Духота постепенно сменялась вечерней прохладой. Небольшой ветерок покачивал ветви старой липы, высаженной у самого дома. Её, какой-то особенный, почти медовый запах наполнял всё вокруг. Хотелось закрыв глаза, глубоко вдыхать этот манящий аромат. Именно он наполнял меня умиротворением, когда я приезжала в наше старое поместье. И хотя дом уже давно не подновляли, он всё ещё сохранял своё очарование. Наверное, благодаря воспоминаниям из детства. Но именно тут я всегда ощущала себя счастливой.

Удобное кресло из ротанга, которое всегда так любила бабушка, немного скрипучее, но невероятно комфортное. Обтрепавшийся по краям плед…

И этот притягательный аромат липы. Всё как в детстве.

Бабушки уже с нами нет, но всё вокруг напоминало именно о ней.

Слуги, как и раньше тихо сновали, накрывая на стол в малой гостиной, пока семейство переодевалось к обеду.

Вечерний выход. Как хорошо, что месье Ворт[1] уже избавил нас от тяжёлых кринолинов, хотя и турнюры так же не вызывали у меня большой любви. Навешивать огромную подушку себе поверх ягодичной мышцы – то ещё удовольствие. После долгих споров с мамá, мне всё-таки удалось добиться замены этого элемента в моём гардеробе на обильные складки. Всё же избавиться от «утиного» силуэта было невозможно в силу модного веяния. Родительница просто такого бы не допустила. А мои любимые юбка-брюки вообще не нашли у неё понимания, хотя для меня они были самым удобным вариантом.

Гостей сегодня не было. Не считать же гостем ближайшую родню – младшего брата папá, поэтому смогла обойтись простым домашним платьем, даже без лишних складок. Лёгкое и светлое, как раз для тёплого летнего вечера.

Я уже давно сидела на веранде, наслаждаясь вечерней прохладой, но немного нервничала. Дядя приехал по моей просьбе. Как мы и договаривались, он должен был решить вопрос с родителями о моей поездке. Я твердо решила ехать в Лондон, получать степень доктора медицины. Пока ещё это удавалось не каждой женщине, а ведь прошла уже большая половина 19 века. И хотя сама медицина развивалась, патриархальное общество не пропускало вперед женщин. Но некоторым единицам удалось это сделать, и я мечтала о том же.

По словам дяди, никаких проблем с этим не предвидится, так как уже пару лет я помогала ему в губернской больнице. Это было предметом большой ревности между братьями, поскольку я упорно избегала предложений родителя поработать у него, с женским контингентом. Конечно, бывать в «богадельне» папá, как называл её дядя, мне всё равно приходилось. Нужно было организовывать всевозможные благотворительные обеды и сборы средств, которых всегда не хватало. Оба брата выбрали в жизни медицину: младший лечил тела, старший же, «пользовал» головы.

Родитель, осознав такое положение дел, старался заинтересовать меня рассказами по своей стезе и трудами доктора Мейнерта[2]. И если утро, за завтраком, посвящалось свежей прессе, то вечерами вместо политики и светских сплетен, мы слушали смешные или же слезливые истории из мира дома для умалишённых.

На обед все спустились с завидной точностью. Оба брата при общей схожести, если смотреть на них, когда они находились рядом, различались не только характером, но и внешностью. Старший был более солиден, с небольшим животиком, который пытался скрывать широким сюртуком, размеренные неторопливые движения. Волосы с уже заметными седыми прядями зачёсаны назад, яркие янтарные глаза. Младший же более колоритен. Тёмный шатен при модной стрижке, с карими глазами, немного сухощав, подвижен и подтянут.

Дяде Георгию было запрещено говорить во время обеда о делах в своей больнице, по мнению мамá, у тех были слишком кровавые подробности, а вовсе не потому, что она подыгрывала супругу в борьбе за перетягивание меня любимой. Я уже давно не боялась ни вида крови, ни её упоминания, спокойно помогала дяде и с ранами, и с травмами. Он с удовольствием стал учить меня, видя неподдельный интерес с моей стороны. Учитывая же, что врачей-женщин пока в империи и не было, меня воспринимали не иначе как сестру милосердия, что очень тяготило.

– Ну расскажи хотя бы о своих делах, Виктор, – дядю этот запрет весьма веселил, что он часто и демонстрировал, с усмешкой поглядывая на невестку. – Обсуждать с тобой Бисмарка я уже устал.

– Всё хорошо, хотя при кормлении теперь возникает очередь, – папá с удовольствием готов был рассказывать о своих пациентах часами, и эту историю мы уже слышали в подробностях.

На фоне обычных – спокойных или же буйных больных, ярко выделялись несколько «звёзд». Больше всего историй папá было о Карле Христофоровиче Баньковском. Сама история его попадания в подобное заведение весьма печальна. Старший сын известного в губернии помещика, он был привлекателен, хорошо образован и принят в обществе. Деньги отцовские не проматывал, проживал с младшим братом и матерью. Никто не мог и представить его в скорбном доме. Но сначала он попал в больницу к Георгию Ивановичу, моему дяде, с сильнейшим отравлением, прямиком со званного ужина в собственном доме. Благо, своевременно оказанная помощь помогла ему выкарабкаться. В скорости, хотя здоровью его больше ничего не угрожало, ему пришлось переехать под заботу старшего, Виктора Ивановича после того, как он узнал результаты полицейского расследования. Виновницей произошедшего оказалась его собственная мать, решившая, что младший из сыновей ей более интересен в качестве наследника. Умудрившаяся пригласить на этот ужин даже несколько недоброжелателей сына, под видом возможного примирения, она до последнего не верила, что её замысел раскрыт. И хотя причастность младшего Баньковского доказать так и не смогли, ему пришлось принять управление делами, продать имение и уехать, ведь слухи и перешёптывания за спиной не кончались.

Рассказ папá был связан с тем, что накормить Карла Христофоровича после происшедшего было очень затруднительно. Пищу или даже воду он отказывался принимать, в результате чего сильно исхудал. Принудительное кормление вызывало больше проблем, чем пользы. Решение, как не странно, нашел другой пациент, ставший кормить Баньковского из своей тарелки, продолжая есть из неё же. В скорости к нему стали присоединяться и другие, поэтому иногда для помощи возникала целая очередь из желающих пациентов. Персонал этому не препятствовал, видя в том облегчение для себя.

– А как наш «провидец»? – старательно поддерживал беседу дядя.

– Всё так же молчалив…

Этот находчивый пациент и сам, в своё время, вызывал пристальный интерес Виктора Ивановича. Его привезли несколько лет назад, остановив на улице, поскольку он заявлял, что родился далеко в будущем, вещал о войнах и катаклизмах, даже что-то говорил об убийстве императора Александра[3] Николаевича. Документов при нём никаких найдено не было, и жандармы от греха подальше запрятали его в больницу к моему родителю. И хотя в начале называл он себя другим именем, нарекли его Ивановым Иван Ивановичем, всё же именно это было записано в сопровождающих бумагах. В начале Иван Иванович с удовольствием беседовал с врачами, рассказывал о грядущем, но в последствии замкнулся в себе и перестал общаться. Папá отмечал в нём, при так заметной малой образованности – редкую способность видеть необычное в обыденных вещах, эрудицию, а также весьма доброе отношение к окружающим его пациентам. Ни прошлое, ни имя «провидца» так и не удалось выяснить за всё время пребывания его в больнице. Виктор Иванович всё же планировал выписать его, предложив место санитара, поскольку ни дома, ни работы у него не было.

– И что же, совсем-совсем ничего интересного? – не унимался Григорий Иванович.

– Ну почему же… Модест Платонович написал письмо племяннику, – улыбнулся папá.

– И в чём же тут интерес?

Модест Платонович Левкович, еще одна «звезда» папенькиного заведения. Подающий надежды молодой человек, уже пребывавший в чине Коллежского секретаря, однажды, придя по утру на службу, принялся уверять, что он есть никто иной как Наполеон Бонапарт. Требовал отвезти его на родину, возмущался произошедшими за последнее время изменениям в мире, даже хотел попасть на приём к императору. Что удивительно, но по-французски Модест Платонович стал говорить с заметным итальянским акцентом[4], чем приводил всех в большое изумление. Так как по словам родителей, каждый месяц навещающих сына, такого ранее замечено не было, а итальянского он вовсе не знал.

– Ну как же, пенял ему за Виктора Нуара[5], и ругался, что тот позорит фамилию.

– Так я же говорил тебе, что бы ты не разрешал своим пациентам читать газет, даже старых. Я и своим этого не советую в процессе выздоровления…

Личико маменьки начало кривиться невысказанными эмоциями, но она сдержалась. Ей не нравилось, когда младший из братьев поучал старшего. Мамá относилась к дяде тепло и можно даже сказать питала братскую привязанность. Её родной брат погиб в Крымскую[6] войну и долгое время эта боль не затихала. Потому родительница всячески поддерживала связь между братьями. Понимание необратимости возможной потери немного примиряло её с характером деверя. Она всегда старалась сглаживать конфликты или недопонимания между ними.

– Как дела у племянников? – дядя попытался сменить тему.

– Всё хорошо, Мишенька обещался приехать на вакации, – с удовольствием включилась в беседу матушка.

Мой младший брат Михаил в данный момент учился в гимназии и не мечтал провести каникулы в поместье, вдалеке от друзей, но всё-таки уверял в письмах мамá, что непременно приедет. Старший Николай – студент в университете Петербурга, тем более не хотел ехать в эту глушь, но он хотя бы честно об этом заявлял.

– Пройдусь-ка я, перед чаем, – заметив знак дяди я решила ретироваться, чтобы он мог наконец-то обсудить с родителями мой вопрос, для чего, собственно, и приехал.

Выскользнув во двор, поспешила к давно доживавшемуся меня верному другу.

Наше поместье немного обветшало и конечно не выглядело так, как ранее, до Крестьянской реформы[7]. Однако после объявления многие старые дворовые остались в роли слуг, они очень любили бабушку и не хотели никуда уходить. Но она уже умерла, а мы тут бываем редко, в основном летом, поэтому поддерживать большой штат прислуги просто не имело смысла. Из старых дворовых остался только Степан, всю свою жизнь проживший в имении и по старости выполняющий роль то ли сторожа, то ли смотрителя.

Конюшня уже разрушилась от времени, как и многие другие постройки. А для моего мальчика подновили какой-то сарай. Мой Ветер был очень приветливым мерином, его купил для меня ещё дедушка и учил на нём ездить. Небольшое яблоко, захваченное со стола, было с благодарностью им принято. Но без нашего обязательного ритуала меня бы просто не отпустили. Прижаться головой и погладить гриву, нашёптывая нежности. Ветер всхрапывал, нежно касаясь меня тёплыми губами. Ну вот и всё, пора возвращаться, надеюсь основную бурю я уже пропустила.

Одно из красивейших помещений поместья – старинная портретная галерея, наполненная большим количеством картин. Чтобы сократить дорогу, решила пойти через неё. Всегда любила бывать здесь одна, хотя вечерами зала и наполнялась странными тенями. Взгляды предков иногда были приятственны, а бывало и нет. Моё же внимание постоянно привлекали три последние картины. Да и сейчас я остановилась именно рядом с ними. Три женских портрета, так похожих друг на друга: отличались причёски, одежда, позы, даже взгляды. Но черты лиц подчёркивали их родственную связь. Открытые, чуть овальные, с высокими лбами, у каждой небольшой носик правильной формы, яркие, живые светло-зелёные глаза. Почему-то так получилось, но два поколения подряд это имение наследуется именно по женской линии. Сначала оно досталось моей бабушке, после того как оба её брата погибли. Со смертью же маминого брата, имение перешло к ней. Прабабушка, бабушка, мама… говорят я очень похожа на бабушку в молодости. Надеюсь, с моими братьями всё будет хорошо, Ники получит это имение, а мой портрет, как хозяйки поместья не появится на этой стене. Я собираюсь стать доктором, а не провести всю жизнь тут.

В столовой буря была в самом разгаре:

– Эта Блэкуэлл[8] совсем вскружила всем головы, – родительница явно была не в духе.

– Ну почему же, Катенька. Больше двадцати лет прошло, как появилась первая женщина-врач. Чем же Аннушка хуже? Умна, талантлива. России давно пора перейти на новый уровень мышления и уйти…

– Ты хочешь, чтобы она стала какой-то там феминисткой и не имела семьи? – мамá была против, её ещё больше злило то, что папá поддерживал дядю в этом вопросе.

– Боже мой, мамá, при чем тут семья и диплом врача? Вы считаете, что от этого я буду хуже выглядеть в глаза общества? Мне это безразлично! – не выдержала уже я. – Или вы почитаете недостойным занятием лечение страждущих? – я пыталась успокоиться и говорить тише. – Даже если моими пациентами будут только женщины – я нисколько не против. Многое они просто стесняются рассказать врачам-мужчинам. Это даже лучше!

– Катенька, прогресс не стоит на месте. В любых ситуациях мы поддержим Аннушку. Да и Ники думаю, будет рад за неё, – Виктор Иванович подошёл и обнял за плечи супругу, пытаясь оную успокоить.

Екатерина Павловна прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Она не хотела отпускать меня. Сама она, безусловно, была горда, что хотя и где-то далеко мисс Элизабет добилась признания и смогла пройти мытарства со всеми патриархальными барьерами в получении заветного признания, но для меня такой участи явно не желала.

Семейный совет закончился довольно поздно, но с радостным для меня лично решением. Родители выделят денег на поездку и обучение, хотя дядя при этом, на какое-то время явно впадет у мамá в немилость.

Видимо, яркие и положительные эмоции, пережитые вчера, придали мне сил, и я встала рано, когда заря только окрашивала небосвод в оттенки красного. Постояла у широко открытого окна, наслаждаясь рассветом. Хотелось обнять весь мир, но такое поведение точно не найдет одобрение у мамá. Решила прокатится на Ветре, он, наверное, застоялся и тоже обрадуется прогулке. Хотя его наверняка выгуливают в наше отсутствие, но вчера было заметно, что он скучал без меня.

Амазонок у меня несколько, но у новой, была слишком большая, густо расшитая юбка, а это мне будет только мешать. Надеюсь, любимые юбка-брюки не слишком шокируют наших соседей, если я, конечно, встречу хоть кого-нибудь из них в такое раннее утро. Яркий новый жакет и так смотрелся слишком вычурно, но пришлось надеть ещё и цилиндр с вуалью, чтобы уж совсем не вызвать упреки со стороны родительницы, и выслушивать очередную лекцию о пристойной одежде.

Ездить на Ветре огромное удовольствие. Иноходец, особо выученный для меня ещё при дедушке. Улучшенное дамское седло Пелье[9] с новой подпругой, специально было сделано под меня и полностью безопасно. Отец очень беспокоился о том, что я могу упасть, поэтому его заказывали в Петербурге. По словам родительницы, папá баловал меня безмерно, но для меня это было проявлением его любви и заботы.

Ветер уже был готов и осёдлан. Я забежала на кухню и захватила для себя пару булочек и яблоко своему мальчику. Исполнив наш постоянный ритуал, выехали из поместья. Подворье жило привычной жизнью и готовилось к пробуждению хозяев.

Неспешная поездка всегда действовала умиротворяюще. Ветер специально шёл медленно, чтобы продлить нашу прогулку. Я последнее время приезжала не часто, но он неизменно встречал меня ласково.

Впереди простирались поля, и тропинка вела к пригорку не далеко от реки. Именно с этого места открывался особенно прекрасный вид. Широкие ивы, склонившиеся к самой реке, колосящиеся полным зерном поля, вдалеке виднелось село с золотистой луковкой церкви.

И если Ветер, это воспоминание о дедушке, то этот вид напоминал мне о бабушке. Как часто мы с ней здесь рисовали акварели. Свои, по отзывам мамá я «вымучивала», а бабушкины рисунки до сих пор украшают некоторые из комнат поместья. Хотя большая их часть увозилась кем-то из её многочисленных друзей. Как я помню, в поместье всё время кто-то гостил, навещали соседи, а при получении приглашения на обед, приезжали даже из города.

Спрыгнув с Ветра, медленно пошла по пригорку вдоль реки, ведя его на поводу. Тут недалеко было моё секретное место, особенное в это время года. Благодаря множеству растущих рядом тополей оно полностью покрывалось пухом к этому моменту, превращаясь ненадолго в по-настоящему сказочное место. Правда, очень ненадолго. При первом же дожде всё исчезало, вызывая у меня в детстве слезы. Увы, но я приехала слишком поздно. Видимо, дождь был несколько дней назад, и пуха почти уже не осталось.

Присела на небольшой пенёк от поваленного дерева, решив, что это прекрасное место для завтрака. Ветер рядом громко хрумкал яблоком, я же не спеша ела припасённую булочку, любуясь видами.

Ещё немного посидев, наслаждаясь утром, решила возвращаться. Всё-таки прошло несколько часов. Нужно было проехать через перелесок и заглянуть в деревеньку неподалеку. По словам Глаши, исполняющей роль моей горничной, когда я приезжаю в поместье, в этой деревне недавно родила женщина. Пару дней спустя после родов она стала хуже себя чувствовать, и близкие боятся, что у неё может пропасть молоко. Постараюсь, на всякий случай, осмотреть так же и младенца. Детская смертность в крестьянских семьях была слишком велика.

Местные знают, что всегда найдут помощь в имении, если дядя или я в этот момент приезжаем. Конечно, большей частью мужики меня чураются, предпочитая видеть Георгия Ивановича, коли есть такая возможность. Но чаще им приходится довольствуются барыней-лекаркой.

Дорога через перелесок была с детства знакомой, и меня не очень удивил небольшой туман, стелившийся вокруг. Рядом река, да и рано ещё. Но через пол версты он стал сгущаться, полностью скрыв тропу. Пришлось спешиться и вести Ветра, почему-то прядущего ушами, в поводу, что бы он не повредил себе ноги. Я старалась ступать аккуратно, потихоньку нащупывая дорогу.

Белая хмарь полностью окружила нас. Ветви деревьев нависали странными искажёнными тенями, а кусты казались таинственными животными, появляющимися из дымки. Окружающая сказка становилась пугающей.

Как хорошо, что я не одела новую юбку, так как кажется сбилась с тропы и собрала всю паутину и мусор с ближайших деревьев и кустов. Надо будет в деревне привести себя в порядок, иначе долгих нравоучений мамá мне не избежать. Родительница всё ещё считает меня ребенком, надеясь передать воспитательную обязанность будущему супругу.

Удивительно что тумана столь много, ведь солнце уже должно было разогнать его к этому времени, тут же не лощина. Не знаю сколько я так брела, судя по чувствам, пару часов, но как говорит папá «чувства обманчивы» и может так оказаться, что не прошло и получаса как меня поглотило это белое и невесомое, как батист, покрывало тумана.

Стало очень прохладно, сердце от чего-то бешено застучало, в ушах нарастал гул. Почему я так занервничала? Обняла голову Ветра, чтобы почувствовать его тепло и успокоиться.

– Всё хорошо, мой мальчик. Скоро мы выберемся, – пыталась успокоить сама-себя.

Я уж подумала, что стоит покричать и попытаться привлечь внимание, может из деревни кто-нибудь услышит меня… но от небольшого дуновения, впереди открылась прогалина и наконец, показалась искомая деревня.

После странного путешествия по перелеску, деревня казалась мне изменившейся. Я бывала тут не раз, но снедало чувство какого-то несоответствия.

И как не странно, но никого из знакомых крестьян я так и не встретила, а на вопросы о роженице мне даже не ответили. Вообще местные смурно косились на меня, пока я проходила мимо. Ну да, вид мой, очевидно, был совершенно не аристократический. Весь сор подлеска в полном составе на одежде… хотя, не понимаю, почему так неприязненно обращаются. Не приняли же они меня за лесную мавку, выходящую из тумана. Идущий в поводу мерин решительно не вписывался в суеверие с нечистью.

Решила тут не задерживаться и отправится сразу в имение. Попробую пробраться незаметно, или же попрошу Глашу принести воды в денник к Ветру, и там приведу себя в порядок.

Пришлось немного объехать, чтобы мое возвращение не было заметно из центральных окон имения. Тропинка вывела меня на пригорок, с которого уже было видно поместье.

Тут мне пришлось остановиться. Я бы и поспешила дальше, но открывшийся вид никак к этому не располагал. Хотя представшая пастораль и не должна была вызывать такого, но меня пробил холодный пот. Нет, с усадьбой всё было в порядке, вернее даже отлично. Но… выглядела оно совершенно по-другому. Множество хозяйственных построек, люди, животные… даже старая, давно разрушенная конюшня красовалась свежей соломой на крыше. Это было наше поместье и в то же время не оно. Ни запустения, ни потрескавшейся краски и отколовшихся кусков побелки. Такого изменения просто не могло произойти за несколько часов моего отсутствия. Поэтому я и продолжала оставаться на месте, пытаясь понять, что же всё-таки случилось.

Несколько раз открывала и закрывала глаза, призывая привычный вид, который обычно встречал меня на этом месте. Ничего не помогало. Даже вспомнила советы папá, закрыла глаза, пару раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и сосчитала до двадцати. Ничего! Видимая картина нисколечко не изменилась. Я старалась успокоиться, истерика нечем не могла бы мне сейчас помочь. Кажется, какое-то время даже не дышала, опять закрыв глаза, так как почувствовала запахи трав, принесённые сейчас небольшим порывом ветра.

Ситуацию разрядил приближавшийся ко мне по тропинке мальчик, скорее всего шедший из поместья. Худенький, чумазый, но удивительно опрятно одетый, он остановился рядом со мной и стал с интересом рассматривать мой цилиндр. Наверное, никогда не видел таких шляпок. Думаю, у него можно было хоть что-то узнать. Я постаралась улыбнуться как можно естественно и спросила:

– Добрый день. Не подскажешь ли мне, чья это усадьба внизу?

– День добрый, барышня, – поклонился малец. – Ну как же, то ж Катерины Петровны Гурской, – с важностью ответил он.

Не получив от меня никаких новых вопросов, паренек продолжил свой путь, иногда оглядываясь на меня с возрастающим интересом. Что ж, я могу его понять. Видимо моё лицо представляло собой презабавнейшее зрелище. Я позорно забыла все уроки этикета, говорящие о том, что девушка должна хранить на челе выражение покоя и скрывать любые свои эмоции.

Да и кто бы мог упрекнуть меня, если бы осознал то, что и я сейчас… Екатериной Петровной Гурской звали мою прабабушку. Она умерла лет пятьдесят назад, еще до рождения мамá. По рассказам бабушки arrière grand-mère[10] была очень умна и властна, обладала непререкаемым авторитетом и умело этим пользовалась.

Бабушка вообще очень много рассказывала мне о нашей семье, а наше генеалогическое древо висело на видном месте в парадной зале, служа всеобщей непередаваемой гордости.

Похоже меня в имении заметили и нужно было либо уезжать, либо… и этот момент меня особо напрягал. Если уезжать, то куда? У меня нет ни денег, ни одежды. Никого из ближайших соседей, как получается, я не знаю. Совершеннейше неизвестная личность без каких-либо документов. За помощью, кроме усадьбы, обратиться, по сути и не куда. Да и в имении, хоть и родня… Ну не говорить же в самом деле, что я родственница, но просто ещё не родилась. Куда я могу в таком случае податься? Можно, конечно, попытаться устроиться в больницу, в городе, но как это сделать без документов? Заявлять как-либо о своём прибытии из будущего я вообще не собиралась. Думаю, заведения подобные «богадельне» папá есть даже сейчас. Становиться еще одной Ивановой мне как-то не хотелось. И вообще… когда это «сейчас» происходит?

Если же ехать в поместье… ни для кого не будет секретом наше родство, так как это было заметно даже на старых портретах. Я не могу объявиться неизвестной родственницей или неучтённым ребёнком, тем более роль бастарда мне претила. Кем же я могла быть? Хорошо, что я любила изучать ветви нашего разросшегося рода. Этот вопрос можно было бы решить, если бы я хотя бы понимала какой сейчас год, чтобы примерно представить подходящих для моего возраста девиц. Но спрашивать подобное было пока не у кого.

Я стала потихоньку спускаться со склона, придерживая Ветра от быстрого шага. Медленно… мне нужен хоть кто-то… как жаль, что я не успела задать этот вопрос мальчику. Это было бы крайне полезно мне сейчас.

Как я и думала, из имения меня заметили и послали кого-то из дворни. Надеюсь, вопрос о сегодняшней дате не будет вызывать слишком сильных подозрений… во всяком случае не у Екатерины Петровны же это спрашивать. Я должна придумать себе имя до того, как мы встретимся с моей прабабушкой. А уж наше родство не будет для неё никаким секретом, стоит ей только на меня взглянуть. Поэтому придется смущать приближающегося, явно по мою душу, мужичка странными вопросами. Даже если хозяйке передадут, можно будет сослаться на то, что меня не так поняли…

– День добрый, барышня, вы часом-с не заблудились? – вышедший мне на встречу дворовой, чем-то напоминал Степана, вероятно, он был его отцом, а может и дедом.

– Нет, любезный. Я ищу усадьбу Екатерины Петровны. Как я поняла, это и есть она?

– Так точно-с.

– Дома ли барыня?

– За вами и послала-с. Неладно, что барышня-с и одна, – мужчина с интересом меня рассматривал, видимо приходя к каким-то своим выводам.

– Хорошо, показывай дорогу.

– Как изволите.

– Не подскажешь ли мне, любезный, какой сегодня день? – задала наконец мучавший меня вопрос, когда сопровождающий взял Ветра под уздцы и повел в имение.

– Ну дык, славных и всехвальных апостолов Петра и Павла.

И видя всё ещё вопрос на моём лице продолжил…

– Двадцать девятое июня одна тысяча осемьсот одиннадцатого года, барышня.

Прикрыла глаза и улыбнулась. Хотя улыбаться тут было не чему, я каким-то странным образом оказалась назад в прошлом на шестьдесят лет … но причина для улыбки была. Я поняла кем я могу представиться и это не вызовет совершенно никакого смущения или недоверия.

Екатерина Петровна Гурская имела на тот момент четырех живых детей: Софью, Михаила, Александра и Марию. Старшая дочь, Софья, к данному периоду была замужем и проживала с мужем и детьми в Пруссии. Насколько я помнила, после 1806 года переписки между ними почти не было, а последний раз баронесса Клейст приезжала к матери в Россию еще 1802 году. Из рассказов бабушки я помню, что Екатерина Петровна до самой своей смерти пыталась узнать о судьбе семьи своей старшей дочери, переписка с которой так внезапно оборвалась. Что, естественно, после Наполеоновских войн было весьма проблематично. Как раз-таки у Софьи Клейст была дочь, подходящего для меня возраста. Её давно никто не видел, сведения о ней были весьма скудны, а при последних письмах она была еще девочкой.

Итак, я буду баронессой Луизой Марией Клейст, только вот первый вопрос, который задаст «бабушка» – откуда я здесь взялась: грязная, без вещей и главное, без слуг и сопровождения. Другой сложный вопрос – документы, особенно подорожная.

«Думай, Аннушка, думай», так часто повторял дядя Георгий, спрашивая меня о разных методах лечения. Сейчас мне предстояло думать и очень быстро.

В принципе, самое простое решение – не далеко, после польской границы, мы остановились перекусить на берегу реки… я решила размяться в седле после долгой поездки в дормезе… на нас напали разбойники… я, естественно, ускакала. В итоге, я без вещей, без документов, без сопровождения – наконец-таки добралась до родственников, к которым была отправлена родителями, подальше от творившегося в Пруссии. Ну… где-то примерно так. Надеюсь, Екатерина Петровна не будет выпытывать подробности в первые мгновения встречи. А к вечеру мне придётся придумать историю более обстоятельно.

Полагаю, тех деталей, что я помню из рассказов бабушки хватит для начала. Мне хотелось бы всё-таки вернуться обратно, в своё время. Задерживаться я не собиралась, особенно учитывая то, что здесь будет твориться через год. Насколько я помню, прабабушка успеет уехать с дочерью к родственникам в Тверь, а имение значительно пострадает. Но даже не это главное, я не собиралась прощаться со своей мечтой стать врачом. Если в моё время – это трудно, то что же говорить о начале века. Первой биться головой об стену непонимания мне бы не хотелось. А учитывая, что такие люди как Пастер[11], Пирогов[12] и Лейкарт[13] ещё даже не родились, многие мои знания будут вызывать неверие и насмешки. Скорее всего, даже сама мысль о подобном будет вызывать усмешку, учитывая, что Kinder, Küche, Kirche, Kleide[14] даже в моё время порой единственное приложение сил для женщин.

Имение встретило шумом и гамом. Естественно, моё появление привлекло внимание. Меня провожали взглядом все, некоторые даже высовывались из окон второго этажа, чтобы поглазеть.

Ну да. Выглядела я довольно интересно, и это даже не считая того, что я была вся в грязи и паутине. Искусно вышитый жакет моей амазонки вызвал неприкрытый восторг дворовых девушек. Мужики рассматривали рысака, а вот «бабушка», а это явно она только что вышла в задние двери, рассматривала моё лицо, когда я приподняла вуаль на цилиндре.

Костюм мой, даже в таком неприглядном состоянии выглядел очень непривычно, что вполне вписывается в мою историю, ведь я «приехала» из-за границы. Материал, вышивка, стиль. Один цилиндр чего стоил, хоть он и был уже изобретен, но в моду стал входить намного позже, тем более в начале – это был чисто мужской головной убор[15].

Я уже не говорю о седле, которое с интересом будут рассматривать, как только его увидят. Такого ещё нет в это время, даже в столице. Ещё один плюс к моей истории.

Мне помогли спуститься с седла, и я, не торопясь подошла к ступенькам, на которых рядом с Екатериной Петровной уже стояла молодая девушка, примерно одного со мной возраста или чуть старше.

– Bonjour, bon maman[16]! Я наконец добралась до вас, – стараясь говорить с небольшим, не сильно заметным акцентом, я первой обратилась женщине.

– Ну а вы, наверное, tante[17] Marie, – улыбнулась я девушке и сняв перчатку взяла её за руку, пытаясь развернуться и встать рядом с ней, что бы «бабушка» заметила наше сходство. Екатерина Петровна пристально рассматривала меня, пока Мария улыбнувшись обнимала.

– Неужели Луиза, почему ты одна и в таком виде? – был первый её вопрос.

Но я даже не успела ей ничего ответить, она тоже обняла меня и прижав к себе сказала:

– Ладно, всё потом, сначала приведи себя в порядок, потом поговорим.

Отстранившись, она опять недолго рассматривала моё лицо, затем отвернулась отдавать распоряжения, а Мария повела меня наверх.

– Ох, как же ты совсем одна добралась. Сейчас Лушка принесет воды умыться, и я дам тебе какое-нибудь из своих платьев. Думаю, тебе пойдет муслиновое, оно новое и будет прелестно на тебе смотреться.

Мария, не останавливаясь говорила до самой комнаты и далее, пока меня приводили в надлежащий вид. Не знала, что бабушка в молодости была такой болтушкой.

Доставшееся мне нежно голубое платье в стиле ампир[18] было право очень милым. Подхваченное под грудью темно-синей лентой, оно спадало мягкими складками до самого пола. Степанида, горничная Марии, накрутила мне волосы, старательно собирая их в модную прическу этих лет. По привычке, я попросила её убрать завитки от лица. В больнице строго относились к волосам.

Я чувствовала себя странно и непонятно. Снова дома, в любимом имении, но ощущала себя неловко, как в гостях. Внутри, без сомнения, многое было по-другому, в глаза бросались явные различия, и в то же время, как будто сквозь всё это я видела старый дом. Иногда приходилось закрывать глаза и выдыхать, что списывалось окружающими на усталость. Меня принимались подбадривать, обещая скорый обед.

«Вот так, наверное, и сходят с ума» – думалось мне, пока меня приводили в порядок. Хотя дядя всегда заявлял, что я очень сильная, и легко справляюсь со сложностями, ведь даже не упала в обморок, первый раз увидев обширную кровавую рану. Григорий Иванович решил начать с шока, проверив, действительно ли я хочу учиться медицине, и не является ли это простым капризом.

И конечно не забывала о том, что меня ждет разговор с «бабушкой». Всё-таки у меня должны были быть не только документы, но и письма от «матери», а также нужны были хоть какие-то новости о ней. Наскоро придуманная история в моём воображении постепенно обрастала подробностями, в то время как Мария пересказывала мне местные сплетни.

Ничто не может длиться вечно, вот и моё спокойное время с молоденькой бабушкой заканчивается и придётся спускаться вниз к прабабушке и проверять насколько правдоподобно будет звучать моя история.

Но это пол беды, что будет с родней, когда я найду возможность вернуться в своё время… а я обязательно найду… я упорная.

Как ни странно, обед для моих нервов прошёл довольно спокойно. Тому причиной стали несколько соседских семей, присутствующих на нём. Вероятно, они были приглашены уже давно и отказаться их принимать сейчас было совершенно не комильфо. Историю моего въезда в усадьбу, конечно, попытаются скрыть. Всё-таки прибытие «внучки» без сопровождения, это такой афронт, который ещё долго не забудется соседями. Быть причиной докучих сплетен местных кумушек совершенно не хотелось.

Меня просто представили собранию перед обедом. Местное общество в начале собралось в малой гостиной. Мамá называла ее «голубой», но сейчас она скорее была «зелёной». Всё дело в том, что в это время комната была обшита оливково-зеленым шёлком, с красивым, однотонным цветочным рисунком. Золотистая лепнина потолка, сохранилась и до моего времени, но, конечно, была уже не так нова.

Изящный мебельный гарнитур из темного, морёного дуба обшит палевым шелком, с красивым оливковым узором. Пройдя по комнате, прикасалась пальцами к резным завиткам на креслах. Мои «старые знакомые», только в другой обивке.

Мебель была расставлена группами, а по периметру комнаты стояли всевозможные изящные стеклянные шкафчики с безделушками. Со стороны окон находилась «бабушкина» гордость – растения в больших кадках.

Почти весь угол занимал огромный фикус. Под ним разместились два кресла с корытообразными спинками, и стол-бобик с незаконченной вышивкой. Композицию завершали скамеечки для ног с мягкой обивкой. Этот уголок явно был любим хозяйками. В промежутках между окнами красовались монстера и гибискус, а над противоположным углом главенствовала пальма. По словам Марии, растения были привезены из Петербургских оранжерей. Вокруг были расставлены жирандоли[19] и канделябры со свечами, и даже настенные бра были сегодня зажжены.

«Бабушка» переходила от одной группы гостей к другой и каждому уделяла несколько слов. Затем заняла место на центральном диване. Она умело уводила разговоры от моей поездки, ведя общие для всех соседей беседы – посевы, лес, будущие цены на урожай. Я понимала и одобряла такой её маневр.

Но вот раскрыли двери столовой и все группками стали переходить туда.

Да. Кормить в нашем доме всегда любили. Плотно заставленный стол-сороконожка[20] представлял собой занимательное зрелище. Даже я почувствовала желание попробовать всё это разнообразие.

Разговоры не прекратились и за обедом. Мужчинам были интересны дела военные и политика, больше всего, как и следовало ожидать, обсуждали французского императора:

– Что бы не говорили в светских салонах, но Наполеон – это фигура в современной политике, – с чувством вещал полноватый блондин лет тридцати, сидевший с права от меня. – Этот корсиканец сумел возвысится в пламени революции, когда другие сгорали в ней целыми фамилиями.

– Да, вы правы, Платон Георгиевич, Бонапарт для своей страны и народа, есть герой. Но все соседние страны… – отвечал ему седовласый мужчина, со шрамом на левой щеке, сидевший, напротив. Шрам, кстати его совершенно не портил, а придавал какую-то особенную мужественность.

Закончить мысль ему не дала пожилая дама с права:

– Он есть истинный Вельзевул, – утверждала она. – Он привёл Апокалипсис в Европу. Все эти войны… столько смертей… столько погибших семей…

– Эта их la guillotine[21]… – вторила ей не молодая дама по соседству, сморщив свой напудренный носик.

– Конечно, одно только убийство герцога Энгиенского[22], должно было отвратить от него всех приличных людей Европы. А этот выскочка, вместо этого женился на австрийской принцессе, – вклинилась в разговор Екатерина Петровна.

Обильный стол не давал большого времени на разговоры, каждый старался воздать должное вкуснейшим блюдам. Женщины же, с интересом всё больше бросали взгляды в мою сторону. Чаепитие – вот время моих будущих мучений.

Благо, дамское общество слишком жаждало моих рассказов о последней моде, а не о трудностях поездки, поэтому я спокойно дала увести себя в чайную, пока мужчины оставались курить в столовой. Мне кажется, даже следователи Третьего отделения так не допрашивают виновных (хотя какое Третье отделение, пока его ещё нет, это настоящие адепты Тайной Канцелярии), учитывая с какой страстью меня разрывали вопросами «милые» особы. Материалы, фасоны, цвета, кружева, шляпки… расспросам не было конца и края. Предпочитая отделаться малой кровью, по «просьбам» мучительниц принесли уже очищенные жилет и цилиндр, в которых я прибыла в поместье. Я даже испугалась, что до конца вечера части моего гардероба просто не доживут, видя с каким энтузиазмом их исследовали эти фурии. Никогда так не радовалась приходу мужчин, надеясь, что моя осада хоть немного стихнет.

Заметив мой умоляющий взгляд, Екатерина Петровна разогнала этот «осадный полк в юбках», поручив мне разливать чай, а Мария была направлена к фортепиано, услаждать наш слух. «Бабушка» села рядом со мной, не давая кумушкам вернуться к расспросам и вот тут наступило блаженное спокойствие.

Не знала, что Мария так хорошо музицирует. Помню, в основном это любил делать дедушка. Гувернантка и меня учила, но большого успеха на этом поприще не добилась. Я, конечно, могла исполнить что-то не очень сложное, но с услышанным сейчас это бы никак не сравнилось. Интересно, бабушка уже рисует? Пока её любимых акварелей нигде не видела. Но я была всего в нескольких комнатах, вероятно, они пока украшают только её покои.

Общество распалось на мелкие группки по интересам. Несколько дам присело за ломберным столиком для игры в преферанс. Большая часть собралась вокруг Марии, которая чередовала музыку с чьей-то декламацией.

Местному обществу я, должно быть, показалась очень скучной. Не обсуждала с ними литературу и музыку, ничего не декламировала, и о ужас, не могла ничего поведать из великосветских сплетен. После «терзаний о моде» я вообще постаралась от Екатерины Петровны не отходить и старательно отмалчивалась. И тут всё было до банального просто… мой любимый Пушкин, ещё только лицеист, Тютчеву лет семь, Жадовская и Лермонтов даже не родились, а Крылов и Державин не были моими любимцами. Вот и приходилось прятаться в тени «бабушки», ссылаясь на усталость. Её даже не приходилось имитировать, вчера был довольно нервный вечер, а сегодняшний день по насыщенности затмил и его.

Парочка молодых дам пыталась уговорить нескольких отдельно кучковавшихся мужчин на игру в фанты. Те, как я заметила, соглашаться не желали, и бросали на своих, явно жен, такие уничижительные взгляды!..

Хотя… может прочесть им Анну Бунину?

При следующем перерыве в бабушкином музицировании я подошла к роялю и прочла, глядя на эту группку:

На этом я остановилась, показывая, что закончила. Так могло оказаться, что любой рассказанный мною стих, был пока не написан. И возникнут ненужные вопросы о том, откуда я его знаю, приехав из-за границы, если о нем еще не известно здесь. Осознание этого меня удержало от продолжения.

Мужчины с удивлением проводили меня взглядом, когда я вернулась под крыло к «бабушке» и сделала вид, что моей эскапады вообще не было и им всё это послышалось. Екатерина Петровна посмотрела на меня, но только молча покачала головой, выказывая неодобрение такому моему поступку.

После этого я не стала вступать в разговоры гостей, хотя обычно поговорить я люблю, и как утверждает папá, «вступаю в полемику» даже тогда, когда не нужно. Но боюсь общество не оценило бы мою любовь и увлеченность медициной, займись я просветительскими разговорами. А ведь это именно то, чему я уделяла всё своё внимание последние несколько лет.

Начни я в салоне пропаганду гигиены и санитарии по исследованиям Пастера, то вызвала бы только всеобщий смех. Про опасную возможность подхватить какую-либо инфекцию тут ещё до сих пор не подозревали.

Может поведать им занимательную история доктора Земмельвейса[23]?

Этот великолепный акушер, был уверен, что именно инфекции приводят к высокой смертности рожениц. От такой, чисто «женской» болезни, как родильная горячка, умер его лучший друг после того, как вскрыл труп умершей роженицы. Все симптомы были идентичны, а путь заражения банален, он просто порезался при вскрытии.

Однако свою гипотезу инфекции доктор всё-таки подтвердил практикой, в бытность своего руководства в Венской больнице, когда ввёл принудительное мытьё рук для врачей и обработку используемых инструментов в растворе хлорной извести.

Эти меры раздражали персонал, многие жаловались и даже пытались не соблюдать. Но тогда над кроватью каждой роженицы стали вешать табличку с именами врачей и студентов, которые с ней работали, если происходила трагедия, сразу обнаруживались ответственные за смерть пациентки. Их манипуляции с мытьем стали строго отслеживать и статистика доказала его правоту. С введением этих жёстких мер женская смертность от родов в данной клинике упала с двадцати процентов до одного.

В Будапеште же история доктора была ещё интереснее. Внедрив и тут, при переводе на новое место работы, практику мытья рук и инструментов, доктор Земмельвейс не получил вообще никакого положительного результата, что его порядком изумило. Он стал исследовать больничные палаты, стараясь найти источник инфекций и выяснил, что ради сокращения расходов больница пользовалась услугами самой дешёвой прачечной. Оказалось, что грязное бельё просто возвращали нестиранным на следующий день. Тогда доктор просто купил новое бельё за свои деньги, и с изумлением получил результат в ноль четыре процента. Этот случай осветили в Венском медицинском еженедельнике, который выписывал мой дядюшка.

Но, боюсь этот акушер ещё даже не родился. Хотя… кто будет помнить какого-там доктора по имени, будет всего лишь ещё одна салонная шутка.

Вообще, за прошедшие шестьдесят лет медицина действительно шагнула далеко вперёд. Человечество постепенно лишалось той упёртости и неприятия в отношении докторов и их открытий, что царило в это время. Одно только получение вакцины от оспы давало людям невероятные возможности предотвращения болезни. И хотя Эдвард Дженнер издал свой труд по оспенной вакцинации ещё в 1798 году, массового применения так и не произошло. Общество не приняло предложенного решения. До… следующей эпидемии, которая случилась уже в 40-х и привела к гибели полумиллиона человек. Вот тогда-то все резко и вспомнили доктора Дженнера. На смену ему пришли другие, упрямо пытаясь вырвать у смертельных болезней максимально возможное количество пациентов.

Но развивалась не только вакцинация, прогресс шёл в хирургии, улучшалось понимание анатомии. Доктора работали, экспериментировали и стремились к новым знаниям. Многие изобретения и открытия вообще случались из курьезных ситуаций.

Благодаря фанатикам от медицины были найдены и описаны вирусы множества заболеваний, таких как полиомиелит, гепатит, язва желудка и другие[24]. Открывались больницы, создавались специализированные санатории, например, для туберкулёзных больных.

