принять это изображение за что-то другое, если бы не видел более крупную его версию на крышке шкатулки.
— Разумеется. — Старая дама сверкнула глазами, тряхнула головой и вышла, захлопнув за собой дверь.
Грей впервые подумал о том, что Оргвальд святым явно не родился. С этой мыслью он улегся в постель, рассеянно почесываясь, — после общения с мулами он набрался блох.
Следующий день выдался холодный и ветреный. Грей, проезжая мимо, видел, как жмутся в кустах у дороги фазаны. На жнивье сидели, нахохлившись, вороны, на грифельных крышах — голуби. Все эти птицы, хотя и слыли безмозглыми, вели себя более разумно, чем он.
У птиц нет обязанностей — впрочем, и Грей этим холодным утром отправился в путь не из одного чувства долга. Отчасти им руководило любопытство, отчасти подозрение. Он хотел отыскать цыган — в частности, ту цыганку, которая поссорилась с рядовым Боджером незадолго до смерти последнего.
Будь Грей честен до конца — а наедине с собой он мог себе это позволить, — у него нашлась бы еще одна причина. Будет только естественно, если он остановится у моста, перемолвится парой слов с артиллеристами — и, возможно, посмотрит, как там поживает мальчик с пухлыми губками.
Все эти причины, однако, перевешивала одна, самая главная: Грей попросту хотел уехать из замка. Он не чувствовал себя в безопасности под одним кровом с княгиней Луизой, не говоря уж о ее свекрови. В свою городскую канцелярию он тоже не решался пойти, боясь встретить там Стефана.
Ситуация как нельзя больше напоминала фарс, и все же он никак не мог избавиться от мыслей о Стефане.
Не обманывался ли он относительно влечения, которое Стефан будто бы питал к нему? Тщеславие свойственно человеку, но он мог бы поклясться… мысль Грея описывала один и тот же утомительный круг, и каждый раз, возвращаясь к исходной точке, он вспоминал, как тепло и властно поцеловал его Стефан. Нет, это ему не пригрезилось. И все же…
Скованный этим неотвязным кольцом, Грей доехал до моста — и узнал, что молодого солдата нет в лагере.
— Франц? На фуражировку ушел, должно быть, — пожал плечами ганноверский лейтенант. — Или соскучился по дому да и сбежал. У молодых это дело обычное.
— Напугался он, — вмешался в разговор один из солдат.
— Напугался чего? — резко спросил Грей. Уж не дошел ли до моста, вопреки всему, слух о суккубе?
— Он своей тени, и той боялся, — скорчил гримасу солдат (Грей вспомнил, что его зовут Самсоном). — Что ни ночь, так чудится ему детский плач.
— Ты его, помнится, тоже слышал, — не слишком дружелюбно заметил лейтенант. — В ту ночь, когда была буря.
— Я? Ничего я не слышал, кроме Францева писка. — Самсон хохотнул, и от этого смеха сердце Грея ушло в сапоги. Слишком поздно, подумал он. — Да еще грома, — дерзко добавил Самсон, перехватив его взгляд.
— Парень убежал домой, это ясно, — заключил лейтенант. — Пусть его — нам здесь трусы не нужны.
За его уверенным тоном Грей расслышал легкое беспокойство, но тут уж ничего поделать было нельзя. Эти люди не подчинялись ему, и он не мог послать их на поиски.
Проезжая через мост, он, однако, невольно посматривал вниз. Вода сошла совсем ненамного, и поток по-прежнему несся, кружа опавшие листья и какие-то полузатопленные предметы. Грей не хотел останавливаться, поскольку это могли заметить, и вес же смотрел, наполовину ожидая увидеть хрупкое тело, разбившееся о камни, или слепые глаза утопленника из-под воды.
Но не увидел ничего, кроме обычного речного мусора, и с легким чувством облегчения поехал дальше, к холмам.
Он знал только то, что цыганские кибитки в последний раз проехали куда-то в ту сторону. Найти их представлялось делом сомнительным, но он искал упорно, порой оглядывая местность в подзорную трубу — не покажется ли где дым?
Дымы попадались, но все они, как оказывалось потом, исходили из хижин крестьян или угольщиков. Крестьяне при виде его красного мундира либо прятались, либо осеняли себя крестом. Цыган они, судя по их словам, видом не видывали и даже не слыхали о них.
Солнце уже спускалось с небосклона, и Грей понял, что надо поворачивать назад, иначе ночь застанет его под открытым небом. В седельной сумке у него лежали бутылка с пивом, трут и огниво, но съестного не было ничего, и бивак на этой пустоши вовсе его не прельщал, особенно при мысли, что французы стоят всего в нескольких милях к западу. У лягушатников, как и у англичан, есть разведчики, а у него с собой только пара пистолетов, порядком зазубренная кавалерийская сабля и кинжал.
Не желая рисковать ногами Каролюса на зыбкой почве, он на этот раз взял другого коня, гнедого — тот звался попросту Боровком, но был хорошо вышколен и тверд на ногу. Полагаясь на него, Грей напоследок, усталым от постоянного напряжения взглядом, посмотрел вокруг. Деревья на холмах качались от ветра, и ему мерещились среди них люди, животные, крытые повозки — показывались и опять пропадали.
Непрестанный вой ветра прибавлял к зрительным миражам слуховые. Грей потер онемевшее от холода лицо — ему тоже почудился призрачный плач Францева ребенка. Он потряс головой, отгоняя наваждение, но оно не прошло.
Он остановил Боровка и стал прислушиваться. Он был уверен, что слышал — но что? Звук не поддавался определению и шел непонятно откуда. Конь тоже услышал его и запрядал ушами.
— Ну, где это? — тихо спросил Грей, опустив поводья гнедому на шею. — Можешь найти?
Боровку, похоже, хотелось не искать, а убраться подальше. Он пятился, взрывая ногами песчаный грунт и раскидывая мокрые желтые листья. Грей осадил его, слез и привязал коня к голому деревцу.
Теперь он разглядел то, чего не заметил раньше: барсучью нору под корнями большого вяза. Загадочный звук шел оттуда, и Грей в жизни не слышал, чтобы барсук так верещал!
Достав пистолет и не сводя глаз с ближних деревьев, он двинулся к норе.
Там внутри определенно кто-то плакал, но не ребенок: глухие рыдания перемежались судорожными вздохами, которые часто издают раненые.
— Wer ist da? — Грей наставил пистолет на темное устье норы. — Вы ранены?
В норе удивленно ахнули и зашебуршились.
— Майор Грей? Это вы?
— Франц? — с неменьшим изумлением воскликнул Грей.
— Ja, майор! Пожалуйста, помогите мне!
Грей, сунув пистолет за пояс, стал на колени и заглянул в яму. Барсучьи норы обычно уходят футов на шесть вниз, а потом ход поворачивает к логову, где зверь и живет. Эта не была исключением: перемазанное слезами и грязью лицо солдатика виднелось на добрый фут ниже устья.
Мальчик, провалившись туда, сломал ногу, и выудить его наверх было не так-то легко. Грей для этой цели связал вместе две рубашки, свою и Франца, и прикрепил их к седлу Боровка.
В конце концов он уложил парня на землю, укрыл своим мундиром и напоил пивом из бутылки.
Франц кашлял и сплевывал, пытаясь приподняться на локте.
— Тише. Не надо ничего говорить. — Грей потрепал мальчика по плечу, думая, как бы доставить его назад к мосту. — Все будет…
— Красные мундиры, герр майор! Die Englander!
— Что? О чем это ты?
— Мертвые англичане. Ребенок плакал, и я стал копать, а там… — Франц вел свой бессвязный рассказ на прусском диалекте, и Грей долго добивался, чтобы тот говорил помедленнее.
Франиу, как он понял, все время чудился плач у моста, но другие либо ничего не слышали, либо притворялись, что не слышат, и безжалостно высмеивали его. Франц наконец решил сам доискаться, откуда идет этот звук — может, просто ветер воет в какой-нибудь щели, как думал его приятель Самсон.
— Но это был не ветер. — На лице Франца, все еще до прозрачности бледном, проступили пятна лихорадочного румянца. Осматривая основание моста, он нашел трещину в одной из опор на том берегу. Предполагая, что плач слышится как раз оттуда, он просунул в трещину штык и отковырнул камень. В кладке обнаружилась полость, а в ней — маленький, очень белый череп.
— Там и другие кости были, да я не стал смотреть. — Франц в панике пустился бежать. Наконец, когда дыхание и ноги отказали ему, он сел и стал думать, что делать дальше.
— За побег меня больше одного раза все равно не побили бы, — с Тенью улыбки сказал он, — и я решил, что погожу возвращаться.
Орешник, росший поблизости, подкрепил это решение, и Франц двинулся дальше в холмы, собирая орехи и ежевику — Грей заметил, что губы у парня до сих пор синие.
От этого мирного занятия его оторвали ружейные залпы. Франц распластался на земле и прополз немного вперед, до маленького скального выступа. В ложбине под ним английские солдаты вели жестокий бой с австрияками.
— Австрияки? Ты в этом уверен? — удивился Грей.