Без сомнения, не оставались в стороне параллельные медицине науки. Так в 1859 году Чарльз Дарвин опубликовал труд «О происхождении видов с помощью естественного отбора или о сохранении благоприятных рас в борьбе за жизнь», вызвавший огромный общественный и религиозный резонанс. Ни одно другое произведение не вызывало такое огромное количество полемики. А в октябре 1861 года в издательстве «Общественная польза» вышел учебник «Органическая химия» Дмитрия Ивановича Менделеева.

Наука просто рвалась вперёд.

После одиннадцати я сбежала к себе, понимая, что усну прямо в кресле у чайного столика. День был очень выматывающим.

Выделенная для меня комната в хозяйском крыле, по словам Марии, принадлежала моей «матушке». Светло-светло голубая ткань на стенах, с мелким набивным рисунком васильков и яркими жёлтыми птицами. Небольшая кровать под палевым балдахином от гнуса и пара кресел чайного оттенка. В темноте, освещённой свечой, они даже казались цвета тёмной морской волны. Небольшой секретер у раскрытого окна обрамлялся тёмно-синими портьерами. У противоположной стены резной платяной шкаф и дамский столик с потемневшим местами зеркалом, у которого меня сегодня причёсывали к обеду.

Освободившись от платья, упала в кровать, даже не умывшись, и мгновенно попала в объятья Морфея. Не знаю, снилось ли мне что-то в эту ночь, но пролетела она мгновенно.

Разбудила меня, как ни странно, Мария. Оказалось, что уже скоро завтрак, и нужно одеваться. Как бы мне не хотелось, но всё произошедшее не оказалось сном и реальность сейчас старательно дергала меня за рукав ночной сорочки, требуя внимания.

– Лизи, если ты сейчас же не начнешь одеваться, то будить тебя придёт уже матушка. Я думаю, тебе это не очень понравится, – увещевала меня Мария.

– Я просто устала с дороги, ещё и вчерашний вечер. Мне нужно отдохнуть.

– Ну это уже просто не прилично. Матушка давно встала.

– Хорошо, хорошо… встаю… – пришлось всё-таки подниматься и умываться.

Лушка, приставленная в виде горничной, помогала с утренними процедурами и одеванием. Мне опять досталось ещё одно из бабушкиных платьев, теперь уже бледно коралловое, с небольшими цветочками и тонким кружевом по вырезу. Я неуверенно рассматривала себя в зеркале.

– О, не беспокойся, матушка уже послала в город за модисткой. Тебе нужен собственный гардероб, – неправильно поняла мой взгляд «бабушка».

– Спасибо Мари, ты меня так выручаешь… – улыбнулась я смущенно.

– Что ты, мне нисколечко не жалко. Но многие платья уже видели на мне в обществе… Матушка никогда не допустит такого урона… а домашние ты можешь пользовать любые, какие тебе понравятся. Многие ткани для них были куплены в столице.

Завтракать накрыли на веранде, куда мы в скорости спустились. Большой, пышущий дымом самовар и выпечка. Домашний чайный фарфоровый сервиз «Вербилок» с египетскими мотивами. Несколько чашек из него, как помню, переживут даже войну.

Сидя с чашкой ароматного чая, Екатерина Петровна ждала подробный пересказ моих приключений. Ну что же… я готова…

– Луиза, что именно произошло в дороге, что ты оказалась одна, без сопровождения?

– Bon maman…

– Называй меня бабушкой, Луиза.

– Хорошо «бабушка», – тяжело вздохнула и призвала все свои не большие актёрские способности, – я просто не поняла, что именно произошло на той несчастной поляне, где мы остановились перекусить. Переоделась и попросила оседлать мне Ветра, чтобы немного проехаться на нём, а не в дормезе. Было довольно жарко… раздались какие-то крики… а Генрих… он вдруг стал падать назад, когда я уже садилась в седло. Его рубаха заливалась кровью…

Я вытерла вызванные пощипыванием запястья слёзы…

– Из леса стали выбегать какие-то бородатые мужики… – ещё один выдавленный всхлип, – Вилли, приставленный батюшкой для охраны, стал кричать что бы я срочно уезжала…

– А где это было? – «бабушка» подошла ко мне и обняла за плечи, прижав голову к груди.

– Не знаю точно, «бабушка», но за четыре дня до этого мы были в Вильно, жарко, старались попусту не вставать…

– И что же дальше? – в огромных глазах Марии зажегся нешуточный интерес.

– Ветер, он очень быстрый. Мы не останавливались до темноты, заночевав в каком-то стогу. Я примерно понимала, что надо ехать вдоль реки, спрашивала дорогу в деревнях пару раз. Ещё одну ночь я провела у какой-то старушки, она и вывела меня утром на дорогу.

Губы Марии от избытка чувств сложились буквой О. Осознав это она тут-же прикрыла его ладошкой.

– Вот почему ты была такая грязная, – Екатерина Петровна высказалась с явным облегчением.

Интересно, что она там себе напридумывала.

– А как же Софьюшка? Где она, где Франц? Я видела, что ты не страдаешь, поэтому поняла, что их с тобой не было.

Францем звали «моего» младшего брата. Сейчас ему должно быть лет двенадцать. Но так как точных знаний у меня не было, пришлось придумывать.

– Батюшка после истории с герцогством Ольденбург[25] решил, что лучше перебраться в Берлин. Но матушка захотела отправить меня к вам. Она с братцем должна была выехать в Кёнигсберг, часть дороги мы проделали вместе.

– Я помню, там её какая-то подруга живёт, – соглашаясь со мной сказала Екатерина Петровна. – Как я понимаю все вещи остались там, на дороге?

Я просто кивнула.

– Ну что ж, я обращусь к полицеймейстеру. Не думаю, что найдут какие-либо из твоих вещей, но может из документов что? – задумчиво произнесла она.

Далее завтрак протекал спокойно, хозяйки обсуждали домашние мелочи и общих знакомых. Я же задумалась, покачивая в руках чашку.

Что ж. Моя версия «приключений» не вызвала отторжения у Екатерины Петровны. Даже помощь в «поиске документов» была обещана.

Остались два пункта моих проблем. Найти дорогу назад в моё время и возможность вернуться. Каждый из них превращался сразу в несколько сложностей. Например – как умудриться выйти из имения без сопровождения? Мне нужно обследовать весь свой путь. Вчерашние «бдения» при розливе чая привели меня к мысли, что во всём виноват странный туман в лесу. А значит, мне нужно будет не только туда попасть, но и найти там этот самый туман.

Как только данный пункт будет выполнен, возникнет второй… как им управлять? Каковы условия для перемещения? Да и сколько их? Как понять принцип его работы. Вопросы… вопросы… и не одного пока ответа.

Что меня немного страшило… не приведет ли новая встреча с туманом, к ещё большему отдалению по времени от дома.

Проблемы возникали одна из другой. Я прям почувствовала себя Чернышевским, с его известным «Что делать?». И вот странно, как и Лопухов, я скрываю себя и играю чужую роль. Хорошо хотя бы, семья меня признала.

Первая неделя в имении была именно отдыхом, я наслаждалась этой размеренной ленью и ничего не деланьем. Но постепенно всё начало надоедать, ведь, по сути, я была довольно деятельной натурой, а работа с дядей в больнице только это усиливало. Просто не знала, чем себя занять. Большая часть книг в этой библиотеке была мною перечитана ещё в другом времени, вышивать я хоть и умела, но не любила. Пришлось вернуться к занятиям акварелью. Я старалась выбираться к тому памятному месту, где мы в будущем с бабушкой тоже рисовали, и что странно, у меня пока получалось намного лучше. Глубоко внутри я этим страшно гордилась, в детстве бабушка казалась мне не превзойдённым мастером пейзажа. Ну ничего, у неё впереди ещё много лет для того, чтобы улучшить это свое умение.

После праздника Казанской летней[26], рисовать стало ещё интереснее. Мы выбирались на пленэр в поля, когда жатва была в самом разгаре. Небольшие стога, огромное жёлтое яровище[27] с медленно передвигающимися крестьянами. Яркое, слепящее солнце на голубом небе. Селянки ходили опоясанные первыми сжатыми колосьями. Вечерами в деревнях устраивали целые гулянья. Эхх… сюда бы фотоаппарат.

С 1839 года это изобретение стало постепенно покорять весь мир. Нисефор Ньепс и Луи Дагер дали нам возможность запечатлеть историю для потомков, они создали процесс фотографирования, названный «дагеротипия». Со временем повсюду возникали как небольшие фотомастерские с несколькими фонами, так и огромные фотографические храмы искусств с роскошными интерьерами и специально нанятыми стилистами, и парикмахерами.

Любой мог сделать на память фотографию. Ведь маститые художники брали за портреты около трёхсот рублей, хотя уже в пятидесятых годах за фотопортрет во многих фотоателье Петербурга нужно было заплатить всего пять. Фотоаппараты немного уменьшились в размерах, и желающие вышли на природу. Стали появляться фотоальбомы с красивыми видами, известными местами, популярными деятелями. Фотография стала отвоёвывать себе право называться искусством.

Но я не унывала и мой акварельный альбом пополнился многочисленными рисунками и портретами. Многие селяне приветливо с поклонами здоровались с нами. Мария почти не замечала этого, но на меня они посматривали с большим интересом. И этому была простая причина. Я стала их понемногу лечить.

Началось всё с местного священника. Знакомство с ним произошло в первое же воскресенье. Выяснилось, что Екатерина Петровна предпочитает посещать ближайшую церковь в соседнем селе, которую в своё время и приказала выстроить.

«Бабушка» даже не ожидала, что я соберусь в воскресенье в церковь вместе со всеми. Она была уверена, что я лютеранка. Насколько я поняла, баронесса Клейст получила возможность оставаться православной только при обещании, что дети будут одной с отцом конфессии.

По прибытию в храм, Екатерина Петровна имела недолгую беседу со священником, по результатам которой мне было разрешено присутствовать на богослужениях вместе с семьей. После службы батюшка отправился со всеми в имение, где нам и довелось побеседовать.

Отец Феофан, оказался благообразным мужчиной средних лет. Широкая, окладистая, ровно подстриженная борода, зачёсанные назад, слегка волнистые волосы, с небольшими залысинами у висков. Всё внимание к себе привлекал взгляд его больших, ярко голубых, очень умных глаз. Хотя и довольно полноватый, он был очень подвижным. Постоянно разъезжая по деревенькам своей паствы, он был в курсе всех дел. Двуколкой пастырь был так же обязан «бабушке», которая ревностно относилась к вопросам веры, и старательно помогала, и жертвовала. Для семьи батюшки, рядом с церковью был выстроен небольшой домик, выделен участок под огород. Благодаря Екатерине Петровне её духовник был обеспечен всем необходимым.

– Похвально, барышня, что вы решили искать Слова Божьего, не пленившись…

– Отец Феофан, – прервала я его. – Извините что перебиваю, давайте я сначала выскажусь, потом уже сможете благословлять… или…

Священник нахмурился, но кивнув головой, предложил мне продолжать.

– Я не очень хорошо разбираюсь в первопричинах церковных различий, наверняка они очень важные, но всю подоплёку только, наверное, святые отцы и знают, – подпустила я чуточку лести. На что батюшка улыбнулся.

– Для меня же всё просто, – продолжила, спокойно глядя ему в глаза. – Я верю в Господа нашего и Спасителя. И на каком языке ведется богослужение мне безразлично. Напускное и показательное благочестие мне чуждо. Новомодными веяниями мистицизма не увлекаюсь. Я помню о своей душе, но суевериям и предрассудкам не подвержена. Многому училась, долго и упорно… – взглянула пристально, проговаривая слова твёрдо. – Я готовила себя к докторской стезе!

Священник был шокирован. Он немного помялся, нахмурился, потом изрёк:

– Есть ли опыт лекарский?

– Да, батюшка, помогала в своём городе, в больнице нашему доктору ассистировала, – ничуть не соврала я, ну и что же что город этот и доктор, в другом времени были.

– Хм… – отец Феофан продолжал пожёвывать свой ус. – Не дело ты задумала Лизавета. Не женское то дело.

Тут он наткнулся на мой тяжёлый взгляд, подсмотренный у папá, так он смотрел на буйных больных. Батюшка хмыкнул ещё раз, улыбнулся и сказал:

– Интересно, что тебе на это Екатерина Петровна скажет.

– Благословите отче, – ответила я вздохнув. – Господь даст, как ни будь всё уладится.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что батюшка – младший сын в старой дворянской семье, отменно образован, по молодости лет учувствовал в Русско-Персидской войне[28], был даже отмечен Павлом Петровичем[29]. Пережитое там отвратило его от военной стези и привело в церковную. Но родитель так осерчал на неразумного младшего, что отец Феофан получил приход в нашей глуши. Хотя священник был всё же не чужд прогресса, интересовался жизнью за пределами паствы и даже выписывал «Санкт-Петербургские учёные ведомости».

Батюшка стал часто наведываться в имение с разного рода болезными из крестьян. Денег на врача у них, естественно, не было, но они были рады и такой помощи. Осмотр проходил в задних сенях, без «бабушкиного» ведома. Хотя я сильно в этом сомневаюсь. Скорее всего, ей уже донесли, но она, наверное, хотела, чтобы я сама об этом с ней заговорила. К счастью, заболевания были не тяжёлыми, и священник каждый раз поглядывал на меня со всё большим интересом.

Постепенно приближался Медовый спас[30] и начало Успенского поста. В деревнях чистили колодцы, собирали яблоки, ведь его сменит уже спас Яблочный.

Месяц… уже месяц я в этом времени и так ни в чём не продвинулась в своих исследованиях. Одной в лес мне так попасть и не удалось. Заезжать туда с Марией, которая составляла мне компанию в конных прогулках, я не хотела. Просто боялась того, к чему это могло привести в последствии. Оказаться в своём настоящем вместе с бабушкой ещё ничего. Но попасть с ней в более дальнее прошлое… Боже сохрани!

Я старалась находить для себя посильные дела. Например, просвещала Екатерину Петровну в деле консервации продуктов. Насколько я помню, ещё в 1810 году за это изобретение Николя Аппер получил награду из рук самого Наполеона. Под эгидой обучения и старалась сделать запасы. Я не на секунду не забывала, что именно принесёт (а вернее кого) нам следующий год.

Конечно, стеклянных банок Кильнера[31] ещё нет. У неё такая удобная прижимная стеклянная крышечка. Мамá любила хранить в них варенье. Сейчас всевозможная мелкая стеклянная тара использовалась только в фармацевтике. Но мы обошлись глиняными крынками и заливали их в конце воском. Надежды, что мясо таки образом переживет полтора года, у меня конечно не было. Но ежели зимой это можно будет съесть, то следующей весной обязательно надо повторить. А также, каким-то образом в лесу сделать схроны с продуктами. Не собираюсь отдавать с таким трудом сделанные резервы фуражистам Бонапарта.

«Бабушка» же, с куда большим удовольствием посвящала время подготовке к сезону охоты. И хотя оба её сына были сейчас вместе с Кутузовым, где-то на Турецкой войне, псарня содержалась в образцовом порядке. С пяток гончих жили там в барских условиях, а двое борзых, любимцы Михаила, вообще обитали в доме. Но это и не удивительно. Не так давно сосед просил Екатерину Петровну уступить их за пятьсот рублей. Продать борзых «бабушка» отказалась, но с удовольствием сдавала в аренду. И если в прошлом году, из-за отсутствия братьев Мария на охоту не попадала, то в этом надеялась упросить матушку отпустить нас вдвоём, естественно в сопровождении дворовых и выжлятников[32] из имения.

Как и следовало ожидать, моя амазонка не была забыта, Мария обзавелось схожим костюмом. Модистка, пошившая мне новый гардероб, даже умудрилась сделать ей похожий цилиндр, но только темно-зелёного цвета.

Моя же подготовка к охоте заключалась в тренировках по стрельбе. Папá тоже не гнушался этим видом отдыха, когда ненадолго задерживался в имении. У нас даже был Винчестер 1866 года, купленный родителем под влиянием рекламы, которая обещала 60 выстрелов в минуту. И хотя убийство животных мало меня привлекало, я неплохо стреляла из этого «жёлтого мальчика»[33]. Обращение с ним не вызывало никаких проблем. Патроны вставлялись с боку, перезаряжался он передергиванием скобы – всё легко и удобно.

Сейчас же я держала в руках довольно странную конструкцию. Тяжёлую, неудобную и какую-то нескладную. И вообще, если не ошибаюсь, она заряжалась со ствола. Ничего подобного я раньше не видела, вот и пыталась освоить «мушкет» до начала сезона.

Ну что сказать… за время его перезарядки я могла бы уже из своего «мальчика» перестрелять всех куропаток в округе.

Сначала в дуло всыпался порох, потом туда же заталкивалась пуля, всё это утрамбовывалось шомполом. Порох досыпался ещё и на полку… потом взводится курок и всё… мы готовы к стрельбе.

Никто меня не предупредил, что после того, как вспыхнул порох, выстрела ещё так и не произошло. Перед моими глазами взорвался фейерверк, и я невольно опустила ружьё. Боже мой, пуля ушла в землю чуть ли не под моими ногами. Я ошарашено повернулась к своему «учителю», приставленному ко мне заботливой «бабушкой».

– Что это было? – прохрипела я.

– Барышня, вы же сказали-с, что уже умете стрелять, – бледнея лицом прошептал мой «наставник».

– Умею, – подтвердила я. – Но явно не из такого… ружья… – кивнула я на «артефакт» в своих руках.

К счастью, Егор удовлетворился объяснением. Впрочем, он не мог не иначе – его положение явно не позволяло вступать в пререкания.

Обучать меня был назначен старший сын лесника, Егор. Высокий, статный и широкоплечий мужчина, с симпатичным, но простоватым лицом, покрытым россыпью веснушек. Екатерина Петровна уверяла меня, что этот молодой, явно не старше меня парень, уже сейчас превосходит в стрельбе своего отца.

Ну что же, нужно попытаться научиться управляться и с этим допотопным предметом старины. Во всяком случае, других видов оружия здесь не предвидится. А поминая ближайшее будущее… мне неожиданно может пригодиться и этот навык. Поэтому тряхнув головой, я отдала ружьё на перезарядку, а сама попыталась хоть немного привести в порядок лицо. Судя по ощущениям, я его опалила. В глазах стояли красные мушки, а зудело всё, начиная ото лба и заканчивая грудью.

Нужно будет чуть прикрыть глаза при следующем выстреле, и держать «дубину» ровно, пока пуля не покинет её.

Попытка номер два. Аккуратно прицелилась, сузила глаза до маленьких щёлочек, чтобы не быть ослеплённой ещё раз и нажала на спусковой крючок. Вспышка, отдача, а когда рассеялось облако дыма, я с изумлением увидела воткнувшийся в подготовленную для меня мишень, шомпол.

Ошеломлённо уставилась на своего просветителя. Хм… если в первый раз от испуга он побелел. То сейчас Егор заливался пунцовой краской.

– И что это было сейчас? – я с трудом сдержала свой смех.

– Ну… это… – сын лесника смущённо потупился. – Простите Христа ради, барышня.

Как видно молодой педагог в процессе перезарядки больше времени уделял тому, как я оттирала лицо и шею после первого неудачного выстрела, а не оружию. Смотря на него, я не смогла удержаться и рассмеялась.

– Надеюсь хоть в третий раз мы сможем нормально выстрелить, – чуть успокоившись, я передала ему оружие. – Перезаряди.

Что бы не оплошать, Егор решительно отвернулся от меня и деловито занялся своими обязанностям.

Третий выстрел, как ни странно, не принёс никаких новых проблем. В мишень я попала. Но не туда, куда изначально прицеливалась. После ещё пары попыток Егор всё-таки включился в процесс обучения и через пару дней я, скорее всего, уже вполне уверенно буду попадать почти в центр. О попадании в движущуюся цель я пока даже не задумывалась.

По пути обратно в усадьбу размышляла о том, что прошедшие годы развили не только медицину, но и оружие, технологию, производство. Интересно, чего же тогда человечество достигнет через сто или двести лет, если даже изменения за пол века поражают. Это вызывало восхищение, и страшило одновременно.

Но все мои помыслы постоянно сбивались на другое. Туман… Интересно, можно ли используя туман попасть в далёкое будущее? Или он работает только в одном направлении? Как им управлять, и вообще, возможно ли это? Множество вопросов роилось у меня в голове не находя ответов. И самым тяжелым из них был – что делать, если я не сумею вернуться обратно!

Думать о такой возможности совершенно не хотелось, но приученная Григорием Ивановичем просчитывать свои действия, вынуждена была пытаться составить план и на подобный результат. Самый простой вариант – довериться «бабушке», которая с удовольствием выгодно выдаст меня замуж. Что меня совершенно не устраивало. Нет, конечно, когда-нибудь выйти замуж и родить детей я хотела, но прежде всего я мечтала о возможности стать доктором.

От раздумий меня отвлекли крики дворовых мальчишек. Обычно занятые какой-то посильной работой, сейчас малышня облепила одного из своих собратьев и тычками, да криками пытались что-то у него отнять. Они были так заняты бранью, что даже не заметили нас с Егором.

Подойдя ближе, я потребовала показать мне причину этих криков. Упрямым мальчишкой, что отказывался отдавать своё «сокровище» оказался тот самый парнишка, что встретился мне первым, в день моего «прибытия».

Утирая окровавленную от тычков губу, он сначала не хотел показывать источник свары, но получив подзатыльник от Егора, протянул мне руку со словами:

– Топить всё равно не дам…

– И зачем же топить такого красавца? – спросила я, рассматривая маленького котёнка. Серый, полосатый, с вытянутой мордочкой и большими ушами, он нервно подрагивал, вцепившись в мою перчатку коготками.

– Ну, так, это… – пытался высказать свою точку зрения предводитель «нападающей» стороны, – от нечистого он.

– Что он хочет этим сказать, – обратилась я к Егору. Уж он точно должен лучше разбираться во всевозможных крестьянских суевериях.

Взяв в руки котёнка, предварительно стукнув по руке потянувшегося было к нему мальчонки, и осмотрев его со всех сторон, «учитель» уверенно произнес:

– Дык, это понятно, барышня, шестипалый он, вот и хотят его, значится, утопить. Что бы от происков лукавого избавиться.

– Ах вот оно в чём дело, – улыбнулась я.

Мальчишеское большинство тоже заулыбалось, считая, что я приму их сторону, разрешив убиение. Маленький защитник было вскинулся, но увидев предупреждающий взгляд Егора, сразу поник.

Этот мальчишка вызывал мой неподдельный интерес. Слишком самостоятельный, слишком вольный, слишком активный. Он не походил ни характером, ни повадками на остальных ребят, что окружали его. Не побоялся перечить мне, смотрел прямо в глаза, хотя тот же Егор старался не встречаться со мной прямым взглядом, старательно опуская глаза долу.

Я забрала котенка обратно, стала его поглаживать и почёсывать. Полидактилия не была чем-то особенным, и встречалась не только у кошек, но даже у людей. И уж естественно, ни о каком «лукавом» тут речь вести нельзя. Обычные, чуть более широкие лапки, если лишние пальцы не выделяются. У этого котенка, если не приглядываться, заметить лишний палец было тяжело. Просто довольно мощная лапка. Но видно глазастые мальчишки углядели.

– Как зовут то тебя, «защитничек»? – спросила я мальчонку, который продолжал сжимать и разжимать кулачки.

– Ефимкой кличут, барышня. – Ещё один подзатыльник от Егора, заставил его поклониться мне.

– Вот что, Ефимка, раз котёнок получился такой… оригинальный, я заберу его себе. Надеюсь, ты не против? Будет жить со мной в доме. Можешь даже навещать его, – всё это я произносила, не прекращая поглаживать полосатика, и мило улыбаться.

Настроение вокруг заметно менялось. Ефимка стал лыбиться, понимая, что малыш получил более сильную защиту, а окружающие нас мальчишки заметно сникли.

М-да. Наверное, мне придётся поговорить об этом с отцом Феофаном. Местный батюшка как мог наставлял свой приход, но предрассудки, кажется, не искоренимы. Так что мне предстояло привлечь священника к делу спасения необычного кота. Как-то совсем не хотелось случайно узнать, что особо рьяные «поборники веры» в тихую исполнят «очищающие» действа, для спасения меня, неразумной. А до этого времени котёнку предстояло пожить в корзинке, в моей комнате.

Лето потихонечку заканчивалось. Прошёл Успенский пост. Приближалась всеми ожидаемая охота.

В этом году её организатором стал Полторацкий, Александр Маркович. Близким соседом назвать его было нельзя, но имение располагалось недалеко. Был он человеком чрезвычайно деятельным, и до недавнего времени являлся управляющим Императорским монетным двором. Но какие-то интриги заставили этого сухощавого человека, с овальным, породистым лицом вернуться к себе в поместье. Активная натура не дала ему впасть в уныние, и он подвязался организовать это общее развлечение для местных дворянских семей.

Погода стояла очень тёплая, настоящее Бабье Лето. Всю свору решили собирать у реки. От семейства Гурских вместе со мной и Марией, доезжачим[34] и выжлятниками[35] выехали восемь человек. «Бабушка» приставила к нам Егора стременным, как самого доверенного человека. С моим «учителем», мы можно сказать даже «подружились». Во всяком случае, он прекратил постоянно краснеть и заикаться, и научился вполне спокойно со мной общаться, привыкнув к странностям барышни.

Дорога до места сбора пролетела незаметно. Мария взяла на себя обязанности по поддержанию беседы. Я вставляла какие-то незначительные фразы, или вообще, только согласно кивала головой.

Присматривать за женщинами на охоте, было поручено другому Полторацкому, Алексею Марковичу. Предводитель дворянства Тверской губернии в это время считался уже «глубоким стариком». Перешагнувший сорокалетний рубеж, он, как и его старший брат, отличался в таком возрасте, образцово подтянутой фигурой, был активен и даже пытался faisait la cour[36] за дамами на охоте. Его показательная куртуазность вызывала у меня улыбку, а Марию вынуждала постоянно краснеть.

Появился он в губернии совсем недавно, решив своим присутствием поддержать Александра Марковича. Не знаю, насколько бывшему императорскому управляющему нужна была эта поддержка, но явно видно, что братья сохранили дружеское общение и откровенно рады обществу друг друга.

Собаки были собраны в общую свору и убыли с загонщиками. И хотя в нашу сторону зверь не должен был выскочить, я попросила Егора зарядить моё ружьё. Оказаться беззащитной даже случайно, совершенно не хотелось. Под бубнёж «учителя» о том, что он способен позаботится о барышнях, я успокаивающе похлопывала Ветра по гриве.

– Всё будет хорошо, мой мальчик, – ворковала я с ним. – Чуть позже мы с тобой покатаемся…

Мы находились на огромном, всё ещё по большей части зелёном лугу. Чуть дальше, слева, в даль уходила река, а справа начинался лес, выглядевший сейчас особенно сказочно. Некоторые из деревьев уже полностью озолотились. Местами багрянцем светятся отдельные ветви. Охра охватила и часть поляны, пестрея островками поздних цветов.

Наверное, впервые со времён детства я так много времени провожу на природе. После бабушкиной кончины мы жили в основном в городе, изредка выбираясь в имение. И сейчас это обилие красок, простор, какая-то юношеская восторженность, придавали поездке незабываемость.

Дамы, участвующие в охоте, собирались небольшими группками по нескольку человек. Костюмы и шляпки поражали разнообразием. Тут были и маленькие треуголки, и с большими полями, украшенные огромными страусиными перьями. Одна из дам красовалась в высокой шляпке Шуте, покрытой таким количеством цветов и лент, что казалось, её милая головка просто отвалится под этой тяжестью.

Это напоминало какой-то «женский день» в Аскоте[37]. Хотя созданные ровно сто лет назад, королевой Анной скачки даже не подразумевали подобное. Но уже после наполеоновских войн именно о женских шляпках на ипподроме говорили столь же много, как и о скачках. В моё время Royal Enclosure[38] нельзя было представить без мужчин в серых сюртуках, и женщин, в вычурных головных уборах. После увиденного, охота стала как-то ближе и привычнее.

Женские амазонки были ещё более не сдержаннее по цветам, выделялись кричащей аляповатостью. На этом фоне мы с Мари отличались элегантностью и простотой.

Все присутствующие были давно друг с другом знакомы, поэтому многие переходили от одной группы к другой, развлекая себя беседой.

– Как вы думаете, кто будет следующей примой, госпожа Данилова[39] так некстати скончалась от туберкулёза, – услышала я разговор ближайших дамочек.

– Бедный Луи-Антуан[40], с кем же он будет теперь танцевать? Кто будет новой Психеей? – молоденькое лицо говорившей, было опечалено.

– Я думаю Новицкая, или может быть Иконина, – ответила надменная барышня, считающая себя знатоком Петербургской театральной жизни.

Ведущиеся разговоры напоминали салонные беседы. Как будто мы находились не на охоте, а к примеру, на приёме в доме Евдокии Голицыной, где все старались блеснуть своими знаниями из мира Мельпомены. Правда там собирались только после десяти часов вечера. Говорят, всё началось со времени жизни Голицыной в Париже. Французская ясновидящая предсказала ей смерть в ночи, поэтому Евдокия решила принимать гостей в своем доме только после заката. Писали, что хозяйка, придавая салону ещё большую таинственность, появлялась перед гостями, словно богиня, в античных нарядах.

Несколько сопровождающих нас мужчин вели животрепещущую для них беседу:

– Каков наглец-то, этот поповский сын решил нас по миру пустить, – возмущался щеголевато одетый молодой человек. Весь облик его не давал даже и мысли о том, что он мог испытывать какие-то денежные затруднения.

– Ты прав Виктóр, это же надо додуматься… ввести налог на имение. Как только государь этого Спиранского[41] вообще до себя допустил. Цельным государственным секретарём стал, а ведь был то, всего лишь на побегушках у генерал-прокурора.

Подобные разговоры, о неправомерном налоге, введенном из-за большого дефицита в бюджете страны, я слышала уже не раз. Михаила Михайловича поминали вдоль и поперёк, призывая на его голову все кары и проклятия.

Вдалеке послышался лай, шум приближался, сквозь перелесок, в нашу сторону ломился секач. И хотя нам было обещано, что мы увидим зверя только в застреленном виде, агрессивное животное неслось прямо на нас. Вокруг начались визги, многие дамочки старались уехать подальше. Я этого сделать не могла, так как Мария спешилась и сейчас у неё никак не получалось усесться на свою кобылку.

Бабушка хотела покрасоваться последним подарком старшего брата. Тонконогая красавица была молода, и плохо объезжена. Приближающийся шум и выстрелы напугали её и она, шумно взбрыкивая ногами не давалась Марии.

– Лизи, не жди меня, уезжай, – нервно вскричала бабушка, пытаясь удержать с Егором свою лошадь.

Я ничего не ответила, только подняла ружьё и сделала выстрел в приближающегося кабана. Хотя я попала, но это его только чуть притормозило и, кажется, разозлило ещё больше. Рядом прогремело ещё несколько выстрелов.

– Как жаль, что тут нет моего «жёлтого мальчика», – прошептала я, смотря на приближающегося секача.

Внезапно, откуда-то сбоку выбежал мужичок, и встал перед нами, выставив вперед огромные вилы. Попытался поймать на них озверевшего от боли кабана, но неудачно, защитника просто отбросило. Животное старалось атаковать окружающих его охотников. Неожиданно, секач бросился на одного из людей, окружавших его, у которого в руках был только небольшой охотничий нож.

И хотя мужчина умело воткнул в него оружие, кабан успел несколько раз мотнуть головой, и из бедра героя на землю стали падать тяжелые кровавые капли.

Больше ничего сделать он попросту не успел. Один из выжлятников вонзил огромный нож секачу под ухо, остальные вилами прижимали издающее последние хрипы животное к земле.

Всё завертелось вокруг кабана, его оттащили для разделки. Подъехавшие охотники начали весело переговариваться, обсуждая первый трофей. Затеяли делиться на группы, решая, кто в какую сторону поедет, и какую ещё добычу возможно будет найти поблизости.

Пострадавшего человека посадили на снятое с лошади седло и пытались замотать рану куском какой-то грязной материи. Этого снести моя душа уже не смогла. Я соскочила с Ветра и решительно направилась в сторону раненого.

– Вы простите, мы не представлены, и это совершенно mauvais ton[42] с моей стороны. Но я имею некоторый врачебный опыт, и то, что я вижу сейчас, глубоко оскорбляет меня. Вы не против, если я осмотрю вашу рану? – заявила я приблизившись.

Многие правила общества, были просто неуместны в больнице, ведь с большинством своих пациентов я, до их попадания к нам, никогда не была знакома. Поэтому, по словам мамá, моё поведение стало далеко от идеального. Но искать сейчас кого-то для нашего представления было, по моему мнению, совершенной глупостью.

Я опустилась рядом с ним на землю и разрезала окровавленную тряпку. Маленький остро заточенный ножичек, ножницы, нитки, корпия[43] и другие необходимые мелочи всегда находились при мне в мешочке, подвязанном к поясу. Получив небольшой врачебный опыт этом времени, я пыталась носить с собой хотя бы минимум необходимого. Мешочек был искусно вышит Марией, и выглядел как красивая дамская сумочка.

– Дай баклагу с водой и другую, с хлебным вином, что брали с собой, – обратилась я к Егору, который поспешил за мной. Он уже не раз помогал мне, поэтому ничему не удивляясь, быстро вернулся.

Я тщательно вымыла свои руки, а затем сполоснула их вином. Промыла рану водой, удостоверившись, что разрыв не глубок и чист, аккуратно зашила его вымоченными в вине нитками. Намазала маленький кусочек корпии небольшим количеством травяного бальзама, приложила ко шву и стала заматывать чистой тряпицей.

Удовлетворенно кивнула сама себе, считая, что всё проделала правильно. Егор помог мне подняться, и я, наконец, смогла разглядеть своего пациента. Симпатичное волевое лицо, с правильными чертами и яркие голубые глаза мне кого-то напоминали. Снедало такое чувство, что я знаю этого человека, но почему-то не помню кто он.

– Рану нужно ежедневно перевязывать чистой тряпицей, – подставив руки под струю воды, опять их тщательно помыла, не переставая разглядывать мужчину.

Молодой человек улыбнулся, заметив, как пристально я его рассматриваю и заговорил:

– Разрешите мне всё-таки представиться: Павел Матвеевич Рубановский.

– Баронесса Луиза Мария Клейст – просипела я в ответ, неприлично уставившись на него.

Господи! Как я могла не узнать! Я только что заштопала собственного дедушку. Моё лицо пылало, а улыбку я не могла никак скрыть. Дедушка! Так хотелось, как в детстве, радостно закричать и повиснуть у него на шее, потешно дёргая ножками. Я продолжала глупо улыбаться, не отрывая от него взгляд.

Рядом раздалось покашливание Егора, который смущенно наблюдал за нами.

– Барышня, вы хотели-с ещё с Марией Фёдоровной проехаться, – попытался отвлечь меня «учитель». – Глухаря там стрельнуть, али зайца… – топтался он рядом со мной.

– Да, Егор, конечно… – ответила я, не отрывая взгляда от Павла Матвеевича.

– Я там, значится, местечко присмотрел-с, токовище там, однако, – не отставал от меня Егор, решившись даже подёргать меня за рукав амазонки.

Я кивнула и повернувшись направилась к Ветру. На нас стали обращать внимание, и этот «поборник морали» оказался как нельзя кстати. Заметив мою реакцию на раненого, Егор постарался побыстрее меня от него увести.

Дедушка, не смотря на ногу, как-то оказался рядом, и не дав это сделать Егору, помог мне забраться на лошадь. Взяв за руку, поцеловал пальчики и приблизившись вплотную, тихо произнес:

– До скорой встречи, Анна.

Уезжала я в странном состоянии, постоянно оглядываясь. Дедушка смотрел мне в след, прислонившись к подведенному коню и пытаясь не напрягать повреждённую ногу.

Не знаю о чём он сейчас думал, но мне хотелось развернуть Ветра и вернуться. Я уже как-то привыкла к нахождению рядом молодой и чрезвычайно активной бабушки. Чуть больше двух месяцев, проведенных с ней в этом времени, не давали мне погрузиться в меланхолию или страдания по родителям. Думаю, именно её постоянное присутствие и придавало мне спокойствие и чувство семьи.

Хотя, было странно замечать и ощущать себя более старшей и ответственной. Ведь именно к ней в детстве я прибегала в поисках утешения и решения своих, казавшихся в то время жизненно важных проблем.

Мария подъехала ко мне поближе и сочувственно прошептала.

– Луиза, тебя так впечатлил господин Рубановский?

– А… нет, что ты, просто задумалась.

– Ну конечно, поэтому ты всё это время оглядываешься на него, – ответила она с улыбкой.

– Я?

– О, да тебя поразил Амур, – бабушка уже открыто потешалась надо мной.

– Мари, прекрати эти романтические глупости, – этот разговор стал меня почему-то раздражать. Для меня, в конце концов, это – мой дедушка!

– Успокойся, – похлопала она меня по руке, – никто ничего не заметил. Ты молодец, что помогла ему. Хотя, лучше бы вас сначала представили. Дождалась бы меня.

Я с удивлением посмотрела на бабушку. Получается, они уже знакомы. Но…

По семейным преданиям бабушка и дедушка полюбили друг друга с первого взгляда и пронесли это глубокое чувство до самой своей кончины. Хм…

Вот так и разрушаются детские иллюзии. Всю свою жизнь я мечтала найти такую же любовь, а не идти под венец по родительскому уговору.

Как мне объяснить ей, что знаю этого, молодого сейчас мужчину со своего рождения. Что яркость и задор в этих глаза сохранится до самой старости. И что этот человек, интерес к которому она мне сейчас приписывает, в скорости станет её супругом. Что эти двое какое-то время в детстве, составляли весь мой мир.

– Так вы знакомы, – ответила я, покачав головой.

– Да, это сын Матвея Львовича Рубановского. Мы познакомились в имении у Голынских. Иван Осипович представил нас с матушкой.

Увидев мой вопрошающий взгляд, Мария пояснила:

– Господин Голынский – наш предводитель дворянства.

– Понятно.

– Павел Матвеевич младший сын. Недавно вернулся из-за границы, где получал образование. Правда светского лоска в нём нет. Не от мира сего. Молчалив да задумчив. Стихов в альбом никому так и не написал. За ним старшенькая Величко бегала… ту ты должна её помнить, та, которая перьями увешана и всё твердит что «их род славен летописцами» … Так вот, она ему с этим сильно докучала… а он сказал, что «не сочиняет, а чужие переписывать не хочет». Был такой пассаж…

Я с удивлением взглянула на Марию. Бабушка оказалась кладезем местных сплетен. Но неужели он ей даже не нравится? Как же так?

– И ещё, Лизи, он не наследник… младший… – посмотрев на меня, добавила, – не думаю, что матушка согласится рассматривать его для тебя.

– К чему эти разговоры, Мари?

– Он должен решить, чем займётся, пока же родитель выделяет ему лишь небольшое содержание. Поэтому побереги своё сердечко…

Я решила не продолжать этот разговор и замолчала, сердито засопев.

«Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки.»[44]

Dieu! Mon dieu[45]! Не хватало только мне стать воплощением одной из героинь Джейн Остин. Лет в четырнадцать я зачитывалась её романами. Это же просто смешно. Начав работать с дядей, так отвыкла от бесконечных матримониальных планов. Я с ужасом осознала, что Остин как раз и творила в это время, и писала об окружающей её действительности.

Мария оглянулась на мой тяжелый вздох. Придётся привыкать к тому, что любой мой взгляд, движение, интерес – и я могу быстренько оказаться замужем за прытким молодым человеком. Нет, это просто невозможно. Хоть вообще из имения не выезжай.

Егор увёл нас с ватагой, решившей поохотится на зайцев. Но стрельба меня сегодня больше не привлекала, и мы с Марией просто проезжались от одной группки к другой, здороваясь и обмениваясь впечатлениями.

Местные дамы, как я поняла, вообще воспринимали охоту, как ещё один способ выхода в свет. Стрелять никто не умел, но каждая мнила себя ярой охотницей. Теперь же они нетерпеливо ожидали объявления, что можно ехать к поляне, подготовленной для пикника.

Как я узнала, от вездесущего «учителя», там уже готовился тот самый кабан и расставлены палатки для удобства дам. Как только услышим звук рожка к сбору, можно будет отправляться.

Екатерина Петровна приехала прямо на пикник, чтобы присмотреть там за нами. Взглянув на Марию, она предложила вернуться вместе с ней в карете, если мы устанем. Её сопровождала многочисленная дворня, помогая нам освежиться с дороги в одной из палаток, где мы смогли привести себя в порядок.

Александр Маркович Полторацкий организовал пикник с истинно петербургским размахом. Небольшие столики и стулья для дам были расставлены по поляне в художественном беспорядке. Наверное, чтобы они не скапливались в одном месте, вызывая шум. Для мужской публики скатерти накрывали прямо на траве, так что уставшие охотники моги даже прилечь.

Кроме уже упомянутого кабана на столах и скатертях красовались многочисленные закуски, выпечка, а также фрукты и сладости для дам. Естественно, на мужских «столах» находилась выпивка, женские же столики обносились ароматным чаем.

Организатор мероприятия умудрялся быть одновременно везде, присматривать за официантами, обносящими гостей, давать советы по жарке кабана, шутить с дамами, выпивать с расслабившимися охотниками и распекать проштрафившегося слугу. Казалось, это непрерывное движение доставляло ему явное удовольствие.

К нашему столику решила присоединиться дородная дама. Она несла себя с таким апломбом, что казалось от одного её присутствия, мы должны испытывать непередаваемое счастье. Прибывшая в карете сразу на пикник, она была одета с вычурной пышностью, словно на великосветский приём. Схожая с ней лицом, но молоденькая девица, понурив голову, плелась за ней, как собачка на привязи, которая в её свите прочем тоже присутствовала. Маленькая и злобная фурия успела облаять всех и вся на своём пути. Наверняка одного характера со своею хозяйкою.

– Екатерина Петровна, я присоединюсь к вашему обществу, – произнесла она неожиданно красивым контральто.

– Конечно, Варвара Андреевна, мы всегда вам рады, – ответила «бабушка» с такой «милой» улыбкой, что будь я на месте госпожи Варвары, то уже искала бы себе иную позицию для расположения.

Но дама подобным приёмом ничуть не впечатлилась и постаралась подвинуть своё кресло так, чтобы оказаться поближе ко мне, посадив девушку рядом с Марией. Девица к нашему обществу никакого интереса не проявляла и поймав противно голосившую собачонку устроилась в пол-оборота, рассматривая поляну с отдыхающими охотниками.

– Познакомьтесь, Варвара Андреевна, это моя внучка, Луиза фон Клейст.

– Ах да, дочь Софьи… как же… помню её ещё маленькой. Так семейство вашей Софочки сейчас у вас гостит?

– Нет, – «бабушка» скривилась при слове «Софочка», – только Луиза приехала.

Видя, что никто из слуг не спешит её обслужить, дама сама взяла стоящую на столе чашку с чаем и продолжила:

– Как вам нонешняя охота, Екатерина Петровна?