— Я знаю, какие из себя австрияки, — с легкой обидой заверил Франц. Зная также, на что они способны, он отполз назад и во всю прыть припустил в обратную сторону, но на беду угодил в барсучью нору.
— Тебе еще повезло, что барсука дома не оказалось. — Грей лязгал зубами — обрывки рубашки плохо защищали от холода. — Но ты сказал «мертвые англичане».
— Их, наверно, всех перебили. Я не видал.
Но Грей должен был посмотреть. Забросав мальчика сверху опавшими листьями, он сел на коня и поехал в указанную Францем сторону.
Ехал он осторожно, опасаясь австрияков, и до той ложбины добрался уже на закате.
По мундирам он сразу узнал Дандиса и его топографическую команду. Выругавшись вполголоса, Грей соскочил с коня и стал перебегать от одного тела к другому, вопреки надежде прикладывая пальцы к холодеющим лбам и шеям.
Двое, Дандис и капрал, были еще живы. Капрал, тяжело раненный, лежал без сознания. Дандиса ударили прикладом по голове и пронзили ему штыком грудь, но рана, к счастью, запеклась и не кровоточила. Лейтенант сильно страдал, однако смерть ему пока не грозила.
— Несколько сотен… этих ублюдков, — прохрипел он, сжав руку Грея. — Целый батальон… с ружьями. Они шли… к Французам. Фэншо… он крался за ними. Шпионил. Подслушивал. Проклятый сук… сук… — Он закашлялся и сплюнул кровью, но говорить ему стало легче. — Все это нарочно придумано. Шлюхи работали на них. Давали парням опиум. Отсюда сны. Паника. — Лейтенант приподнялся, стараясь выговаривать четче, чтобы Грей понял.
Тот понял его как нельзя лучше. Однажды доктор дал Грею опиум, он хорошо помнил дикие эротические сновидения, посетившие его после этого. Если подсунуть это снадобье людям, которые даже не слышали никогда про опиум, и одновременно пустить слух о демоне, терзающем мужчин во сне… Особенно когда у демона есть сообщница из плоти и крови, оставляющая следы, способные убедить мужчину, что ночью к нему приходил суккуб.
Трудно придумать план умнее, чтобы деморализовать противника перед атакой. Лишь это и давало Грею некоторую надежду. Он укрыл лейтенанта мундирами, снятыми с убитых, подтащил к нему капрала, чтобы они согревали друг друга, и напоил его водой из фляги, найденной в чьем-то ранце.
Если бы сводные силы французов и австрияков были значительны, они не прибегали бы ктакого рода уловкам, а просто смяли бы англичан и их германских союзников. А вот если силы примерно равны и к тому же вам предстоит переправиться через узкий мост, тогда желательно, чтобы вражеские солдаты не спали несколько ночей, а у офицеров, занятых только ими, поубавилось бдительности.
Все ясно как день. Рюсдейл следит за французами, а те сидят себе на утесах и шевелятся разве для того, чтобы отвлечь врага от идущих на соединение австрияков. Затем австрияки, скорее всего ночью, захватывают мост, а французы движутся следом за ними.
Дандис дрожал, зажмурившись и прикусив от боли губу.
— Кристофер, вы меня слышите? Кристофер! Где Фэншо? — Грей не знал по именам людей Дандиса. Если Фэншо взяли в плен, то… — Но Дандис показал на один из трупов, лежащий с раздробленной головой.
— Ступайте. — Лицо Дандиса стало серым — не только из-за меркнущего света. — Предупредите сэра Питера. — Он положил дрожащую руку на бесчувственное тело капрала. — Мы подождем.
Грей далеко не сразу понял, что смотрит на своего слугу — и до сих пор не понимал, зачем он это делает.
— Что-что? — сказал он.
— Я говорю — выпейте это, милорд, не то вы с ног свалитесь, а это нам ни к чему, ведь верно?
— Ни к чему? Да. Конечно. — Грей взял чашку и с запозданием добавил: — Спасибо, Том. Что это?
— Я вам уже два раза сказал и больше язык не стану ломать. Ильзе говорит, это придаст вам сил, вот и все. — Том нагнулся и с показным удовольствием понюхал жидкость, коричневую и пенистую — должно быть, в нее добавили яйца.
Грей по примеру Тома тоже понюхал и весь передернулся от пронизывающе-резкого запаха. Нашатырь, что ли? Спиртного, во всяком случае, там тоже хватает, а он и в самом деле едва держится на ногах. Грей напряг брюшные мускулы и залпом проглотил снадобье.
Он не спал почти двое суток, и окружающий мир то расплывался, то вновь обретал четкость, как в подзорной трубе. Время от времени он также переставал слышать, что ему говорят — а это, как верно заметил Том, никуда не годилось.
В предыдущую ночь он водрузил Франца на коня — шуму, надо сказать, было много, поскольку тот прежде ни разу не ездил верхом — и отвез его к Дандису. Вручив парню кинжал, он наказал ему охранять Дандиса и капрала, который то приходил в себя, то снова терял сознание.
Вернув себе свой мундир, Грей во весь опор при свете Ущербной луны поскакал назад. Дважды Боровок спотыкался, и Грей вылетал из седла. Падения тяжело сказывались на его костях и почках, но в целом он отделался счастливо.
Подняв тревогу на батарее, он помчался к Рюсдейлу, поднял весь лагерь на ноги, пробился к полковнику, несмотря на все попытки ему помешать, сколотил спасательную партию и поехал за ранеными. Когда они прибыли на место, уже почти рассвело. Капрал к этому времени скончался, а Дандис был еле жив и лежал головой на коленях Франца.
Капитан Хилтерн, разумеется, отправил гонца к сэру Литеру в замок, но Грей, вернувшись туда в полдень, счел необходимым лично доложить обо всем ему и фон Намцену. После этого солдаты и офицеры роем повалили из города. Военная машина, скрипучая и неповоротливая, как всегда, на этот раз заработала с поразительной быстротой.
К закату следующего дня Грей остался в замке один, разбитый телом и духом. Надобность в офицере связи отпала — курьеры сновали между полками, передавая приказы. Долг исполнен. Некем больше командовать, некому повиноваться.
Утром он собирался выехать вместе с личной свитой сэра Питера, но сейчас он никому не был нужен. Все занимались своим делом, забыв о Грее.
Он чувствовал себя странно — не то чтобы плохо, просто окружавшие его люди и вещи казались не совсем реальными, не совсем твердыми на ощупь. Он понимал, Что ему надо поспать, но не мог: этому мешали разжиженный мир и какое-то нетерпение, вызывавшее у него кожный зуд, но не проникавшее в глубину сознания.
Том что-то говорил ему. Грей сделал над собой усилие и вслушался.
— Колдунья, — повторил он с новым усилием — осознания сказанного. — Ты хочешь сказать, что герр Бломберг по-прежнему намерен провести этот свой… обряд?
— Да, милорд. — Том, хмурясь, отчищал с хозяйского мундира смолу смоченной в уксусе тряпицей. — Ильзе говорит, он не успокоится, пока не обелит имя своей матери, и никакие австрияки его не остановят.
Пелена усталости лопнула, точно мыльный пузырь, и мысли Грея обрели ясность.
— Боже, ведь он ничего не знает!
— О чем, милорд?
— О суккубе. Я должен сказать ему… объяснить. — Сказав это, Грей понял, что его рассказ вряд ли поможет делу. Открытая им правда хороша для сэра Питера и полковника Рюсдейла, но горожанам крепко не понравится, что их так провели, да еще кто — австрияки!
Грей отдавал себе отчет в том, что сплетен и страшных сказок никакими объяснениями одолеть нельзя, особенно если эти объяснения даны через герра Бломберга, явно заинтересованное лицо.
Даже Том смотрел на Грея с сомнением, пока тот излагал суть дела. «Суеверие и сенсация всегда привлекательнее правды и здравого смысла». Эти слова до сих пор звучали у Грея в ушах с той самой юмористически-грустной интонацией, с которой их произнес когда-то отец.
Он энергично потер лицо, чувствуя, что возвращается к жизни. Пожалуй, у него, как у представителя британских войск, осталась еще одна задача.
— Эта женщина, Том, та, которая будет бросать эти самые руны, — не знаешь ли ты, где ее найти?
— Она тут, милорд, в замке. — Том в приливе интереса отложил свою тряпку. — Заперта в кладовой.
— В кладовой? Зачем?
— Там в двери хороший замок, милорд, и слуги не могут… а, вы спрашиваете, зачем ее заперли? Ильзе говорит, она не хотела идти, упиралась. Но герр Бломберг настоял на своем. Ее притащили сюда силой и заперли до самого вечера. Ильзе говорит, он хочет собрать здесь весь городской совет, или магистрат, или как там это у них называется.
— Проводи-ка меня к ней.
Том раскрыл рот, закрыл его снова и окинул Грея придирчивым взглядом.
— Только не в таком виде. Вы даже не побрились еще.
— Именно в таком. — Грей заправил рубашку в бриджи. — Веди.
Кладовая для дичи действительно была заперта, но Ильзе, как Грей и предполагал, знала, где хранится ключ, и не могла устоять против чар Тома. Кладовая помещалась за кухней, и они без труда прошли туда незамеченными.