– Ну, я бы и не ездила, чай в имении дел много. Но вот девочки мои прокатится изволили. Лизи даже кажется стреляла…

– Да. Молодежь сейчас не чета нам пошла… стреляет… говорят даже врачует… – произнося это, женщина с интересом поглядывала на «бабушку».

Екатерина Петровна не повела даже бровью. Спокойно сделав небольшой глоток чая, она холодно ответила:

– Да, Варвара Андреевна, сейчас мужчины ищут в женщинах не только красивую внешность. Мишенька утверждает, что не терпит пустых барышень. Хочет найти образованную, чтобы кроме платьев и балов в голове тоже что-то было.

– Так домашних уроков достаточно…

– Вы считаете, – перебила её «бабушка», – Смольный[46] институт и Мариинское ведомство[47] напрасно трудятся? Или вам пожелания вдовствующей императрицы не нравятся?

Варвара Андреевна чуть посерела лицом и притихла. Допив свой чай, она направилась к другому столику, заявив на прощание, что хотела бы и задержаться с нами, но ей надо ещё пообщаться с другими дамами.

– И чего я ещё не знаю, – спросила Екатерина Петровна, с интересом поглядывая на меня.

Я в ответ только недовольно пожала плечами. Тогда «бабушка» повернулась к Марии.

– Ох, матушка. Когда вепря завалили, то господина Рубановского ранило. Кабан ему ногу располосовал. Кровью всю поляну залило. Так Лизи его лечила. Ох, думаю если бы не она, так и не жилец был бы…

Мои глаза округлились от такого описания. Я аж задыхаться стала от столь наглого преувеличения.

– Мари, ну как тебе не стыдно… какую поляну. В человеке столько крови нет, чтобы поляну залить.

– Ну, так сама расскажи, ведь от тебя и слова не дождешься, – парировала бабушка.

Ко мне обратились заинтересованные глаза Екатерины Петровны.

– Подрал его кабан конечно, – ответила я со вздохом, – промыла рану, да зашила. Всего делов-то.

– Когда хотела со мной говорить о своем лазарете в сенях? – спросила она меня, улыбнувшись.

Я опять тяжело вздохнула:

– Всё никак, к слову, не приходилось.

– Осерчала я сначала на тебя, Луиза, но потом батюшка говорил со мной… Объяснил, чаяния твои. Можешь пользовать дворню не скрываясь. Но к благородному сословию не подходи. На это лекари есть. Не дело то для молоденькой девушки!

В этот момент я испытала чувство искренней благодарности к отцу Феофану. Зная, что Екатерина Петровна к нему прислушается, он, найдя во мне действительно опытного врача, постарался смягчить «бабушки» гнев. Но смолчать всё равно не смогла, хотя очень старалась, понимая, что это может привести к не лучшим для меня последствиям:

– То есть надо было дать ему истечь кровью? Или подхватить антонов огонь от тех грязных тряпок, что его завязывали? – возмутилась я.

– Ты не понимаешь… если с любым дворовым что случится, так только перед Господом ответ держать будешь. А если тебя обвинят, что ты не так что-то с Павлом Матвеевичем сотворила? Бумаги, что ты практику вести можешь, у тебя нет.

– «Бабушка», моих познания в этом деле поболее, чем у вашего губернского врача!

– Я своё слово сказала, – остановила меня «бабушка».

В поместье мы вернулись, когда солнце уже собиралось садиться. Как «бабушка» и предложила, воспользовались её каретой, потому что охота и пикник вытянули из меня все силы. А разговор с Екатериной Петровной добавил головной боли. Мне хотелось только одного, оказаться в своей постели.

Я понимала, что с одной стороны она права, и не имея диплома, я не могу официально заниматься медицинской практикой. С другой стороны, даже мои знания на шестьдесят лет опережают всё на данный момент известное науке.

Конечно, я не могу обосновать свои, никому тут не известные знания. Кто будет доверять непонятной барышне. Именно семья на данный момент составляет для меня протекцию, а не мой богатый опыт.

Всё это я осознавала, но согласиться была не в силах.

Мария, сидевшая рядом, наоборот, как будто и не провела вместе со мной пол дня в седле. Была бодра, общительна и весела. По прибытию, за вечерним чаем она пересказала Екатерине Петровне все новости и разговоры, которые только услышала на охоте. Они оценили все наряды и шляпки у принимавших участие дам. Каждой уделили внимание, каждую «взвесили» со всевозможной скрупулёзностью.

Сославшись на усталость, я, наконец, смогла попасть в свою комнату и немного подумать.

Мыслей было много, и они, как всегда, вызывали множество вопросов. Не говоря уже о том, что я так и не приблизилась к решению главного.

Но занимало меня сейчас совершенно не это. Думы были о бабушке с дедушкой. Как я помню, поженятся они в 13-м году. Огорчало другое – у них не было совершенно никакого интереса друг к другу. Не говоря уже, о каких-либо чувствах. Как такое могло произойти? И печалило даже не отсутствие любви как таковой… а отношение к нему Марии. Его не рассматривали как предполагаемого жениха, даже для меня. Что же говорить о ней, когда после гибели обоих братьев она окажется основной наследницей? Что такого произойдёт, и по какой причине он всё-таки поведёт её под венец?

Может быть, я зря волнуюсь? Впереди ещё почти два года…

Надеюсь, моё перемещение не приведёт к каким-либо непоправимым последствиям? Если не родится моя мать, то не появлюсь на свет и я. Боюсь, чтение работ Дарвина не прошли для меня бесследно.

С этими горестными мыслями я и уснула.

Через день «бабушка» получила письмо от полицеймейстера, и нам надлежало посетить его в городе.

– Наверное, нашли разбойников, что на вас напали, – обрадовано сообщила Екатерина Петровна.

«Вот уж не думаю», сказала я сама себе. Как можно найти то, чего и не было.

Подготовка к поездке не заняла много времени, и на следующее утро мы уже тряслись в карете. Было решено по пути не останавливаться, и уже к четырём часам пополудни мы въезжали в Могилёв.

Дорога сильно меня вымотала. И хотя наше средство передвижения уже было оснащено рессорами, долгое вынужденное сидение сказывалось на самочувствии.

В моё время самым современным видом транспорта конечно стала железная дорога. Разветвлённая, она давала человеку возможность пересекать огромные расстояния, тратя на это колоссально меньше времени.

Ведь на данный момент, доплыть до Америки гораздо быстрее, чем добраться до какого-нибудь городка в глубине Российской империи.

И «чугунка» облегчала доступ не только к отдалённым частям страны, но и улучшала жизнь города. Да, да. Ещё в начала шестидесятых годов, в Лондоне, открылась первая линия метрополитена на паровой тяге. Или как её называли лондонцы «подземка». А, уже через пять лет такое же удобство построили себе жители Нью-Йорка.

И если верить историкам, сейчас «железка» уже лет двадцать используется в нашей державе, но только на больших промышленных предприятиях, используя людскую или лошадиную тягу.

Хотя… кажется небо к данному моменту, уже было «завоёвано». Как в своё время писали, ещё в 1783 году, в Версале, в присутствии короля Людовика XVI, во дворе его замка воздушный шар – монгольфьер – взмыл в воздух, унося в своей корзине первых путешественников, которыми были овца, курица и утка.

Через 20 лет, состоялся первый полёт монгольфьера в России. За два серебряных рубля можно было присутствовать при этом событии в саду кадетского корпуса.

По книгам историков, перед Отечественной войной 1812 года наши военные чиновники разрабатывали проект[48] «управляемого аэростата», со специальным люком для сбрасывания «пороховых ящиков». Правда ничего хорошего из этого так и не получилось.

Ну да, дорога закончилась, и остановились мы в небольшой гостинице недалеко от Свято-Никольского монастыря. Номер был большой, вместительный и чрезвычайно светлый. Я опасалась наличия клопов, которыми в своё время так пугала меня мамá, но на удивление кровать была чиста и заправлена идеально белыми простынями.

– Ты не волнуйся, – положив мне руку на плечо, сказала «бабушка», – тут всё достойно. Я управляющего знаю. Хоть и большой шельмец, но дело ведёт справно. Есть тут конечно и пороскошнее гостиница, да только тут же доложат знакомым и придётся визиты наносить. А мне сейчас не досуг.

Из-за усталости поужинали прямо в номере, а на утро отправились к ожидающему нас майору Гельману.

Полицеймейстер встретил весьма приветливо. Оказался он на удивление высоким и хорошо сложенным. Форма ему поразительным образом шла и даже нарочито блестящие эполеты не казались вычурными. Приятное лицо с примечательным разрезом серых глаз. Роскошные усы, которым явно уделяли должное внимание, отвлекали от чуть полноватых губ. В общем мужчина производил вполне приятное впечатление.

Долго расспрашивал Екатерину Петровну об общих знакомых, пересказывал какие-то светские сплетни, вёл себя с ней, как со старой знакомой. Всё что мне оставалось, так это рассматривать его кабинет.

Но интересного в нем было мало. Грязно-оливковые стены, с огромной картой губернии на одной стороне кабинета. На противоположной – массивный стол и кресло со стульями. В углу, рядом с дверью примостился несгораемый шкаф. Обстановка была довольно аскетичной.

Неожиданно открылась дверь, и в кабинет заглянул адъютант, которого мы видели перед тем, как вошли в кабинет.

– Ваше высокоблагородие, всё готово.

– Ну вот, Екатерина Петровна, можем пройти, и мадмуазель Луиза тоже будет нужна.

Провели нас на задний двор, на котором было расставлено несколько столов. На них небольшими горками были вывалены вещи. На одних одежда, на других оружие и какие-то предметы. Меня подвели к первому, на котором были разложены всевозможные украшения.

Не знаю почему, но мой взгляд сразу зацепился за маленький кулон. Как он здесь оказался? Я неуверенно протянула руку и взяла. Несомненно, это был он – небольшая капелька ярко голубого цвета в обрамлении мелких белых камешков. Очень простенький, он был знаком мне с детства. Его постоянно носила бабушка, а потом и мама. Я знала, что когда-нибудь он перейдёт ко мне.

Откуда он здесь появился, всегда была уверена, что это подарок дедушки. Что же получается…я сама его ей отдам? Я перевела полные слёз глаза на «бабушку». Она что-то тихо сказала майору и подошла ко мне.

– Это Софьюшкин подарок? Я так и поняла. Из документов они ничего не нашли. Платья, думаю, ты смотреть не захочешь. Ты помнишь, сколько денег было у тебя с собой?

Отрицательно покачала головой.

– Ну ничего, я сейчас сама всё посмотрю. Нет ли каких ещё украшений, что будут мне знакомы. Не стоит тебе это всё вспоминать. Посиди здесь.

Она подвела меня к небольшой скамейке, на которую осторожно и усадила. Отстранённо глядя в даль, я сжимала в руках кулон. Это точно был он, я нащупала выщербинку, на задней стороне. Именно там, где она и должна быть. Через некоторое время «бабушка» вернулась вместе с майором Гельманом.

– Я против, что бы она смотрела на мёртвых, – резко заявила она.

– Но живые, тоже не в очень благостном виде, да и боюсь, не сдержаны на язык.

– «Бабушка», мёртвых не стоит бояться. Лучше бояться живых, – встряла я в беседу.

– Барышня очень храбра, – улыбнулся майор.

Меня подвели к старенькой двери во внутреннем дворе. Она открылась, и оттуда вышел небольшой, плотный мужчина, вытирающий руки о фартук.

– Добрый день, Ваше высокоблагородие. Что привело вас ко мне?

– Позвольте представить вам нашего доктора, господина Недзвецкого, – обернулся к нам майор. – Витольд Христианович, нужно показать барышне наших разбойников, что у вас хранятся в мертвецкой. Может узнает кого?

– Пожалуйста, барышня, проходите.

– «Бабушка», подожди меня пожалуйста здесь. Всё со мной будет хорошо, а тебе действительно не стоит на это смотреть.

Я последовала за доктором внутрь темного помещения. Наверное, он специально провел меня мимо прозекторского стола с раскрытым телом. Не заметив никакой реакции, господин Недзвецкий тихо хмыкнул и открыл боковую дверь, взяв с ближайшего стола канделябр со свечами. В покойницкой стоял специфический удушливый запах, хотя температура была ощутима низкой. Я привычным жестом прикрыла носик платочком, предварительно смоченном в душистом масле. Успела это сделать, когда поняла, что именно мне предстояло.

Глаза Витольда Христиановича подозрительно прищурились.

Прошла вдоль разложенных тел, специально подсвечиваемых доктором. Отрицательно покачала головой и направилась к выходу. В прозекторской остановилась перед телом, низко нагнулась над разрезом и произнесла:

– Ну зачем же было так много пить и приводить печень в такое ужасное состояние.

Затем развернулась и покинула помещение. Господин Недзвецкий вышел следом за мной, странно на меня посмотрел и направился к майору. Я успокоила «бабушку», что всё прошло хорошо.

– Мадмуазель Луиза, узнали ли вы кого-нибудь из них?

– Нет, Ваше высокоблагородие. Я и не видела никого вблизи. Когда нападение началось, я сразу уехала на Ветре. Это мой мерин. В этом деле я мало могу вам помочь.

– Ну почему же, – с улыбкой парировал майор, – ваши украшения нашлись в схроне, значится, эта банда и была замешана в нападении. Увы, никаких документов с ними найдено не было. Но вы не волнуйтесь, вам выправят новые.

Я улыбнулась, потупив глаза. Лгать больше необходимого не хотелось, и я просто замолчала.

– Говорила вам, что вести её туда, это лишнее! – вставила тут же Екатерина Петровна.

– Думаю, это нисколько не повредило душевному спокойствию барышни. Как мне сказали, – майор посмотрел в сторону доктора, – мадмуазель Луиза не раз видела покойников ранее… да и «внутренний мир» человека, для неё не секрет.

«Бабушка» возмущённо засопела, собираясь высказать явно что-то нелицеприятное, но я взяла её за руку, слегка сжала и ответила с улыбкой:

– Да, Ваше высокоблагородие. Я училась и готовилась к получению диплома врача. Помогала в больнице при операциях. Поэтому, как вы говорите «внутренний мир» мне не просто знаком, я там обильно покопалась.

Полицеймейстер смотрел на меня с большим удивлением и переглядывался с доктором. Тому явно хотелось что-то сказать, но под холодным взглядом «бабушки» он стушевался и промолчал.

В полдень мы выехали обратно в имение. Дорогой Екатерина Петровна молчала и бросала на меня заинтересованные взгляды. Не знаю, что именно её беспокоило, но она не произнесла ни слова до постоялого двора, у которой мы остановились дать роздых лошадям и оправиться. Только тут, дав нужные распоряжения, обратилась наконец ко мне, но лишь затем, чтобы поинтересоваться, не нужно ли мне чего.

Когда солнце уже касалось горизонта мы въехали в усадьбу. «Бабушка» была всё так же молчалива и смотрела на меня теперь скорее печально, иногда прикладывая платочек к уголкам глаз.

Я поднялась в свою комнату, постоянно теребя в руках кулон. Но и тут мне не дали побыть в одиночестве. В спальню словно вихрь ворвалась Мария.

– Лизи, матушка сказала, что тебя нельзя сейчас беспокоить, после столь серьёзных душевных потрясений. Но ты знай, мы тебя очень любим. Завтра с утра поедем, покатаемся.

И не дождавшись моего ответа, бабушка выпорхнула из комнаты, оставив меня одну.

В эту ночь мне снился странный сон. Я в одиночестве брела по туманному лесу. То тут, то там появлялись непонятные белесые фигуры, провожающие меня поворотом головы. Наполняло чувство какой-то обреченности и безысходности. Беспокоило меня одно, в какое теперь время выведет меня этот туман. Где-то сбоку я услышала знакомый голос, который звал меня. Я побежала, потому что узнала Павла Матвеевича. Но остановилась, осознав одну простую вещь… и тут же проснувшись, села в кровати.

Дедушка звал меня по имени не только во сне. При прощании на охоте он назвал меня Анной!

Всё утро за чаем я была взвинчена. Мне хотелось бежать и разыскать господина Рубановского, расспросить его, откуда он знает моё имя. Может быть, ошибся? Я похожа на какую-то знакомую с таким именем? Или он не расслышал меня, когда я представлялась? «Почему?», билось у меня в голове.

Но встреча с ним была решительно невозможна. Кроме того, что я не знала где находится их имение, я не могла поехать туда одна, да к тому же без приглашения.

Всё это сказывалось на моих нервах. Потому мои метания не были не замечены. «Бабушка» потребовала объяснить, что со мной происходит. Но я не успела ничего сказать, как вмешалась Мария:

– Наверняка она нервничает, что Павел Матвеевич до сих пор не прибыл к нам с визитом, – с улыбкой заявила она, – Он не подошёл к нам на пикнике, но там простительно, он был ранен. И вот уже пять дней прошло, а господина Рубановского так и нет.

– Это так, Луиза? – нахмурившись спросила Екатерина Петровна.

– Мария… – обречённо прошептала я, – почему ты так не сдержанна на язык?

– Я хочу услышать твой ответ, Луиза! – настаивала «бабушка».

– Мне, конечно, хотелось бы его увидеть. – не стала отказываться я, но настоящую причину объяснять не собиралась.

– Луиза, я не знаю, сколько именно твой отец подготовил для тебя. Но сумма из преданного Софьи, отложенная на имя её детей, где есть и твоя доля, не очень велика. Если я не ошибаюсь, тебе определено около десяти тысяч рублей. Не уверена, что Рубановского заинтересует эта сумма. Он хоть и младший сын, но должен искать невесту побогаче… или у вас чувства? – с подозрением сказала она.

– «Бабушка», нет никаких чувств. Надо бы узнать о его самочувствии. Всё-таки он мой пациент. Хотелось бы надеяться, что мои усилия не прошли даром, – ответила я с самым честным выражением лица.

Мария на это только рассмеялась, а Екатерина Петровна расслаблено выдохнула. Завтрак продолжился более спокойно. Нужно просто не выдавать своих мучений по этому поводу.

На прогулку мы всё-таки выехали. Бабушка всю дорогу щебетала без умолку, рассказывая о каких-то известных в обществе людях и происшествиях в губернии.

Подъехав к знакомому лесу, я остановилась в раздумье. Сейчас была прекрасная возможность исследовать это место. Тумана не наблюдалось и можно было без последствий изучить тут всё.

Я решительно повернула Ветра в сторону перелеска. Мерин недовольно всхрапнул, но подчинился. Это место даже для него было неприятно.

Утро было довольно солнечным. Сквозь листву лились лучи, окрашиваясь в цвета охры, ванили и граната. Место совершенно не выглядело загадочным или опасным. Да и в прошлом «будущем» я не раз ездила тут, не находя ничего сверхъестественного.

Мария, последовавшая в след за мной, всё так же продолжала тараторить. Её ничуть не напрягало моё молчание, даже кажется, наоборот, давало возможность беспрепятственно высказаться. Со сплетен она перескакивала на красоты вокруг, потом на восхищение каким-то платьем, виденным недавно на соседке при выезде, потом на чьё-то здоровье и опять на сплетни. Живость её характера была непередаваемой.

Для незнакомого человека она могла показаться поверхностной, но это было не так. Мне кажется, за такой «болтливостью» она скрывала так часто нападающее на неё смущение. Это – как говорил папá, был своеобразный «защитный барьер», скрывающий неуверенность. Какое происшествие в её жизни привело к такому результату – неизвестно. Но в моём детстве ничего подобного не было и в помине.

Неожиданно бабушка схватила меня за рукав:

– Лизи, давай поедем в другую сторону, – и увидев мой вопрошающи взгляд, добавила, – тут не далеко место нехорошее. Крестьяне судачат, капище было древнее. Множество слухов про это место ходит. Говорят, что люди иногда даже пропадают. Наверняка их там в жертву приносят…

Меня же эта новость только как будто в спину подтолкнула. Нужно обязательно увидеть это место. Вероятно, это именно то, что мне нужно.

– Мари, пожалуйста, подожди меня здесь, я только одним глазком взгляну, – произнесла я с самым умильным выражением лица, – в Пруссии никогда не видела капищ. Что же я буду рассказывать по приезду? – давила на её слабости, – у нас сейчас все так помешаны на мистицизме. Это будет крайне интересно. Представь какой успех будут иметь мои рассказы. Ты только подумай, какой это будет фурор.

– Ну хорошо, – ответила она после продолжительной паузы, – но я поеду вместе с тобой… иначе, что я матушке скажу.

Небольшая поляна, на которую мы выехали ничуть не напоминала капище. В прочем, как должно было это самое капище выглядеть я совершенно не знала. Небольшое открытое пространство вокруг огромного, старого, частично высохшего дерева. Трава здесь была нереально зелёной. Она как бы обосабливала территорию, потому как за пределами луга всё уже было окрашено в осенние цвета.

То тут, то там, по периметру поляны проглядывались небольшие осколки камней. Если бы не осень, которая уже во всю хозяйничала в большей части леса, поменяв его окрас, то можно было и не заметить, что камни располагаются почти по кромке зелёной травы.

Я спешилась и медленно подошла к этому лесному «деду». Кора, местами изъеденная, местами скрученная в непонятные свитки, была покрыта щербинами. И только одно небольшое место, на уровне моего лица было ровное.

Посередине был изображен змей, кусающий себя за хвост и повернутый в горизонтально лежащую восьмёрку. Символ был древний, кое-где почти затёртый. Мне очень хотелось к нему прикоснуться, но в паре дюймах от него, я заставила себя отдёрнуть руку. От знака веяло непонятной силой. Но почувствовать её можно было только приблизившись вплотную.

Я обошла дерево по кругу, пытаясь разглядеть, имеются ли ещё какие-либо изображения. Не нашла, но это не гарантировало того, что их там не было. На коре было такое количество выемок и впадин, что вполне вероятно, рисунки или знаки могли располагаться в недоступных для моих глаз местах.

Мария, держа в поводу лошадей топталась у самой кромки поляны. Смотрела она на меня со смесью страха и нетерпения. Ей было очень интересно и в то же время хотелось поскорее покинуть это место. Бабушка уже, и сама была не рада, и что согласилась на посещение капища, и что меня отпустила посмотреть на лесного «великана».

Нужно как-то выкрутиться, но вернуться сюда одной. Возможно, для обнаружения рисунков придётся осмотреть и ветви, и части выступающих толстых корневищ.

Наверняка этот знак был причастен к случившемуся перемещению во времени. Я никогда не увлекалось мистикой и моих знаний не хватало.

Всё что я помню из когда-то прочитанных книг, что его кажется называли Уроборос. И обычно он изображался в виде круга. Как писали историки, ещё в древности, так обозначали чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения. Вроде бы его находили даже в письменах Древнего Египта, Греции, Китая.

Почему же восьмёрка?.. Хотя… это напоминает знак бесконечности. Именно что-то такое было книжках Николя по математике, которые я любила просматривать.

И так… что мы имеем? Бесконечный цикл жизни и смерти? При чём тут тогда туман? Влияет ли это древо на управление? Возможно ли изменить направление и вернуться в своё время? Как это возможно сделать? Неужели действительно нужна жертва?

Опять вопросы и вопросы, и никаких ответов. Но самый главный из них – имеет ли это дерево хоть какое-то отношение к произошедшему со мной? Иначе я потрачу время на бесполезные изыскания и не продвинусь в нужном мне направлении.

Мы возвращались через уже знакомую мне деревню. Теперь отношение ко мне было совершенно противоположным. Все встречные кланялись в пояс, желали здравствовать и искренне радовались. Некоторые подходили, чтобы задать тревожащие их вопросы о здоровье.

– Здоровьишка вам, барышня, тутова вот болит, – тыкнул мужичок в левое подреберье, – и в пот холодный бросает.

– Пусть супружница твоя заварит сосновые почки. Если нет, то пикульник, эту траву ещё медовиком называют. Пить надобно две седмицы в течении дня, а горячительного нельзя.

Лицо мужчины скривилось от услышанного, как от боли, но он поклонился и поблагодарил, освободив место следующей просительнице.

Дородная крестьянка придерживала за ухо малолетнего сорванца. Тут даже спрашивать ничего не надо было. Губа была рассечена, и немного свисала на подбородок. Мария, увидев подобное, попыталась устроить обморок.

– Мари, даже не вздумай! – прошипела я, схватив бабушку за рукав амазонки.

Она взяла себя в руки и с трудом отвернулась, стараясь даже не смотреть в сторону ребёнка. Мне пришлось быстренько спешиться и отвязать лекарскую сумочку, которая теперь всегда была при мне.

По моей просьбе принесли чистой колодезной воды, и я занялась поврежденным мальцом. Всё это проходило под заботливые, но весьма злые причитания матери пациента. Пострелёнок упал с дерева, куда залез с друзьями за какими-то яйцами, неудачно оступился, и напоровшись лицом на сук, свалился.

– Хорошо хоть шею не сломал при падении, – такой вариант тоже был вполне возможен.

Встревоженная мать всхлипнула, и так посмотрела на сына, что тот сжался. Кого-то сегодня приголубят хворостиной в воспитательных целях.

Больше никаких экстренных случаев в деревне, не было, и мы спокойно отправились обратно в имение.

Обед прошёл как обычно, и время до ужина мы проводили в гостиной. «Бабушка» за своим любимым вышиванием, я играла с Непоседой, так назвала спасённого котёнка. Мария же читала нам в слух "Микромегас" Вольтера[49]:

«– Расскажите, сколько органов чувств у людей вашей планеты, – спросил путешественник.

– У нас их семьдесят два, – отвечал академик, – и мы постоянно жалуемся на то, что этого слишком мало.

– Мы одарены примерно тысячей чувств и всё-таки в нас всегда остаётся беспокойство, что мы ничтожны и есть существа, превосходящие нас, – заметил Микромегас.

– Сколько вы живёте? – был следующий его вопрос.

– Увы, мы живём очень мало, всего лишь пятнадцать тысяч лет. Наше существование не более чем точка, наш век – мгновение. Едва начинаешь познавать мир, как, ещё раньше, чем приходит опыт, является смерть.

– Это совсем как у нас, – вздохнул великан. – Если бы вы не были философом, – продолжал он, – я побоялся бы огорчить вас, сообщив, что наша жизнь в семьсот раз длиннее вашей; но когда наступает смерть, то прожили ли вы вечность или один день – решительно все равно.»

Это произведение чем-то напоминало мне «Путешествия Гулливера» Джонатана Свифта[50]. Тут тоже затрагивался вопрос разницы роста, как разницы мировоззрений. Два великих сатирика прошлого века отмечают глубокие философские вопросы бытия, используя для этого гипертрофированные примеры.

Но меня, как врача, беспокоил другой вопрос… строение тела и внутренних органов «путешественника». Ведь по сюжету, герои попадают на Землю. А рост одного из них оказался сто двадцать тысяч футов. Как? Как он мог выжить у нас?

Ведь благодаря Флорентийским фонтанам, где вода не хотела подниматься выше десяти метров, почти двести лет назад был изобретен барометр. Атмосферное давление давно не секрет. Как при таком росте он мог дышать и выдерживать огромное давление?

Но если отрешиться от медицинских особенностей… Я никогда не задумывалась о том, есть ли жизнь на других планетах, и тем более, какая она. Насколько же велико человеческое воображение, способное придумать такое. Придумать целый мир, новые расы, их философию. Вдохнуть жизнь в придуманный образ посредством собственных помыслов.

Хотя, многие писатели предвосхищали собственный век. К примеру, Чернышевский [51]в своём романе «Что делать?» описывает «электрическое освещение» во дворцах будущего.

Что же говорить о моём современнике, сочинения Жюля Верна[52] потрясали воображения: «Путешествие к центру Земли» о тайнах полой планеты; «С Земли на Луну» где в отличие от Эдгара По[53], герои которого попадали на Луну сказочным образом, в этом романе описывалась вся механика будущего путешествия; «Двадцать тысяч льё под водой» о приключениях капитана Немо на построенной им технологическом чуде – подводной лодке «Наутилус».

Эти произведения представляли собой что-то невероятное. Они просто завораживали.

В нашем доме всегда была отличная библиотека. В своём времени, я зачитывалась «Детьми капитана Гранта». Отслеживала их путешествие по картам. Мечтала, что однажды сама смогу объехать вокруг света.

Но так случилось, медицина заняла главенствующее место в моей жизни. Изменились желания и приоритеты. Поездка в Лондон за дипломом, стала привлекательнее, чем морской вояж по экзотическим странам и приключения с аборигенами и сокровищами.

Мучение моё продлилось не долго. Через два дня мы с дедушкой всё-таки увиделись. Конечно, совершенно не так как мне бы хотелось. Ведь я планировала его тщательнейшим образом расспросить. Что было совершенно невозможно при таком скоплении народа.

Встреча произошла на обеде в доме Голынских. Иван Осипович не часто устраивал званные вечера, поэтому не явится было совершенно не comme il faut[54].

Усадьба Могилёвского предводителя дворянства поражала своим размахом. Длинный двухэтажный дом, с небольшими башенками и круглыми эркерами по бокам от монументального входа с римскими колоннами. По центру главная лестница, расходившаяся на две ветви, украшенная по балясинам витыми цветами. Покои в гостевом крыле, были хоть и красивы, но обставлены весьма просто.

Добирались мы до имения Ивана Осиповича почти два часа. По этой причине, одевались к обеду уже в предоставленной нам комнате. Степанида привычно накрутила нам причёски, и сейчас занималась «бабушкой».

Я с Марией стояла возле зеркала, и всё больше изумлялась. Мы были невероятно похожи. Обычно, я по привычке, плотно собирала волосы, в больнице строго относились к этому. Но сейчас, машинально, Степанида сделала нам почти идентичные причёски, с обрамляющими лицо кудряшками. Платья наши были близки по цвету, и мы выглядели практически близнецами. Думаю, нас никто и не различит.

Екатерина Петровна тоже с интересом нас разглядывала. Улыбка притаилась в уголках её губ. Она выглядела довольной, хотя и немного грустной.

Именно сейчас, вглядываясь в зеркало, я осознала, почему «бабушка» даже не усомнилась в моём родстве, при нашей первой встрече.

Гости постепенно собирались в большой, ярко освещённой зале. Мы с Марией устроились рядом с «бабушкой» на диванчике и тихо переговаривались, вызывая у всех, обративших на нас внимание живой интерес.

Многие, не доверяя глазам, подходили к нам поздороваться, перебрасывались с Екатериной Петровной несколькими ничего не значащими фразами и удалялись в глубь зала, что-то обсуждая между собой. Если ничего неожиданного не произойдёт, мы станем самыми обсуждаемыми сегодня девицами. Надеюсь, местные прелестницы этого не допустят и смогут перетянуть на себя это навязчивое внимание.

Через четверть часа появились господа Рубановские. Павел Матвеевич сопровождал своего отца. Матвей Львович с сыном имел весьма поверхностное сходство. Был слегка полноват, улыбчив и расточал вокруг полное радушие. Хотя, по словам Екатерины Петровны, это была всего лишь маска весьма серьёзного и довольно жёсткого мужчины. Дела свои он вёл твёрдою рукою и даже тогда, не убирал радушной улыбки с лица, что часто сбивало с толку имевших с ним какие-то тяжбы, людей.

Дедушка увидел нас почти сразу. Поприветствовав хозяев, он повёл отца прямо к нашему диванчику, вызвав у того изумление на лице.

– Екатерина Петровна, добрый вечер, – поцеловав ей руку, старший Рубановский переводил взгляд с Марии на меня, – как такое возможно, но… ces demoiselles ont sûrement les mêmes visages[55]!

– Матвей Львович, я хочу вам представить свою внучку, баронессу Луизу Марию Клейст.

– Это дочь моей сестрицы Софьи, – вклинилась в разговор Мария, но увидев укоризненный взгляд матери, потупилась.

– Charmant[56], право слово. Я уж подумал, что вы просто прятали от нас одну из близняшек, – улыбался Матвей Львович, продолжая на меня смотреть.

Я же пыталась не выдать свой интерес к дедушке, старательно отводя взгляд.

– Как ваше самочувствие, Павел Матвеевич? – обратилась к тому «бабушка». Чем тут же заставила меня начать его разглядывать, пытаясь найти возможные проблемы со здоровьем.

– Спасибо, Екатерина Петровна, благодаря своевременной заботе баронессы, чувствую себя совершенно здоровым, – ответил он, мило улыбаясь мне.

– Я вами удивлён, милая барышня, – старший Рубановский приложился к моей ручке, – никогда ещё не слышал, чтобы женщина, да к тому же баронесса, обучалась на лекаря. В сёлах, там да, повитухи и травницы… а тут…

– Ну почему же, Матвей Львович, – ответила, смиренно сложив руки на платье, – неужели вы не читали старых романов? Рыцаря, вернувшегося в замок, всегда лечила хозяйка. Как она могла это сделать, коли была бы не обучена искусству врачевания?

– Конечно, но эти знания передавались от родительницы… – парировал он.

– Домашние образование в век просвещения?.. Вы же понимаете, что достижениям науки не научат гувернёры. Кто знает, где в действительности они сами обучались… К тому же, в медицине, только постоянная практика приносит результат.

– О-о-о, так вы у нас почитательница прогресса и просвещения, – воскликнул Матвей Львович и посмотрел на меня, словно на какую-то диковинку. Ведь в его представлении молоденькая девушка должна была думать только о балах и нарядах, – неужели вас тоже привлекают Liberté, Égalité, Fraternité[57]?

– Если бы так, – ответила я, вздохнув, – то, наверное, поехала бы в Париж. Хотя, некоторые их воззвания, думаю, находят отклик во многих душах. Правда путь, который они избрали, слишком кровав.

Это заявление вызвало ещё большее удивление мужчины. Странно, но Павел Матвеевич во время всего этого разговора не проявил и доли удивления, только поощрительно мне улыбался, кажется, от всего сердца соглашаясь с моими словами.

Что до Екатерины Петровны, то она большую часть беседы сохраняла спокойное выражение лица, и только при моей последней фразе, незаметно выдохнула.

– Мне будет приятно ещё пообщаться с вами, милая барышня, – поклонился мне Матвей Львович, и перевел взгляд на «бабушку».

Екатерина Петровна перебросилась со старшим Рубановским несколькими фразами, и мужчины продолжили promenade[58] по залу, здороваясь со знакомыми и представляясь не знакомым гостям.

Мария улыбнулась мне заговорщицки, и сказав, что пойдёт поздороваться с подружкой, отправилась в другую сторону зала, о чём-то пошептаться с дочерью Ивана Осиповича.

Я осталась сидеть с Екатериной Петровной. Всякие обеды и балы давно уже ассоциировались у меня с благотворительными фондами папá, так что никакого интереса и волнения не вызывали. Наоборот, я обычно была вовлечена в их организацию, благодаря чему, они постепенно вызывали у меня отторжение.

Сейчас же, после этого странного разговора, я почувствовала, что очень соскучилась по нашей губернской больнице. Постоянной занятости, приятной усталости от осознания хорошо проделанной работы, когда удавалось кого-то спасти, по редким нравоучениям мамá и нашим семейным обедам.

«Бабушка» уловила перемену моего настроения, но с причиной совершенно не угадала.

– Я буду не против, если ты с ним потанцуешь. Но не более двух танцев. И не подряд.

Сначала не поняла, о чём она вообще говорит, потом улыбнулась и кивнула.

Решив ещё что-то про себя, Екатерина Петровна продолжила:

– Так и быть, приглашу их в субботу на чай. Но не более, – закончила она.

Постаралась улыбнуться более естественно, чтобы «бабушка» не усомнилась в моём довольстве её участия.

Спасибо Марии, она как раз вернулась, остановив порыв «бабушкиной» благости. У неё было такое умильное выражение лица, как от удачно сделанной пакости. На мой вопросительный взгляд она не ответила, сделав вид, что не заметила.

Тут двери наконец открылись и всех стали приглашать к столу. Очень вовремя. Кушать действительно хотелось. Объявление к началу обеда, кажется, даже задержали, ожидая прибытие кого-то из гостей.

По пути в столовую меня представили нескольким семействам с их отпрысками. Те поглядывали на нас с Марией довольно заинтересованно. Я старалась придать себе совершенно холодный и безразличный вид. Бабушка же постоянно смущалась и опускала взгляд. Мария очень стеснительно реагировала на мужское внимание. Сказывалось строгое «бабушкино» воспитание и отсутствие выхода в «большой свет». На её фоне, я казалась себе прожжённым циником.

Сев за стол, неожиданно обнаружила, что Павла Матвеевича усаживают по правую сторону от меня. Мария, которая расположилась напротив, заговорщицки мне подмигнула.

Теперь понятно, куда бабушка отлучалась. Она дружна с дочерью Ивана Осиповича, и пока все были заняты разговорами в гостиной, девушки переставили карточки с именами в обеденном зале.

Я улыбнулась Марии, попытавшись вложить всю мою благодарность.

– Очень рад, баронесса, что смогу наслаждаться вашим обществом за обедом. – усаживаясь поудобнее, сказал дедушка.

– Павел Матвеевич, – посмотрела на него внимательно – почему вы назвали меня на охоте Анной? – решила начать с главного, пока есть такая возможность.

С лица дедушки сошла улыбка, он немного нахмурился, и еле слышно произнёс:

– Меня послали найти вас, Анна Викторовна. Виктор Иванович был очень обеспокоен вашим исчезновением, – Павел Матвеевич непринуждённо оглянулся, не прислушивается ли кто к нашему разговору, и продолжил, не глядя на меня, – нам нужно встретиться и поговорить. Вы сможете завтра утром приехать к речному мысу, недалеко от вашего имения?

– Да, я буду там к десяти, – ответила, глядя в свою тарелку. Рука моя немного подрагивала, мысли пчелиным роем носились в моей голове.

Мария смотрела на нас с непониманием. Мы не улыбались, разговаривали отвернувшись друг от друга, выглядели напряженными и серьёзными. Пришлось улыбнуться ей. «Всё хорошо, спасибо» проговорила одними губами. Бабушка кивнула мне и с интересом посмотрела на дедушку. Тот старательно делал вид, что занят поглощением супа а-ля Камерани.

В этот момент началось обсуждение письма, полученного соседкой Голынских, которую и ждали перед обедом. Дородная дама зачитывала куски из послания своего сына, рассказывающего о победе Кутузова над армией Ахмед-паши под Рущуком.

Как я поняла, ещё в мае сего года император назначил Михаила Илларионовича командующим Дунайской армией. И хотя османская армия имела четырёхкратное преимущество в живой силе, однако, понесла потери и отступила.

За беседой я не следила, была поглощена своими мыслями.

Как папá вообще узнал куда именно я делась, и как смог связаться с дедушкой? Неужто он тоже попал в туман? Тогда у меня будет помощник на пути домой, с кем я смогу не притворяться и обсудить все животрепещущие для меня темы.

Значит завтра я увижу родителя. Нужно будет под каким-то предлогом представить его «бабушке», и вообще, попытаться получить возможность часто его видеть.

Настроение стремительно поднималось. Улыбка пришла сама, отразившись на лице Павла Матвеевича. Я начинала верить, что смогу вернуться к своей семье. Или уже сейчас хоть частично с ней воссоединиться.

Не знаю почему, но обед для меня пролетел в мгновение ока. Очнулась, когда передо мной поставили бланманже. Никогда его не любила.

– Вы подарите мне первый танец? – неожиданно спросил Павел Матвеевич, широко мне улыбаясь.

– С удовольствием, – ответила я, вспомнив разрешение «бабушки».

Послеобеденные развлечение открывались полонезом[59]. Танец был медленным. Пары торжественно прохаживались, позволяя продемонстрировать себя окружающим. Движения отличались простотой – лёгкий шаг, с небольшими приседаниями. Но пары составляли сложный хореографический рисунок в виде кругов, змеек, линий и часто изобретая различные многообразные фигуры.

Марию пригласил незнакомый мне молодой человек, и они встали за нами. Хотя говорить во время танца было принято, медленное движение с партнёром к этому располагало, мы с дедушкой молчали. Интересные для меня темы обсуждать открыто не могли, а говорить о пустом, совершенно не хотелось. Весь танец не произнесли ни слова, улыбаясь друг другу.

Исполняя эти простые фигуры, я как в детстве мечтала, чтобы завтра уже наступило, и мы могли спокойно поговорить без такой толпы свидетелей, наконец увидеться с папá, который, я уверена, всё исправит.

После танца я попросила проводить меня к Екатерине Петровне. Та расположилась в компании нескольких дам и обсуждала последние новости с театра военных действий. Я и забыла, что оба её сына были в этой компании с Кутузовым. Надо будет поинтересоваться новостями о Михаиле и Александре. Насколько помню, сейчас всё закончится для них удачно. Михаила повысят в звании и наградят. Александр же получит темляк на эфес.

И тут я запнулась. Я точно знаю, когда мои «дядюшки» погибнут. Имею ли я право изменить это? Смогу ли исправить их судьбу? Поменять историю… и что за этим последует? С одной стороны, я с ними не знакома и меня не сильно ранит их участь… Но с другой, какое это будет горе для Марии и Екатерины Петровны. Я должна это серьёзно обдумать.

Несколько танцев я пробыла рядом с «бабушкой», показательно держа чашку чая. Но на вальс меня пригласил Павел Матвеевич и я с удовольствием подала ему руку.

Мы опять весь танец просто улыбаясь друг другу. По окончании я вновь оказалась рядом с Екатериной Петровной. Но там меня уже поджидала Мария. Ухватив под руку и подведя к окну стала рассказывать о своём последнем кавалере. Я же отвечала невпопад и улыбалась, думая о своём. Бабушке это нисколечко не мешало, ей кажется нужно было просто выговориться.

Перед уходом Рубановские подошли попрощаться. Приложившись к моей руке, дедушка незаметно мне подмигнул и откланялся. Так что, можно сказать, вечер закончился на весьма радостной ноте.

Последующее просто выпал из моего внимания. Очнулась я, когда меня подсаживали в нашу карету. Мария при этом многозначительно улыбалась, а «бабушка» старательно делала вид, что всё нормально.

Мягких ход рессорной кареты убаюкивал, но громкий разговор родственниц не давал отречься от действительности. Хотелось быстро оказаться в кровати, закрыть глаза, и что бы уже началось завтра. Было какое-то радостное предвкушение и нетерпение. Однако, усталость и эмоциональное перенапряжение сказывались на мне. Дорога до дома казалось никак не заканчивалась. И я всё-таки уснула.

Скоро!..

Эта мысль преследовала меня с того момента, как я открыла глаза. Мысленно подгоняла время и пока облачалась, и во время завтрака. В четверть десятого Мария была отправлена в комнату, с наказом одеваться на прогулку, сама я при этом уходила чуть ли не в припрыжку. «Бабушка» смотрела на нас с подозрением, но молчала.

Без пяти десять мы подъезжали к мысу. Павел Матвеевич был уже здесь. Лошадь его мирно пощипывала редкую траву, привязанная к небольшому дереву. Он прохаживался по песчаной косе вперёд и назад, раздражённо похлопывая себя стеком по голенищу сапога.

Я нервно оглядывалась, пытаясь найти взглядом папá. Но берег был абсолютно пуст. Почему?

– Мари, ты могла бы подождать меня тут? Мне нужно приватно побеседовать с Павлом Матвеевичем. Мы будем прямо перед твоими глазами. – попросила я Марию, чем повергла её в шок.

– Луиза, но это ведь совершенно…

– Mauvais ton[60], я знаю… но нам необходимо кое-что обсудить. Tête-à-tête[61]!

– Ma chère[62], ты уверена? – бабушка заметила, что господин Рубановский только приподнял шляпу, когда на него обратили внимание, но подходить к нам не спешил, давая возможность поговорить.

– Да, ma tante[63], всё хорошо, мы просто поговорим.

Мария обречённо кивнула и спешилась.

Я передала ей повод Ветра и направилась к дедушке судорожно сжимая и разжимая руки. Меня нервировало то, что он пришёл на встречу один, ведь точно говорил, что его послал папá.

– Доброе утро, Павел Матвеевич. Почему вы один? – сразу спросила, приблизившись.

На меня с удивлением взглянули. Голубые глаза были полны такого открытого непонимания, что я немного стушевалась.

– Вы же сказали, что мой батюшка прибыл за мной.

– Подождите, Анна Викторовна! Вы что-то путаете!

– Ну как же, вы сказали…

– Только то, что Виктор Иванович попросил меня разыскать вас.

– Хм… – теперь изумлялась я, – но как же он мог вас просить об этом? Вы знаете, откуда я прибыла? Как он мог связаться с вами, если не пришёл за мной?

– Так, Анна Викторовна, мы сейчас окончательно запутаемся. Давайте, вы выслушаете меня. И если после моего рассказа у вас возникнул вопросы… я отвечу на них.

Я кивнула и взглянула на него с нетерпением.

– Ваш отец остался в своём времени, это меня перебросило сюда, во время ваших поисков.

– Но как…

– Анна Викторовна, вы же обещали…

– Прошу прощения… говорите. Но… могли бы рассказывать более подробно. Как вы могли «переброситься», если у вас тут семья. Матвей Львович, он же… – я запнулась, наткнувшись на сочившийся лукавством взгляд.

– Давайте присядем, – Павел Матвеевич подвёл меня к поваленному у реки дереву, на нем обнаружился расстеленный плед. Дедушка явно подготовился к долгому разговору. Он помог мне присесть и продолжил.

– Я изложу вам всё по порядку…

В процессе его рассказа мне попеременно хотелось то плакать, то смеяться, а в конце пришлось сильно задуматься…

Моё исчезновение заметили к обеду. Несколько слуг были посланы в ближайшие деревни, расспросить, не появлялась ли я, или может барышню задержали какие-то причины. Скорее всего, ожидали, что кто-то серьёзно заболел, и мне пришлось остаться.

Но, нигде в округе меня не обнаружили. Родители всполошились. В ночь пошли искать кто-то из дворовых, а с утра уже дядя организовал небольшие группы людей, выслав их по разным направлениям.

Папá отправился в город, чтобы привлечь к поискам полицию. Несколько человек оттуда вызвались добровольцами, среди которых и был мой визави.

– Но, – смущенно спросила я, – откуда вы знаете батюшку?

– Я работал у него в больнице.

– Такого не может быть. Я знакома с сотрудниками папá, и вас среди них не было.

Мужчина немного смутился, но ответил:

– Видите-ли, Анна Викторовна, несколько лет до этого, я был его пациентом. Но ваш отец выписал меня, предложив работу в больнице.

– Подождите… как вас звали в моём времени?

– Иванов Иван Иванович…

– Так вы «провидец»? – удивлённо вскричала я.

– Кто? – смутившись переспросил он.

– Вас так называл папá. Вы говорили, что прибыли из будущего, – ответила я и осеклась, – так это была правда!

Иван Иванович посмотрел на меня укоризненно.

В городе Виктор Иванович заказал множество копий моей последней фотографии. Небольшого формата, они были розданы разным группам для поисков.

Мужчина извлек из своего портмоне маленькую карточку с моим портретом. Я снималась перед отъездом в имение. Готовилась, что в скором времени поеду в Лондон и хотела оставить родителям небольшой сюрприз. Дядя знал об этом, наверняка он и рассказал отцу.

– Вы тоже заблудились в тумане? – спросила я, перестав разглядывать свой снимок.

– Каком тумане? – удивился Иван Иванович.

– Подождите, а как вы появились в этом времени, и когда? Как вы оказались знакомы с моей нынешней семьёй?

– На второй день поисков наша поисковая группа остановилась на ночлег в перелеске.

– В том, что рядом с имением? По дороге, что идёт от реки? – переспросила я.

– Нет, – удивлённо ответил мужчина, – за двое суток мы отошли довольно далеко от вашего поместья. Мы прочёсывали местность по концентрической окружности…

– Как? – удивилась я.

– Хм, вы же знаете, как выглядит мишень? – кивнула в ответ. – Это и есть концентрические окружности. Каждая группа обходила свой круг, начиная от центра. Заканчивая один, начинала следующий далее.

– Я поняла.

– Так вот, мы встали на ночлег, поужинали. Заснул я в одном времени, а проснулся в одиночестве. Сначала подумал, что группа просто рано ушла, бросив меня. Но не нашел в этом смысла. Да и следов нашего пребывания на поляне не было. Вокруг была нетронутая трава. Следа от вечернего костра не нашел. Впрочем, да и других признаков привала от группы людей и лошадей.

Выйдя на дорогу, решил идти в город. Сначала я ещё не понял, что «провалился глубже».

– Что, простите?

– Я имею в виду, что в тот момент не осознал, что опять оказался в новом временном потоке. Поэтому, встретив группу военных, спросил, не их ли послали на поиски пропавшей барышни. Все они тут же предложили свою помощь. Я показал им примерный план местности, который нарисовал со слов вашего батюшки. Рассказал о том, где уже искали, и куда бы стоило отправится. К моим словам отнеслись очень серьёзно. Мне даже досталась заводная лошадь какого-то служивого.

Ближе к вечеру, продвигаясь по большому тракту мы услышали крики и лязг. На небольшой караван из телег и нескольких карет напала ватажка. Естественно, вся группа тут же вступила в бой. У меня оружия к сожалению, не было, поэтому, я воспользовался дрыном[64], и тоже немного поучаствовал. Правда не очень удачно… был по-глупому ранен. Бандиты почти сразу сбежали, после нашего появления… ну те, кто успели… всё-таки вояки успели им хорошо вломить.

Было много раненых, дальше «искать барышню» не могли. Меня перевязали, дав какой-то пахучей жидкости, после которой сразу уснул. Утром я оказался накрыт чьим-то сюртуком в кровавых брызгах. Так как мой был уже не пригоден, пришлось воспользоваться.

– И у вас бандиты… – задумчиво прошептала я, – прямо как будто Тришка-Сибиряк[65] здесь завёлся.

– Что, простите?

– Я хотела узнать, как вы вдруг стали Рубановским? – это меня интересовало намного сильнее.

– Уже в городе, оказалось, что рана моя воспалилась, и я постоянно впадал в беспамятство. Меня оставили в больнице. Как раз там, в одетом на меня сюртуке и обнаружились документы и бумаги на имя Павла Матвеевича Рубановского.

Там кстати и узнал, о том, что время сменилось. Ну, опыт общения с мозгоправами у меня уже был, – мужчина нервно усмехнулся, – и я сыграл в амнезию.

– Вы заявили, что потеряли память?

– Да, ещё раз попадать в психушку на несколько лет, мне совершенно не хотелось.

– А как же Матвей Львович?

– Ему сообщили обо мне. Он приехал. Я естественно не узнал его. Сказал, что всё что помню… проезжий тракт… и то что мне надо найти потерянную барышню.

– И он поверил?

– Не знаю… в начале, наверняка, ко мне присматривались. Конечно я понимал, что веду себя непривычно. А однажды, «отец» пришёл с какими-то бумагами, и самое смешное, что с порога, он начал говорить со мной по-французски, а я, не ожидая подвоха – ответил.

– Вы говорите по-французски?

– Немного, хотел на магистратуру в Сорбонну поступать…В моём времени, я закончил университет. Моя специализация – управление предприятием. Незадолго до того, как первый раз «провалился» в ваше прошлое, готовился продолжить обучение в Парижском университете.

– Вы не ответили про Матвея Львовича.

– Он утверждал, что я очень похож на младшего сына. Тот уезжал учиться в Европу. Из-за последних событий, «отец» просил его вернуться. Когда мальчик отбыл, ему было всего шестнадцать. Скорее всего, всё решил цвет глаз…

Долго сопротивлялся, говорил, что не помню, не хотел отправляться с ним в поместье. Но «папочка» привёз «тяжёлую артиллерию», в виде «матушки» …, и я сдался.

С тех пор все уверены, что я и есть Павел Матвеевич Рубановский. И никак не решусь признаться ему, что это не так.

Стараюсь помогать, чему могу. Пытаюсь приспособить свои знания к нынешним реалиям. Всё-таки информация лишней не бывает.

– Но… когда же вы прибыли сюда?

– Хм… в мае десятого. Чуть больше года назад.

– А… как вы поняли, что я, это я?

– Анна Викторовна, это же элементарно, – улыбнулся он как-то особенно, – сплетня принесла, что в вашем имении, неоткуда появилась молоденькая родственница. Врачует крестьян со всей округи. Ну а когда увидел вас на охоте, все сомнения отпали.

– И что теперь делать? – ошарашено произнесла я, наконец обратив внимание на Марию, которая дожидалась меня. Слёзы катились по моим щекам.

– Не знаю, я так и не понял алгоритм перемещения во времени…

– Я не об этом, – перебила его, – у нас есть проблема и побольше.

– Какая? У вас что-то случилось? – нервно спросил … как его теперь называть?

– Вы, вы случились… – я нервничала всё больше.

– Ничего не понял, объясните мне наконец.

– Как мне обращаться к вам, сударь?

– Зовите, как и раньше, Павлом Матвеевичем, – со вздохом ответил он, – я уже как-то привык.

– Так вот… видите ли… дело в том, что Павел Матвеевич Рубановский был моим дедушкой.

– Не понял…

– Имя моей матушки – Екатерина Павловна Рубановская… Павел Матвеевич должен был жениться на моей бабушке, Марии Фёдоровне… – я выразительно посмотрела в сторону Марии, уже заметно нетерпеливо прохаживающуюся неподалёку.

Мужчина судорожно сглотнул…

– И когда сие знаменательное событие должно было произойти?

– Почти через два года. В тринадцатом.

– Но… почему имение досталось Виктору Ивановичу?

– Братья бабушки погибнут под Москвой в двенадцатом, брат мамá тоже не оставит наследников… – я растерянно пожала плечами.

– Подождите… но если настоящий Павел погиб, как я понимаю, потому что та группа военных отвлеклась, и не успела вовремя… а вы его потомок… то вы должны были просто исчезнуть из бытия, как только это произошло… скорее всего здесь образовалась альтернативная ветка…

– Ничего не поняла из вашего монолога…

– Хм… вот, посмотрите, – мужчина провёл прямую линию стеком на песке, – это временной поток каким мы с вами его помним.

Тут он вывел из середины линии новую полосу, и чуть отклонив, повернул её параллельно предыдущей.

– Так вот, в этой точке, – стек ткнулся в место совмещения линий, – происходят наши перемещения, и создаётся альтернативная линия времени. У нас на эту тему много книг было написано…

– В ваше время уже умеют путешествовать во времени?

– Да, нет конечно! Это выдумки писателей. Но эти теории обсуждают тысячи людей. Вы не представляете, до каких только интеллектуальных баталий не доходит, – сообщил он с улыбкой.

С изумлением уставилась на Павла Матвеевича.

– И что вы предлагаете? Как мне вернуться?

– Должен вас огорчить, но никак. Даже не стоит…

– То есть? Почему не стоит?

– Боюсь, если вы даже найдёте возможность попасть обратно в будущее… это будет уже альтернативное будущее… где не известно, существует ли ваша матушка и вы…

Перед глазами потемнело. Показалось, что всё вокруг закружилось в бешенной карусели. Сознание померкло.

Я погрузилась в первый в своей жизни обморок.

Надо мной раздавалось какое-то непонятное шипение. Неужели в мою комнату забралась змея?

Глаза почему-то открывались с большим трудом. Но увидела я над собой не потолок своей опочивальни, а голубое небо с бегущими по нему облаками. Это было странно…

Шипением же оказался голос Марии. Она ругала кого-то невидимого с таким пристрастием, что вызывало беспокойство за её оппонента.

И тут я вспомнила… поездка к мысу… встреча с «дедушкой» … и его слова о том, что мне никогда больше не вернуться к своим родным.

– Мария, почему у меня такое чувство, что ты пытаешься ужалить Павла Матвеевича?

Шипение тут же прекратилось, а надо мной появилось озабоченное лицо бабушки. Вернее, теперь… она уже никогда не станет моей бабушкой… У меня появилось чувство, как будто огромный кусок моей души вырывают из тела. Но я сдержала слёзы.

– Луиза, ma chère[66], как ты меня напугала! Что случилось? Этот несносный господин ничего не мог мне объяснить. Говорит, что ты просто упала в обморок, и не называет причины!

– Ma tante[67], ma chère Marie, не думаю, что господин Рубановский хорошо знаком с особенностями женского организма, и возможными причинами обморока. Мы с ним просто разговаривали, как у меня внезапно закружилась голова.

Я попыталась сесть, и тут же была подхвачена с двух сторон. Оказалось, что меня уложили на поваленное дерево, на котором мы с Павлом Матвеевичем разговаривали.

– Мари, я сейчас немного отдохну, и мы сможем отправляться домой.

– И не надейся, я не стронусь с места, – разъяренно заявила она, – больше не оставлю вас наедине.

– Хорошо, родная, не волнуйся. – взяла её за руку, пытаясь успокоить.

– Я хотел бы проводить вас до имения и убедиться, что вы благополучно добрались. – мужчина всем своим видом показывал, что даже если мы откажемся, он всё равно будет следовать за нами.

Предпочла согласиться, так как иначе, это будет выглядеть довольно странно, если он будет следовать за нами в отдалении. У Екатерины Петровны и так достаточно подозрений, не хватало ещё и подобных эскапад.

Через четверть часа потихонечку направились к поместью. Вся дорога прошла в безмолвной тишине. Не знаю, о чём именно думала Мария, но бросала на нас обеспокоенные взгляды. Павел Матвеевич упорно отмалчивался, не собираясь развлекать нас разговорами в пути.

У въезда в имение он с нами распрощался, сказав, что обязательно нанесёт визит в субботу, так как накануне получил приглашение на чай.

Сославшись на усталость и самочувствие, я быстро скрылась в своей комнате. Мне надо было подумать, а скорее даже поплакать. Делать при родных это я не могла… как и объяснить причину дурного настроения.

Сказать, что весь мой мир рухнул… это ни сказать ничего. У меня была цель, к которой я стремилась. Недавно была даже найдена возможная причина произошедшего. А может и возможность вернуться… Но, если Павел Матвеевич прав, а судя по всему, так и есть… возвращаться мне просто некуда. Как вариант, я могу вообще не существовать в новой «ветке истории», как называет это «прорицатель».

Это было ужасно больно. Слёзы застилали глаза, всхлипывать старалась в подушку, чтобы не было слышно накатившей истерики.

Неожиданно меня обняли. Знакомый запах… прабабушка стала нашёптывать мне что-то успокаивающее. Но расслышала я не всё «… будет хорошо… несносный мальчишка… попытаюсь связаться… даже лучше…».

В этот раз я проснулась именно в своей кровати. И хотя за окном накрапывал дождик, плакать больше не хотелось. Вчера, кажется, смогла отпустить всю боль. Долго предаваться меланхолии было не в моих правилах. Значит нужно строить новые планы. Если путь обратно заказан, значит стоит идти вперед.

Итак, диплом врача. Это самая большая проблема. Не уверена, удастся ли мне получить его в этом времени. Первая женщина-врач появится почти через сорок лет. Самой повторить опыт Элизабет Блэкуэлл было страшно. Но, с другой стороны, мои знания намного превосходят всё, что сейчас известно медицине. Стоп!

От пришедшей в голову мысли я даже села.

Нужно расспросить «провидца» о достижениях его времени. Он хоть и не медик, но должен знать о побеждённых болезнях. Какие лекарства были изобретены, какие технологии.

Ну что же, Иван Иванович, раз из-за вас я лишилась своего прошлого (дедушку уже не вернуть), то следует хотя бы получить от вас всю возможную информацию, которую я смогу использовать.

Кстати… информация. Желательно вспомнить всё что я сама знаю об этом времени. Всё что мне может помочь. Выдавать за свои, чьи-то изобретения, мне не хотелось, но в сфере медицины… если я смогу добиться возможности заниматься любимым делом…

Пусть пока всё сумбурно. Требует более серьёзных размышлений. Может быть, даже придётся посоветоваться с Павлом Матвеевичем.

Увы, но он единственный, с кем мне не нужно притворяться. И как бы мне не было больно, удалить его из своей жизни я не смогу. В любой момент мне может понадобиться его помощь.

На завтрак я вышла абсолютно спокойной, чем вызвала удивленный взгляд от Марии и одобрительный от Екатерины Петровны.

Тихое, уютное утро нарушили звуки прибывшего гостя. В столовую ворвался взъерошенный мужчина, с совершенно безумным взглядом.

– Николай Андреевич, что с вами? – обеспокоено спросила Екатерина Петровна, – на вас лица нет. Глаша, неси скорее воды.

– Дорогая Катерина Петровна, как хорошо, что вы уже встали, мне срочно нужна ваша внучка!

«Бабушка» с изумлением посмотрела на меня. Но увидев мои удивлённые глаза, вернула взгляд на гостя.

– А что, собственно, случилось?

– Матушка, Катерина Петровна… супружница моя, Елизавета Матвеевна, помирает.

– Как так? Что случилось? Мы же недавно виделись…

– Вечером у неё ребёночек пошёл… повитуха у нас уже несколько дней обитала… она всю ночь никак разродиться не может. Я в город за доктором послал бричку… но пока он доберётся, боюсь помрёт Лизавета. Варвара Андреевна говорила, что внучка ваша врачует, да за границей тому училась. Не обессудь, матушка, дозволь ей со мной поехать. А то помрёт родимая!

«Бабушка» обескуражено посмотрела на меня. Вопросительно вздёрнула бровь. Я всё ещё помню её запрет заниматься лечением кого-то помимо дворни и крестьян. Интересно, каков будет её выбор между жизнью знакомого человека и «правилами».

Екатерина Петровна, тяжело вздохнув, кивнула головой. Выбор как я поняла был не долгим.

– Николай Андреевич, у моей внучки нет разрешения на практику из Медицинской коллегии. Вы же понимаете, чем это может ей грозить! – с нажимом произнесла она.

– Но, матушка, в округе ни одного врача. Если из города ждать… не доживёт Лизонька. Мы же всем миром за барышню просить станем!

Собралась я в течении нескольких минут. В помощь со мной поехала Лушка, обычно она была на подхвате в «сенной больничке». Перед дверью нас ожидал экипаж, в котором уже сидел подёргиваясь Николай Андреевич. Он подал мне руку, и помог забраться. Девушке пришлось подниматься самой.

Дорогой я пыталась расспрашивать мужчину о ходе родов, но не преуспела. Кроме того, что жена при смерти, он так ничего и не сказал.

Дом встретил нас тишиной, разрывающейся стонами. В полутемной комнате на кровати распласталась тяжело дышащая роженица. Ей явно не хватало сил. Рядом находилась женщина, которая просто держала её за руку.

Я отрешилась от всего… есть только пациентка которой нужна помощь.

Осмотр показал, что ребёнок лежит неправильно, а воды уже давно отошли. Повитуха пыталась перевернуть дитя в утробе, но ей это явно не удалось. Согласно закону, она обязывалась пригласить акушера, профессора повивального искусства при трудных родах. Учитывая же сколько доктору, понадобится на дорогу… ещё немного, и сосед действительно может потерять и жену, и не рождённого младенца. Остаётся только один шанс – самой рассечь матку, чтобы достать ребёнка.

Выйдя к Николаю Андреевичу, я попыталась объяснить ему, что собиралась сделать.

– Вы собираетесь её резать? – он сорвался на крик.

– Вы же сами хотели доктора, а сейчас, поймите, это единственный способ! Если ребёнка не вытащить, умрут оба!

– Но как же так… – голос его стал более жалобным.

– Эта операция известна ещё с древних времён. Но если не поторопиться…

– Лизонька выживет?

– Я постараюсь. Но всё в руках Божьих.

– Господи Вседержитель, – он перекрестился, – хорошо… если другого варианта нет…

– Нет, и пока мы спорим, время уходит.

Подготовка не заняла много времени. Елизавете Матвеевне пришлось дать лауданум, и привязать, чтобы она не дёрнулась, во время операции. Увы, эфира у меня не было.

Руки тщательно вымыть и обработать, как и все инструменты. Первый горизонтальный разрез передней брюшной стенки. Затем раздвинуть мышцы, убрать в сторону мочевой пузырь, сделать разрез на матке и вскрыть плодный пузырь. Сейчас нужно осторожно извлечь ребёнка и разрезать пуповину. После этого можно рукой удалить плаценту.

Чтобы младенец вздохнул, освободила его рот и несильно шлёпнула по попке. Разнёсшийся по комнате крик, возвестил о том, что новорождённый жив. Теперь можно передать малыша Лушке, и заняться роженицей.

Раньше, чтобы мать осталась жива, матку после сечения удаляли… просто тогда она больше не сможет иметь детей. Хотя, можно её всё-таки зашить специальным швом. Но тут уже всё зависит от здоровья женщины. Если сильная, то выживет. Самое главное не допустить попадания грязи.

Я решила дать ей шанс родить ещё. Хорошо, что смогла раздобыть немного кетгута. Зашила разрез на матке, восстановила брюшную стенку и наложила швы на кожу. Всё, можно отдохнуть.

Мне было необходимо остаться в доме Славинских, чтобы проследить за состоянием матери и младенца.

Елизавета Матвеевна пришла в себя через несколько часов. Состояние её пока не внушало опасений. Температура не поднималась, что обнадеживало. Ребёнок был довольно крупным. Наверное, поэтому так и не смог нормально повернуться перед родами. Малютку унесли к нянечкам, а я попросила подготовить для меня кушетку в покоях молодой матери.

Мне даже довелось погонять чужую прислугу, чтобы комнату быстро вымыли и освежили. Ну а чтобы проветрили, необходимо было покричать.

Уже ночью наконец прибыл доктор. И мне пришлось устроить скандал. Этот олух полез проверять пациентку грязными руками. Вот ещё не хватало занести заразу. Мне удалось силой выставить его из комнаты. И судя по удаляющимся шагам, он пошёл искать на меня управу у хозяина поместья.

Ну, ну… насколько я знаю, сейчас тот на радостях прикладывался к наливке. Праздновал рождение сына. Думаю, местный эскулап поддержит его в этом, продолжая изливать жёлчь в мою сторону.

Проснулась поздним утром, когда принесли настой калины. Я приказала дворне собирать её, как только рассветёт. Этот напиток не раз помогал при ранениях. Надеюсь справится и сейчас.

Осмотр показал, что припухлостей нет, и мать чувствует себя хорошо. На шов положила вываренный в кипятке небольшой кусок полотна, смазанный мёдом. Для отвлечения внимания, ей принесли спящего младенца. Он тихо посапывал на руках.

Этот благостный момент и выбрал доктор, чтобы ввалиться в покои, ведя за собой сонного хозяина, как моральную поддержку.

– Доброе утро Николай Андреевич. Пришли навестить супругу и сына? – я старательно игнорировала «коллегу».

– Госпожа баронесса, – лицо эскулапа скривилось, когда он это услышал, – доброе утро! Я так вам благодарен за спасение моей жены и сына. Je ne sais pas comment t'exprimer ma gratitude![68]

– Ну что вы, господин Славинский. Это мой христианский долг…

– Мадмуазель Луиза, вот тут Арнольд Викторович хотел бы осмотреть Лизоньку. Но как мне сказали, вы противитесь. Не могли бы объяснить причину?

– Всё очень просто Николай Андреевич. Я не могу допустить, чтобы к моей пациентке, после операции, подходили не вымыв рук. Это может вызвать сепсис. И пока уважаемый доктор не воспользуется водой и мылом, я не позволю прикоснуться к вашей жене.

Препирания заняли немного времени. Было приятно видеть ошеломлённое выражение лица врача, когда он рассматривал шов.

– Вы сделали caesarea sectio[69]?

Пришлось рассказать ему о проделанной операции и то, что гистерэктомия[70] так и не состоялась, что его очень удивило. Потребовалось объяснять ему теорию Пастера, которая привела его в восторг. Но претензии тем не менее у него остались. Без разрешения Медицинского совета я не имела права практиковать. Да и диплома предъявить не могла. В крайнем случае, мне, как иностранке, грозила высылка.

На возникший вопрос о моём образовании пришлась, кстати, заранее придуманная история. Чтобы объяснить многие свои знания, рассказала, что была вольным слушателем в Гёттингенском университете[71], а также имела практику в тамошней академической больнице, под началом Карла Густава Гимли[72].

Немало впечатлённый Арнольд Викторович предложил мне поработать в губернской врачебной управе, предварительно сдав экзамен на повитуху. Отказалась… с трудом удержавшись от язвительных замечаний.

– Хотя, – со смехом предложил мне, заметивший это доктор, – вы можете поехать в Медико-Хирургическую академию и сдать экзамен там. На врача. Вот Виллие[73] посмеётся…

Несколько дней я провела в семействе Славинских. Хотела убедиться, что осложнений не случится.

Вечером следующего дня после родов, Екатерина Петровна нанесла визит счастливым родителям, а также, как думаю, хотела убедиться, что мои действия не привели к непоправимым последствиям. Хотя, при этом, радость она выражала очень душевно. Думаю, наличие живых как матери, так и дитя примирило её с моими нетривиальными умениями.

Домой я возвращалась с двоякими чувствами. С одной стороны, была особенная радость, что первая операция, которую я провела самостоятельно – удалась. Роженица жива, и даже идет на поправку. Уезжая, оставила строгие рекомендации как служанкам, так и самому хозяину. Запуганный мною возможными осложнениями, Николай Андреевич обещал следить за их неукоснительными исполнениями.

С другой стороны, необходима экзаменация. Нет, в себе я была абсолютно уверена, дядя учил меня на совесть. Просто… боюсь многие мои знания, идут в разрез с тем, что считается правильным в 1811-м. Поэтому предвижу возможные препоны к желаемому документу.

Но всё по порядку. Сначала нужно получить обещанный паспорт.

Мария встретила меня так, будто была я на военных действиях, а отсутствовала минимум год. Объятья, вздохи, ахи, поздравления. Ну а за обедом меня ждал подробный пересказ последних сплетен. Особенное место занимало повествование о субботнем вечере, на котором присутствовать так и не довелось.

Выслушала историю того, как Екатерина Петровна «истязала» Павла Матвеевича за чаем. Честно говоря, приятного в этом оказалось мало. Как-то даже не ожидала, что подобное вызовет только раздражение. Пришлось себе признаться, я к нему очень пристрастна. В своей судьбе он не виновен и мои обвинения в смерти дедушки совершенно излишни. Извиняться конечно не буду… но…

Следующим утром на завтрак к нам вновь пожаловал гость. Довольно неожиданный. В этот раз нас навестил Витольд Христианович Недзвецкий.

Его приезд объяснился очень просто – он привёз мой паспорт. Это оказалось для меня довольно радостным событием, особенно в свете моих планов. Вызывало недоумение, почему «курьером» оказался именно он?

Но… как выяснилось, у посетителя был ко мне занимательный разговор, который он и начал, согласившись разделить с нами завтрак.

– Госпожа баронесса, премного наслышан о ваших успехах на поприще родовспоможения.

– Спасибо, Витольд Христианович. Не думала, что уже даже в городе об этом известно.

– Но вы понимаете, у вас образовалась небольшая проблема…

– Разрешение. – мой вздох, кажется, нёс всю тяжесть мира.

– Оно самое. Конечно, никаких жалоб на вас нет. Но вы же знаете, вам следует озаботиться советующими бумагами. Могут появиться завистники… а там глядишь и…

– У вас есть что предложить? Наверняка вы поэтому самолично сюда прибыли.

– Да. Насколько я понимаю, учились вы в Гёттингене?

– Арнольд Викторович уже доложился? – раздражение в моём голосе было явно различимо.

– Ну зачем же вы так. Он очень впечатлён вашими успехами. Впрочем, разговор не о том. Хочу предложить вам должность вспомогательного медицинского персонала…

– Повитухи? Фельдшера?

– Баронесса, вы поймите, женщину-врача общество не примет. А государственная служба даст возможность доказать свои знания и опыт. Документов об обучении у вас как бы нет. Нужно или же закончить российское высшее медицинское заведение, – тут он печально покачал головой, намекая на всю несуразность такого предположения, – либо пройти экзамен. Сейчас над врачебной деятельностью установлен жёсткий государственный контроль. Постоянные проверки от Медицинского департамента Министерства внутренних дел. Кроме того, ежегодно издаётся общий список докторов, получивших разрешение на медицинскую практику в Российской империи.

– Но, повитухам запрещено лечение болезней. Не говоря уже об операциях!

– Потому, и могу пока предложить должность «акушера» при губернской медицинской управе. Экзамен можете сдать прямо у нас. Думаю, проблем с этим не возникнет, учитывая ваш опыт. Кроме того, – здесь Недзвецкий немного замялся, – в губернской полиции имеется вакансия повитухи.

– Господи, этим-то зачем?!

– Бывает необходимость освидетельствования женщин, подозреваемых в совершении преступлений. Да и в больнице, работы с женщинами много, не всякая к себе мужчину допустит. Считаю, даже на акушерской должности у вас будет много работы. Вы всё-таки подумайте.

Господи, и этот туда же. Я, конечно, понимала, что легко не будет. Младший медицинский персонал… хотелось одновременно и расплакаться, и чего-нибудь разбить. Может быть даже об голову Недзвецкого. Безусловно, внешне это никак не проявилось. Я всё так же старательно холодно улыбалась Витольду Христиановичу.

– Луиза, я не понимаю, зачем тебе вообще всё это нужно, но почему бы не попробовать? Как я вижу, учили тебя на славу. – решилась вступить в беседу «бабушка».

– Я всё-таки хочу попытаться сдать экзамен. Паспорт у меня теперь есть. Осталось съездить в Петербург.

Мы ещё какое-то время обсуждали с Екатериной Петровной возможную поездку, когда доктор собрался откланяться, напоследок заверив меня, что его предложение всё равно остаётся в силе.

В столицу решили отправляться через два дня. Прежде всего надлежало посетить Могилёв и выправить подорожную, без которой мы бы даже не выбрались из губернии. А затем уже в Петербург.

Мария усиленно уговаривала «бабушку» взять её с собой. Она уже представляла себя блистающую на балах. Но Екатерина Петровна оставалась непреклонна.

Собирались ехать в составе небольшой группы, а затем и на почтовом тракте рассчитывали прибиться к крупному каравану.

За сборами время пролетело быстро, и через три дня мы вновь оказались в Могилёве. Там неожиданно произошла встреча с «провидцем».

Павел Матвеевич прислал нам карточку в гостиницу, в которой мы остановились, с просьбой о визите. «Бабушка» была в этот момент в присутствии, оформляя подорожную.

Появился он после полудня, когда Екатерина Петровна уже успела вернуться, так что мы получили от него приглашение отобедать в гостиничном трактире.

– Я случайно узнал о вашей поездке, Екатерина Петровна. Могу ли я просить о возможности сопровождать вас? У госпожи баронессы могут оставаться неприятные воспоминания о дороге. Да и я, откровенно признаться, буду спокоен.

– Нам, конечно, лестно ваше предложение, но это как-то…

– Мне всё равно необходимо посетить столицу по семейным делам. Правда я планировал сделать сие в следующем месяце. Но думаю, что вполне уместно и сейчас. Был бы признателен если бы вы смогли задержаться ещё на один день в городе. Это дало бы мне возможность подготовиться к путешествию.

«Бабушка» с интересом разглядывала господина Рубановского, пытаясь на его лице рассмотреть одной ей понятные причины для подобного предложения.

– Хорошо, Павел Матвеевич. Мы с радостью разделим с вами тяготы этого вояжа.

Улыбка украсила его лицо, а в глазах появились искорки.

– Премного благодарен, Екатерина Петровна.

Далее обед прошел совершенно неинтересно. Были обычные разговоры о погоде и общих знакомых. Чуть позже «Провидец» откланялся, обещав прибыть послезавтра утром.

Чем заняться двум женщинам, когда появился свободный день? Конечно магазины!

«Бабушка» решила, что вполне уместно навестить модистку. Хорошенькие шляпки могут найтись и тут. А вот парочку выходных платьев лучше будет заказать в столице.

– «Бабушка», зачем эти лишние траты? Вы и так заказали для меня полный гардероб.

– Луиза, о чём ты говоришь. Ты моя внучка! Кому же ещё о тебе позаботиться? Ну, пока замуж тебя не отдадим…

Мне хотелось закатить глаза и застонать, хотя это было бы весьма неприлично.

– Послушай меня, милая, ты единственная внучка… пока… я надеюсь… не мешай мне заботиться о тебе. Кроме того, господин Славинский очень весомо поблагодарил…

– Mon dieu! Надеюсь, вы не приняли от него денег?

– Ну что ты… это с твоей стороны была всего лишь вынужденная помощь, а не «практика». Посему… он просто выразил свою признательность за спасение жены и сына. Так… немного того, немного другого. Всего лишь по-соседски.

Шляпку мне всё-таки купили, как и новую пару лайковых перчаток. Но более всего меня привлёк крепкий кожаный фартук, который я углядела в одной из лавок, явно мясницкий. Попросила нашить на него несколько кармашков и держателей.

Для моей «работы» в «сенной больничке» удобнее всего были мои юбка-брюки. Приезжая модистка пошила для меня несколько различных простеньких приталенных жакетов. Такая форма одежды оказалась очень удобной. Юбка-брюки даже понравились «бабушке», поэтому мне разрешили заказать ещё парочку на смену. Один такой «костюм» специально «ехал» со мной в багаже.

При сложных случаях приходилось чем-то подвязываться, но каждый раз всё равно одежда промокала насквозь. Так что я решила – этот фартук будет как нельзя кстати.

Екатерина Петровна всё порывалась ещё чем-то обогатить мой гардероб. Пришлось напоминать ей о том, что в столице мы сможем потратить деньги с куда большей пользой.

Перед отъездом мы посетили церковь. В пути проведём почти две недели, а посему Екатерина Петровна озаботилась благословением в дорогу.

Дормез наш был вполне вместительным, не удивительно, что часть пути Павел Матвеевич решил проделать с нами в карете. Моего Ветра на пару с его лошадью привязали сзади, так что я тоже могла иногда «проветрится».

Багаж господина Рубановского уложили к нашему. «Поезд», с которым мы выезжали был небольшим, и чтобы не удлинять его, Степанида, взятая в помощь, поехала с нами.

При выезде из города, Павел Матвеевич оставался верхом, взяв на себя обязанность решить все вопросы с документами. И уже оказавшись на тракте, он привязал лошадь и присоединился к нам.

И тут вышел небольшой конфуз. Горничная пересела к «бабушке», помочь ей выпить лекарства, когда мы остановились. Этот момент и выбрал «провидец», чтобы забраться в дормез. Устроившись рядом со мной, он стукнул в стенку, крикнув – «Трогай!» – и мы поехали. Пересаживаться сейчас было бы весьма затруднительно. Это было очевидно, поэтому Екатерина Петровна только недовольно поджала губы.

Дабы немного смягчить ситуацию, я решила начать беседу. Надеясь немного отвлечь «бабушку», да и время будет тянуться не так медленно.

– Павел Матвеевич, говорят, государевой службе вы пока предпочли улучшать семейные дела? – начала со странной, но интересной для себя темы.

– Да. Манифест Петра[74] Фёдоровича дал мне такую возможность, а годы учёбы не были напрасными, и батюшка не зря потратился на меня.

– И что же нового вы привнесли? – с интересом включилась в разговор «бабушка».

– Картофель. – ответил с гордостью.

– Зачем же вам понадобилось это «чёртово яблоко»? Крестьяне пользуют его с неохотой. Сажать-то надо руками. Да и репа им привычнее. – с сомнением протирая пенсне заявила она.

– Он довольно неприхотлив, сытен, может долго храниться. В годы неурожая будет настоящим спасением для крестьян. А если учесть не хлебородные земли, на которых картофель спокойно растёт…

Екатерина Петровна задумалась, покручивая в руках дужку.

– Вы уверены по поводу непригодных земель?

– Вполне. Особенно, если вначале хотя бы удобрить место… извините… навозом.

«Бабушка», улыбнувшись махнула рукой. В центральных губерниях жил младший брат, который постоянно жаловался на недород и частенько случавшийся голод. Если это «яблоко» поможет, то Витенька сможет выбраться из постоянной нехватки денег.

– Чего-же ещё, голубчик, вы узнали занимательного за границей? – улыбнувшись спросила она.

– Много чудесного и удивительного может придумать светлый человеческий разум, – улыбнувшись ответил Рубановский, – вот, к примеру, сделали перо из металла, дабы чинить постоянно не нужно было. В письме удобно, клякс меньше, да и руки чище.

Или вот… счётная линейка… для человека, обременённого постоянными исчислениями, весьма полезная штука. Прибавить, вычесть, даже умножить и разделить поможет в раз. Для ленивых же, даже механику изобрели, ящичек такой, на котором цифры прописаны. Выставляешь нужные, крутишь ручку и внизу показывается результат.[75]

«Бабушка» на это только рассмеялась, пожурив Павла Матвеевича, что тот, наверняка, смеётся над нами. Мне пришлось вмешаться, сказав, что всё сказанное правда.

– Это что-же, скоро механика любой труд человека заменит? – с улыбкой спросила Екатерина Петровна.

– Вполне возможно, но боюсь не скоро, – слегка напрягшись ответил «провидец».

Мне ещё больше захотелось расспросить его о будущем. Какое оно? Думаю, стоит разузнать не только о медицине. Как будут жить люди? Насколько свободнее станет человечество, насколько умнее и добрее.

– Хотя уже сейчас, в Англии, машины вытесняют человека на производстве, – продолжил он, подумав, – там придумали механическую прялку… один человек, работая на ней, заменяет пятерых. Правда история там неприятная случилась. Разгневанный рабочий люд спалил дом изобретателю.

Екатерина Петровна укоризненно покачала головой. Господин Рубановский принял это на свой счёт и перевёл разговор.

Он начал рассказывать о первой в России железной дороге – «Чугунном колесопроводе» – которую он видел в Петрозаводске, на Александровском заводе. Сначала по ней возили тачки люди, потом же стали впрягать лошадей.

С увлечением поведал, что за границей быстрее соображают. Вот в Англии первыми построили рельсовую дорогу между Уондсвортом и Кройдоном. Аж десять лет тому назад.

– За этим видом транспорта будущее, – с уверенностью заявил он, – особенно если приложить к нему паровой двигатель…

– Это же очень дорого, только если сам государь-император решит…

– Конечно решит, правда не сейчас… мы воюем постоянно, – и он со значением посмотрел на меня, – но думаю в мирное время – это его заинтересует.

– И в чём же вы тут видите выгоду для себя Павел Матвеевич?

– Добыча руд, литьё чугуна, думаю его для таких дорог много понадобиться.

– Но сейчас же ещё даже проекта нет… – удивилась «бабушка».

– Когда появится проект, будет поздно готовиться, – улыбнулся он в ответ.

– И что же вы сейчас в столицу, за разрешением поездки в Сибирь едете?

– Отнюдь, – улыбнулся он, – в Михайловской волости Курской губернии землицу присмотрел. Вот купить хочу.

Екатерина Петровна удивилась и с возрастающим интересом посмотрела на собеседника. Если раньше она считала его оболтусом, не желающим идти на государственную службу, то теперь мнение переменилось. Младший сын явно пошёл в отца. Скорее всего именно он примет капитал и управление семейными делами, а не старший, служивший в каком-то департаменте. А это значит, что «котировки» данного молодого человека значительно возросли в её глазах.

Ближе к вечеру наш «поезд» достиг почтовой станции, у которой был трактир с достаточным количеством мест, чтобы всех разместить.

Высадившись из дормеза, мы увидели большой и добротный деревянный дом в несколько этажей, с резными наличниками. Стены его были собраны из цельных толстых стволов.

Огромный двор ямы заполнялся экипажами и телегами. Левую сторону занимала просторная конюшня. Сейчас там сновали работники, пристраивая лошадей. Множество звуков наполняло пространство… кузня, животные, голоса людей. Станция жила своей, одной ей понятной жизнью.

Поужинать нам предложили во вместительном зале. Пол покрывала чистая солома, а запах, доносившийся из кухни, обещал вкусную еду.

Мы втроём заняли небольшой столик для чистой публики у окна. Подошедший половой, в белом переднике долго перечислял блюда, предлагаемые этим заведением.

Екатерина Петровна прервала его повелительным жестом руки.

– Мы всё поняли, голубчик. Принеси нам с барышней щи и жаркое из птицы. Потом подашь чаю с пирогом. – затем повернулась к Рубановскому.

– А вы что желаете, Павел Матвеевич?

Пока мужчина отвлёкся на выбор еды, я рассматривала трактир. На чистой стороне народу было мало. Несколько столиков занимали те, кого уже видели в нашем «поезде» на предыдущей остановке. Так же, как и мы, они ожидали свои заказы тихо беседуя.

В общем зале было на порядок громче. Посетители весело переговаривались, иногда обсуждая какую-то интересную тему сразу за несколькими столами. Слыша что-то особо громкое «бабушка» невольно поджимала нижнюю губу, выказывая недовольство таким шумом.

– Если вы устали, Екатерина Петровна, я могу распорядиться подать вам ужин в комнату, – предложил «провидец», заметив её раздражение.

– Благодарю, Павел Матвеевич, не стоит. Степаниде там нужно всё подготовить.

Из-за большого количества народа для женщин удалось взять лишь один номер. Мы с «бабушкой» займём кровать, а для горничной должны были принести тюфяк.

Ещё при подъезде Екатерина Петровна особо указала ей проверить постель на чистоту и наличие возможных проблем. С нами ехало бельё, которое в случае чего, надлежало использовать.

Видимо устав от разговоров в дороге, господин Рубановский почти всё время молчал. «Бабушка» не выражала этому недовольство, даже наоборот, так как возрастающий шум из общего зала её явно раздражал.

Закончив ужин в тишине, нас проводили до комнаты. Павел Матвеевич почти сразу вернулся. Он попросил меня выйти в коридор оставив дверь открытой, чтобы Екатерина Петровна могла нас видеть.

– Вот, – протянул он мне небольшую шкатулку, в которую был уложен пистолет, – знаю, вы можете пользоваться. Он заряжен, на один выстрел хватит, а я за стеной, – и уловив мой недоумённый взгляд продолжил, – мне так будет спокойнее.

– Да что может случиться? Тут же так много народа.

– Знаете, последние несколько лет со мной постоянно что-то происходит. Возьмите, Ан… баронесса. Ко всему лучше быть готовым. Заранее.

Я неловко ему улыбнулась. Его забота была приятна.

В этот момент я услышала тихое покашливание «бабушки».

– Доброй ночи… может завтра, если погода позволит, немного проедемся верхом?