— Дальше не ходи, Том, — вполголоса сказал Грей. — Дай мне ключ. Если кто-то меня там застанет, я скажу, что сам его взял.
Том, вооружившийся вилкой для поджаривания хлеба, зажал ключ в другой руке и упрямо потряс головой.
Дверь на кожаных петлях отворилась бесшумно. Пленнице оставили свечу. Туши лебедей, фазанов, гусей и уток бросали на стены фантастические тени.
Питье взбодрило Грея как телесно, так и духовно, но одолевавшее его чувство нереальности не совсем прошло. Поэтому он без особого удивления узнал в повернувшейся к нему женщине цыганку, которая повздорила с рядовым Боджером незадолго до его смерти.
Она, видимо, тоже узнала Грея, хотя ничего не сказала на этот счет. Смерив его презрительным взглядом, она отвернулась и вступила в безмолвное общение с кабаньей головой на фарфоровом блюде.
— Сударыня, — произнес Грей тихо, словно боясь вспугнуть битую птицу, — мне нужно поговорить с вами.
Она промолчала, с подчеркнутым упрямством сложив руки на груди. В ушах и на пальцах у нее поблескивало золото. Грей распознал на одном из колец эмблему святого Оргвальда.
Внезапно им овладело предчувствие, хотя он ни во что такое не верил. Вещи, непонятные и не зависящие от него, двигались вокруг и устанавливались в нужном порядке, как небесные тела в отцовском планетарии. Он протестовал, не соглашаясь с таким положением дел, но ничего поделать не мог.
— Милорд… — Драматический шепот Тома вывел Грея из транса, и он вопросительно посмотрел на слугу. Цыганка стояла все так же, отвернувшись, но они видели ее лицо в профиль. — Знаете, на кого она похожа? На Ханну, няньку Зиги. На ту, что пропала.
Услышав имя Ханны, женщина резко обернулась и гнев но уставилась на них обоих.
Грей почувствовал себя так, будто его взяли сзади за шею, собираясь переставить на нужное место наряду с другими предметами.
— У меня к вам предложение, сударыня. — Он выдвинул из-под полки бочонок с соленой рыбой, сел на него и затворил дверь.
— Я не желаю тебя слушать, Schweinehund, — отрезала она. — А что до тебя, свиненок… — В ее глазах, устремленных на Тома, вспыхнул недобрый огонь.
— Вы потерпели поражение, — продолжал Грей, не обращая внимания на ее слова. — И находитесь под угрозой. План австрияков перестал быть тайной — вы ведь слышали, как солдаты уходят сражаться? — Барабанный бой, крики и топот марширующих ног в самом деле были слышны даже здесь, за каменными стенами замка.
Приятно улыбаясь, Грей потрогал серебряный обруч у себя на шее, который надел, покидая свою комнату. Обруч, хорошо видный в незастегнугом вороте, показывал, что Грей — офицер и находится при исполнении служебных обязанностей.
— Я предлагаю вам жизнь и свободу, а взамен… — Он помолчал. Цыганка, тоже молча, медленно подняла черную бровь. — Взамен мне хотелось бы знать, как умер рядовой Боджер. — Видя ее недоумение, Грей сообразил, что это имя она, вероятно, слышит впервые. — Тот английский солдат, который обвинял вас в обмане.
Она презрительно фыркнула, но нечто похожее на угрюмое веселье тронуло уголки ее губ.
— А, этот. Его Бог убил — или дьявол, выбирай кого хочешь. Хотя нет… — Морщинки у ее губ стали глубже, и она сунула в лицо Грею перстень у себя на руке. — Я думаю, его Убил мой святой. Ты в святых веришь, рыло свинячье?
— Нет, — спокойно ответил Грей. — Так что же произошло?
— Он увидел, как я выхожу из харчевни, и потащился за мной, а я и не знала. Он меня сцапал в переулке, но я вырвалась и убежала на кладбище. Думала, он за мной туда не сунется, однако ошиблась.
Боджер, злой и возбужденный одновременно, требовал от нее недополученного ранее удовольствия. Цыганка билась и лягалась, но он был сильнее.
— А потом — пуф! Он вдруг остановился и издал такой звук…
— Что за звук?
— Мало ли какие звуки издают мужчины! Пердят, стонут, рыгают… тьфу. — Цыганка досадливо щелкнула пальцами, разом покончив со всеми на свете мужчинами.
Боджер, как бы там ни было, тяжело повалился на колени, а там и на бок, все еще держась за ее платье. Цыганка высвободилась и убежала, вознося хвалы святому Оргвальду.
Гм, подумал Грей. Сердечный приступ? Апоплексия? Киген говорил, что такое возможно, а сомневаться в словах цыганки у Грея не было оснований.