В ответ я согласно кивнула и поспешила закрыть дверь.

Увидев, что именно принес мне Павел Матвеевич, Екатерина Петровна только покачала головой, усиленно пряча улыбку.

– Ему так будет покойнее, – только и смогла сказать я, решив не обсуждать произошедшее. Хотелось лечь спать, так как завтра опять предстояло провести весь день в дороге. И хотя погода пока благоприятствовала, путь нам предстоял ещё долгий.

Несмотря на опасения новоявленного защитника, ночь прошла без всяких осложнений. Выехали сразу после завтрака, как и договаривались, верхом.

– Павел Матвеевич, спасибо вам за заботу. – решила негромко разрушить молчание, когда мы следовали рядом с нашим дормезом.

– Ну что вы, Анна Викторовна. Мне только в радость.

– Прошу вас, не называйте меня так! Вдруг кто услышит.

– Как скажите, – улыбнулся он, – вы так взволнованы… хотите о чём-то спросить?

– Да. Расскажите о себе? Откуда вы? Из какого времени? Вы вчера так интересно рассказывали о уже сделанных открытиях, думаю то, что известно в ваше время ещё увлекательнее. Но при «бабушке» говорить было нельзя. Вот я и решилась сейчас…

– Родился я в конце двадцатого века. В середине его последнего десятка. Учился… сначала школа, потом университет. Как уже говорил, планировал идти в магистратуру, но не сложилось. Решил летом сходить с друзьями в кемпинг… ну это что-то вроде специального отдыха в лесу, с ночёвкой.

– И кому-то такое нравится? Специально ходить спать в лес?

– Хм, ну, в двадцать первом веке вообще много чего странного нравится людям. Ну так вот, хотели сначала в полесье, но нашлась одна контора, предложила небольшой тур по Могилевщине. – тут он вздохнул, закрыв глаза, немного помолчал и продолжил.

– По началу всё было хорошо, походы по лесу, небольшие прогулки в городах. Даже гиды что-то интересное рассказывали. А потом Лёхе приспичило на рыбалку сходить. Перед рассветом пришли к реке, сели. Я и заснул с удочкой в руке.

Проснулся, ни Лёхи, ни провожатого из местных. Один я, с несчастным спиннингом. Решил вернуться в город и всю дорогу удивлялся, почему не могу найти шоссе, по которому выезжали. Встретив первых людей, подумал, реконструкторы развлекаются. Ну, они не всегда «в себе» когда в «роли». Связываться не стал. Так до города и шёл. Ну… дальше вы знаете.

– Вижу вам неприятно об этом вспоминать. Тогда расскажите лучше о вашем времени.

– Хм. Вы меня обескуражили. Я даже не знаю с чего начать.

– Такие большие различия?

– Я бы сказал, что колоссальные. Что вас интересует? Мода?

– А?.. нет, что вы. Медицина!

– Мда, это немного не мой профиль. Хм. Ну что сказать, самое главное, изобрели антибиотики.

– Простите… анти… биос[76]… что-то против жизни? Яды?

– Что? Нет конечно! Хотя ядов человечество за это время тоже изобрело изрядно. Антибиотик – так назвали лекарство против инфекций. Вы же знакомы с микробами и вирусами? Вроде даже говорили, что знаете теорию Пастера[77].

– Да, конечно!

– Так вот, на самом деле это целая группа лекарств, если принимать их при ранениях, то не будет нагноений, да и антонова огня не случится. Да в принципе, при многих заболеваниях их дают. Я не врач, но при воспалениях различных органов их назначают.

– Получается… вы победили все болезни?

Павел Матвеевич заливисто рассмеялся и достав платок, стал вытирать им выступившие слёзы.

– Господи! Нет конечно. Чем больше люди изучали…, тем больше различных болезней находили. Некоторые даже говорят, что многие новые, сами учёные и создали.

– Но зачем им это?

– Деньги, – немного подумав ответил он, – в моё время медицина, это огромные корпорации[78] и фантастические деньги[79]. Я не медик, так что вот так сразу не смогу что-то вспомнить, думаю, если только зададите конкретный вопрос. А так, мне тяжело сообразить. Кроме того, у нас очень многое автоматизировано. Помните мы говорили с Екатериной Петровной, что скоро человека заменит механика… и тут тоже появились аппараты. Самые простые – измеряют давление крови в человеке. Есть те, что видят внутренности, и не разрезая, могут сказать сломаны ли кости, или какого пола ребёнок в утробе. Это всё сумбурно, я понимаю. Но как вспоминается.

– Невероятно… А женщин-врачей много?

– Хм. Трудно сказать, но мне кажется, даже больше[80], чем мужчин.

– Значит с медициной будущего вы мне помочь не можете.

– Увы, но нет.

– Жаль.

Какое-то время мы ехали молча. Думаю, из чего состоят эти самые антибиотики, и как их изготовить, «провидец» тоже не имеет никакого понимания. Очень жаль.

– Ан… баронесса, вы же помните историю? И что случится летом следующего года? Как вы планируете поступить? Надеюсь, попробуете увезти семью подальше?

– Да, думаю смогу уговорить Екатерину Петровну уехать к старшему брату в Тверь.

– Хорошо, я буду спокоен, что вы будете в безопасности.

– Я врач. Хотя мне ещё предстоит это доказать. Думаю, моё место не будет далеко от действующей армии.

– Вы думаете, вас примут в госпиталь?

– Я надеюсь…

– А вы знаете, Ан… баронесса, в моё время будут очень популярны всякие благотворительные общества…

– А при чём тут это? Да и без разрешения на практику… это бессмысленно!

– Вы не поняли, насколько я помню историю, из Могилёва не удастся вывезти склады[81]. А там будет много чего по медицинской части… Можно создать какой-то «союз вспоможения», думаю, когда начнутся основные действия подтянутся и другие с финансами… а пока закупать лекарства, перевязочные средства…

– А я пыталась мясо консервировать…

– И как? Получилось?

– Пока не знаю, на Рождество хочу вскрыть и посмотреть.

– Интересно, нужно будет попробовать…

– А чем вы планировали заниматься?

– На войне… или до неё? – спросил он с усмешкой.

– Вы смеётесь надо мной, Павел Матвеевич?

– Ни в коем разе! До войны я собираюсь закончить несколько небольших скрытых складов, невдалеке, по ходу движения войск. Фураж, зерно, картофель. Если у вас получится с мясом – будет вообще замечательно!

– А если склады найдут французы?

– Не думаю, что фуражисты будут искать еду в лесу.

– Я тоже думала о схронах… но целый склад!

– Баронесса, в своё время там целые отряды прятаться будут. А тут, небольшое здание. Да и кого накормит маленький схрон?

– А люди не разболтают?

– О чём? Что барин чудит и себе в лесу охотничий домик строит? К тому моменту и забудут. Да и артель нанимал из далека. Люди, что продукты туда свозят многократно проверены. Буду потом потихоньку доставлять в армию.

– Ну а как же…

– Можно, конечно, стать вольноопределяющимся. Мне даже кажется, как дворянину дадут офицерский чин. Но кто меня там слушать будет, штатского штафирку? Они же никогда кроме себя никого не слушали. Или предлагаете напрямую к Кутузову пойти с рассказами о планах Бонапарта… А лучше уж прямо к Александру Павловичу[82]. Вот только так меня к нему и пустили… Знаете, роль «пророка» мне плохо даётся, вместо рукоплескания – рукоприкладство.

– Извините меня, Павел Матвеевич.

– Да, всё в порядке. Я много размышлял об этом. Изменить ход истории я не смогу. Даже если попытаюсь. Но попробовать спасти чьи-то жизни от холода и голода? Могу попробовать. Соберу ополчение из своих мужиков. Сманю ветеранов из Могилёва. Они всё равно там бессмысленно погибнут. Будем партизанить помаленьку. Может даже Давыдова встречу…

Мы оба рассмеялись, и я заметила в окне дормеза «бабушку», которая за нами внимательно наблюдала.

– Хотела спросить вас, как вы добились у Матвея Львовича дать вам денег на эти склады и продукты? Может и Екатерину Петровну удастся на это уговорить.

– А при чём тут «отец»? – удивился он.

– Ну как же…

Я вновь услышала заразительный смех Рубановского. Открытый, до слёз из глаз.

– Это вы про слух, что я живу на выделяемые мне «отцом» средства?

– Ну да, разве это не так?

– Баронесса… вы же знаете, что стоит в обществе появиться холостому молодому человеку с деньгами, как на него начинается охота всех семейств с дочерями на выданье.

– Примерно представляю.

– Ну так вот, я и попросил «отца» не разглашать мои финансовые возможности. А так, сейчас я распоряжаюсь собственными средствами. Начальный капитал, конечно, дал Матвей Львович, но мне удалось его увеличить в несколько раз и вернуть.

– Получается, вы не хотите обзаводиться семьёй?

– А вы, баронесса, вижу тоже не спешите.

– У меня есть цель. И призвание. Не думаю, что найдётся мужчина, который позволит мне этим заниматься… а запирать себя дома… или тратить жизнь на развлечения в обществе… не для меня.

– Вы несправедливы к мужчинам. Думаю, найдутся те, кто хотел бы видеть вас счастливой. Всё равно… со скальпелем ли в руках, либо же с вышивкой. Или даже с красками… говорят вы любите рисовать.

– Да. С нежного возраста рисовала с бабушкой на пару. Почти всё детство провела с ней и дедушкой в поместье.

– Поэтому вы так разозлились тогда? Простите, но…

– Не надо. В этом нет вашей вины. Я много думала об этом. Мои обвинения, это так по-детски…

– Спасибо. Мне действительно легче, что у вас нет ко мне ненависти.

– Давайте забудем об этом. Лучше скажите, чем будете развлекать Екатерину Петровну?

– Даже не знаю. Как она относится к другим странам?

– А вы много путешествовали?

– Да, в моё время – это будет легко. Не только поезд, но и самолёт…

– Само-лёт? Механизм будет летать без помощи человека? Есть же Монгольфьер!

– Ха-ха-ха… Нет. Это будет такой большой вагон, как у поезда, но с крыльями. Очень большой. В него будет помещаться более ста человек. За несколько часов можно будет добраться от Москвы до Парижа. За сутки – до Нью-Йорка.

– Невероятно…

– Ну так что?

– Думаю «бабушка» будет заинтригована…

На третий день подъехали к Смоленску.

Кругом, на сколько хватало взгляд, простирались холмы, изрезанные реками и речушками, впадающими в Днепр. Дорога поднималась и опускалась пока не открылся вид на крепостную стену с большим количеством башен. То тут, то там над их зубцами светились золотистые луковки церквей. Всё это создавало непередаваемый пейзаж. Город не даром называли «лежащим на семи холмах».

При въезде мы увидели, как на ровной площадке у самых стен, муштровали солдат. В моё время тут разобьют Сад Блонье, невероятно красивый и зелёный.

Екатерина Петровна предупредила, что на один день мы остановимся у её старой подруги. Нам с Павлом Матвеевичем предлагалось прогуляться по городу в сопровождении Степаниды, если, конечно, у него не было каких-то своих дел. А «бабушке», как оказалось нужно было посетить Свято-Троицкий монастырь.

Но сначала была баня. Нормально помыться за эти дни не было возможности. Так-что чистые и благоухающие мы отправились на прогулку.

Перво-наперво я решила посетить букиниста. Более не могла позволить страдать Павлу Матвеевичу, которому приходилось развлекать нас занимательными историями. Думаю, я могу заменять его чтением чего-то интересно.

В книжном магазине приобрели «Простодушный» Вольтера и сборник комедий Мольера. Надеюсь, это даст мужчине небольшой отдых.

Господин Рубановский предложил посмотреть Успенский собор, построенный в стиле барокко в самом центре города, на соборной горе. Огромный пятиярусный иконостас поражал воображение. В церкви находились мощи Меркурия Смоленского, а также копьё святого Меркурия Кесарийского. Незаметно указав мне на какой-то шлем, «провидец» шёпотом сообщил, что во время нашествия «доблестные» французы «сопрут[83]» его, посчитав за золотой, но на самом деле он железный!

Долгая прогулка вызвала у нас нешуточный аппетит, поэтому ужинали мы молча. Хотя хозяйка и так всё своё внимание отдавала Екатерине Петровне. Отчего до конца трапезы на нас просто не обращали внимания.

От предложения посетить местный театр в оперном доме за Никольскими воротами все отказались. Предпочли выспаться в тишине, несвойственной трактирам. Нам ещё предстояло провести в дороге дней десять, пока доберёмся до столицы. Впереди были Велиж, Великие Луки, Гатчина…

Дальнейший путь был довольно однообразен: ночёвки в тавернах и постоянная изнуряющая тряска в дормезе. И хотя рессоры уже намного смягчали ход, а дороги, подправленные после инспекции Павла Петровича в Смоленск[84], были даже неплохи в сравнении с другими, я с большим удовольствием каждый раз пересаживалась на Ветра, иноходь которого была намного приятнее.

И если в карете я старалась больше читать вслух, чтобы мужчина мог отдохнуть, то на наших прогулках с удовольствием слушала его рассказы о будущем.

Многомиллионные города с «небоскрёбами» казались нереальными. Ну как скажите на милость могли быть построены здания в сотню этажей и выше? Не иначе «провидец» подшутил надо мной.

Самодвижущиеся экипажи, мчащиеся с невообразимой скоростью. Гладкие как стекло дороги, по которым только и можно так быстро передвигаться, хотелось иметь уже сейчас. И конечно – покорение космоса. Совершенно невообразимо, что там нет даже воздуха, необходимого человеку.

Открылись и вызывающие недоумение вещи, когда зашла речь о его современницах… мода на короткие юбки, оголяющие почти полностью ноги, вызывающий макияж, который «провидец» почему-то назвал «боевым раскрасом». Но было и то, что меня заинтересовало и заставило отчаянно покраснеть! Женское бельё и как он их назвал, «прокладки». На мой неловкий вопрос, откуда у него познания о таких специфических вещах, получила удивительный ответ. Эта тема в его время более не была неприличной. Детей просвещали в анатомии ещё в школе. Строение человека: кости, мышцы, вены, расположение органов… половые органы тоже изучались, а также функция оплодотворения. Да и обучение было совместным… мальчики и девочки изучали всё это вместе. Что просто не укладывалось в голове!

– Позвольте, но зачем детям подобные знания?

– Это ещё только один из предметов. С десяти лет нам начинают преподавать довольно сложные направления: химию, физику, астрономию, географию, алгебру и геометрию. С каждым десятилетием учебники усложняются, пытаясь вложить в юные головы почти всё, что учёные достигли к этому моменту. Думаю, шестнадцатилетний подросток моего времени знает гораздо больше, чем какой-нибудь профессор сейчас. Вы не думайте, дают и другие знания… языки, музыка, рисование, физические упражнения. И даже… как бы сказать… основы домоводства для девочек и знания ремесла для мальчиков. Хотя, по совести говоря, постепенно, когда человек взрослея и выбирая профессию, старательно изучает только одно, другая информация медленно уходит. Невозможно долго помнить всё. Правда… есть такие уникумы… имеют просто исключительную память.

– Получается, в вашем мозгу скрыты знания последних двухсот лет?

– Да. Но сесть и написать какой-либо учебник не смогу, – горько усмехнулся он, – у меня отрывочные знания обо всём на свете. Разве только если задать вопрос, который возможно разбудит спящие воспоминания.

– Папá говорил, что гипноз помогает.

– Спасибо, но с «мозгоправами» я уже на всю жизнь вперед наобщался. Да и пихать прогресс вперед не вижу особого смысла.

После небольшой молчаливой паузы я продолжила.

– Вообще-то я говорила о другом. Зачем детям, в таком возрасте, знания об оплодотворении? И где уроки закона Божьего?

– Хм… У нас уже лет сто как религия отделена от государства. Таких уроков больше нет в школе. Да и знания об… о том, как детей делать… их найти в моё время совсем не сложно. За границей вообще об «этом деле» книжки даже для дошкольников выпускают… с картинками, как, чего и куда.

Последним он смутил меня окончательно. Я, конечно, врач и многие знания мне положены, даже такие, вне оглядки на мой пол, а кроме того я – современная особа, мамá даже называла меня «émancipée[85]». Но рассказывать детям подобное?!. это не укладывалось у меня в голове.

– А с другой стороны, – продолжил Павел Матвеевич, – я слышал, сейчас бедным барышням не объясняют простых вещей. От того некоторые считают, что умирают от кровотечения, даже рассказывают собороваться хотели… а другие убегали из супружеской спальни к родителям, крича о непотребствах, которые супруг хочет сделать. Ну и как с такими жить прикажите? Бедные современные мужчины…

Об мои щёки наверняка можно было зажигать спички, а несносный «провидец» даже не пытался прятать свою улыбку.

– Но получается, – немного успокоившись, постаралась вернуться к интересующей теме, – вы изучаете и средства гигиены.

– А, это… нет, это вина «телевизора».

В ответ на мой недоумённый взгляд мне пытались объяснить принцип передачи движущихся фотографий, сопровождаемых звуком. Рассказывали про волны… и передатчики. Поняла я смутно. Сводилось к тому, что имелся механизм, способный показывать в зеркальной поверхности спектакли «в записи» (если делать фотографию каждую секунду, а потом быстро их показать), которое назвали «кино», а также новости и «реклама», в которой демонстрировались новые товары и услуги (интересно, это от слова réclame – «отзывать» или reclaim – «выкрикивать»?).

Так вот именно эта «реклама» ежедневно с утра до вечера по «телевизору» демонстрировала всю прелесть всевозможных гигиенических товаров. Включая les condoms[86], что заставило меня опять густо покраснеть.

Мне были обещаны рисунки и описания «прокладок». Павел Матвеевич даже предложил начать выпуск подобных товаров, но не был уверен, сможет ли наладить продажу по крайней мере через аптеки. Хотя… если я смогу влиться во врачебный круг, наверняка удаться организовать начальное распространение.

Господин Рубановский на удивление имел огромное количество, как он выразился, «бизнес планов» для получения неплохих прибылей. Правда, опять-таки, по его словам, проблемы были в «производственных мощностях» и «кадрах», которые он вот уже почти год пытается как-то решить.

Я уже боялась расспрашивать «провидца» о будущем. Рассказ о том, что семья не обязательна, а сожительство и даже смена партнёра, как разонравится, для барышень вполне в порядке вещей вызвали отторжение. Невинность и чистота высмеивались.

Разумом понимала, что и сейчас, как и в моё время – семьи не идеальны, и адюльтер встречается часто, а высший свет особенно был редко сдерживаем любыми нормами морали. Но за пределами столицы люди старались сохранять приличия. Измены не афишировались и официально порицалось. Девушкам старались вложить понятия нравственности, а мальчикам – чести.

Рассказ же о процветающей «толерантности» и попытках его принудительного насаждения, вызвал желание никогда в таком будущем не оказаться. Даже случайно.

После этого разговора я почти несколько дней ни о чём не расспрашивала мужчину. При поездках верхом мы обсуждали только погоду и окрестности.

Мы подъезжали к Петербургу, дорога пошла через Гатчину и Царское Село, где готовился к открытию Лицей, в котором вскорости будут учиться великие российские деятели, герои империи… хотя, многие из них станут декабристами…

В моё время Лицей переедет в Петербург и станет именоваться Императорским Александровским.

Первый раз нас остановили на Дальней рогатке. Тщательно проверялись подорожные и документы, всё старательно записывалось. Такое повторилось дважды. Последняя у Московских ворот на въезде в город.

На ней-то у нас и произошла небольшая размолвка с господином Рубановским. Павел Матвеевич предлагал заселиться в «приличное место» на Невском проспекте. Это заведение было известно даже в моё время. Отделано по примеру иностранных гостиниц и носило название «Трактир Лондон».

Но для меня был удобен Демутовский трактир на Мойке. Дело в том, что Императорская медико-хирургическая академия находилась на Морской улице, и добираться до неё оттуда было гораздо ближе и удобнее.

«Бабушка» разрешила спор, приказав ехать на Мойку. Увидев наши документы, вниз спустился управляющий, господин Гюге, сам занявшийся оформлением.

Пока Екатерина Петровна с Рубановским решали вопрос о нашем заселении я столкнулась в фойе с кудрявым смуглым подростком, который случайно задел меня. Дело в том, что он шёл не глядя вокруг и что-то записывал карандашом в небольшую книжицу.

Пробурчав непонятное, он был удержан рукой, которая легла на его плечо. Остановившим оказался грузноватый мужчина лет сорока. Высокий с залысиной лоб пересекали «философские» морщины, но выдающийся орлиный нос отвлекал и от них, и от невыразительно маленьких губ, и узкого подбородка.

– Александр, ты должен извиниться перед барышней! – высказал он повелительно.

– Прошу прощения, я Вас не заметил! – недовольно сказал подросток с поклоном, и уставился на сдерживающую его руку.

– Ещё раз примите наши извинения. Разрешите представиться – Василий Львович Пушкин[87], поэт. Вот, прибыл в столицу хлопотать за этого недоросля.

– Баронесса Луиза Мария Клейст, – произнесла, сделав небольшой реверанс и во все глаза уставилась на «солнце российской поэзии». Пока ещё подросток, будущий лицеист был уже сейчас довольно колючего нрава. Назвать его привлекательным было нельзя, но тёмно-серые глаза смотрели открыто, и придавали лицу какую-то притягательность. Он сжимал в руках книжицу и нетерпеливо подергивал ею. Всё происходящее ему явно досаждало.

Во мне трепетало желание запросить для себя «как извинение» стих… но гений с детства очень задирист. Боюсь представить в какую эпиграмму это бы всё вылилось. Да и спрашивать вирши с незнакомого подростка, когда рядом стоит поэт, известный даже за границей, было бы странно. Тем более старший Пушкин был признанным мастером импровизации и мог бы без труда написать мне мадригал, не сходя с места.

Предостеречь его от дуэли? Это бы вызвало непонимание. Ведь сейчас, это привычный путь призвать к ответу за нанесённое чести оскорбление. И что странно, в Европе «дуэльная лихорадка» уже практически прекратилась, за то в России, напротив, возросла, несмотря на запрет и жестокое наказание. Да и не вспомнит Александр Сергеевич моих слов через четверть века.

Поэтому я только улыбалась, оставляя в душе радость от самой этой встречи.

– Теперь я могу идти, дядя? – с досадой произнёс будущий лицеист.

Отношения между родственниками явно не были тёплыми. Младший старался сдерживать своё раздражение, но все его эмоции были просто написаны на лице.

– Простите его, он ещё совсем неразумен, – обратился ко мне Василий Львович.

– Ну что вы, я не сержусь.

– Представьте меня вашему супругу, – сказал он, глядя за мою спину.

Как я и поняла, за мной оказался Павел Матвеевич. После взаимных представлений и выяснения всех ошибочных мнений, мы наконец смогли подняться и отдохнуть.

Номер был довольно большой и состоял из трёх комнат. Двух спален и проходной гостиной. Обставлено всё было просто, но с претензией. Кровати, тут же проверенные заботливой Степанидой, никаких нареканий не вызывали. Но Павел Матвеевич, зашедший посмотреть, как мы устроились, был весьма ворчлив и недоволен отсутствием ватерклозета и ванны.

Встав боком ко мне, и делая вид, что рассматривает вид за окном тихо спросил:

– Вы так смотрели на него. Думали просить никогда не стреляться на дуэли?

– Как вы узнали?

– Это первое что приходит на ум, когда узнаёшь, с кем именно ты столкнулся. Но думаю, сказанное сейчас ничего не изменит. Хотя, если мы поддержим знакомство с этой семьёй и будем здравы в нужное время… – он загадочно мне улыбнулся.

Общественные бани откроются только к вечернему звону и нам заказали женский номер по высшему разряду. Поэтому мы с «бабушкой» решили, что только немного перекусим, а уже вечером нормально поужинаем. Дорожная усталость брала своё.

Сам же Рубановский исчез, занявшись своими дела, и обещал навестить нас завтра.

Утро выдалось сумбурным. После лёгкого завтрака мне хотелось пройтись, но дождь испортил все планы. Пришлось вызывать извозчика.

Вскорости мы подъехали к большому двухэтажному зданию академии. Украшенное портиком и колоннами, оно смотрелось весьма помпезно. Слева находился небольшой парк, пока пустующий. В моё время на этом месте напротив входа стоял памятник Виллие. Достаточно монументальный, он почти достигал крыши.

Первым нас принял странный клерк. Он со всяким почтением проводил в деканат. Приведя в небольшой кабинет, даже предложил «бабушке» чаю. Но выяснив вопрос, из-за которого мы прибыли… оставил нас одних весьма надолго. Через некоторое время в комнату стали заглядывать и шушукаться, оставаясь за чуть прикрытой дверью какие-то люди.

Наконец она открылась полностью и в помещение зашёл высокий, подтянутый мужчина, лет сорока и представился Иваном Фёдоровичем Бушем. Поведение и одежда выдавали в нём немца, хотя по-русски он говорил совершенно без акцента.

Герр Буш оказался заведующим кафедрой хирургии и был очень удивлён моим запросом. Пришлось повторить рассказ о Гёттингенском университете и профессоре Гимли. Иван Фёдорович (а вернее Иоганн Фридрих) был очень впечатлён, но опасался, что без разрешения Якова Васильевича[88] ни о какой экзаменации речи идти не могло.

Следовало составить письменное прошение и ждать. Но судя по выражению его лица, дело было совершенно бесперспективным. На мою просьбу предоставить мне всё необходимое для написания… меня вежливо попросили заняться этим где-нибудь в другом месте. А попросту – удалиться. В коридоре на нас глазели все.

К тому моменту, как вышли из академии, дождь прекратился, и мы пешком направились к гостинице, решив, что променад немного меня успокоит.

Дорогой Екатерина Петровна сетовала на то, что изначально считала моё врачевательство блажью, но понаблюдав какое-то время за выражением моим лица, неожиданно сменила направление разговора. «Бабушка» предложила писать не Виллие, а самой вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Открыла же она Смольный институт, да Повивальный при «императорской родильне». Её Императорское Величество уж точно должна с пониманием и поддержкой отнестись к моей проблеме.

Екатерина Петровна повела меня на Невский «немного развеяться». Проспект был довольно многолюден, хотя чаще всего мы встречали военных. Огромный комплекс только что построенного Казанского Собора надолго привлёк наше внимание. «Бабушка» предложила мне посетить лютеранскую церковь Петра и Павла, которая располагалась тут же. На Невском вообще было довольно много церквей различных конфессий.

Договорившись, что схожу туда в воскресенье, попросила вернуться в гостиницу. Мне не терпелось всё-таки написать прошения… всем, кому смогу.

В Демутовском оказалось, что Павел Матвеевич уже нас ожидает, расположившись в ресторации, на первом этаже трактира. Он сидел в компании нашего нового знакомого – Василия Львовича.

Пересказ нашей утренней поездки не занял у Екатерины Петровны много времени. И хотя мы с интересом смотрели на господина Рубановского, ожидая его мнения, неожиданно нам ответил поэт.

– Дорогая баронесса, лично я вижу даже двух особ, к которым можно обратиться с прошением о помощи. Первым, я думаю, стоит посетить графа Разумовского, Андрея Кирилловича. Я возил к нему племянника на приёмный экзамен для поступления в лицей. Граф сейчас является министром народного просвещения. Думаю, вам стоит попробовать попасть к нему на приём по вашему вопросу.

Увидев непонимание на наших лицах, Василий Львович пояснил:

– Насколько я знаю, в прошлом году Медицинская Академия перешла в ведение Министерства Народного Просвещения. О, сколько было пересудов…

– Вы думаете в прошении к графу будет толк? – спросила «бабушка».

– Андрей Кириллович весьма просвещённый человек. Известный дипломат. Был посланником ко многим дворам. Считаю, образованная женщина найдет у него поддержку и понимание. Тем более первая на избранном поприще.

– Кто же вторая особа? – спросил Павел Матвеевич.

– Княгиня Долгорукова, Екатерина Фёдоровна[89]. Мы с ней давно знакомы и в добрых отношениях. Даже встречались в Париже, когда я был там. Могу похлопотать о получении для вас приглашения к ней в дом. Сама императорская чета бывает у них на балах. Полагаю, она сможет передать ваше прошение Марии Фёдоровне. Это будет более вероятно, чем ждать возможности быть принятыми в Елагином дворце.

Данный план всеми был признан возможным к исполнению. Мне же надлежало составить три прошения на разные имена. Господин Рубановский обещался доставить тот, что был на имя Виллие, Василий Львович посетит Разумовского, а то, что предназначалось вдовствующей императрице, я должна буду самолично передать княгине.

На прощание господин Пушкин подарил нам свою книжечку – «Путешествие NN в Париж и Лондон». Миниатюрное издание предназначалось для друзей и было украшено виньеткой с изображением Василия Львовича, сидящего в кресле и внимающего Тальма[90] с книгой в руке. Издание было политически очень вызывающим, так как раскрывало личное знакомство с Наполеоном.

С написанием первого прошения я промучилась более всего. Внушительное количество испорченных листов валялось под столом. Наконец последний вариант меня удовлетворил, и я переписала его набело в трёх экземплярах, подставляя правильные имена в обращении. Теперь оставалось дело за «малым» – встретиться со всеми.

Утром Павел Матвеевич отвез прошение на имя Виллие, а мы в ожидании новостей от Василия Львовича решили прогуляться по Гостиному Двору. Прошлись по Зеркальной линии на Невском. Было много чего интересного, но привлёк парфюмерный ряд, где «бабушка» приобрела для нас с Марией по флакончику французских духов.

После прошлись на Большую Суровскую. Екатерина Петровна решила приобрести мне готовое платье и шляпку. На мой взгляд всё это было очень старомодно. Впрочем, на самом деле так и было. Хоть и выглядело довольно мило.

За всем этим променадом время пролетело очень быстро. Мы решили пообедать в трактире «Палкина», где нам подали: суп «мипотаж натюрень», фаже из ряпчиков «тур тю шу», и на десерт пирожное «крем-бруле». Всю дорогу в гостиницу «бабушка» высказывала возмущение дороговизной столичных ресторанов. Ведь ей пришлось заплатить почти рубль!

По приходу нас ожидала записка от господина Пушкина, что завтра с утра нас ожидает граф в своём доме. А вот новостей от господина Рубановского пока не было.

Особняк министра Народного Просвещения был отделён от набережной Фонтанки большим парадным двором. Насколько я помню, за южным фасадом раскинулся обширный сад, один из красивейших в городе.

Открывший двери дворецкий объявил, что нас ждут, и провёл в небольшой кабинет на первом этаже. В комнате присутствовало двое мужчин, оба достаточно сухощавых, но различных по возрасту. Сидящий за столом был намного старше, напудренный парик прибавлял лета, и на вид ему было не менее шестидесяти. Приятные черты лица сохранили подвижность, а в глазах читался незаурядный ум. Одет он был в тёмно-серый сюртук, из воротника которого виднелся красиво повязанный платок. Тонкие музыкальные пальцы держали в руках документ, который он читал перед нашим приходом.

Второй был заметно моложе, не более сорока, зачёсанные назад волосы цвета соли с перцем придавали ему даже какую-то благообразность. Несмотря на то, что он стоит, форма действительного статского советника говорила о том, что он является далеко не простым человеком. Руки этого мужчины тоже занимали документы. Вернее, папка, в которую те были уложены.

Представление и реверанс не заняли много времени. Нам предложили занять кресла, приставленные к столу. Более молодым мужчиной оказался Иван Иванович Мартынов[91], являющийся директором Министерства народного просвещения, специально вызванный графом по моему вопросу.

Оба смотрели на меня весьма заинтересованно, как на канатоходку, решившую без страховки пройтись над пропастью, на потеху публике.

Было видно, что Андрей Кириллович весьма ко мне расположен, восхищался моим стремлением к учёбе и желанием приносить пользу человечеству. Обещал помощь в организации экзамена. В то же время сокрушался, что знания мне придётся доказывать самолично, ибо тут власть его была весьма ограничена. Вот если бы я хотела поступить в академию, то тогда да, он мог «надавить» на Виллие в этом вопросе.

Иван Иванович даже выразил сожаление, что мой выбор пал на стезю медицины, а не просвещения, так как хорошо образованные женщины, стремящиеся служить благу общества, были бы весьма востребованы. При этом он печально улыбался.

В связи с занятостью по делам Царскосельского лицея, Андрей Кириллович не мог уделить мне много времени. Но на открытие, которое должно было состояться 19 октября, нас пригласили. На мой вопрос, о том, сколько мне придётся ждать экзамена, посыпались уверения, что это продлится не долго.

Уже на обратном пути, в экипаже, «бабушка» заверяла меня, что граф произвёл на неё хорошее впечатление, и наш визит удался. Я же была настроена не столь благостно, зная так часто возникающую бюрократию. По моему мнению, обращение к Её Императорскому Величеству будет более действенным. Как однажды выразился «провидец», «без благословенного тычка сверху, у нас ничего не ускоряется».

Вечером опять собрался наш «Совет в Филях[92]», признав ресторацию при трактире весьма удобной. Павел Матвеевич сообщил, что прошение к Виллие он доставил лично и даже получил на руки документ о его регистрации в книге учёта. Как именно ему удалось этого добиться он не сказал. Боюсь себе даже это представить.

Василий Львович тоже был с радостной вестью. Через несколько дней, во вторник, в доме княгини Долгорукой будет небольшое суаре, куда мы получили приглашения. А также был очень горд тем фактом, что Екатерина Фёдоровна самолично при нём их писала. Вот только сегодня была пятница.

Три последующих дня тянулись тягуче долго. Мы гуляли по Петербургу и старательно приобщались к его культурной жизни. Увы, в этом году в Большом театре случился пожар, так что этой части развлечения мы были лишены. Неожиданно Шарль Луи Дидло[93] тоже покинул Россию, что оставило нас ещё и без хорошего балета. Хотя завсегдатаи обещали, что «Амур и Психея» вполне достойны даже без его присмотра. Оставалась опера, в которой давали «Жар-Птицу» Кавоса[94], на либретто князя Александра Шаховского. Также удалось увидеть знаменитого Каратыгина[95] в Александрийском театре. Мы даже побывали в балагане Лемана на Адмиралтейской площади.

Наконец «культурный отдых» подошел к концу. Долгожданный вторник начался для меня с «бабушкиной» заботы и подготовки к вечеру у Долгоруких. А продолжился поездкой в их особняк на Большой Морской улице.

Дом поражал величием: лепнина, роспись потолков и стен. Длинная анфилада парадных залов второго этажа ослепляла роскошью. Меня приняли в золотистой гостиной с эркером, который был застеклён большими дубовыми рамами с золочёной фурнитурой, подоконник украшали живые розы. Вообще вся комната напоминала оранжерею по количеству находящихся здесь растений и цветов.

Передо мной сидела красивая голубоглазая блондинка, которая, кажется, не подозревала, что ей уже исполнилось сорок. Даже в этом возрасте она привлекала мужские взгляды и знала об этом, считая свою очаровательность, чем-то разумеющимся.

Рядом с ней я невольно ощутила себя малолетней деревенской простушкой. Но смотрела она на меня весьма заинтересованно.

– Ma chère, баронесса, ваша история весьма тронула меня. Я очень надеюсь на благосклонность к вам вдовствующей императрицы, ведь она весьма творческая личность. Entre nous, chère amie[96], – доверительно продолжила она, – не всем это известно, но Мария Фёдоровна единственная известная мне женщина, овладевшая токарным делом. Я видела выточенные ею из янтаря и слоновой кости настольные украшения и чернильницы. Как-то она даже создала камею, с портретом августейшей свекрови в образе Минервы, со шлемом, украшенным лавровым венком и сфинксом.

– Увы, но я только рисую…

– Charmant, Её Императорское Величество тоже. Хотя я думаю, одно ваше желание служить Асклепию[97] уже весьма её заинтересует. Она очень радеет о воспитательных домах и женском образовании. Я не сомневаюсь о Её к вам расположении.

Спустя ещё нескольких минут восхваления вдовствующей императрицы княгиня забрала письмо из моих рук, поднялась и предложила мне присоединиться к гостям, которые тоже ожидали её внимания.

Меня представили некоторым дамам, обсуждавших последние светские сплетни. Восприняли моё появление неоднозначно. С одной стороны иностранка, но приехала из местной провинции. С другой, смогла появиться на мероприятии в такой высокой семье, где мне явно выражают покровительство. В общем, вызывала интерес, но не сильный. Поэтому через пару минут на меня вообще перестали обращать внимание, и я смогла найти Екатерину Петровну у небольшого буфета. Обеда на суаре на подавали, просто в отдельной комнатке был накрыт стол с закусками, сладким и фруктами. Проголодавшись, гости могли немного подкрепиться и вернуться в залы к остальным.

Хозяйка управляла вечером, как хороший дирижёр своим оркестром. Она задавала тон обсуждениям, поддерживала интересные темы, подводила нужных гостей друг к другу. В общем, была одновременно везде, никого не обделяя вниманием.

От звучных фамилий и блеска драгоценных камней кружилась голова. С интересом заметила, что Павел Матвеевич чувствовал себя на этом суаре совершенно свободно. Он что-то увлечённо обсуждал с группой мужчин и те, что удивительно, к нему прислушивались и даже кивали головой.

Василий Львович, как оказалось, в обществе имел большой успех благодаря открытости, остроумию и умению писать стихотворные импровизации и декламировать их с необычайным выражением.

Рядом стоящие дамы в полголоса обсуждали его недавнего «Опасного соседа», называя его чуть ли не «révolutionnaire[98]». Хотя тут же решили, что всё это следствие его разгульной жизни, «ведь не даром жена его потребовала развод». Наконец они затихли, и я смогла услышать конец декламации…

Удостоившись рукоплескания небольшой группы, которая его слушала, поэт чинно поклонился. Но заметив меня с «бабушкой» он направился к нашему дивану.

– Что сказала княгиня?

– Она надеется, что мой вопрос получит благосклонное внимание Марии Фёдоровны. Как я поняла, в ближайшие дни моё прошение будет ей передано.

– Екатерина Фёдоровна весьма расположилась к вам. Я рад, что смог помочь.

– Мы вам очень признательны, Василий Львович.

– Ну что вы, – радостно улыбнулся он, – как вам вечер? Не правд ли, чудесен? Вам бы ещё на каком jour fixe[100] побывать. Вот представил Павла Матвеевича нескольким свои друзьям из Английского клуба[101]. Я, видите ли, один из старост. Весьма приятный молодой человек. Ему бы поучаствовать в нашей московской «карусели».

Об этой забаве говорили все светские салоны, как в Москве, так и в Петербурге. Некое подобие рыцарского турнира – на арене молодые люди состязались в верховой езде, в умении метать копьё, стрелять из пистолета, биться на шпагах. Кажется, наш визави даже написал какой-то исторический очерк о подобных забавах средневековья.

Вечер для меня можно сказать оказался успешен. Самое главное, княгиня Долгорукова собиралась принять живейшие участие в моей судьбе.

Единственное, что немного тревожило… не настроит ли наоборот, против меня Якова Васильевича поднятое вокруг моего экзамена волнение. По слухам шотландец был очень ревнив к своей должности и привилегиям.

Камея изготовленная Марией Фёдоровной

Как оказалось, вынужденное ожидание протянулось довольно долго, но скучать нам с Екатериной Петровной не пришлось. Через день после суаре мы получили несколько карточек с ангажементами на обед, чай, ужин, литературный вечер…

Больше всего нашей popularité[102] была рада, конечно, «бабушка». Она отобрала несколько приглашений для визитов, остальным мне пришлось писать пространные извинительные письма.

Все эти посещения немного раздражали, но Екатерина Петровна уверяла, что мне стоит развлечься. Поэтому были срочным образом закуплены ещё платья, ибо в одном и том же появляться совершенно не comme il faut[103].

Хорошо, что мне как незамужней не требовалось много украшений. Нитка жемчуга, подаренная Марией, порой носилась в причёске, иной раз на шее, а изредка и в виде браслета. А найденный мною дедушкин кулон даже иногда представал в виде фероньерки.

Павел Матвеевич, как я поняла потихонечку обзаводился полезными знакомствами, оттого почти постоянно отсутствовал. В посланиях, которые он мне оставлял, очень сожалел, что не мог прогуляться со мной по «старому Питеру».

Правда довольно неожиданно стала получать букетики цветов. Странным было отсутствие в них записок. Надеюсь, это господин Рубановский так выражает свои извинения. Хотя внезапно в один день их принесли сразу два, и я начала сомневаться.

Василий Львович тоже был занят, по причине того, что «дорогой» племянник наконец переезжал в лицей. Как всегда, в самый последний момент выяснилась недостача чего-то самого нужного.

Наконец в субботу княгиня прислала «ответ» вдовствующей императрицы. Записка содержала всего несколько слов – пожелание удачи в предстоящем экзамене. Срочно созванный «совет» утвердил общее мнение, что ждать осталось не долго.

Так и случилось. В понедельник на моё имя в гостиницу пришло письмо о назначенной на среду комиссии. Радовались все… кроме меня. Странно, но я от предстоящего ничего хорошего не ждала. И кто знает, была ли я права…

Не ведаю, как обычно проходила экзаменация, но на мою собралась целая толпа народа. Хотя «бабушка» настаивала на своём присутствии, её не допустили. Поэтому Екатерине Петровне пришлось вернуться в трактир.

Не вижу смысла описывать те три часа, что меня поочерёдно опрашивали профессора. Скажу только, что всё было весьма неоднозначно. Многие мои ответы (хотя я и старалась не сильно расходиться с известным на данный момент) вызывали недоумения. Но что было самым неприятным для экзаменаторов – я осмеливалась вступать с ними в полемику и отстаивать свою точку зрения. Рассказывала об опыте и якобы практиках, имевших быть в больнице. Что-то вызывало недоумение, а то и смех. Как оказалось, доктора – самые закостенелые в своём уме люди. Хотя… к основным знаниям они придраться никак не могли.

В конце, комиссии зачитали несколько писем – первое от господина Недзвецкого, которого впечатлили мои хирургические и патологоанатомические умения. А второе было отчётом Арнольда Викторовича, о проведённой мною операции. Как я позже узнала, Витольд Христианович подсуетился сразу после нашего отъезда. В этом правда была большая такая ложка дёгтя. Меня можно было обвинить в оказании врачебных услуг без надлежащего разрешения, но доктор несколько раз указывал на то, что случай был исключительный и меня «слёзно упросили родственники» и «это было христианское милосердие», иначе бы роженица не дожила до приезда врача. Он также напоминал о том, что в уезде не хватает персонала, и он надеется в этом смысле на меня.

Мнения, как всегда, разделились. Если не упоминать криков о том, что женщинам тут не место и мне следовало бы заняться вышиванием…

– Пусть лучше в повивальные бабки идёт! В N-ском уезде обучать некому.

– Ну зачем же… дадим диплом акушера[104], самое то с роженицами возиться…

– Ей операции проводить только под надзором опытного оператора[105].

– Позвольте… вы же видите её знания… давайте признаем лекарским учеником[106] и пусть получает опыт в губернской больнице. Если по прошествии двух лет не убежит заниматься балами да платьями… и надлежащий отчёт начальствующего инспектора будет хвалебный, думаю сможет получить лекарскую[107] должность.

Было несколько высказываний и полемик о том, что если сподоблюсь написать работы по «своим» опытам, о которых тут рассказывала, и смогу их подтвердить документальными свидетельствами, подписанными врачами больницы, то может через несколько лет и звание доктора[108] заслужу.

Нашлись некоторые, припомнившие, что я – баронесса, а значит стремиться расти в классах мне не нужно[109]. Дворянское звание у меня есть и так, а значит буду занимать место и мешать продвижению более, по их мнению, достойного для этого человека.

Правда, были слышны и слова о том, что медиков не хватает, пусть даже женщин.

На удивление, Яков Васильевич, присутствующий здесь ни задал ни одного вопроса и в обсуждение моей судьбы не вступал. В начале он смотрел на меня достаточно неприязненно, постоянно поглядывая на лежащий перед ним документ. Но к концу экзаменации взгляд его сменился на заинтересованный, но всё ещё довольно колючий.

Иван Иванович Мартынов, представляющий тут Министерство народного просвещения тоже молчал. Он вообще сидел наособицу, лишь время от времени что-то записывая в свою неизменную папку. Отношение его к происходящему понять было сложно, потому как лицо его совершенно ничего кроме скуки не выражало.

В конце концов обсуждение перешло в настоящий гвалт, и я просто перестала за ним следить. Чувствовала себя мышью, которую препарируют на столе с особым исследовательским интересом. В голове с болью пульсировала мысль, что надо было соглашаться на предложение Витольда Христиановича и спокойно получить должность акушера в губернской больнице. Амбиции – Зло!

Не знаю сколько прошло времени, когда всё затихло, и я услышала голос Виллие, говорившего с заметным акцентом.

– Баронесса Клейст, высокая комиссия, собравшаяся здесь признаёт ваши теоретические знания в искусстве медицины, хотя документов о вашем образовании вы представить не смогли. Также о вашей практике, кроме ваших слов, мы должны получить более весомые доказательства. Посему… вы получаете должность «старшего лекарского ученика» с направлением в военный госпиталь Могилёва. После двухгодичной практики в оном, сможете претендовать на получение звания «лекаря». Все соответствующие документы вам предоставят в канцелярии академии.

Ну что сказать… мне хотелось заплакать, но я медленно присела в реверансе и развернувшись гордо покинула зал. Боялась истерика накроет меня прилюдно. Перед входом академии находился экипаж с ожидающим Павлом Матвеевичем. Оказавшись внутри отпустила себя и разревелась.

– Что случилось, Анна Викторовна? Они не приняли экзамена?

– Ученик… ученик лекаря, а только через два года практики – лекарь, – сбиваясь на хрипы и вытирая слёзы пробормотала я.

– Ну так вроде это хорошо. Вы же за этим и ехали? Не так ли?

– Вы… вы не понимаете… не понимаете… лекаря!.. не доктора!..

– Так… а есть разница?

Я попыталась успокоиться и взять себя в руки.

– Лекарь – это первая степень, получаемая студентами врачебного искусства. Студентами!!! – слёзы опять полились из моих глаз.

После некоторого раздумья он ответил.

– В принципе, я их понимаю. Документов у вас нет, опыт недоказуем. Заставить учиться в академии и заново прослушивать лекции по темам, на которые вы как я понял ответили, смысла тоже нет. И вот если они вам засчитали экзамен как теоретический и теперь направляют на студенческую практику, тут всё в порядке.

– А как же степень доктора? – я всё ещё немного всхлипывала.

– Анна Викторовна, – он аккуратно вытер мои слёзы платком, – вы, кажется, забылись. Вы молоды, а докторскую степень просто так без выслуги лет не дают. Я боялся, что вам и врачевать-то не разрешат. А так… скоро война, на ней Виллие тоже будет присутствовать. Не сомневаюсь, вы сможете впечатлить его вашими способностями! А пока в больнице опыта наберётесь, не всё же с крепостными в сенях…

У гостиницы нас встречала целая делегация, во главе с «бабушкой». Пришлось поведать им «радостную» новость. Господин Рубановский тут же предложил это «отметить» в ресторации. Но Екатерина Петровна, с ужасом вспомнив столичные цены, предложила по-простому отобедать при трактире. На что все с удовольствием согласились. Кушать мне действительно хотелось.

Перед отъездом нам следовало нанести несколько благодарственных визитов. На моё письмо княгиня Долгорукова ответила приглашением на поэтический вечер в пятницу. Ну а в четверг ожидал граф Разумовский.

Всё тот же дворецкий проводил нас в кабинет Андрея Кирилловича. И тот опять был не один. Посредине кабинета стоял низенький и толстый мужчина с кудрявой копной иссини-чёрных волос длиной по плечи. Он бурно жестикулировал руками сопровождая это французской речью, почему-то в стихах. Рядом стоял маленький мальчик.

– Сударь, вынужден повторить, что помочь вам не в силах. Более не могу уделить вам своё внимание. Как видите, у меня визитёры.

Проситель развернулся, показывая своё очень смуглое лицо с маленькими чёрными глазками. Пространная стихотворная тирада сопровождала его выход. Ребенок, которого он вёл за руку напоминал его самого, разве что был намного светлее.

Увидев неподдельный интерес на моём лице, граф поведал, что мы имели радость видеть князя Порюс-Визапурского, служившего при Коллегии иностранных дел, тоже внезапно решившего пристроить своё чадо в открывающийся Лицей. Но кроме того, что они безбожно опоздали с экзаменами, по правилам, лицеистами могли стать мальчики не младше десяти лет. Сыну же князя, Александру, было всего шесть.

Выслушав ремарку о смуглокожих князьях на службе империи, я выразила графу Разумовскому заранее подготовленную и заученную благодарность. «Бабушка» ещё вчера старательно готовила со мной её текст.

В ответ же услышала много лестного в адрес своей «светлой головки» и пожелания всяческих успехов. Мне была передана карточка, с предложением «всегда быть к услугам», если только понадобиться. Екатерина Петровна при этом выглядела такой благостной и довольной, как будто мне как минимум дали орден Святой Екатерины[110].

Днём наконец удалось отправиться на прогулку с Павлом Матвеевичем. Мы неспешно шли по аллеям Летнего сада. Красивейшее место… с деревьями, которые сохранились ещё со времён Петра I. С удивлением обнаружила, что даже сейчас у некоторых скульптур отсутствуют носы или даже пальцы. «Провидец» уточнил, что статуи будут постоянно «подправлять», но время безжалостно. А в его будущем всё просто заменят на копии. Хотя… фонтаны сада затмевали собой все неприятные воспоминания об экзаменации.

Господин Рубановский предложил так же пройтись по Царицыному лугу, который в моё время уже будет зваться Марсовым полем, но к тому моменту я уже утомилась.

Пятничный вечер был посвящён визиту к Екатерине Фёдоровне. Вручила ей благодарственное письмо для вдовствующей императрицы. Самой же княгине был преподнесён букет экзотических цветов, которые невообразимым образом удалось достать Павлу Матвеевичу.

– Ma chère, баронесса, я весьма рада, что смогла оказать вам эту маленькую услугу. Кроме того, надеюсь сегодня вы сможете также насладиться декламацией довольно известной актрисы Екатерины Семёновой[111]. Она должна будет прочесть что-то из «Эдипа». Её выступления у графа Строгонова имели большой успех…

– Конечно, княгиня, мы будем рады приобщиться.

– Располагайтесь где вам будет удобно, – ответила хозяйка с улыбкой и развернулась встречать следующих гостей.

– Надеюсь это исполнение будет стоить тех пятисот рублей гонорара, что она запросила, – произнесла она тихо, но я услышала.

Мы с «бабушкой» заняли небольшой диванчик у окна, стараясь не привлекать особо внимания. К нам подходили знакомые по прошлому суаре и интересовались нашими впечатлениями о столице. Хотя основной темой разговоров вокруг была театральная жизнь.

– Вы слышали, сама мадемуазель George[112] завидует темпераменту госпожи Семёновой.

– Ну что вы, это всё сплетни завистников, она сама эффектна на сцене.

– Просто император охладел к француженке, хотя та и поселилась на Каменном острове, дабы быть к нему поближе…

– Не может быть, Мария Антоновна[113] никогда не допустит подобного.

– Конечно, ведь эта George была любовницей Бонапарта!

– Я слышала, что она просто шпионка…

– Бедный Александр Христофорович[114]. Ведь, он так любил эту бесстыдницу.

– Ой, и не говорите. Ходят слухи, что она жила в его доме на правах супруги!

Великосветские сплетники продолжали обсуждение чужой личной жизни даже во время декламации.

Прочтение мне понравилось. Екатерина Семёновна была необыкновенно красива. Черты её лица поражали классической правильностью, профиль напоминал античные портретные барельефы. Контральто голоса выдавал разнообразные эмоции… благородство одушевлённых переживаний и порывы истинного вдохновенья.

В субботу, девятнадцатого октября мы были приглашены на открытие Царскосельского Лицея. Планировалось, что с утра уже отправимся домой, и по пути, заедем на торжественное мероприятие, как раз к самому интересному, пропустив только молебен, ведь там должен был присутствовать сам император с супругой и матерью.

Но… как оказалось, у Екатерины Петровны не были ещё куплены все гостинцы и подарки, которые она планировала привезти из столицы. В спешном порядке пришлось опять наведываться в Гостиный Двор. К счастью, после наших прогулок «бабушка» записала приглянувшиеся ей вещи, так что мы не тратили время на пустое изучение товара, а наведывались сразу в нужные лавки.

В это время Павел Матвеевич отправился договариваться о возможности присоединиться к какому-нибудь «поезду», идущему в нашу сторону. Как выяснилось, две повозки выдвигались только в понедельник.

В воскресенье к нам за прощальным обедом присоединился Василий Львович. От него было получено приглашение запросто бывать у него в Москве или в Болдино, где ему принадлежало часть имения.

Весьма неожиданно господин Рубановский попросил у «бабушки» разрешения преподнести мне «полезный» подарок. На что Екатерина Петровна немного напряжённо согласилась, вспоминая, что один такой «полезный» уже лежал у меня в сундуке.

Но Павел Матвеевич удивил вновь, выложив на стол небольшой чемоданчик и раскрыл его. Это оказался «полевой» набор хирурга, содержащий в себе все необходимые инструменты. «Бабушка» шокировано вздрогнула, а Василий Львович заливисто рассмеялся, сказав, что ещё не видел, чтобы подобное дарили барышням.

Мне чемоданчик понравился. Поэтому я выражала благодарность вполне естественно и от чистого сердца, о чём и сказала.

Как оказалось, на этом неожиданности не закончились…

В понедельник, выехав из столицы и пройдя всю бумажную волокиту с подорожными на рогатке, мы наконец отправились в обратный путь. Уже в дормезе, господин Рубановский протянул мне маленький кожаный клатч. Ничего не подозревая, открыла его и вынула небольшой револьвер. Я не верила своим глазам, в моей руке был «Кольт». Но… ведь его ещё не изобрели!

– Откуда? – только и смогла спросить я, понимая, что никакие вопросы задавать в присутствии Екатерины Петровны просто нельзя.

– Я тут, намедни, свёл знакомство с одним умельцем из мастеровых. Мне кажется, и блоху подковать сможет, если сподобится. Ему и заказал. Нарисовал пару идей… Хорошо он успел за то время, пока мы в городе были.

– Вы опять преподносите моей внучке оружие, Павел Матвеевич? Я ещё от последнего вашего «подарка» не пришла в себя.

– Ну… это как бы не совсем новый подарок… это замена предыдущему. И если баронесса не захочет его себе оставить…

– О-нет, мне этот, очень нравится! – быстренько произнесла я, пряча «игрушку».

– Что за модное веяние… то оружие… то ножи… – тихо ворчала «бабушка», – чем плохи старые проверенные временем методы?

– Угу, а чего мне стоило отыскать этот «набор маньяка» – добавил он очень тихо.

– Что вы сказали, Павел Матвеевич? Не расслышала, – спросила она приподняв бровь.

– Говорю, что подаренный мною набор инструментов весьма популярен у врачей. Его удобно брать в дорогу. Ведь как я понял, мадмуазель Луиза не собирается прекращать «пользовать» крестьян. Я прав?

– Совершенно верно. Я собираюсь продолжить принимать деревенских.

– Но милая… тебя же направили в Могилёв! Я вот думаю, надо по приезду посмотреть, что можно арендовать для проживания в городе, – сразу вскинулась Екатерина Петровна, – хотя пока мы доедем и ноябрь начнётся… боюсь ничего приличного уже не останется.

– Ну что вы, Екатерина Петровна, мы же не Петербург, чтобы после отъезда с летних дач исчезали квартиры в наём.

– Не скажите, Павел Матвеевич, не скажите. Хоть и не столица, а всё-таки город губернский. Поболее двадцати тысяч проживает.

Подъезжая к Великим Лукам, случилась неожиданная остановка. У одной из пристроившейся к нашему «поезду» карет сломалось колесо. Мы с Павлом Матвеевичем перебрались на лошадей, чтобы предложить место в нашем дормезе пожилой женщине с двумя маленькими мальчиками, чей транспорт пострадал. Колонна собиралась проследовать на ближайшую почтовую станцию, оставив карету прямо на тракте. Если её не смогут починить сами извозчики, то на помощь им будут посланы люди из яма.

До трактира при станции добрались буквально через полчаса неспешной езды. Попутчицей нашей оказалась Евдокия Александровна Исупова, супруга вице-губернатора Могилёва. Она с сыном Петром и внуками как раз возвращались обратно.

Мы успели только неспешно приступить к обеду, когда вбежал запыхавшийся малец. Окинув горящим взором зал, он бросился в ноги к Евдокии Александровне. Я так ничего не смогла понять из его причитаний кроме повторяющегося «убился».

При помощи господина Рубановского мы наконец смогли выяснить, что когда уже на карету собирались ставить новое колесо, мужики не удержали её вес, и она накренившись завалилась. Сверху упал обитый железом сундук, который почему-то отвязали но забыли снять. По несчастью, Пётр Акимович стоял рядом, наблюдая за работой. Он и пострадал. Слава Богу удар пришёлся не на голову, а в спину. По словам мальчонки барин упал на землю без чувств и дышит как-то странно.

Я сразу поднялась и поспешила к дормезу, чтобы собрать необходимое. Сбоку послышался голос Павла Матвеевича, поторапливающего кого-то седлать наших лошадей. Позади меня «бабушка» успокаивала госпожу Исупову.

– Вы не волнуйтесь, сейчас Луизонька его осмотрит. Мы из самой столицы едем, она там в Медицинской академии с отличием экзамен выдержала. Всё будет хорошо! Вот возьмите капельки, лучшее нервическое средство.

Дальше уже не слушала, мне подвели Ветра, на которого я быстро взобралась сама.

До оставленной на тракте кареты мы неслись галопом. Сбоку от дороги, на чьём-то расстеленном кафтане лежал без движения мужчина. На мои прикосновения он не реагировал, и рубашка с сюртуком его были сильно в обтяжку, как будто он неожиданно быстро поправился.

– Что с ним, Анна Викторовна?

– Большая проблема. Как я поняла образовался пневмоторакс после удара и воздух постепенно наполняет плевральную полость.

– И в чём проблема?

– Мне нужно вскрыть грудную клетку… здесь недостаточно чисто, а до города мы можем его просто не довести.

– Минуточку… – Павел Матвеевич прикрыл глаза, – надо же просто выпустить из него воздух, чтобы лёгкое раскрылось?

– Да, но…

– Насколько я помню из кино… они просто делали маленький разрез между рёбрами и просовывали туда трубку, конец которой опускали в воду.

– Хм, интересно, но откуда мы здесь возьмём каучуковую трубку?

– В вашем «наборе маньяка» у одного из молоточков длинная ручка из полого металлического стержня. Можно использовать её. Как я понял, баклага с кипячёной водой и спиртом у вас с собой.

– Только не спирт, а хлебное вино.

– Всё одно. У меня тут с собой в переметной сумке походный стаканчик, сейчас сполоснём и наполним водою. Думаю, у вас всё получится…

Сначала все предметы, а также мои и его руки были промыты вином. Потом, рядом со мной на колени опустился господин Рубановский, придерживая трубку в серебряном стакане с водой. Помолившись, нашла промежуток между рёбрами и надавила скальпелем. В отверстие вставила поданную трубку и в воде появились пузырьки. Грудная клетка потихоньку приходила в норму.

Повернувшись к Павлу Матвеевичу, хотела выразить свою благодарность, но засмотрелась в его смеющиеся голубые глаза.

– Ce qui se passe?[115] – вдруг раздался немного слабый голос с земли.

– Пётр Акимович, вы немного ушиблись. Не двигайтесь. Я скоро закончу и можно будет доставить вас в трактир, где вас матушка и дети ожидают. Только пожалуйста, не двигайтесь!

Положила руку на его грудь, удерживая от любых движений. Видно, не имея сил говорить, мужчина просто закрыл глаза.

– Боюсь у него могут быть сломаны рёбра. Если везти его так, будут проблемы, – прошептала я на ухо «провидцу».

– Гипсовая повязка?

– Хорошо бы, Пирогов[116] так и рекомендовал, но где мы сейчас найдём гипс? Хотя… в самом начале он использовал глину…

– Милейший, – обратился господин Рубановский к стоящему недалеко мужику, – можно ли тут где глину достать? Фунта два.

– Ну значится туточки речка недалече, берега-то глинисты. Мальцов можно значится послать, наберут-с. – ответил тот почесав голову.

– Распорядись! – приказал «провидец», протягивая ему монетку.

Пузырей в воде больше не было, господин Исупов дышал вполне нормально, можно было вынимать трубку. За время, пока я занималась обработкой отверстия вернулись посланные на речку мальчики. Закрыла место прокола мхом и куском кожи, чтобы влага от глины не проникла в рану.

Павел Матвеевич предложил мне не пачкаться и вполне ловко, как он выразился, «упаковал» пациента в глиняный «корсет». Я в это время отвлекала Петра Акимовича разговорами о своих столичных впечатлениях.

Мужики, аккуратно держа за края сюртука, совершенно замызганного глиной, переместили господина Исупова на подъехавшую телегу. Уложенный на всё ещё пахнущее сено, он старательно бравился, но бисеринки пота на его лбу говорили об обратном. Пришлось заставить его принять лауданум[117].

Кажется, вся таверна высыпала на встречу, когда мы наконец въехали во двор. Евдокия Александровна всхлипывала на «бабушкином» плече, но улыбалась.

Пока размещали раненого, пока отмывались и ужинали, день закончился, и я смогла только обессиленно упасть на кровать. Теперь баронесса Клейст официально «старший лекарский ученик» и не надо больше стоять перед выбором помогать человеку или нет.

Госпожа Исупова слёзно уговорила Екатерину Петровну задержаться на несколько дней, чтобы сын её был под моим присмотром. Из-за чего и Павел Матвеевич вынужден был остаться вместе с нами.

Из трактира почтовой станции нам пришлось съехать, перебравшись в небольшую гостиницу в городе. Сменив глиняный «панцирь» на гипсовый, и через пару дней, дождавшись подходящего «поезда» мы наконец выехали.

«Пациента» пришлось расположить в нашем дормезе. Тут сыграли роль, как и рессоры, так и возможность моего присмотра. Почти весь путь он спал, принимая настойку от болей, хотя весь был обложен подушками. Степаниде досталась обязанность «няни» в карете Исуповых. Дети на удивление были очень тихими и послушными. Узнав о том, что с отцом всё будет в порядке, пытались задарить меня всевозможными детскими «сокровищами». Согласилась принять только рисунок младшего. Старшей же уверял, что по приезде даже напишет мой «портрет».

Слава Всевышнему до самого Могилёва добрались без происшествий. Естественно, пришлось остановиться в доме у Исуповых. Аким Петрович, встретивший семью у входа, ничего не захотел слышать. Господин вице-губернатор, узнав, что именно произошло с единственным сыном и чем это всё могло для него закончиться, решительно взял нас под своё крыло. Только Павел Матвеевич покинул нас, обременённый своими заботами. Правда испросил разрешения осведомляться о моих делах. У его семьи была здесь контора, в которой всегда можно оставить для него записку. Ещё через пару дней он планировал приехать в город, чтобы помочь Екатерине Петровне подыскать мне будущее жилище.

Нас поселили в двух небольших комнатах, приставив ещё горничную в помощь Степаниде. Вечером, за ужином, супруга Петра Акимовича была бледна и постоянно переспрашивала меня, не может ли чего случится, и когда уже можно будет снять эту чудную повязку, под которой, по жалобам «пациента» у него всё чесалось.

Разочаровавшись ответом «ещё седмицы три», потеряла всякий ко мне интерес. Зато в лице Аким Петровича я приобрела хорошего собеседника. Его интересовало всё, что было связано с моей экзаменацией и направлением в больницу. Единственно, мужчину сильно огорчало то, что меня направили в военный госпиталь. Ведь уже как девять лет в городе открыты губернская больница, правда всего на 40 коек, и повивальный дом. Где тоже очень нужны лекари. Особенно такие умелые как я.

Советник вообще был настроен просить графа Толстого[118], бывшего в это время могилёвским губернатором, о моём переводе. Не знаю, насколько это в ведении Дмитрия Александровича, но я очень сильно в этом сомневалась, о чём и сообщила господину Исупову. Но он не разочаровался и предложил взять в обучение желающих мещанок, коих особенно не хватало в повивальном доме.

– Побойтесь Бога, Аким Петрович! Я пока ещё «старший лекарский ученик», какое обучение? – воскликнула я, чуть не подавившись птицей, которую в этот момент жевала.

– Я уже наслышан о вашей помощи семье Славинских. Правду сказать, не верил. Думал наши сплетницы украшают. Но после того, как вы вернули мне сына… Скоро у губернатора будет осенний маскарад, граф обычно его старается до рождественского поста[119] давать. Я устрою для вашей семьи приглашения, и надеюсь вы, Екатерина Петровна, не откажитесь.

Конечно, «бабушка» была рада такому ангажементу, ведь это выводило нас сразу на самый верх могилёвского света. Хотя… учитывая какие мы получили знакомства в столице, этот был уже и не столь «высок».

Благодаря стенаниям Петра Акимовича, поддержанного слезами его супруги, я разрешила ему вставать и потихонечку передвигаться по дому. Он рьяно заверял меня что, болей никаких нет и дышится ему спокойно. Правда заметила, что «пациент» иногда хватается за бок, когда никто не видит. Но обезболивающие настойки я ему давать прекратила. Может это немного усмирит его непоседливость.

Старший сын Петра Акимовича – Иван, своё обещание выполнил. В течении трёх дней он заставлял меня позировать ему по несколько часов, старательно вырисовывая портрет. Не могу сказать, что вышла я похоже, но маленький художник был похвален, а работа выставлена в гостиной.

Как и обещал, Павел Матвеевич появился через три дня, сообщив, что его приказчик нашёл несколько удобных квартир, которые мы можем осмотреть. Но вышло явно какое-то непонимание. Екатерина Петровна уже на второй просмотренной квартире стала выражать нервозное недоумение.

– Милостивый государь, позвольте спросить, как вы думаете мне размещаться тут с дочерью, внучкой и слугами? Помилуйте, всего же несколько комнат! Или вы возомнили, что я отпущу Луизу жить в городе одну? – её хитрый прищур резал не хуже ножа.

– Вы извините, Екатерина Петровна, моя вина, я не проверил заранее. Давайте сегодня объеду все адреса, а уже завтра мы сможем наведаться туда, где возможно, для вас будет уместно остановиться.

Я старательно отворачивалась, и сдерживала смех. Привыкший к другому «прорицатель» даже и не подумал, что всё семейство решит жить со мной. Естественно, «исправление ошибки» заняло не один день.

Как сказано в документах, я должна зарегистрироваться в губернской врачебной управе[120]. Это было довольно странно, учитывая, что направили меня в военный госпиталь. Всё выяснилось в понедельник, когда пройдя несколько шагов по Торговой площади, где управа и располагалась, рядышком с домом Исуповых, встретилась там с господином Недзвецким. Витольд Христианович, оказавшийся местным доктором-инспектором, и поведал мне, что контроль над госпиталями по медицинской части возложен именно на них. Он был также недоволен моим назначением. Ведь во всей управе – один доктор-инспектор, один доктор-оператор[121], один доктор-акушер и один писарь. Акушер и оператор занимались лечением больных, так что контроль медико-санитарной службы всей губернии ложился на плечи одного человека, инспектора. Кроме того, Недзвецкий отвечал за судебную медицину и ветеринарные дела. С акушером, Арнольдом Викторовичем Лаппо я была уже знакома.

Выяснилась и причина такого недовольства Витольда Христиановича. Оказывается, в военном госпитале работало пять врачей, семь фельдшеров, имелась своя аптека. Больных обслуживало более ста человек из состава подвижной инвалидной роты. Да и средств на содержание одного больного выделялось по шестнадцать копеек в сутки, тогда как в губернской больнице на две копейки меньше. Вроде как мелочь, но разницы хватало на дополнительный килограмм первосортного мяса в месяц. Также в госпитале круглосуточно дежурили лекари, и назначались дежурные офицеры от местного гарнизона, которые следили за дисциплиной в палатах.

В общем недовольство было ощутимым. Даже то, что здание у них теперь заметно больше, так как их перевели из дома купца Монкевича в Бернардинский монастырь, который находился у Днепра, выводило Недзвецкого из равновесия.

Но всё это совершенно меня не расстраивало и воспринималось с долей иронии пока мне не сообщили совершенно ошеломляющую новость.

Весь медицинский и обслуживающий персонал военного госпиталя был исключительно мужским[122]! Месть Виллие была впечатляющей…

Идти и представляться непосредственному начальству сразу расхотелось. Хотя понимала – это всего лишь блажь и откладывать не стоит. Пришлось вернуться в дом к Исуповым, дабы поговорить об этом с «бабушкой».

Но неожиданно увидела, что задний двор и прилегающая улица, оказались полны народа. По приезду в город, посланный в имение нарочный, вместо ответа на письмо, вернулся в нашей бричке с дворовыми и телегой, загруженной всякого рода добром.

Среди приехавших с удивлением обнаружила Егора, решившего, что без его помощи барышня врачевать в городе не сможет и Ефимку, сумевшего уговорить последнего взять его с собой, увещевая, что в городе-то на курьеров денег не напасёшься, а он быстрый и исполнительный.

Слава Господу, Мария осталась в поместье, потому как места и для нас явно не хватало. Вопрос о доме в наём становился всё более насущным.

Переговорив с Екатериной Петровной, которой сейчас было явно не до меня, получила в сопровождение «учителя», но тот, кажется, был только рад. Странно, почему этого «охотника» вдруг потянуло в город.

Хотя идти от площади, до берега Днепра к Бернардинскому монастырю было не далеко, Егор забрал для меня бричку, заявив, что «барышне негоже пешком». Ефимка, естественно, пристроился к нам «дабы осмотреть окрестности».

Могилёв город хоть и губернский, но не большой. Все основные здания, такие как ратуша, дома губернатора, вице-губернатора и советников, присутственные места, врачебная управа, суд и т. д. располагались кружком на Торговой площади. От неё уже шли две главные улицы: Шкловская и Ветряная, которые и были самыми заселёнными.

Через несколько минут мы подъехали к монастырю, в котором и располагался военный госпиталь. Один из встретивших нас солдат побежал разыскивать офицера, а двое других с интересом обсуждали меня, как им казалось, тихо.

Вышедшего к нам поручика, попросила проводить меня к главному врачу или начальнику госпиталя. Офицер, представившийся Велецким, Григорием Палычем с нескрываемой заинтересованностью предложил прошествовать за ним. Но к его неудовольствию за моей спиной пристроился Егор, с весьма серьёзным выражением лица, оставив Ефимку в бричке. Поручик заметно при этом скис, но продолжил по-французски расписывать как он рад «лицезреть тут такой красивый цветок в моём лице», вызывая у моего «охранника» всё возрастающее недовольство.

Как оказалось, начальник госпиталя был на обходе, и мне предложено было его обождать. В коридор больницы постепенно набивались нижние чины, стараясь получше меня рассмотреть. Неожиданно раздался зычный голос:

– Какого чёрта тут происходит? Почему все набились в коридор, словно рыба в бочке?

Пациенты тут же расступились, образуя узкий проход перед высоким мужчиной лет тридцати. Погоны майора подчёркивали его высокий чин, также, как и несколько наград. Дамы, скорее всего считали его привлекательным. Высокий лоб, прикрытый каштановой чёлкой, яркие серые глаза под кустистыми бровями, прямой греческий нос. Однако всё портили тонкие губы и узкий подбородок. Лицо можно было назвать «породистым», если бы не раздражённое выражение, которое сейчас было на нём.

– Кто допустил барышню в госпиталь?! Велецкий, ваше самоуправство?!

– Она к вам, Семён Матвеевич. – ответил поручик, немного от меня отодвигаясь.

Майор с удивлением перевёл взгляд на меня.

– Ну что же, пройдёмте, – заявил он, открывая передо мной кабинет. Пропустив нас в Егором, он прикрикнул на столпившихся в коридоре, чтобы те расходились по палатам и закрыл дверь. Степенно усевшись за стоящий у стены стол, стал с интересом меня разглядывать, – я вас слушаю, – наконец-то сказал он.

– Мне нужен начальника госпиталя, – решила не представляться, раз он не удосужился.

– Он перед вами.

– Вот мои документы, – успокаивая нарастающее раздражение протянула ему папку.

– Хм, – это всё, что он произнёс, ознакомившись с предложенным, и стал разглядывать меня более заинтересованно.

– Баронесса, – сказал он через несколько долгих минут, – вы знаете, что тут нет женского персонала?

– Мне об этом сообщили сегодня в управе, когда я там отмечалась.

Семён Матвеевич вернулся к изучению моих документов, долго их перечитывая. Я хотела даже предложить попробовать подлинность печати на зуб. Наконец приняв какое-то решение, он успокоился и спросил:

– Как вы устроились?

– Ещё никак. Пока меня пригласил погостить Аким Петрович Исупов, до того, как я найду для себя подходящее жильё.

Мужчина сильно удивился.

– Вы близко знакомы с господином вице-губернатором?

– Ах, нет, мы познакомились с его семьёй. В дороге с Петром Акимовичем случилась неприятность, и мне пришлось оказать ему врачебную помощь.

– Как, однако удобно, – майор толи язвил, толи восхищался, – но в любом случае, это даже хорошо, – он стал задумчиво постукивать пальцем по документам, – в городе есть губернская больница… – зачем-то вспомнил визави, – думаю до конца недели вам хватит времени привести все свои дела в порядок? А там мы что-нибудь придумаем.

Благодарно улыбнулась, и мы распрощались весьма довольные друг другом. Как я поняла, Семён Матвеевич был совершенно не против «отдать» меня в городскую больницу, что было мне на руку.

Поджидающий меня под дверью Велецкий вызвался сопроводить нас обратно. Пациенты, не смотря на запрет, выходили из палат посмотреть нам в след. Поручик поведал дорогой, что Сушинский, такова была фамилия господина майора, хоть и строг, но справедлив, как начальник. Коме того, искусный и бесстрашный хирург, лечивший раненых под градом пуль, во многих боях в «моей родной» Пруссии… под Гутштатом, при Гельсберге и Фридланде.

К концу повествования фигура главного врача обросла вообще какими-то невероятными геройствами, и я задумалась о том, что как минимум половина из всего рассказанного вполне возможно – выдумка.

В таком приподнятом настроении я и возвращалась обратно.

Вечером мы обсуждали с Екатериной Петровной, нервной и уставшей, только один вопрос – куда переезжать? Она успела за сегодня посмотреть вместе с Павлом Матвеевичем, срочно вызванным для этого, несколько подходящих домов. Однако… один из понравившихся находился в Покровском посаде, а другой в Троицком. Оба были за чертой центра города. Последний, так и вообще, за рекой.

Выбрали всё же большой дом с садом недалеко от Свято-Никольского монастыря. Хотя от госпиталя они удалены были примерно одинаково.

Время бежало со страшной скоростью. На следующий день, во вторник мы переехали, а уже в четверг Мария прибыла из имения с обширной дворней. Оказывается, всё готовилось и собиралось, как только она получила письмо о нашем возвращении.

Времени до маскарада у губернатора почти не осталось, ведь он был назначен на субботу. Я, не мудрствуя лукаво решила одеться Гигеей[123]. Мария же захотела поддержать меня в греческом пантеоне, приготовив костюм Артемиды[124]. Благо они не были сложными. Для бабушки Егор соорудил большой лук, а дворовые девушки сшили для меня длинную змею, которая обвивала мою шею. Нашелся так же подходящий серебряный кубок, привезённый заботливой Марией из имения.

Больше всего удивила Екатерина Петровна, решившая предстать в образе пастушки. Для этого дела даже был закуплен ягнёнок, а местным мастеровым заказали белый изогнутый посох. Это был épatage[125], так как обычно подобные костюмы не одевали женщины в возрасте. Что сподвигло «бабушку» на подобное было непонятно.

После «тайных» обсуждений с Марией, та даже предложила Екатерине Петровне поменяться костюмами. Но женщина осталась непреклонна.

В субботу вечером к губернатору пришлось отправляться уже в карете. Было довольно холодно. Почти середина ноября. Руки кутали в меховые муфты, выдыхаемый воздух образовывал облачка пара. К ночи немного подмораживало, но снег так и не выпал пока. Небо было удивительно чистым и прозрачным.

Прибывшая с нами Степанида помогла раздеться и оправиться, а потом осталась с остальными служанками тишком шушукать, присматривая за оставленными нами вещами. Всё-таки добираться в бальных туфельках в карете в это время года не полезно для здоровья. Поэтому на лестнице при входе мы «красовались» в валенках, подшитыми снизу какой-то грубой, ребристой кожей. Они были присланными заботливым «провидцем». А уже в теплой передней надели красиво расшитые башмачки.

«Тёплый подарок» был адресован Екатерине Петровне, ведь по дороге обратно из столицы она часто мне в полголоса жаловалась на ломоту в ногах. «Бабушка» с начала хотела возмутиться, но выслушав мою речь о пользе тёплой обуви и возможностях застудится, посмотрела на «дар» более благосклонно и даже разрешила нам с Марией их надеть. Присланная коробка содержала сразу три пары. Думаю, неспроста.

Парадная зала, куда нас проводили, блистала свечами, чей свет отражался во множестве хрустальных подвесок люстр и настенных бра. Маленький ягнёнок, как и костюм «бабушки» вызвал необычайный интерес. Заметила, как Екатерина Петровна кого-то усердно, но стараясь не привлекать внимания, выискивает взглядом в толпе. Интересно… кто был причиной этого «представления»?

Постепенно гости собрались. Господин Рубановский с семьёй был атакован дамами Величко. Варвара Андреевна при этом старательно держала Павла Матвеевича за локоть, не давая тому отойти от себя. Увидев мой взгляд, он состроил такую жалостливую мину, что я не удержалась от улыбки.

На маскараде было разрешено присутствовать не только дворянам, но и выдающимся людям города мещанского и купеческого сословья. Конечно, без приглашения, самолично, они не приближались к аристократической части гостей, но многие имели деловые связи, так что в скором времени «нижняя» часть немного разбавилась «светом».

Улучив момент и что-то сказав, «провидец» сбежал с проходившим мимо купцом, активно вступив с ним в беседу. Тогда Варвара Андреевна «насела» на старшего брата, заставив уже его давить гримасу на лице. Да, от неё так просто не избавишься.

Нас нашел Аким Петрович и принялся представлять проходящим мимо гостям. С большей частью, «бабушка» с Марией были уже знакомы, поэтому их называли только мне. В дальнейшем нам были представлены уже главы присутствий и некоторые аристократы, оказавшиеся в городе проездом.

Сначала просто не обратила внимания, но потом убедилась, что кое-какие дамы поглядывают на меня как-то неприязненно. Пришлось обратиться за разъяснением к Марии. Она ведь кладезь светских сплетен.

Как и опасалась, наше сопровождение в столицу не прошло для Павла Матвеевича даром. Одни говорили, что я старательно «окучиваю» мужчину, надеясь на доброту Матвея Львовича. Другие, что вернувшись из-за границы, и имея там какие-то связи, Рубановский младший получил информацию о настоящем размере моего приданного. В связи с чем решил «приударить» уже за мной.

Поэтому, стайка мамаш, жаждущая пристроить своих дочек, озлобилась на меня. Не взирая на то, что они сами были друг другу конкурентками. Ведь желанный приз сможет получить только одна из них. Однако… ненависть сближает.

Человеческий мозг и психиатрия меня всегда удивляли. Попытки папá заинтересовать меня этой темой, а также его рассказы о «неведомых путях» сознания были познавательны. Но когда ты сама оказываешься «героем» странных измышлений, становится не по себе.

Решила демонстративно не обращать на них никакого внимания.

Павел Матвеевич, наконец сумевший ко мне пробраться, был одет в костюм османского султана. Богато вышитый тюрбан, украшенный страусиным пером придавал ему какой-то авантюрный вид. Увы, но у меня оставались незанятыми только вальс, специально для него придержанный, и мазурка. С радостью на них согласившись он откланялся, заметив, что его призывает отец.

В этот момент, получив какой-то знак господин Исупов, увлёк нашу семью представляться к губернатору.

Нас подвели к сухощавому мужчине лет шестидесяти, весь череп которого словно состоял из острых углов. Такими же были нос, скулы, подбородок. Кажется, даже морщины на его лбу создавали какой-то угловатый рисунок. Пушистые седые баки несуразно смотрелись с крупными залысинами, идущими от висков. Почему-то граф был на маскараде в штатском платье и боевыми наградами. Возможно, что для него и на собственном празднике приходится заниматься должностными делами.

Рядом с ним находилась супруга – Екатерина Александровна, дочь князя Вяземского. В своё время её отец в качестве генерал-прокурора Сената следил за расходованием казённых средств и имел репутацию неподкупного человека. Женщина была уже не молода, явно за сорок, со временем от многочисленных родов потерявшая фигуру. Как мне нашептал Аким Петрович, она смогла родить Толстому тринадцать детей, чем весьма гордилась. Младшенькой, Елене, как я узнала, сейчас исполнилось всего четыре года.

Рядом с матерью стояли три старших дочери примерно двадцати или чуть старше лет. Самая первая, Александра, по словам Исупова, была замужем, но решила дожидаться супруга, воевавшего где-то с османами, рядом с родителями.

– Я весьма наслышан о вас, баронесса, – Дмитрий Александрович улыбался, всем своим видом выказывая мне свою благосклонность, – очень рад, что у меня в губернии будет первая женщина, выбравшая врачебную стезю. А то говорят, что кроме благотворительности дамам и заняться нечем, – при этом граф стал коситься на своих дочерей, в этот момент что-то тихо между собой обсуждавших.

Губернатор владел почти двадцатью тысячами десятин земли и леса в Быховском уезде Могилёвщины, а также много сил и времени отдавал заботе об усадьбе Грудиновка, где завёл мануфактуру и образцовый конный завод, которым гордился.

– Надеюсь, что моё служение отечеству будет полезно. – сдержанно ответила я.

– Ваше превосходительство, увы, но мадмуазель Луиза была почему-то направлена в военный госпиталь, хотя наш, губернский, был бы горд принять её, – горя негодованием тут же добавил Пётр Акимович.

– Ну что-же, как я вижу, начальник госпиталя, господин Сушинский, сейчас здесь, давайте решим этот вопрос, – улыбаясь ответил граф.

Действительно, на маскарад прибыло несколько гвардейских офицеров, в сопровождении майора. Благо, они всё-таки не стали франтовать, и сняли шпоры, оставшись в сапогах, хотя этикет указывал одевать на бал туфли. Дело в том, что шипы на них часто запутывались и рвали тонкие женские наряды, вызывая слёзы у дам. В основном материалы для бальных платьев привозились из-за границы и были баснословно дороги.

Семен Матвеевич, приглашенный к нашей компании, сухо представился Екатерине Петровне и Марии. «Бабушка» весьма благосклонно отнеслась к моему возможному начальнику, особенно зная то, что тот не против перехода в другую больницу.

Высказав все приветственные слова в адрес господ и дам, майор обратил лицо к губернатору, пытаясь узнать, зачем его, собственно, подозвали.

– Семен Матвеевич, как я вижу, вы уже знакомы с госпожой баронессой. Эта прекрасная во всех смыслах барышня, стала бы украшением нашей губернской больницы, если вы не против. Думаю, вам не составит труда оформить перевод? Не дело такому нежному созданию лечить солдат. Да и в акушерстве будет большое вспоможение.

– Боюсь, Ваше превосходительство, я не в силах это сделать, – ответил господин Сушинский, окинув меня ехидным прищуром.

Повисла немая пауза, похожая, на описанную Гоголем в «Ревизоре». Граф Толстой не скрывал своего недовольства, а Пётр Акимович безмолвно, словно рыба на берегу, открывал и закрывал рот, не зная, как ответить на столь вопиющее заявление. Дело в том, что ещё в самом начале бала я рассказала господину Исупову о своём посещении госпиталя, и что Семён Матвеевич сам упоминал губернскую больницу, вполне ясно намекая мне о возможном переводе.

Мы же с Екатериной Петровной и Марией застыли, как фигуры в Летнем саду, с непониманием переглядываясь друг с другом.

Что же такое произошло за эти несколько дней, что так разительно изменили его отношение ко мне, и всей ситуации в целом?

– И какие причины вам мешают, милостивый государь? – спросил губернатор раздражаясь.

– Видите ли, Ваше превосходительство, намедни я получил письмо, от господина Виллие, с подробными указаниями, касаемо госпожи баронессы. Она должна на практике подтвердить многие свои знания, а посему я должен буду периодически предоставлять отчёты об оной деятельности в академию. Потому покорно прошу меня простить, но сие никак не возможно, если барышня будет практиковать в больнице.

Всё это майор произнёс с напускным смирением, в которое, в прочем, никто из присутствующих не поверил.

– Мадмуазель Луиза, я надеюсь вы уже сможете приступить к своим обязанностям в понедельник? – спросил он улыбаясь.

И почему Яков Васильевич не может оставить меня в покое даже тут? Да, мне пришлось искать возможность давления сверху, чтобы преодолеть предубеждение и твердолобость медицинской верхушки, нежелающей видеть женщин в своих рядах. Но ведь я доказала собственные знания, и готова была подтверждать их работой с больными. Так зачем ставить меня в такие неудобные и весьма компрометирующие условия? Они хотят вынудить меня отказаться от практики?

Возмущение и злость настолько поглотили меня, что я не сразу расслышала слова Екатерины Петровны.

– И как же вы видите исполнение этих самых обязанностей, когда она будет единственной барышней во всём вашем госпитале? Как вы собираетесь обеспечить защиту её репутации? Её доброго имени?

– Госпожа Гурская, я поставлен блюсти здоровье вверенных мне солдат и офицеров Его Императорского Величества, а не честь губернских барышень. Увы, у меня есть прямое указание начальства, которое я не смею нарушить. Вы же знали все эти условия ещё в Петербурге, чем же вы недовольны сейчас? В ваших силах было оспорить его там.

– Есть ли какой-либо запрет на сопровождение госпожи баронессы? – раздался за моей спиной голос Павла Матвеевича.

– Вы хотите, чтобы за ней целый штат нянек шествовал по госпиталю? – спросил майор язвительно.