— Стало быть, он умер не так, как рядовой Кёниг, — сказал Грей, пристально наблюдая за женщиной.
Она дернула головой и уставилась на него, плотно сжав губы.
— Милорд, — тихо вставил Том позади, — фамилия Ханны — Кёниг.
— Вот уж нет! — свирепо воскликнула женщина. — Она Муленгро, как и я.
— Давайте-ка по порядку, сударыня. — Грей подавил желание встать под ее пылающим взглядом. — Где Ханна теперь и кто она вам? Сестра, дочь, кузина?
— Сестра, — бросила цыганка и умолкла. Грей снова потрогал свой обруч.
— Жизнь. И свобода. — Он не сводил с цыганки глаз. Нерешительность играла у нее на лице, как тени на стенах. Она не могла знать, что Грей не властен задержать ее или отпустить — да и никто другой, подхваченный мощным течением войны, в этом не властен.
В конце концов, как он и думал, она сдалась. Он слушал ее — не в трансе и не как зачарованный, но спокойно наблюдая, как кусочки головоломки укладываются на свои места.
Ее, в числе других женщин, австрияки завербовали, чтобы сеять слухи о суккубе — и она делала это с удовольствием, судя по тому, как ее язык прохаживался по губам во время рассказа. Сестра ее Ханна была замужем за солдатом Кёнигом, но бросила его — он ведь такой же кобель, как всякий мужчина.
Грей задумчиво кивнул, памятуя сплетни о происхождении Зигфрида, и сделал ей знак продолжать.
Кёниг ушел с войском, но недавно вернулся и имел наглость явиться в замок, желая восстановить свой брак. Цыганка опасалась, как бы сестра снова не поддалась на его посулы.
— Она слабая, Ханна, и верит мужчинам. — Поэтому собеседница Грея пришла к Кёнигу ночью, чтобы угостить его, как других, вином, в которое подмешала опиум.
— Но на этот раз доза оказалась смертельной. — Грей уперся локтем в колено и положил подбородок на руку. Усталость снова подбиралась к нему, но ум пока оставался ясным.
— Я того и хотела, — коротко рассмеялась цыганка. — Но он знал, каков опиум на вкус. Он швырнул в меня кубком и схватил за горло.
Выхватив кинжал, который всегда носила за поясом, цыганка ударила его прямо в раскрытый рот — снизу вверх, поразив мозг.
— В жизни не видела столько крови, — сказала она, неведомо для себя повторив герра Гукеля.
Грей потрогал собственный пояс, но его кинжал остался У Франца.
— Продолжайте, пожалуйста. Чем вы оставили следы, словно от зубов зверя?
— Ногтем, — пожала плечами она.
— Так это Кёниг пытался украсть маленького Зиги? — Выпалив это, молчавший до сих пор Том закашлялся и вжался поглубже в стену, но Грей нашел, что этот вопрос и для него небезынтересен.
— Вы так и не сказали мне, где ваша сестра теперь, — но это вас, должно быть, мальчик видел у себя в детской? (Грей тогда спросил, какая она была, а мальчик ответил «как все ведьмы». Грей представлял себе ведьм иначе, однако «ведьма» в общепринятом смысле — всего лишь продукт ограниченного людского воображения.)
Цыганка для женщины высока ростом, смугла, и чувственность на ее лице сочетается с суровостью — многие мужчины находят такую смесь привлекательной. Вряд ли Зиги поразило именно это, но у детской фантазии свои законы.
Цыганка кивнула, крутя кольцо на пальце и, видимо, прикидывая, солгать Грею или нет.
— Я видел образок старой княгини, — сказал он. — Она австриячка родом, не так ли? Как и вы с сестрой?
Цыганка произнесла что-то на своем родном языке, явно для него нелестное.
— Думаешь, я и впрямь ведьма? — словно прочтя его мысли, спросила она.
— Нет, но другие думают, потому мы с вами и здесь. Прошу вас, сударыня, к делу. Я полагаю, скоро за вами придут. — В замке теперь ужинали; Том принес Грею еду наверх, но тот слишком устал, чтобы есть. Гадание, безусловно, состоится после ужина, и Грей хотел к этому времени покончить со своим делом.
— Как скажешь. — Почтение, вызванное было в цыганке проницательностью Грея, сменилось привычным презрением. — Это все ты виноват.
— Я?
— Гертруда — старая княгиня, как ты ее называешь, — видела, как эта потаскушка Луиза, — цыганка плюнула на пол, — строит тебе глазки, и боялась, что она за тебя замуж наладилась. Боялась, что она уедет с тобой в Англию, где жизнь богатая и войны нет. И сына с собой заберет.