– Ну зачем же нянек. Насколько мне известно, мадмуазель Луизе предлагали наладить в больнице работу младшего медицинского персонала, – «провидец» с вопросительным взглядом повернулся к вице-губернатору. Тот усиленно закивал головой. – Думаю будет возможно организовать несколько барышень-мещанок, готовых обучаться у госпожи баронессы. Так мы обеспечим ей не пустое сопровождение, а создадим «образовательный процесс». Думаю, это будет хорошим решением вопроса.

Вокруг все согласно загомонили. Больше всех такому простому и элегантному решению радовался, как ни странно, господин Исупов. Аким Петрович довольно серьёзно отнёсся к своему покровительству и сильно за меня переживал.

Немного подумав, Семён Матвеевич признал подобное предложение вполне разумным.

– Но надеюсь вы освободите барышню от ночных дежурств. Я слышал все ваши врачи делают это вне зависимости от чинов.

Как оказалось, Витольд Христианович тоже был тут. Привлечённый нашей колоритной компанией, он решил тихо присоединиться, подняв вопрос, о котором мы даже не вспомнили, оглушенные первым отказом.

Увидев направленные на него воинственные взгляды, майор рассмеялся и сообщил:

– На этот счёт распоряжений не поступало, так что я думаю мы можем сделать для госпожи баронессы исключение, предоставив ей в этом вопросе снисхождение.

Раздался всеобщий вздох облегчения. Воспользовавшись возможностью, господин Сушинский заговорил с губернатором о каких-то продовольственных закупках, и мы поспешили отойти, дабы, не ровен час, не оказаться замешанными в этих «войнах».

– Я тут имел возможность пообщаться с несколькими офицерами из госпиталя, – сказал Павел Матвеевич, когда мы достаточно удалились, – такое послушание указаниям из столицы имеет под собой довольно весомые основания. Оказывается, майор protégé[126] Якова Васильевича. Они познакомились под Аустерлицем[127], где Виллие лицезрел Семёна Матвеевича так сказать «в деле». Потом он оперировал вместе с ним на полях некоторых сражений. И с тех пор лейб-хирург старательно продвигал своего ставленника. Так что господин Сушинский будет чётко придерживаться поставленных ему задач.

– Теперь понятна такая перемена, – важно сказала «бабушка», придерживая ягнёнка, уже уставшего от всего этого гама, и напуганного таким количеством людей.

– С другой стороны, это весьма полезно, – произнёс господин Рубановский, с намёком посмотрев на меня, – мадмуазель Луиза получит разнообразный хирургический опыт при лечении раненых.

– Но зачем ей это? – возмутилась Екатерина Петровна, – я не говорю, что ей нужно пользовать одних рожениц, но и другие болезни имеются в наличие.

– Кстати, по поводу рожениц, – встрепенулся Витольд Христианович, – у нас в повивальном доме одна сложная пациентка, я бы хотел, чтобы баронесса её осмотрела.

– Но я же не смогу разорваться и быть в двух больницах одновременно. И боюсь господин майор не допустит превратить военный госпиталь в родильный дом. – ответила с сожалением.

Я уже пропустила несколько танцев пока общалась с губернатором, и записанные партнёры поостереглись настаивать на них в его присутствии. Но сейчас послышались первые такты вальса, и господин Рубановский с улыбкой предложил мне руку.

Думала мы просто потанцуем, но оказалось у «провидца» для меня была небольшая просьба.

– Вы могли бы помочь мне Ан… баронесса, мне нужно будет ненадолго отлучиться. Но в любом случае, я бы просил вас об одолжении. Так как не хотел бы, чтобы меня видели с этим человеком.

– И чем же я могу помочь вам?

– Я должен передать кое-какие деньги и бумаги одному господину. Тайно встречаться он не хочет, а я бы не хотел, чтобы нас могли как-то связать. Уверяю вас, в бумагах нет ничего криминального или политического, а деньги… они даже не банальная взятка. – Павел Матвеевич говорил так уверенно и совершенно хладнокровно, как будто в этом не было чего-то предосудительного…, и я согласилась.

«Провидец» несколько раз повторил мне «пароль», который должен был назвать мужчина, пришедший за деньгами. И только удостоверившись в его правильности, я могла их передать.

Отведя меня после танца к небольшому окну, на полпути к «бабушке», господин Рубановский, прикрыв меня спиной от любопытных глаз, достал из расшитого бисером жилета небольшую связку ассигнаций и маленький конверт.

– Хотите прочесть? Он не запечатан. – сказал мужчина передавая их мне.

– Нет. Я вам верю. – не найдя другой возможности я решила уложить их в одну из висящих на поясе сумочек, которые изображали «лекарские запасы» моего образа.

Сделав вид, что я достаточно освежилась у раскрытого окна, мы продолжили путь по направлению к ожидавшей нас Екатерине Петровне.

В связи с невозможностью рассадить такое количество гостей, на маскараде обеда не подавали. Зато расположенный в отдельной зале буфет впечатлял своими размерами. Чтобы гости не запачкались, слуги проворно раскладывали выбранную еду на небольшие тарелочки.

Какая-то дамочка в маске визгливо требовала заменить ей десерт, потому как поданный, по её мнению, был недостаточно упруг. Она поучительно рассказывала скучающему рядом с ней мужчине, каким именно должен быть обсуждаемый предмет.

Её сопровождающий с тоской смотрел на зал приёма, кажется совершенно не прислушиваясь к вскрикам этой фурии. Он притопывал ногой, видимо в такт звучащей в его голове музыке. При нашем появлении он переключил своё внимание на нас.

«Бабушка» немного проголодалась, поэтому мы втроём и направились в буфетную. Пока мы с ней в полголоса объясняли слуге, что именно нам положить, Мария почему-то начала переглядываться с находившимся неподалёку мужчиной. И хотя, она стояла за нами и дальше всего от него, но оказалась единственной обращённой к нему лицом.

Неожиданно взвизгивание дамочки прекратилось и перешло в шипение. Оттолкнув подготовленную для неё тарелку, она схватила своего кавалера за локоть и стала рьяно его выпроваживать в зал.

Подобная эскапада вызвала у нас общий смех. Вообще, с нашим приходом буфетная заметно оживилась. Сюда, красуясь своими нарядами, потянулись барышни. Было ещё несколько пастушек, правда с игрушечными овечками на руках, или вышитыми по подолу. Две цветочницы, ревниво друг на друга поглядывающие. Одна из них была явно купеческого сословия, так как некоторые цветы из лент были обшиты переливающимися камнями. Яркая цыганка куталась в цветастый платок и понизив голос, заявляла, что готова даже погадать. Всеобщее внимание привлекала красавица в халате, вышитом яркими драконами. Мы ещё спорили с Марией, был ли наряд китайский или японский. Нашлись даже две дамы в мужском гвардейском костюме, в память о предыдущих императрицах, любивших подобные увеселения.

Публика веселилась. Отовсюду были слышны заливистый смех и весёлые голоса. Маскарад явно удался. Танцующие пары сменяли друг друга, а у меня была расписана вся книжка. Боюсь мои ноги завтра просто откажутся ходить.

Случился небольшой афронт. Мужчину, с кем я должна была танцевать следующий танец, ненароком окружили офицеры, вовлекая в какой-то разговор, а ко мне подошел майор Сушинский.

– Баронесса, не подарите ли мне этот танец?

– Увы, он уже обещан. – я повернулась к молодому человеку, которому аккуратно и очень вежливо просто не давали ко мне подойти.

– Боюсь, господин немного занят. Может вы всё-таки отдадите его мне?

– Не опасаетесь после такого получить вызов на дуэль?

– Хм… у нас слишком большая разница в чинах. Кроме того, вы едва знакомы, я же ваш непосредственный начальник. Ну и последнее… я бы мог конечно и сам выйти к барьеру, но учитывая количество хороших врачей в соотношении к тем, кто любит просто пострелять… боюсь желающих встать вместо меня будет значительно больше.

– Вы невыносимы, Семён Матвеевич, – выдохнула я устало, протягивая ему руку. – О чём вы так хотели со мной поговорить, что даже затеяли всё это представление?

– Не хотел бы, начинать наше знакомство с обиды, – ответил он улыбаясь, – мои взгляды довольно либеральны[128]. И я ничего не имею против того, чтобы женщина встала на стезю врачевания.

– Но ведь вы…

– Дайте мне закончить, баронесса… Как я понял из письма Якова Васильевича, он весьма впечатлён вашими познаниями в медицине и широтой ваших взглядов, особенно касательно соблюдения гигиены. Ведь он сам сейчас пишет труд на похожую тематику. Думаю, не сразу, но ему удалось бы получить для вас экзамен. Хотя… ваш способ был более быстр. Однако, этим вы смогли отдавить не мало больных академических мозолей. На одну такую наступили даже ему.

– Но меня уверяли, что именно господин Виллие никогда не пропустит женщину!

– Ну простой женщиной, – рассмеялся майор, – может быть он и возмутился бы. Вы же прекрасно образованы. Даже не знал, что в Пруссии сейчас настолько выросла диагностика и практика.

Его слова заставили меня потупиться и покраснеть.

– Вы, наверное, и не знаете, но именно Яков Васильевич настоял на том, чтобы нижним чинам доставался такой же медицинский уход, как и офицерам.

Я согласно кивнула.

– Как лейб-хирург, он стремится улучшить медицину в империи. По этой причине и направил вас ко мне. Тут так всё хорошо сложилось… это ведь ваша родная губерния. Поэтому, если вы на практике покажите такие же поразительные результаты, как и в теоретических знаниях… думаю его поддержка будет вам обеспечена.

По окончании танца, меня вернули обратно к «бабушкиному» диванчику. Надеюсь, у нас действительно случится нормально поработать.

Жаль, но Павел Матвеевич пока так и не появился, поэтому нас развлекали подходящие к нашему месту знакомые. Даже Матвей Львович подходил, явно ища сына.

Во время одной из фигур польки меня несильно задели, но тут же извинились. А вот по окончании танца я расстроилась. Подошедшая Мария спросила, куда делась одна из моих сумочек. Так и есть, на поясе висел оборванный шнурок.

Когда стали оглядывать залу, увидели, как мою пропажу передают барышне в костюме Минервы. Взяв бабушку под руку, я направилась возвращать свою собственность.

– Ольга Петровна, могли бы вывернуть мне мою сумочку. Видно, она отвязалась в танце и её по ошибке принесли вам.

– С чего вы решили, что она ваша? Это моя сумочка.

Такое заявление было совершенно бессмысленно, хотя бы потому, что у меня к поясу было привязано ещё четыре, точно такие же, составлявшие часть моего костюма Гигеи. Вокруг нас постепенно стали собираться люди вполголоса переговариваясь.

– Ну это же совершенно легко проверить, – подсказал подошедший Аким Петрович, – достаточно сказать, что именно у каждой было в сумочке. Чей ответ совпадёт, та и хозяйка.

– Пачка ассигнаций. – тут же выкрикнула госпожа Радченко, вцепившись в спорный предмет и раздумывая, отдавать ли его господину Исупову. Но тот держал перед ней вытянутую руку, в которую ей пришлось её всё-таки вложить.

– А что вы скажите, баронесса? Что было в вашей? – спросил вице-губернатор.

– О, совершенно ничего особенного, – ответила я с лёгкой улыбкой, – просто несколько сложенных лент. Видите ли, укладывать настоящие лекарства и травы мне показалось излишним. Так что наполнила их лёгкими лентами, чтобы придать объем.

– Ну вот всё и разрешилось, – сказал облегчённо Аким Петрович, когда из раскрытой сумочки извлёк на свет несколько рулончиков шёлковых лент.

Странным был взгляд Ольги Петровны, которым она пыталась прожечь меня в этот момент. За её спиной шушукались несколько моих «ненавистниц», что-то яростно обсуждая.

У меня же был один вопрос. Откуда такая осведомлённость, что именно в этой сумочке у меня ещё недавно были деньги, оставленные Павлом Матвеевичем.

– У вас продаётся славянский шкаф[129]? – услышала я за спиной в полупустой буфетной, примерно полчаса назад, когда зашла взять бокал с вином для «бабушки».

– Шкаф продан, могу предложить тумбу. – ответила на «пароль» почерпнутым у «провидца» образом и повернулась.

– И зачем он придумал эту несуразность? – проворчал молодой мужчина, лет двадцати пяти со светло коричневыми вихрами и карими глазами. Взгляд и повадки выдавали в нём делопроизводителя, хотя одет он был в «рыцарский» костюм.

Я только пожала плечами, передавая ему конверт, а затем и деньги. Письмо он быстренько пробежал взглядом и хмыкнув засунул в карман. Ассигнации же незаметно, но ловко пересчитал и убрал во внутренний отдел костюма.

– Честь имею. – сказал он, отворачиваясь и покидая буфетную.

– Наконец-то, – выдохнула я. Наличие такой большой суммы в сумочке немного меня нервировало.

Всё произошло так быстро, что скорее всего никто и не заметил этого мимолётного общения. Я же вернулась к нашей компании и маскараду.

Танцы всё ещё продолжались, но многие пары пройдя несколько фигур отходили отдыхать к диванчикам и окнам. Несмотря на погоду, некоторые даже выходили на балкон, освежиться. Ох, морозный воздух для разгоряченных тел не самое полезное. Но кто послушает лекарку? Не бегать же мне за ними.

Вокруг всё больше разговоров было об огромной комете[130], которая после захода солнца становилась отчётливо видна. В середине октября она так близко подошла к Земле, что стала наблюдаться даже без телескопа. Это конечно же породило массу слухов и домыслов. Многие предрекали вселенскую катастрофу и другие беды.

Они даже не подозревали, насколько были правы. Тучи сгущались. Наполеон потихонечку собирал войска в Польше, одновременно во много раз увеличивая армию герцогства Варшавского. И своих далеко идущих помыслов даже не скрывал. Как позже писали историки, он гневно высказал ряд угроз в адрес России послу, князю Куракину, в Париже на дипломатическом приёме. В Европе уже никто не сомневался в приближающейся войне.

Поэтому с прошлого года всевозможные шпионы стали проникать в империю под видом артистов, монахов, путешественников, торговцев, отставных русских офицеров. Разведка использовала французов и иных иностранцев на российской территории – гувернёров, врачей, учителей, прислугу, в своих интересах.

Впрочем, и Россия старалась не отставать. В результате успешных действий особой канцелярии, было детально известно состояние Великой армии. Каждое первое и пятнадцатое число месяца французский военный министр представлял Бонапарту так называемый «Отчёт о состоянии» по армии со всеми изменениями в численности её отдельных частей, с переменами в расквартировании и тому подобное. Через агента в главном штабе неприятеля, копия этого отчёта немедленно попадала к полковнику Чернышёву[131], прикомандированному к русскому посольству в Париже, а от него – в Санкт-Петербург. Александр Иванович вообще был довольно одиозной личностью. Молва приписывала ему любовные отношения с сестрой императора – Полиной Боргезе, а через неё и хорошие отношения с ним самим. Поэтому, несмотря на доклады французской контрразведки о подозрениях в шпионаже в его адрес, Наполеон почему-то не принимал их всерьёз. Хотя в это-же время Чернышёвым была совершена дерзкая операция по обеспечению штаба Бонапарта фальшивыми картами территорий Российской империи.

На шпионаже, безусловно, дело не ограничивалось. Все искали союзников… кто обещаниями, а кто и угрозами. Так, например, уже четырнадцатого ноября 1811 – маршал Луи Даву получил от Наполеона инструкцию, что по первому же приказу он должен оккупировать Пруссию и обеспечить её лояльность в предстоящей войне с Россией.

Пока никому невидимая, война уже началась. У каждого в ней были свои интересы, ожидания и чаяния.

Все эти мысли роились в моей голове, после этой странной встречи. С одной стороны, я доверяла Павлу Матвеевичу, он слишком хорошо, как и я знал предстоящую историю. С другой, хотелось всё-таки знать, что за бумаги я только что передала. И в то же время корила себя за излишнюю щепетильность, ведь он сам предлагал прочесть.

А учитывая последующую попытку выкрасть всё это… ситуация стала казаться мне всё более неприятной. Ухудшалась она ещё и тем, что о произошедшем стали постепенно шептаться на каждом углу.

Конечно, госпожа Радченко вызывала всеобщий интерес, и где-то даже негодование, которые её откровенно не устраивали. Но и я, неожиданно нашедшая покровительство у первых лиц города, привлекла совершенно ненужное мне внимание.

«Бабушка» с Марией постоянно отбивались от докучливых дам, старающихся донести до моей семьи недостойность моего поведения. Ведь так в скорости мужчины решат, что и они должны будут заниматься чем-то общественно полезным. А у них и так слишком много забот.

Екатерина Петровна в ответ едко шутила. Мария же, не имея такого большого опыта в «светских колкостях», сваливала всё на мою иноземность и пряталась за матерью.

Разогнать общество недовольных удалось подошедшему к нам пожилому господину. Нас представили, так как остальные ему были уже хорошо знакомы. Иван Якимович Ломачевский, был немного грузен, но весьма подвижен. Его мягкое, довольно округлое лицо осветилось улыбкой, когда он поцеловал руку «бабушке». Как стало быстро понятно, из нас троих, мужчина предпочитал беседовать именно с ней. Да и приблизился только из-за неё. Он даже решился пригласить Екатерину Петровну на танец, при том довольно подвижный, что вызвало волну перешёптывания.

По тихому рассказу Марии выяснилось, этот господин был довольно высокого, пятого чина – вышедшим на покой статским советником. А до того исполняющего должность Акима Петровича, при прежнем губернаторе. Иногда Иван Якимович приезжал к нам в имение с визитами. По её подозрениям, тот уже давно питал к Екатерине Петровне определённые чувства, но считал себя слишком старым для подобных глупостей.

Благословение Господне, танец завершился без всяких проблем.

– Ma chère, я так устала, – сказала негромко, повернувшись к Марии.

– Баронесса, какие ваши годы! – заявил Иван Якимович за моей спиной. – Я вот в бытность свою вице-губернатором, для поддержания сил по несколько чашек кофию выпивал в день. Очень бодрит, знаете-ли. Да и дел столько исполнить позволительно.

– Благодарю покорно, но пить его во множестве нехорошо.

Честно говоря, вид господина Ломачевского мне стал нравится всё меньше. Лицо его было покрасневшее, дышал он довольно прерывисто. Взяв мужчину за руку, чтобы помочь опуститься на диван, нашла у него учащённое сердцебиение.

– Екатерина Петровна, что-то мне не хорошо, – сказал он, приложив пальцы к вискам, – кружится всё. Зря я так молодничать вздумал.

– Что-то случилось? – господин Рубановский, как всегда, появлялся незаметно.

– Иван Якимовичу дурно сделалось, – ответила тихо.

– А как у него с давлением крови, в его то возрасте? Моя бабушка, там, когда с гипертонией[132] мучалась, всегда так же выглядела, особенно после резких движений.

– Ну так, пока барометров для людей не придумали ещё.

– Хм… есть тут способ один… нужно какое-нибудь колечко и сантиметровая линейка, – ответил он, улыбаясь, – бабушка поделилась. Она им пользовалась, чтобы к врачам в поликлинику не ходить. В её время такие приборы были «дефицит».

– А почему именно французской мерой?

– Ну, у нас, – прошептал он со значением, – так привычнее.

– Колечко я вам найду…

– Только без камней! Оно должно быть цельным. А я попробую нарисовать необходимую шкалу.

Минут через десять Павел Матвеевич вернулся, предложив всем «изумительный фокус». Без всякой его помощи, колечко, продетое на нитку будет двигаться.

Сверху согнутого предплечья статского советника уложили разграфлённую полоску бумаги от нуля до двадцати. Одолженное у Марии простенькое золотое колечко подвесили на нитку, чуть длиннее пяди[133]. Меня попросили эту «странную конструкцию» поднести к нулевой позиции, и постепенно, без рывков, вести кольцо вдоль делений к ладони.

Неожиданно, оно стало раскачиваться с лево на право, когда немного приблизилось к цифре девять. Я ошеломлённо замерла. «Провидец» попросил вести кольцо дальше. Следующее движение произошло на цифре пятнадцать. Заинтригованы были все и посыпались просьбы попробовать сделать это самим.

– Так и есть, давление сильно повышено. – зашептал Павел Матвеевич.

– Но у меня нет подходящих лекарств.

Господин Рубановский слегка задумался, а затем прошёл в буфетную. Вернулся он оттуда с ломтиками лимона, которые, как я помню, украшали устрицы.

– Нужно как-то заставить его это съесть. – заявил он уверенно.

Выдохнув, я кивнула, и забрав у него тарелку, приблизилась к Ивану Якимовичу, который сидел закрыв глаза.

– Ваше высокородие, вам необходимо это скушать! Желательно всё.

Обескураженное выражение было не только на его лице, но и на «бабушкином».

– Луиза, ты уверена, что это поможет? – с сомнением спросила Екатерина Петровна.

Я только согласно кивнула головой. Пока ещё советы «провидца» всегда были полезны. Его знания, действительно проявлялись в моменты необходимости.

Принюхиваясь к явно различимому «морскому» запаху, господин Ломачевский тщательно разжёвывал лимон. Отчаянно стараясь не кривится, он смотрел на меня обиженно, но храбрился подбадриваемый «бабушкой».

«Фокус» привлёк внимание большого количества гостей, которые продолжали подходить к нам, требуя собственноручно убедиться в том, что никто колечко не шатает и даже не дует на него. Особенно привлекало их то, что раскачивалось оно у разных людей, на разных шкалах. В это время «провидец» объяснял мне значение цифр.

Что не удивительно, скопление такого большого общества наконец-таки притянуло внимание врачей. Пытаясь разгадать причину, ко мне подошёл Семён Матвеевич, только что наблюдавший движение предмета в руках Витольда Христиановича.

– Признайтесь, баронесса! В чём смысл всего этого? Ведь расчерченная бумажка не спроста крепилась к руке? Я совершенно уверен, что вы не любительница дешёвых фокусов. И такие весьма странные деления…

– Вы правы, Ваше высокоблагородие. У сего действа есть смысл, и он связан с медициной.

Мне пришлось рассказать начальству о симптомах Ивана Якимовича. А также о способе определения давления человеческой крови. И влияние оного на организм.

Господин Недзвецкий, подошедший к нам, в процессе рассказа, попросил повторить для него, а после, осекшись сказал:

– Но ведь это совершенно гениально. Вы этому у Карла Гимли научились? Невероятно! А когда и где вы успели пустить пациенту кровь?

– Я этого не делала.

– Ну как же… я только что смотрел Ивана Якимовича, ему намного лучше. Обычно так после хорошего кровопускания случалось.

Не зная, как объяснить ситуацию с лимоном, я поторопилась проверить самочувствие вышеназванного и как-то расспросить господина Рубановского. Ведь об этом он мне так ничего и не объяснил.

Докторам моё «бегство» явно не понравилось. По слышавшемуся вслед диалогу, они были уверены, что у меня было лекарство, привезенное из Саксонии, но я почему-то делиться с ними не хотела и это их удивляло.

Спиной я чувствовала два направленных на меня негодующих взгляда. Скорее всего мне предстоит выдержать допрос, но хотя бы не сейчас.

Пробравшись наконец к господину Ломачевскому, нашла его вид намного лучше. Пощупав пульс и убедившись, что состояние пациента удовлетворительное, отправилась на поиски «провидца». Боюсь долго отмалчиваться перед союзом двух последователей Асклепия мне не удастся.

Павел Матвеевич нашёлся довольно быстро. Но как его освободить из цепких рук дам Величко я не представляла. Варвара Андреевна опять завладела его локтем, не давая сдвинуться с места, в то время как её старшая дочь что-то самозабвенно вещала.

Подойти и прервать их самой, было совершенно невозможно, но я нашла неожиданную поддержку в лице Матвея Львовича.

– Продумываете возможность неожиданного нападения? – заговорчески улыбаясь сказал он, подойдя ко мне.

– Мне очень срочно нужно кое-что узнать у вашего сына.

Старший Рубановский посмотрел на меня с прищуром, хмыкнул и похлопав по руке направился к окну, у которого младший и был «пойман».

Через несколько минут ему удалось увести сына, отведя его дивану, на котором сидела его матушка. Туда и направилась.

Теперь я могла пройти мимо и привлечь внимание «провидца», чтобы он смог мне помочь. Однако меня привели знакомиться с его «родительницей». Анастасия Георгиевна, услышав названное ей имя, открыто мне улыбнулась и скосив взгляд на «сына» сказала, что очень рада наконец со мной познакомиться. Задала несколько вопросов, но уловив моё нетерпение, предложила Павлу Матвеевичу проводить меня к «бабушке».

– Наконец-то вы освободились.

– Что-то опять случилось? Мне нужно ещё что-то вспомнить? – улыбнулся он.

– Да, оба доктора теперь пытают меня расспросами, как я смогла улучшить самочувствие Ивана Якимовича.

– Но вы же видели сами!

– Но вы же не объяснили!

Господин Рубановский рассмеялся, но старался сделать это не слишком громко.

– Лимон, конечно же, не панацея. Но если употреблять его систематически, и желательно с коркой, то давление должно нормализоваться. Ещё бабушка хвалила свекольный сок и ягоды чёрной смородины. Вообще господину Ломачевскому стоит больше двигаться или хотя бы ежедневно гулять.

Поблагодарив мужчину, я направилась к пациенту и под внимательным присутствием докторов, к их вящему удовольствию повторила только что услышанное.

– Вы что, у Христиан Ивановича Лодера в Геттинге стажировались? Он тоже всем старательно рекомендует пешие прогулки. В Москве даже говорят: «пошел лодыря гонять», когда видят влиятельных людей на променадах, – рассмеявшись поведал Семён Матвеевич. – Хотя не должны… он уже давно в России практикует.

Оба врача ещё немного порасспрашивали меня о столь интересном неинвазивном[134] способе снятия давления, а также пообсуждали возможность применения его измерения в больницах младшим персоналом. Постепенно я выпала из их беседы. Странно, мне казалось, что Витольд Христианович не переносит господина Сушинского, но как выяснилось, они вполне могут объединиться ради общей выгоды. Каждый из них был в первую очередь доктором, а уж потом начальником своего ведомства.

Маскарад постепенно заканчивался. Гости начали разъезжаться. Перед уходом каждый подходил к хозяевам попрощаться и выразить признательность. Нам же ещё, согласно правилам хорошего тона, предстояло завтра с утра нанести сюда благодарственный визит. Радовало, что он не обязывал продолжаться более десяти минут.

Странно, но именно Екатерина Петровна всю дорогу домой имела мечтательный вид. Нас с Марией она совершенно не замечала, едва слышно что-то напевая.

Воскресенье случилось совершенно суматошным. С утра церковь, затем благодарственный визит к губернатору. Принимала нас, естественно, Екатерина Александровна. Несколько признательных фраз о вчерашнем маскараде, пара слов о погоде, комплименты хозяйке и старшим дочерям, тоже присутствующим здесь. Екатерина Петровна обрадовала графиню небольшим презентом из Петербурга – последним выпуском модного журнала. Приличествующие десять минут истекли. Можем спокойно удалиться. Хозяйкам ещё весь день придётся принимать такие вот «благодарности». Как помню, это утомляет чуть ли не больше, чем проведённый бал.

Сделать визит одними из первых – вынужденная мера. В понедельник мне нужно было явиться в госпиталь, а о подходящем мундире я как-то не задумалась. Поэтому утром, вспомнившая о необходимом «бабушка», ещё до выхода, послала Ефимку к модистке, которую тот должен был сопроводить к нам.

Явившаяся дама «бальзаковского возраста[135]» была не сказать, чтобы привлекательна, но довольно мила. Явно мещанка, она бегло говорила по-французски и умела себя вести. Это как-то немного диссонировало для меня, но Екатерину Петровну ничто не смущало.

При обсуждении у нас произошло небольшое разногласие. Я была не лекарем, в всего лишь учеником. И положен ли мне был такой-же мундир, было не известно. Но учитывая, что форму они имели, подобную офицерской: тёмно-зелёный однобортный мундир без эполет. Обшлага рукавов, воротник, обкладки фалд были оторочены красной суконной выпушкой[136]. Жилет и панталоны из белого сукна. Шляпа офицерская, но без султана и офицерская же шпага. Заканчивали образ ботфорты со шпорами.

Началось с того, что мне одеть панталоны было решительно невозможно. Лишь при упоминании об этом, «бабушке» стало плохо. Было решено заменить их моей юбкой-брюками цвета амброзии и пошить положенного цвета фрак с выпушкой. Нужную шляпу достать было не проблемой. Оставался вопрос, нужны ли мне шпага и ботфорты.

Я предложила простое решение. Под юбкой-брюками обувь не видна, подойдут и мои ботиночки. Если встанет вопрос об оружии, сошлюсь, что носить не удобно и оставила дома.

Сняв с меня все мерки, модистка обещала, что в понедельник, с утра, фрак доставят. На мой вопрос, успеет ли за такой короткий срок, она сначала не хотела отвечать. Но всё же после призналась, что по соседству с ней строит мундиры известный на всю округу Соломон Яковлевич Гольбштейн. У него наверняка найдётся что-то подходящее по размеру, которое мне просто быстренько ушьют.

Согласившись, что так действительно намного быстрее, обсуждение закончилось, и дамочка вместе с помощницами отбыли.

– Эх, надо было сразу идти к еврею. Обошлось бы намного дешевле. – Екатерина Петровна, как, впрочем, и всегда, ставила экономию во главу угла.

До самого вечера семья занималась хозяйственными делами. Такой скорый переезд выявил отсутствие некоторых нужных вещей, за которыми будут посылать в имение.

Как однажды выразился Павел Матвеевич, «понедельник, день тяжёлый». Мой понедельник начался с нервозности: обещанного фрака мне так и не принесли. Посланный за ним Ефимка, вернулся ни с чем, затем туда же отправился уже Егор. Как рассказала насильно приведённая «охотником» модистка, портной отказался отдавать «мундир», так как не верил, что это не «для маскараду». Пришлось отправляться самой.

Благообразное лицо мастера с совершенно неопределяемым возрастом, вне всякого сомнения, относилось к семитской группе. Изборождённое многочисленным морщинами, оно было невероятно подвижным. Портному могло быть как пятьдесят, так и семьдесят лет. Глаза прятались за большими очками, полностью седые короткостриженые волосы прикрыты небольшой шапочкой. Аккуратно расчёсанная борода также отливала серебром. Чёрный жилет, поверх кипенно-белой рубашки, заправленной в выглаженные чёрные брюки. Образ завершала измерительная лента, наброшенная на шею.

После окончания всех приветствий, меня интересовал только один вопрос «где мой мундир»?

– Барышня, старый Соломон никогда не строил мундиры на маскарад. Я имею вот что вам сказать, это совершеннейше не дело!

– Но я сдала экзамен и меня назначили в наш военный госпиталь! Как вы предлагаете мне там появиться там без него?!

– Ой вей, к самим военным?! И у барышни даже есть бумага?! Это же другой ихес[137]. Это меняет дело. И почему эта французская муха не имела мне это сказать? Азохен вей, эта женщина лжёт, даже когда молчит. Ну ничего, посидите вот тут… нет на тот резной не садитесь, он для плохих клиентов… хоть и красивый. Присядьте сюда, тут намного удобнее и ничего не вопьётся. А старый Соломон сейчас быстро всё сделает.

И вышел из комнаты говоря себе под нос:

– Ой вей, Сара, ты не дожила до женщины в лекарском мундире…

И действительно, через пятнадцать минут я уже стояла в зелёном фраке, ушитом под мой размер. Когда же пожаловалась, что по ощущениям, он немного кое-где тесноват…

– Вэйзмир, вы делаете мне больно. Никогда ещё мундиры, построенные старым Соломоном, никому не жали. Дайте ему время, и вы поймёте. Почувствуете, что словно родились вместе с ним. В этом же весь цимес[138]!

На споры с портным времени уже не оставалось, потому надев пальто и положенную шляпу поспешила сесть в бричку. Я уже и так безбожно опаздывала. И это в свой первый рабочий день.

Естественно, никто меня не встречал. Обещанных Петром Акимовичем помощниц ещё не набрали, поэтому на какое-то время моим сопровождающим опять оказался Егор. Предупреждённые часовые нас пропустили, а дорога до кабинета начальника была уже известна, так что сопровождающие не понадобились.

На нас опять оглядывались, но уже не особо настырно. Прождать пришлось довольно долго, как бы не больше получаса. Наконец Семён Матвеевич появился в окружении ещё нескольких врачей.

– Ну вот, господа, позвольте представить вам нашего нового лекарского ученика…

– Старшего ученика. – пробормотала я, стараясь выглядеть уверенно.

– Ах, да, старшего лекарского ученика, умудрившуюся опоздать на… – он вытащил из кармана луковку часов, – почти на два часа в первый же свой рабочий день.

– Но я уже довольно давно ожидаю тут! – возмутилась я, а вокруг раздались смешки.

– Так, отставить балаган! Аристарх Петрович, – обратился майор к пожилому лекарю, одетому в сюртук, – примите шефство над барышней. Объясните, где тут всё расположено. Да, кстати, – повернулся он уже ко мне, – где ваши помощницы?

– Наверное ещё не собраны.

– Угу, тогда осмотритесь пока… – в этот момент я сняла пальто и передала его Егору, шляпу он держал в руках ещё до этого.

– Хм… – многозначительно вздохнул господин Сушинский, – об этом я как-то не подумал. Ну тогда и шинель установленного образца неплохо бы построить. – он о чём-то задумался. – Примерно к двум по полудни должны прибыть подводы с ранеными из-под Рущука. Постарайтесь хотя бы тут не опоздать.

Развернувшись, он зашагал вперед в окружении о чём-то переговаривающихся мужчин, которые попеременно на меня оглядывались.

– Ну что ж, барышня, давайте познакомимся. Зовут меня Аристарх Петрович Сурин, бывший земской лекарь, призванный во время третьей коалиции[139]. С тех пор вот никак… – он обречённо пожал плечами.

– Баронесса Луиза Мария Клейст.

– Да уж, наслышаны, – улыбнулся он, – какой вы тут переполох учинили, барышня, – покачал он головой и предложив руку, направился в глубь здания, – господа офицеры, как прознали про вас, так стали лоск наводить. Баню затребовали, цирюльника… ох…

Под подобные причитания господина Сурина мы прошлись по зданию, мне были показаны операционные, перевязочные, ватерклозет… тут Аристарх Петрович остановился, нахмурился, покачал головой, «нужно ж отдельный» пробурчал сам себе.

Как я осознала, для настоящего и будущего женского персонала в госпитале просто ничего не было предусмотрено. Мы не смогли бы отдельно переодеться, помыться, освежиться… в общем… господин Виллие задал не только медицинскую, но и хозяйственную проблему своему protégé.

Егор, шагавший всё время справа за моей спиной, стал мне нашёптывать:

– А как жеж без личной комнаты то? Как жеж без кабинету?

Я только раздражённо дёрнула плечом. Боюсь эта служба попьет много моей крови.

– Кабинеты ученикам не положены, – зло прошептала я.

Мой променад по госпиталю сопровождался шепотками нижних чинов и подкручиванием усов встречавшихся по пути офицеров. Благодарение Господу, никто не отважился подойти. Смутились моего мундира или провожатого?

В конце променада Аристарх Петрович пригласил меня испить чаю у него «в коморке», оказавшейся небольшой комнатой, в которой помещались шкаф, стол, и пара стульев. Как только мы подошли к двери, из неоткуда возник денщик, и получив указание так же незаметно исчез, как и появился. Удивительная способность.

Усадив меня в кабинете с врачом, Егор, испросив позволения, тоже ненадолго отлучился. Спустя время он вернулся с корзинкой, накрытой полотенцами. Тут же стал снаровито выкладывать на стол завёрнутые в тряпицу «бутерброды», которые в дороге научил делать Степаниду Павел Матвеевич. Несколько булочек, утром испечённых дома, да маленькую крынку «непотребства», тоже привнесённого вездесущим «провидцем». Такое название дала продукту наша ключница, когда увидела, как в одну ёмкость мелко нарезают орехи, сушеные абрикосы и виноград, лимон, а затем, это всё заливают мёдом, хорошо помешивая. Как её кондратий не хватил[140] от такого кощунства – не знаю. Но господин Рубановский потчевал нас почти всю дорогу этим лакомством, по его словам, защищающим от простуды и других хворей. Съедать его нужно было всего по ложке в день. Степанида тоже была насильно кормлена этим с «барского стола», так как «если она заболеет, а мы в одном дормезе вместе постоянно, то смысла нет». Не знаю, так ли это, но мы ни разу за всю дорогу даже не чихнули. Поэтому по возвращении, Павел Матвеевич был приглашен для указаний по воспроизводству сладкого лекарства.

Увидев накрытый стол, Аристарх Петрович одобрительно улыбнулся. «Странная закуска» пришлась ему по вкусу, а от лакомства он отказался, в виду нетерпения сладкого.

Когда первая чашка чая была уже выпита, дверь неожиданно распахнулась, представив нашему вниманию непосредственное начальство. Семён Матвеевич растерянно оглядел наш «обед», выглянув в коридор, коротко распорядился «стул». Получив через минуту желаемое, он подсел, потёр руки, и выбрав себе булочку заявил:

– Вижу освоились. Отлично. Как раз сейчас раненые прибывать будут, всё не на пустой желудок лучше.

От его беспардонности, я просто потеряла дар речи и молча хлопала глазами. Господин Сурин посмеивался, прикрываясь чашкой.

– Чаю будете? – наконец смогла произнести я.

– Было бы неплохо. – заявил майор не прекращая жевать.

Господи, кто учил этого мужлана манерам! Я прикрыла глаза и выдохнула. Успокоившись же, налила напиток в подставленную заботливым Аристархом Петровичем чашку. Врач переводил взгляд с меня на Семёна Матвеевича и улыбался.

– Вы могли бы жевать не так быстро? Это просто неприлично.

– Ой, баронесса, не довелось вам на войне обеды вкушать. Особенно когда раненым конца-края не видно. Если б не мой Антипушка… – господин Сушинский невольно усмехнулся, – вообще бы забывал питаться.

– Звали, Ваше высокоблагородие? – тут же показалась в дверях вихрастая, но большей частью седая голова солдата.

– А? Нет любезный. Меня тут вот угощают. Так что ты не волнуйся, я поел.

Лицо денщика расплылось в щербатой улыбке.

– Ну и Слава Господу! – ответил тот и скрылся в коридоре прикрыв дверь.

Господин майор успел достаточно подкрепиться, когда нам сообщили о прибытии раненых. В монастырский двор въезжали подводы. Лежащих перевозили по двое, те же кто мог сидеть, набивались человек по восемь. Некоторые нижние чины вообще предпочли идти, держась рукой за борт телеги. Подъехала даже раздолбанная карета, из которой несколько забинтованных офицеров аккуратно начали выгружать полковника с обмотанной головой.

Пока офицеры переговаривались с начальством постоянно скашивая на меня глаза, я, почувствовав себя в «знакомых водах», направилась к раненым. Опрос и сортировка, нужно понять, нуждается ли кто из них в срочной помощи.

Отметив несколько тяжёлых случаев, спросила Аристарха Петровича, могу ли занять первую перевязочную, и воспользовавшись помощью неотступного Егора повела своих пациентов внутрь. Семён Матвеевич проводил меня удивлённым взглядом, но промолчал.

Раны смердели. Оказывается, их плохо очистили от кусочков мундира, что попали в них вместе с пулей. Вызвала фельдшера, чтобы организовать себе удобное место для работы. Припасённый фартук понадобился в первый же день. Раны пришлось резать, дабы вымыть всё лишнее солёным раствором. Обезболивающего, увы, не было. Сердобольный «охотник» поделился глотком горячительного из моих запасов. Благо в госпитальной аптеке нашлись нужные лекарства и перевязочные средства.

На какое-то время я просто выпала из реальности. Оглянулась вокруг, только когда Егор сообщил, что за дверью больше никого нет. Господин Сушинский в компании двух лекарей стояли в углу и тихо наблюдали за мной.

– Что-то не так, Семён Матвеевич, – спросила устало, – вам нужна помощь? – поднялась со стула, на который только что опустилась.

– Нет, нет. Всё хорошо. – улыбаясь ответил мужчина. – Мы просто наблюдали за вашей работой. Надо же нам как-то отчёты писать.

– Ну и хорошо, я тогда немножко передохну.

Но видно не судьба. Открылась дверь и в комнату вошёл Витольд Христианович. Я отрешённо закрыла глаза.

– Так и думал, что вы уже в первый же день найдёте для себя занятие. – усмехнулся господин Недзвецкий, – Ваше высокоблагородие, я могу похитить у вас старшего ученика лекаря? – обратился он к майору, – У нас в повивальном доме настоящая la révolution. Супруг роженицы не даёт господину Лаппо провести операцию. Вбил в голову, что раз госпожа баронесса однажды смогла спасти «истеру»[141], то и они ни на что другое не согласны.

При этом он так забавно сложил руки в шутливом молитвенном жесте, что господин Сушинский рассмеялся и кивнул. Мне же хотелось хоть немного отдохнуть, но… вместо этого отправилась приводить себя в порядок и собираться.

Аристарх Петрович был крайне недоволен тем, что мне вместо чая и покоя приходится куда-то уезжать, так что всё это время я слышала их негромкое переругивание. Егор тоже сердито сопел, помогая мне укладывать очищенный фартук, который наверняка ещё сегодня пригодится.

Лица в коридоре были уже не заинтересованные, а скорее удивлённые. Солдаты тихо переговаривались провожая меня взглядом. Моё же внимание привлёк младший чин со странно перевязанной рукой. Она была в неестественном положении и явно причиняла дискомфорт. Как я его пропустила? Остановившись, ощупала его конечность и повернувшись к Семёну Матвеевичу безапелляционно заявила:

– Кость нужно сломать и собрать заново, это никуда не годиться!

Вокруг начались возмущенные перешёптывания.

– Да как жеж так, братушки. Зачем жеж измываться так над болезным? – запричитал рядом с покалеченным нижним чином другой солдат с перевязанной головой, но выглядел он вполне подвижным.

– Тебе его так жалко, – резко обернулась я к «возмутителю», – что ты готов его калекою на всю жизнь оставить?

– Ну дык он и так убогим стал. А вы ж ещё и поизмываться над них желаете!

– С чего ты взял это? – спросила с удивлением.

Мужик смутился, но подбадриваемый стоящими вокруг солдатами продолжил:

– Так дык вы ж опять ему руку ломать хотите, только-только ж зажила.

Со всех сторон начались шепотки, что слышали они, будто есть такие барышни, кровушкой питаются, да изводят много простого люда для этого. Особливо за границею.

– Послушай милейший, – я усиленно пытаясь оставаться спокойной, – ты видишь в каком состоянии у него рука? – тот кивнул. – Если всё оставить как есть, он увечным останется на всю жизнь, так как кость его неправильно срослась, видно в дороге сместилась. А я смогу её заново сложить – правильно! Но для этого нужно криво соединившееся сломать.

Повернулась к обсуждаемому нижнему чину и уточнила.

– Как ты желаешь? Калекою на всю жизнь остаться, потому более ни к какому занятию способен не будешь. Либо потерпеть немного и работающую руку иметь?