— Она не желала, чтобы ее разлучили с внуком, — медленно произнес Грей. Старуха любила мальчика, и ей не было дела до сплетен.
— Верно — вот и придумала, чтобы мы с сестрой забрали ребенка. У нас ему было бы хорошо, а когда австрияки перебили бы вас или прогнали, мы б его привезли назад.
Ханна спустилась по лестнице первая, чтобы успокоить мальчика, если он проснется под дождем и заплачет. Но Зиги проснулся раньше и убежал, разрушив их планы. Ханне не оставалось ничего иного, как скрыться. Лестницу Грей сбросил вниз. Сестра Ханны спряталась в замке и выбралась из него только утром, с помощью Княгини Гертруды.
— Теперь Ханна у нас, — завершила рассказ цыганка. — В безопасности.
— А кольцо? — Грей кивнул на перстень у нее на руке. — Означает ли оно, что вы служите княгине Гертруде?
Цыганка, начав признаваться, вошла во вкус, отодвинула в сторону блюдо с битыми голубями и уселась, свесив ноги, на полку.
— Ромы никому не служат, — гордо заявила она. — Но Траухтенбергов, семью княгини, мы знаем много поколений, и у нас с ними свои традиции. Это предок Гертруды купил ребенка, стерегущего мост, а был этот ребенок младшим братом моего прапрапрадеда. Тогда ему, моему предку, и подарили этот перстень, чтобы скрепить сделку.
Том недоуменно бормотал что-то, но Грея слова женщины поразили, как удар, и он не сразу опомнился. Перед глазами стояло видение, вызванное рассказом Франца, — маленький круглый белый череп в трещине мостовой опоры.
Но тут в буфетной загремели посудой, и он вспомнил, что время его на исходе.
— Хорошо, — сказал он отрывисто. — Осталось исправить еще одну несправедливость, и будем считать, что ваша часть договора выполнена. Агата Бломберг.
— Агата? — Цыганка расхохоталась, и Грей увидел, что она, несмотря на недостающий зуб, может быть очень мила. — Смех, право! Каким только в голову пришло, что такая треска сушеная может быть демоном сладострастия? Старой ведьмой она была, спору нет, но с чертом не зналась.
Грей тряхнул ее за плечо, чтобы остановить смех.
— Тише. Еще придет кто-нибудь.
— Ну и чего же ты хочешь? — все еще вздрагивая от сдерживаемого хохота, спросила она.
— А вот чего. Когда будете проделывать свой фокус-покус, в чем бы он ни заключался, я требую, чтобы вы полностью обелили Агату Бломберг. Мне все равно, что вы скажете и что сделаете, — думаю, вам в таких вещах опыта не занимать.
Она посмотрела на него долгим взглядом и стряхнула его руку со своего плеча.
— Теперь все? — осведомилась она саркастически.
— Теперь все. После гадания вы свободны.
— Неужели? Как это любезно. — Она встала и улыбнулась ему, но он не нашел доброты в этой улыбке. Как ни странно, она не потребовала от него никаких заверений, ограничившись одним словом джентльмена, которое вряд ли могла ценить.
Ей все равно, с легкой оторопью понял он. Она рассказала ему все это не для того, чтобы спасти себя — она ничего не боится. Быть может, она полагала, что старая княгиня не даст ее в обиду — либо из-за старинных уз, существующих между их семьями, либо из-за неудавшегося похищения, в котором они обе были замешаны.
А быть может, она полагалась на что-то еще — Грей предпочитал не думать, на что именно. Он встал и задвинул бочонок на место.
— Агата Бломберг тоже была женщиной, — заметил он.
Цыганка смотрела на него задумчиво, потирая свое кольцо.
— Да, верно. Хорошо, будь по-твоему. Негоже, чтоб мужики выкапывали ее гроб и таскали ее старые кости по улицам.
Грей чувствовал, что Тому не терпится уйти, да и посудой звенели все громче.
— Ну, а ты… — Он вздрогнул, уловив перемену в ее тоне. Ее голос звучал не насмешливо и не злобно — в нем не слышалось ни одного знакомого Грею чувства. Большие глаза цыганки, блестящие при свече, из-за черноты казались пустыми, лицо оставалось бесстрастным. — Никогда ты не сможешь удовлетворить женщину. Всякая, кто ляжет с тобой в постель, уйдёт после первой же ночи, проклиная тебя.
— Весьма вероятно, сударыня, — Грей потер заросший подбородок. — Спокойной вам ночи.
Место битвы было определено. Неяркое осеннее солнце взошло, и войска готовились выступить к Ашенвальдскому мосту.
Грей на конюшне проверял сбрую Каролюса. Он подтягивал подпругу и поправлял узду, считая секунды до выступления, словно каждая секунда отнимала у него драгоценную и невозвратную частицу жизни.
Люди бегали по двору туда и сюда — собирали пожитки, разыскивали детей, скликали жен и родителей, теряли в суматохе только что собранные веши. Сердце Грея билось часто, дрожь пробегала по ногам и сводила пах.
Барабаны в отдалении били сбор. Их дробь отдавалась в его крови и в костях. Скоро, скоро, скоро. Грудь стеснило так, что ему было трудно дышать.
Он не услышал ступающих по соломе шагов, но в своем натянутом состоянии уловил колыхание воздуха рядом, испытал чувство чужого присутствия, не раз спасавшее ему жизнь, — и обернулся с рукой на кинжале.
Это был Стефан фон Намцен во всем блеске своего мундира, с пернатым шлемом под мышкой, но его сумрачное лицо противоречило пышности наряда.
— Время на исходе, — сказал он. — Я пришел поговорить с вами, если вы согласитесь меня выслушать.
Грей медленно убрал руку и вздохнул полной грудью, чего ему давно уже хотелось.
— Вы знаете, что я охотно вас выслушаю.
Фон Намцен наклонил голову, но заговорил не сразу, как будто ему не хватало слов — хотя говорили они по-немецки.
— Я женюсь на Луизе, — объявил наконец он. — В Рождество, если буду жив. Мои дети… — Он помедлил, приложив руку к груди. — Им нужна мать. И…
— Не нужно оправдываться, — прервал его Грей и улыбнулся ему с нежностью, отбросив не нужную более предосторожность. — Если таково ваше желание, я желаю вам счастья.
Фон Намцен, просветлев немного, нагнул голову еще ниже и перевел дух.
— Danke. Я сказал, что женюсь, если буду жив. Если же нет… — Он по-прежнему прижимал руку к груди, где лежал под мундиром портрет его детей.
— Если я буду жив, а вы нет, я поеду к вам домой и расскажу вашему сыну, каким я вас знал — и как воина, и как человека. Вы этого хотите, не так ли?
Лицо фон Намцена не изменило своего торжественного выражения, но в серых глазах затеплился огонек.
— Да. Ведь вы, возможно, знали меня лучше кого бы то ни было.
Он стоял, глядя на Грея, и время вдруг остановило свой тревожный бег. Снаружи по-прежнему кипела суета, и барабаны выбивали дробь, но здесь, на конюшне, царил покой.
Стефан отнял руку от груди и протянул Грею. Тот взял ее и на краткий миг растаял душой и телом от струящейся между ними любви.
Миг — и они расстались, и каждый встретил грустной улыбкой отчаяние, увиденное им на лице другого.
Стефан хотел уже уйти, и тут Грей вспомнил.
— Подожди. — Он порылся в седельной сумке и вложил что-то в руку фон Намцена.
— Что это? — Стефан недоуменно смотрел на маленький, но тяжелый ларчик.
— Святыня. Благословение — мое и святого Оргвальда. Да убережет он тебя от всякого зла.
— Но… — Стефан, помрачнев, попытался вернуть шкатулку Грею, однако тот не принял ее.
— Поверь мне, — сказал Грей по-английски, — тебе эта реликвия принесет больше пользы, чем мне.
Стефан, пристально посмотрев на него, кивнул, спрятал ларчик в карман и ушел. Грей вернулся к Каролюсу, который начинал беспокоиться, мотал головой и всхрапывал.
Конь топнул ногой, и содрогание прошло по берцовым костям Грея.
— «Ты ли дал коню силу и облек шею его гривою? — тихо процитировал он, поглаживая заплетенную гриву, вьющуюся змеей по крутой конской шее. — Роет ногою землю и восхищается силою; идет на встречу оружию. Он смеется над опасностью, и не робеет, и не отворачивается от меча». — Грей прижался лбом к плечу Каролюса. Под шкурой нетерпеливо ходили мышцы, и чистый мускусный запах взволнованного коня наполнял ноздри. Грей выпрямился и похлопал тугой, подрагивающий бок. — «При звуке трубы он издает голос: „гу! гу!“ И издалека чует битву, громкие голоса вождей и крик».[6]
Барабаны продолжали бить, и у Грея взмокли ладони.
Кто там? (нем.)
Спасибо (нем.).
Спокойной ночи (нем.).
в лагерь англичан (нем.).
Принцип английского философа Оккама (1285–1349) — «Не следует умножать сущности без необходимости», согласно которому все явления объясняются прежде всего естественными причинами, — Примеч. пер.
Книга Иова, 39:19; 22; 25. — Примеч. пер.