Тот немного подумал и кивнув довольно спокойно ответил:

– Вы барышня, ежели как прежне руку возвернёте, то оно конечно потерпеть можно.

– Семён Матвеевич, надеюсь мы сможем сделать это завтра?

– Конечно, – ответил господин Сушинский, – жду вас с утра.

Всю дорогу до повивального дома Витольд Христианович хранил молчание. Да и тяжело поддерживать разговор, когда собеседник сидит закрыв глаза. Я предпочла хоть немного отдохнуть во время поездки.

Видно, из-за нахлынувшей обиды, накатила какая-то странная отрешённость. Всё происходящее не вызывало трепета или интереса. Сaesarea sectio[142] прошло даже можно сказать как-то буднично, если не считать, что оба господина: Недзвецкий и Лаппо мне ассистировали. Арнольда Викторовича особо поразило моё спокойствие. В какой-то момент я услышала его обращение к Витольду Христиановичу, «интересно сколько таких операций она уже делала, её холодность поражает». Странно, даже улыбнуться не хотелось.

Хотя… немного грело душу то, что акушер не забыл нашего первого общения. Перед операцией без моего напоминания нам подали воду и мыло. А все инструменты были особым образом обработаны в хлорной извести.

Господин Недзвецкий не был удивлён подобным, значит уже просвещён заранее. Поразительно, но губернские врачи с удовольствием перенимали нововведения и знания, в отличие от столичных академиков.

Оставив уже знакомые господину Лаппо рекомендации, поспешила домой. Первый рабочий день вымотал, оставив какое-то неприятное послевкусие. Дома встречали радостно и даже как-то торжественно. Решив не портить им настроение старалась улыбаться. Но сославшись на усталость, быстро ушла в свою комнату. Надеюсь, хороший сон смоет всё недоброе.

С утра в госпитале перед входом меня ожидала стайка барышень от шестнадцати до двадцати лет от роду. Сопровождал эту чудную группу молодой человек из присутствия. Посланный господином Исуповым, в его обязанностях было проследить за исполнением поручения. Подбежав ко мне, он поздоровался и напомнил, что нас знакомили на маскараде. Увидев мой кивок продолжил:

– Я с удовольствием представлю Вам отобранных барышень.

– На улице довольно прохладно. Давайте не будем морозить девушек. Сейчас мы войдём, надеюсь нам предоставят комнату, в которой и познакомимся.

Согласившись, что так будет намного удобнее, поспешил вперёд меня. Подойдя к щебечущей группе, предложил им пройти внутрь. И тут случилась небольшая заминка: одна из барышень никак не могла подняться на ступеньку. Как только она поднимала ногу, то вскрикивала и опускала её обратно. В этот момент вышел господин Сушинский, а девушка, зажав себе рот побледнела. Отбежала к стене и тут её вывернуло, а по лицу начала разливаться зеленоватая бледность.

Подойдя, обнаружила, что её кожа довольно горяча, а во рту присутствовал серый налёт. Барышня поведала мне, что с утра немного побаливал живот, и она казалась себе опухшей, поэтому потуже затянула корсет. Сейчас же боль спустилась вниз.

– Как вы считаете, что с ней? – спросил подошедший Семён Матвеевич.

– Подозреваю абсцесс правой подвздошной ямки[143], – посмотрела на него нервно, – считаю его надо срочно вырезать. Иначе, как писал Пети[144], всё закончится перитонитом.

Майор кивнул и повернувшись начал отдавать приказания. Удивительно, но в течении получаса всё было готово. Попросила участвующих лекарей хорошо вымыть руки. Переглянувшись, они согласились с желанием баронессы.

Сама операция[145] длилась около полутора часов. Конечно, самой мне провести её не дали, но присутствию не препятствовали. Наблюдала как сделали разрез в правой подвздошной области, раздвинули ткани при помощи инструментов. Видела, как оператор извлёк наружу часть слепой кишки и аккуратно удалил воспалившийся отросток, после чего ушил сосуды. Мне же разрешили заштопать разрез, впрочем, внимательно за этим пронаблюдали.

Уже после меня долго расспрашивали, по каким признакам я пришла к такому заключению. К собственному удовольствию заметила, как многие взгляды рядом стоящих лекарей изменились, сделавшись более одобрительными. Но… в некоторых стала ещё более проглядываться неприязнь. К вечеру барышню пришлось отправить домой.

После небольшого отдыха смогли наконец заняться рукой младшего чина. Мышцы разрезали, аккуратно распилили кость и собрали заново. По окончании, дабы опять ничего случайно не сдвинулось, под удивлённые взгляды врачей «упаковала» конечность в гипсовый «рукав». Его в достаточном количестве прикупил Павел Матвеевич сразу по приезде в Могилёв. Зная о сегодняшней операции, Егор по моему поручению прихватил небольшой мешочек гипса с собой.

На этом мой отдых закончился. Майор потребовал «что-то сделать, потому как госпиталь превращался в б…», тут он осёкся и попросил заняться барышнями.

Пришлось пройти к предоставленным ученицам. Затребовав себе в помощь Аристарха Петровича и нескольких фельдшеров, организовывала показательные процедуры.

Вы были в цирке? Куда там балагану Лемана! Офицеры устроили настоящие manœuvres cérémonielles[146]. Они бравились, подкручивали усы, заигрывали с девушками. О что вы… у них даже ничего не болело и помощь им была нужна только сердечная. И если барышни помогут… Эх… молодцы хоть куда!

Попросила вездесущего Егора потихонечку привести Семёна Матвеевича.

– Вот Ваше высокоблагородие, – сказала я громко, когда господин Сушинский незаметно появился в комнате, – спешите видеть волшебное исцеление! Все присутствующие здесь господа заявили при свидетельстве господина Сурина, что совершенно здоровы! Можно выписывать и направлять обратно в войска! Когда-нибудь ещё у вас были такие поразительные успехи?!

– Ну что же, – майор обвёл притихших офицеров суровым взглядом, – значит барышни будут перевязывать и обихаживать только младших чинов, раз у господ офицеров отпала нужда в медицинской помощи.

Общая солдатская палата погрузилась в тишину, когда туда вошла вся наша компания. Семён Матвеевич «обрадовал» пациентов, что за хорошее поведение те в награду будут обеспечены заботой милых барышень. Но смотрел при этом так грозно, что младшие чины были как-то не особо и рады.

Выяснилось, что девушек отбирали не просто так, а имеющих опыт ухаживания за больными. Так что, распределив работу с лежачими – их требовалось накормить, с несколькими особо понятливыми барышнями, начала делать обход. Проверяла повязки, показывала, объясняла. Пристальное внимание уделила тем, кому недавно заново прочищала раны. Тут примечания были особыми.

Через несколько дней, убедившись в знаниях и сметливости, группа барышень была разделена. Большая часть под руководством Аристарха Петровича помогала фельдшерам. Они занимались перевязками, кормлением неходячих, раздачей лекарств. Но солдатское счастье длилось не долго. Как только Витольд Христианович, часто нас навещающий, убедился в том, что они достаточно набрались опыта, их тут же забрали в губернскую больницу, а часть отправили в повивальный дом.

Трое отобранных мною девушек постоянно сопровождали меня, ассистируя по необходимости. Они так же присутствовали со мной на операциях, куда меня приглашали, слушая мои тихие пояснения.

Отец Феофан, лишившись врачебного вспоможения был довольно печален, когда посетил нас в скорости. Но самое смешное, в тот же день меня посетил пастор немецкой кирхи, возмущенный моим отсутствием на богослужении. Падре Георг чуть не подавился пирогом, когда услышал размышления священника, считавшего, что почти привёл меня в лоно православия. Как они стреляли глазами друг в друга было непередаваемо. Пришлось вмешаться и остужать горячие головы.

Пастор был заверен, что в следующее воскресенье я непременно буду на службе, а отец Феофан получил приглашение привозить в особых случаях людей в городскую больницу, где мне была обещана в этом помощь от господина Недзвецкого. Витольд Христианович был рад любой возможности моего пребывания в его епархии.

Рождественский пост привнёс изменения в питании. И хотя «болящим» были разрешены послабления, нижние чины не соглашались вкушать скоромное. На сорок дней птица и мясо были исключены из рациона. Понедельник, среда и пятница были «сухоядными». Во вторник и четверг дозволялось растительное масло и красное вино. В субботу же и воскресенье можно было есть рыбу.

На все увещевания больные отвечали «Святые, вон, ещё чаще постились, да дольше нас грешных жили, а Иисус Христос сорок дней подряд ничего не ел». Пришлось привлекать к этому делу местного священника, и только с разрешения духовного отца, который тщательно оценивал, насколько ранение серьезно, и насколько постная пища может быть опасна для здоровья больного, они соглашались есть мясо. И при этом смотрели так, как будто это именно я виновата в совершаемом ими грехе. С офицерами в этом вопросе было гораздо легче. Они с удовольствием пользовались «болезнью».

В один из дней меня в госпитале нашёл Ефимка. Долго мялся, но всё-таки попросил выйти во двор. Там дожидался мальчонка лет десяти. Его в здание не пропустили. Как выяснилось из его сумбурной речи, по городу уже давно бродят рассказы о «блаженной барышне»: сначала в имении лечила, потом у самого государя вытребовала себе разрешение, и теперь вот врачует солдатушек, что за царя кровь пролили. Никому во вспоможении из-за денег не отказывает.

Вот он и пришёл в город её искать и наткнулся на Ефимку, который сегодня нёс для меня обед в госпиталь. Если дел было не много, то я могла съездить отобедать и домой.

По рассказу мальчика, его семья живёт в нескольких верстах от города. Отец занимается бортничеством и вчера случайно потревожил в лесу медведя, пытающегося лечь в спячку. Встреча эта окончилась для бортника неудачно, он был ранен и ночью у него началась горячка.

Успокоив ребёнка, который всё пытался встать передо мной на колени, завела его во внутрь. Егор был послан за коляской и моими инструментами, а сама я отправилась к Семёну Матвеевичу, испрашивать разрешения уехать.

Высказав резкое недовольство моим самоуправством, господин Сушинский отлучиться позволил, но почему-то отправил сопровождать меня Аристарха Петровича.

Подъехали мы к ничем не примечательной избе. Ещё с десяток подобных или около того виднелись вокруг. Мальчонка стремглав помчался внутрь, предупредить о нашем приходе. Перед дверью несколько деревянных ступеней даже не скрипнули. Видимо хозяин был справный. Чтобы перешагнуть высокий порог пришлось немного задрать брючину, тем самым показав плотные ботиночки. Мы оказались в холодных сенях, дальше которых пройти мне не удалось. Нет, дверь то была открыта, и я даже смогла войти. Как оказалась, в избе топили по-чёрному. Дым из печи поднимался кверху, но потолка в комнате не было. Угольная от копоти двускатная крыша красовалась только небольшим окошком под потолком. У меня ужасно заслезились глаза и пришлось выйти. Как они не угорают там, не понятно.

Что я успела заметить, при всём этом пол был выскоблен и чист. Красный угол украшали иконы покрытые белыми набожниками с красивым рисунком. На полатях несколько маленьких детишек чем-то играли. В бабьем куте из-за прялки вставала женщина, явно только что отставившая работу. А на голбце лежал дюжий мужчина тихо постанывая.

– Нужно как-то войти. Я не смогу осмотреть его отсюда.

– Это вы с непривычки, – улыбнулся Аристарх Петрович.

– Барышня, давайте я бабе скажу, чтобы она вам влажное полотенце вынесла, так в доме вам сподручнее будет, – нашёлся Егор.

Через несколько минут я уже могла более спокойно находиться в избе. Ко мне в ноги кинулась женщина, но мне было не до нее, поэтому по моему кивку «охотник» её быстро оттащил. Я направила всё внимание пациенту… и увиденное мне совершенно не понравилось.

Живот мужика «украшали» несколько внушительных воспалённых порезов от когтей животного, один даже полностью рассёкший мышцу был особенно глубок. Скорее всего от когтей в раны и попала грязь, которую никто даже не подумал вычистить. Кожа горела, а сознание возвращалось рывками на прикосновения.

Подгоняемая господином Суриным хозяйка быстро дала нам чем вымыть и вытереть руки, так что вскоре мы смогли приступить к пациенту. Пришлось заставить его выпить лауданум, а Егора попросить придерживать. Мужчина был довольно силён. Если в бреду ему чего померещится… лучше подстраховаться. От греха подальше.

Чистка и обработка ран не заняла много времени. Перевязав живот с недовольством, обратилась к ожидающей в сторонке бабе, прижимающей к себе нашего провожатого.

– Скажи-ка мне, любезная, почему вчера ещё сами раны не промыли, да и за лекарем не послали.

– Прости матушка, – женщина опять бухнулась в ноги, – но хозяин, придя не велел никого звати. Толькмо перевязать-то себя и разрешил. С той поры в беспамятстве лежит. Спужались мы, что до сих пор в себя-то не приходит, вот Ванютка и побежал-то за дохтуром. Как бы не представился родимый, – зашлась она плачем.

Скорее всего «эпохальная встреча» произошла не в общинном лесу. Там-то уж медведя быть точно не должно. Значит бортник чем-то промышлял на чужой территории.

Аристарх Петрович понимающе хмыкнул и покачал головой. Ну… место, где мужик получил рану меня совсем не интересовало. Я дала указания хозяйке, как нужно ухаживать за мужем, и чем лечить. Услышав, что в пост придётся кормить мужа скоромным, та даже заплакала. Но наткнувшись на мой злой взгляд, осеклась и перекрестилась, закивав головой, что всё сделает как велено.

Наказала так же присылать ко мне мальчонку в госпиталь, если жар возвернётся или ещё как хуже будет. Сама же я собиралась заехать через несколько дней, посмотреть, как будут заживать раны.

Уже подсаживаясь в бричку, господин Сурин заметил, что в гневе я становлюсь и страшна, и прекрасна одновременно. Смеялись мы всю дорогу обратно.

Каково было моё удивление, когда я осознала простую, но очень обидную вещь… никакой ёлки на Рождество сейчас не было! Совсем!

В рождественскую ночь шли колядовать, а утром – в церковь на торжественное богослужение. Храмы в городе часто бывали переполнены, и на рождественскую службу в столице даже продавали билеты, достать которые было непросто. В этот же день навещали друзей, родственников и ходили в гости. За день успевали посетить несколько домов и везде поднимали тосты в честь праздника и угощались праздничными блюдами.

В свете устраивались святочные маскарады и балы, а также особым шиком считались поздравительные визиты первого числа.

Хотя ещё Пётр I в своем указе о переносе Нового Года с первого сентября на первое января, «по примеру всех христианских народов», велел пускать ракеты, зажигать огни и украшать столицу хвоей. «По большим улицам, у нарочитых домов, пред воротами поставить некоторые украшения от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых против образцов, каковы сделаны на Гостином Дворе». А «людям скудным» предлагалось «каждому хотя по деревцу или ветви на вороты или над храминою своей поставить… а стоять тому украшению января в первый день».

Увы… на данный момент обычай был забыт. Лишь кабаки по-прежнему украшали зелёными ветвями крыши или ворота круглый год. По ним и опознавались питейные заведения, их даже стали прозывать «ёлками».

Пришедший как-то в гости Павел Матвеевич напомнил, что первой «запустила в народ» эту традицию только Александра Фёдоровна, урожденная прусская принцесса Шарлотта, супруга Николая I. Которая приедет в Россию только в 1817 году.

Сначала ёлку наряжали лишь в её личных покоях… став же императрицей, она стала устраивать «детские» праздники для приближённых и их семей. Задав тем самым «хороший тон», после чего, по примеру царской семьи, украшенные ели начали устанавливать в знатных столичных домах. Но произойдёт это только к концу 30-х годов.

Вряд ли Александру Сергеевичу Пушкину когда-либо приходилось видеть ёлку на Рождество или же присутствовать на посвященном ей празднике. Ни он, ни Лермонтов, ни их современники никогда о ней не упоминают, тогда как святочные гадания, маскарады и балы в литературе и в журнальных статьях описывают в это время постоянно.

Достаточно вспомнить как рассказывается о святках в «Евгении Онегине», или «Маскараде» Лермонтова. И нигде не одной украшенной ёлки!

Так стало обидно. Вспомнились рождественская подготовка в имении моего детства. Было захватывающе украшать ёлку золочёными орехами и самодельными игрушками, шоколадными зверями и птицами, засахаренными яблоками и фигурками. Разноцветные гирлянды и фонарики дополняли всё это великолепие.

– Давайте организуем благотворительную ёлку для детей города, – предложила я Павлу Матвеевичу, – для всех я немка, а Weihnachtsabend[147] всегда был там детским праздником. Ведь губернатор и так устроит праздничный маскарад для взрослых, малышня же остаётся без праздника.

– Очень хорошая идея. В моём детстве тоже были новогодние утренники. С ёлкой, Дедом Морозом и подарками. Нужно будет сделать небольшие мешочки, куда положим немного сладостей и фруктов, а также небольшую игрушку. Хорошо бы разделить, какие для девочек, а какие для мальчиков.

– Боюсь на это потребуется много денег. Нужно будет поговорить с Акимом Петровичем, полагаю он сумеет «организовать» для этого купечество.

– Госпожа баронесса, общение со мной вас испортило! – посмеиваясь заявил он.

Господин Рубановский стал частым гостем в нашем доме. Многие в свете перешёптывались, что мы тайно обручились. Некоторые особо осведомлённые, поправляли, что ещё в Петербурге успели обвенчаться.

«Бабушка» этими сплетнями была крайне недовольна. Но в силу того, что Павел Матвеевич довольно высоко поднялся в её глазах, нашему общению не препятствовала, нетерпеливо ожидая, когда он уже решится. Мои попытки объяснить ей, что у нас чисто дружеские отношения к успеху не приводили, а учитывая моё «служение» и характер, она не оставляла надежды устроить мне хорошую партию в лице «провидца».

Вот и сейчас, мы сидели за столом, попивая чай, а Екатерина Петровна, расположившись у окна, занялась своей вышивкой, уведя туда же и Марию, с которой разговаривала о чём-то, давая нам возможность тихо побеседовать.

Повысив голос, поведала «бабушке» о привычном в «родной Пруссии» празднике и предложила обратиться к господину вице-губернатору с просьбой о помощи. Екатерине Петровне рассказанное весьма понравилось, и она сообщила, что отправит на воскресенье приглашение на чай чете Исуповых. Тогда я и смогу пообщаться с Акимом Петровичем.

Почти месяц, прошедший с начала работы в госпитале, не принес каких-то особенных событий. Выпал снег, даря какое-то очищение от всех старых тревог и волнений.

С Семёном Матвеевичем на удивление сложностей не возникло, что не скажешь об одном из старших лекарей, Эдуарде Платоновиче Скоблевском. Сей индивидуум добился того, что одним свои присутствием вызывал во мне раздражение и неприязнь.

Павел Матвеевич предложил даже «прикопать его где-нибудь по-тихому» когда я имела слабость пожаловаться ему на постоянные придирки и незаслуженные упрёки. С горьким сердцем отказалась. И не только из-за христианского всепрощения и незлобления в пост, но и большей части потому, что как таковым врачом он был хорошим. Вернее, считался у господина Сушинского лучшим после него самого. Моё же появление чуть сдвинуло его с Олимпа, предоставив это звание уже мне.

После моего эффектного появления в «мундире», начальник госпиталя с извинениями выделил мне деньги за оный, а также на построение шинели. Соломон Яковлевич с воодушевлением обещался сделать всё «в лучшем виде».

Павел Матвеевич заявил, что я очень забавно выгляжу во всём форменном и с лисьей муфтой. А что делать? Морозить руки мне было никак невозможно.

Воскресным утром наши пути с семьёй расходились. Неотлучный Егор отвозил меня в кирху и забирал после оттуда, успевая и сам съездить хоть ненадолго в православную церковь. Екатерину Петровну с Марией мы забирали по дороге обратно.

В скудный постный обед из щей и гречневой каши по выходным вносили разнообразие запечённая рыба и картофель. После разговора с «провидцем» «бабушка» прониклась интересом к этому корнеплоду. Павел Матвеевич даже как-то пообщался с нашей стряпухой, благодаря чему количество картофельных блюд в пост возросло и радовало множеством вариантов. Господин Рубановский даже пошутил, что некоторые знают до ста блюд, которые возможно из него приготовить.

Чуть позже нас наконец посетили Исуповы и подоспевший Павел Матвеевич.

На чайные стол пост тоже налагал свои ограничения. Нельзя ничего включающее молоко, творог, яйца, коровье масло. Поэтому перед гостями были выставлены: мёд, засахаренные фрукты, варенья, сушки и яблочная пастила – гордость Екатерины Петровны. Её по-особому готовили в имении.

– Аким Петрович, вы, наверное, слышали, что у меня на родине Weihnachtsabend считается детским праздником. Наряжают ёлку, украшают её игрушками и сладостями, складывают под неё подарки для всех. В каждой семье свои обычаи, но чаще всего поют рождественские песни, – во время моего монолога господин Исупов заинтересованно кивал головой, – это очень тёплый семейный праздник. Однако и о неимущих забывать не следует. Подарки так же достаются и слугам. Сын Божий заповедал нам творить благо!

– Вы что-то хотите предложить, баронесса? – спросила супруга вице-губернатора.

– Да я бы хотела устроить праздник для всех детей Могилёва. Думаю, нам предоставят зал дворянского собрания? Там можно установить большую ёлку, украсить её, подготовить подарки и угощения. Дети из церковных хоров могут исполнить различные рождественские песни. Вот Павел Матвеевич обещал нарядится Морозом Ивановичем и сообразить различные забавы.

– Считаю на это дело неплохо бы пригласить купцов внести денежную лепту. За это пусть на Торговой площади поставят палатки. Считаю, небольшая праздничная ярмарка городу не повредит. Если же денег окажется больше, чем потратим, можно вспоможение нуждающимся организовать. Но лучше не деньгами, а продуктами дабы не вводить никого в искушение. – добавил господин Рубановский.

Моя идея нашла горячий отклик в лице Акима Петровича, а Евдокия Александровна порекомендовала создать попечительский совет из дам, которые смогут помочь с организацией. Она так же надеялась устроить там благотворительную распродажу, на доход от которой и сделать потом дополнительное вспоможение.

С этого момента всё быстро завертелось. Егор был отправлен в имение найти и доставить самую красивую ель. От господина Исупова были получены примерные списки детей на праздник, а также нуждающихся семей. Ефимка получил отдельное поручение, найти детишек, ошивающихся на паперти.

Представителям купечества очень понравилась мысль о новогодней ярмарке. Ну а место её проведения вообще вызвало восторг. Было так же отделено пространство для карусели и ледяной крепости, которые обещал организовать Павел Матвеевич.

Его я почти не видела, разрываясь между госпиталем, откуда меня после объявления о благотворительном празднике стали отпускать после обеда и постоянных сборов да обсуждений в попечительском совете.

Мастеровые в преддверии нашего «утренника», как называл его «провидец», сделали хороший «гешефт[148]», это уже слова милейшего Соломона Яковлевича, рекомендовавшего нам мастерскую, в которой согласились быстро пошить пару сотен одинаковых подарочных мешочков. Мы рассчитали и закупили небольшие детские игрушки, сладости, сухофрукты. Всё это теперь предстояло разложить и разделить, пометив для девочек и мальчиков.

– Не было у барышни забот… – тут зашедший вечером господин Рубановский немного запнулся и продолжил, – решила барышня праздник устроить.

– Ой, Павел Матвеевич, и не скажите. Совсем себя бедная Луиза не бережёт, – запричитала Мария, – вы хоть ей скажите!

– Ma tante, что же ты говоришь, господин Рубановский ещё поболее меня занят его подготовкой. Не ему меня жалеть.

– Вот вы так себя изводите, чему люди завидуют, понять не могу? – вклинилась в разговор Екатерина Петровна.

– А что, есть завистники? – удивилась я.

– Варвара Андреевна сегодня нам визит нанесла, – призналась Мария, – возмущалась сильно, что её с дочерями не пригласили в попечительский совет праздника. «Хотя её род знаменит летописцами» – спародировала она.

– Ну, наверное, больше гордится пока нечем, – заметил «провидец».

– Только не вы, Павел Матвеевич! Ведь мадам Величко спит и видит вас своим зятем. А вы… – сложив руки у сердца пафосно поведала я, еле сдерживая смех.

– Неужели, – натурально удивился он, – а я-то думаю, чего этим дамам от меня надо. То в одиночестве боятся в своё имение ехать, то картины хотят в нашем поместье изучать… а всё так просто начиналось, с ненаписанного стиха в альбом.

Всеобщий смех немного смягчил проявившееся напряжение.

«Утренник», который все так называли с лёгкой руки господина Рубановского, решили устроить не в сочельник, так как в большинстве своём у всех уже были запланированы дела и визиты. Выбор пришёлся на 28 декабря, так что его уже стали именовать предновогодним. Это было даже хорошо, так как давало нам несколько дополнительных дней на подготовку.

Купцы очень быстро посчитали всю свою выгоду, поэтому за места на площади в скорости разгорелись весьма нешуточные баталии. Всем, конечно, не хватило, поэтому «начальство» в лице Акима Петровича разрешило поставить дополнительные палатки чуть ниже, по берегу Днепра. Естественно, за более скромное вознаграждение уже в бюджет города, ведь выделенное место не относилось к нашей благотворительной задумке и было свободно.

Праздник превзошёл все мои ожидания. Огромная ель, украшенная пряниками, конфетами, фруктами и орехами сверкала небольшими фонариками со свечами. Она стояла посредине зала и была отлично видна. Родителей, приведших детей на праздник просили не толпиться и провести время на ярмарке, места и так было маловато. Малышня смотрела на украшенное дерево открыв рты.

Вот только небольшая ложка дёгтя всё-таки была. Госпожа Величко смогла уговорить несколько аристократических семей не приводить своих детей, дабы не «впасть в немецкую ересь». Но главное, внуки Акима Петровича и младшие дети графа Толстого были, как и многие другие. Естественно, осведомлённые о формате утренника для них подготовили свои подарки, ибо наши для них были слишком «простоваты».

Праздник начался с красочного вхождения в зал Павла Матвеевича в красном тулупе и огромной белой бороде, которая должно быть начиналась прямо из-под шапки. Рядом с ним в красивой шубке шествовала Мария в кокошнике, зачем-то изображая Снегурочку из сказки Афанасьева. Почему должна была быть именно она, господин Рубановский не объяснил, но настоял.

Этот персонаж изначально планировался для меня, но я просто никак не успевала. Было столько организационных вопросов, что это место досталось предложившей свою помощь бабушке.

Позади них пара невысоких мужичков с красными колпаками тащили небольшие сани с двумя разноцветными мешками. Их «провидец» почему-то называл «эльфами».

Величественно шествуя вдоль толпы ребятишек Мороз Иванович представил себя и помощницу, по какой-то причине назвав её внучкой, чем вызвал смех во взрослой части зала, где собрались несколько «неизгоняемых» лиц.

Далее Павел Матвеевич поведал, как захотел повеселить детей этого города, а также одарить их небольшими сюрпризами, ведь наверняка они были хорошими и послушными весь год.

Следующая за ним Снегурочка помогала раздавать подарки, доставая их из мешков. Из красного для девочек, из синего для мальчиков. У пары друг на друга похожих детей произошла заминка. Сорванец потребовал себе подарок из того-же мешка, что достался и сестре. Спрятав руки за спину, он отказывался забирать свой.

– Малыш, я наблюдал за помощниками, что мешочки собирали, думаю тебе больше понравится, к примеру свистулька или конь… чем кукла, – тихо сказал подошедший Мороз Иванович. Ребёнок тут же согласился на другой.

Подойдя к аристократической части детей, которую возглавлял Иван, старший внук Акима Петровича, господин Рубановский остановился, дождавшись, когда подбежит лакей с подготовленным для того подарком от родителей. Но мальчик отказался, потребовав не делать для него исключений, так как другие им могут и дома подарить, а тут он хотел бы приобщиться к общему веселью. Странно, но почти все дети последовали за ним, кроме совсем маленького, потребовавшего свою игрушку.

Оглянувшись на организаторов, и получив мой кивок, Снегурочка вручила им всем такие же подарки. Хорошо их у нас было с запасом.

А дальше началось само веселье. Хоры разных церквей пели, стараясь превзойти друг друга в мастерстве. Павел Матвеевич устраивал незнакомые мне детские игры вовлекая в них детей разных сословий. За выигрыш малышня получала яркие петушки на палочках.

Они бегали, водили хороводы вокруг ели распевая какую странную песенку про ёлку, перетягивали и перетаскивали. Смеялись и радовались все, включая взрослых, организовавших себе небольшой буфет у стеночки.

Наконец Мороз Иванович попрощался, сказав, что должен ещё навестить детей в соседнем городе и вместе с внучкой вышел из зала в небольшую комнату, куда проворно втащили за ним салазки.

Если аристократов, мещан и купеческих ребят я ещё могла собрать в одном зале, то «дети улиц» никак туда «не вмещались». Их привёл отдельно Ефимка. Они собрались кучкой у небольшого столика и ели руками, набивая рты.

– Я знаю, что вы по разным причинам оказались на улице, – начал свою речь «провидец», – и не от хорошей жизни. Но вы тоже дети, и хочу, чтобы праздник был и у вас. Внучка, раздай им подарки, пусть и они отпразднуют рождение нашего спасителя.

Неверующими глазами на чумазых личиках они смотрели на вложенные в их ручки мешочки, продолжая пережёвывать то, что успели затолкать в рот.

– Кушайте, не торопитесь. Вас тут никто не побеспокоит. Всё что на столе, для вас. Коли кто ещё голодным окажется, принесут дополнительной еды. Если кому-то негде спать, Ефимка проводит вас на подворье, где сможете найти ночлег.

Мальчишки, слава Господу девочек среди них не оказалось, перешёптывались между собой, что-то обсуждая. Они не привыкли кому-то доверять, поэтому смотрели подозрительно, не спеша соглашаться.

– Ежели захотите остаться на том подворье, вам дадут работу и кров.

Оставив их «переваривать» предложенное, мы вышли. Мария и Павел Матвеевич разошлись по разным комнатам переодеваться. Нам ещё предстояла благотворительная распродажа и уличная ярмарка.

Так как в предстоящей распродаже я задействована не была, то с лёгким сердцем дождалась возвращения наших «актёров». Когда мы наконец зашли в зал, действо было в самом разгаре. Встали в сторонке, и «провидец» очень язвительно и смешно комментировал распродажу «того, что не жалко, тем, у кого всё есть». Так как весь сбор был благотворительным, покупатели не скупились. Благо собрались в зале только приглашенные для этого люди, у которых не было проблем с деньгами. Особенно Евдокия Александровна рассчитывала в этом на купеческую братию и богатых аристократов.

В скорости всё было закончено, и мы смогли наконец вырваться на ярмарку.

Тут находилась просто толпа народа. Казалось, пришёл весь город. Вышедшие с утренника дети отправились в выстроенную ледяную крепость, где несколько подготовленных человек организовали из них команды и бои снежками. Стремясь избежать проблем, во главе команд поставили младших аристократов. Мещанских и купеческих детей старательно распредели в них поровну. Надеюсь, всё получилось хорошо. Оттуда слышались радостные детские крики и заливистый смех.

Карусель полностью была занята барышнями. Там тоже было весело. Ярмарка явно удалась. Ходили зазывалы, стараясь перекричать лоточников, нахваливающих свой товар.

В разных частях площади высились деревянные шесты, на верхушке которых были установлены колёса с привязанными подарками, за которыми нужно было влезть на самый верх.

С краю площади подростки лепили что-то из снега, на крепость их видно не пустили из-за возраста, так что они нашли себе развлечение сами.

Отовсюду доносились щекочущие нос запахи сдобы и горячих напитков.

Тут даже оказались скоморохи, устроившие представление прямо посредине площади и так увеличивая толпу, пройти сквозь которую становилось всё сложнее.

Присутствовала и милиция[149], старательно следившая за порядком. Так же то тут, то там виднелись султаны военных шляп отпугивая карманников.

Надеюсь праздник, на который мы потратили столько сил удался.

Через день нам предстоял маскарад в том же зале дворянского собрания. От предыдущего он отличался разительно. И даже не тем, что мещан почти не было, а из купцов присутствовали только самые «весомые», которых не пригласить невозможно.

Отличие было среди присутствующих аристократов. Если в доме губернатора были те, кто уже служил России, то здесь по большей части собрались представители старых родов Великого Княжества Литовского.

Некоторые из них старательно вливались в дела империи, другие же жили мыслью о восстановлении независимости. Находились и такие, что хотели даже возрождения в составе Речи Посполитой.

Скорее всего поэтому многие пользуясь возможностью маскарада прикрывали лица масками. Да и танцующих было, как ни странно, очень незначительное число. Зато ломберные столики были заняты все, и вокруг них образовывались небольшие группки, кажется больше занятые беседами, чем картами.

Между ними курсировали различные господа, ненадолго останавливаясь то у одних, то у других столиков, создавая иллюзию движения.

Марии так понравился кокошник Снегурочки, что наша семья решила предстать на маскараде в подобии старинных русских нарядов. Благо, хоть в этот раз «бабушка» не намеривалась эпатировать собрание и поддержала нас костюмом.

Господин Исупов и тут присутствовал «по долгу службы», так как граф Толстой отговорился плохим самочувствием. Вице-губернатор время от времени знакомил нас с новыми лицами. Таким, к моему изумлению, оказался Илья Андреевич Баратынский[150]. Каким образом морской капитан-командор, командовавший российскою эскадрою, оказался в наших краях выяснилось довольно скоро.

Илья Андреевич очень эмоционально рассказал нам как после заключения Тильзитского[151] мирного договора передавал французским властям ранее занятые русским флотом крепости Корфу, Кастель-Нуово, Эспаньолу, Будуа и Каттаро. А потом возвращался из Далмации[152] в Петербург сухим путём, заехав в семейное имение. В дороге же познакомился с Иван Ивановичем Барышниковым[153], чья усадьба – Алексино, находилась в Смоленской губернии, недалеко от Дорогобужа.

И вот в этом году он имел удовольствие обвенчаться с дочерью Барышникова – Софьей. Они с супругой приехали на праздники к её родителям, но сам Иван Иванович – получающий огромные доходы от торговли хлебом, должен был отбыть по делам в Могилёв, куда и взял с собой зятя.

Как вскоре поделился сам Иван Иванович, приехал он для покупки картины и надеялся встретиться здесь с продавцом. Аким Петрович поведал шёпотом, что господин Барышников слывёт крупнейшим коллекционером живописи.

Ещё одним неожиданным гостем оказался Антоний Радзивилл[154], зачем-то приехавший на праздники к многочисленной родне, имеющейся даже в нашей глубинке. Это всё было странно, учитывая, что – будущий князь-губернатор княжества Познанского[155], ещё в молодости отбыл учиться в Саксонию, оттуда вскоре переехал в Берлин и там удачно женился на прусской принцессе. Был известен своими про-прусскими настроениями, а также поддержкой коалиции Пруссии, России и Австрии против Наполеона, которая предусматривала создание отдельной армии из уроженцев бывшей Речи Посполитой.

Но тут вспомнила… его брат – Михаил Радзивилл один из предводителей Польского восстания 1830 года, сейчас должен собирать пехотные полки для Герцогства Варшавского. В кампанию 1812 года он командовал польской бригадой корпуса Макдональда и дослужился до генерала. Как порой бывает, братья одной семьи могут находится по разные стороны противостояния.

Этот маскарад мне всё больше напоминал какое-то политическое собрание в преддверии войны.

Навёл меня на эту мысль Павел Матвеевич, по обыкновению подошедший к нам. Между делом он просил Екатерину Петровну не принимать в оплату бумажных ассигнаций, по секрету поведав ей, что видел множество подделок, которые даже в канцелярии распознать не смогли.

Эта фраза и сняла какую-то праздничную пелену, напомнив мне, что двенадцатый год наступает. Пригласив меня на танец, «провидец» напомнил, что на ряде наполеоновских ассигнаций были опечатки и ошибки в написании русских слов, на некоторых было напечатано «госуларствення» вместо «государственная» или «холячей» вместо «ходячей». А также другие мелкие погрешности.

Господина Рубановского обеспокоило обилие польских гостей и вообще иностранцев в последнее время. Мужчина сообщил, что одна из специальных типографий по французским подделкам, как он помнит, действовала в Варшаве и наиболее часто печатала фальшивые ассигнации достоинством двадцать пять рублей.

– Думаю, они планируют внушительный «вброс» таких денег перед войной. Не зря же так зашевелилась шляхта. Чувствуют большой куш. – хоть «провидец» и улыбался, но глаза его оставались холодны. – Кстати, я удивлён, что вы не возражаете против ухаживаний Петра Ивановича за Марией.

– А почему я должна быть против? Господин Гловня княжеского рода, очень состоятелен. Утверждает, что корни свои от ветви Гедиминовичей ведёт. По уверениям Екатерины Петровны – великолепная партия для Марии.

– Вы должны знать, что он общается с опасной компанией. Насколько я слышал – дружен с Даниилом Будько, а их семья не присягала Екатерине. Да и Ян Валевский с ним не просто так водится. Он, как я узнал, тоже из рода Колонна. Если помните, не безызвестная, так называемая «польская супруга императора» – пани Валевска родила Бонапарту сына.

Я кивнула, совершив танцевальное па, и Павел Матвеевич продолжил.

– Боюсь, Пётр Иванович в наступающей войне примет враждебную к нам сторону. Это в последствии может ударить по вашей семье. Насколько я помню, Будько вообще лишат дворянского достоинства.

Слова господина Рубановского окончательно испортили мне настроение. Пётр Иванович Гловня не так давно испросил разрешения у «бабушки» ухаживать за Марией. Был богат и не стар, лет около тридцати. Кроме того, имел вполне приятную наружность и обходительность манер, поэтому слыл в обществе завидной партией. Познакомились они недавно, на одном из званных обедов, где «тётушка» привлекла внимание великолепной игрой на рояле и пением.

– А ведь я хотела перед вами похвастаться, Павел Матвеевич. – сказала расстроенно.

– И чем же? Вам тоже нашли выгодную партию? – спросил он язвительно.

– Нет. По моей просьбе из имения привезли консервированное мясо. Помните, я вам рассказывала про опыты?

– Да, конечно. И что из этого получилось? – оживился он.

– Екатерина Петровна попробовать мне не дозволила. Но дворовые, которым приготовили кашу с этим мясом, сказали, что очень вкусно. Никаких последствий для организма не было. Честно говоря, я очень боялась отравления. Но Бог миловал.

– Очень хорошо. Если бы госпожа Гурская смогла ненадолго одолжить тех людей, что занимались заготовкой, я был бы очень признателен. Они помогут моим мужикам с организацией продовольственных запасов.

– Я думаю «бабушка» вам не откажет. Вы ей импонируете.

«Провидец» даже как-то самодовольно улыбнулся, став чем-то похож на Непоседу, когда тот умудрялся уворовывать сметаны из-под носа ключницы. Этот шестипалый котяра, избежав гибельной участи очень быстро заматерел. За неполных полгода он очень сильно подрос. При всеобщей любви, заботе и хорошем питании превратился в пушистого «Талейрана»[156] – хитрого, ловкого и беспринципного. Он умудрялся приносить на кухню курей или гусей из каких-то соседних подворий. Мы специально проверяли, наша птица всегда оставалась в целости, ежедневно по этому поводу пересчитываемая.

Зачем это было сытому и обласканному животному оставалось совершенно непонятно. Он просто охотился и приносил добычу в дом. Естественно, оповещать соседей о проделках любимца никто не стал. Это могло обернутся чем-то нелицеприятным уже для него.

– Как продвигаются ваши занятия в манеже? – спросил Павел Матвеевич.

Через несколько дней после начала работы в госпитале, господин Рубановский неожиданно предложил мне обучиться фехтованию. Меня записали в качества «адепта» в манеж, где дважды в неделю фехтмейстер [157]занимался моими тренировками.

Да, дамам были разрешены подобные практики ещё в середине прошлого века и это не считалось чем-то предосудительным. Наоборот, некоторые аристократки, по примеру своих мужей даже выясняли между собой отношения на дуэлях.

– Всё хорошо. Каждое занятие слышу «En guarde» (К бою), «Êtes-vous prêt?» (Вы готовы?), «Allez!» (Начинайте!). Le moniteur (инструктор) даже намедни хвалил мои успехи. Только Екатерина Петровна возмущается. До сих пор вам пистолетов простить не может, а тут ещё и шпага.

– Надеюсь, вы не пренебрегаете моей просьбой?

– Нет, Павел Матвеевич. Ваш кольт всегда со мной. В больнице же с ним Егор ходит. После вашего с ним общения, «охотник» вообще не отходит от меня ни на шаг. Кстати, чего вы опасаетесь?

– Вы ведь уже в курсе всевозможных слухов по поводу вашей персоны?

– Да. Но…

– … всё сложно. Давайте вы просто меня послушаетесь и будете себя беречь.

– Хорошо. – согласилась я устало, спорить совсем не хотелось.

Танец подошёл к концу и меня вернули к семье. Учитывая, что желающих танцевать мужчин было очень мало, дамы «захватили» диваны образуя собственное общество. Вокруг нашего тоже образовалась небольшая группа. Моё возвращение с господином Рубановским встретили гробовым молчанием и всеобщим наблюдением. И только после его ухода вернулись к разговору и перешёптываниям.

Ещё больший agiotage[158] вызвало последующее приглашение на танец от Казимира Юрьевича Довнаровича. Представитель стариннейшего рода сам подошёл представиться.

Начиная с пятнадцатого века представители этого семейства занимали большие государственные посты и имели обширные владения. К примеру, данный господин владел имением Мокрица и тоже был нарасхват на ярмарке женихов.

Взгляды присутствующих мамаш из злобных, превратились в просто убийственные. Мне до сих пор не простили Павла Матвеевича, хотя постепенно смирялись с этим. Но оказанное мне внимание такой особы!..

Начало танца не отличилось чем-то примечательным. Господин Довнарович интересовался моим мнением о погоде, поездке в столицу. Потом разговор перешёл на моих родителей, и я немного напряглась, ожидая подвоха.

– Как вам, наверное, печально, пани баронесса, покинуть вашу родину, горячо любимую Пруссию.

– Война не спрашивала моего желания. Она просто пришла в наш дом.

– Да, да… я понимаю. И вы, скорее всего скучаете по семье?

– Моя российская родня не даёт мне повода для скуки и печали.

– Но вы наверняка хотели бы вернуть своё имение и положение в Пруссии? Возвратиться в покинутое баронство…

– Так сильно разорённое войной…

– Ну конечно… с финансовой поддержкой…

– Что вы именно хотите мне предложить?

– Перейти в великолепный госпиталь в Варшаве, где вас примут со всеми почестями, положенными вашим знаниям и вашему положению.

– Мне очень льстит ваше предложение, Казимир Юрьевич. Но как вы, наверное, знаете, я уже служу.

– Ну как же, как же, наслышан… учеником лекаря! Эти варвары смогли вам такое предложить, пани баронесса?! В окружении одних мужланов, солдафонов… да ещё такое смешное жалование положили. Думаю, вас заинтересует, что скоро в Варшаве ожидается прибытие Доминика Ларрея[159]. Под его руководством ваша карьера пойдёт в гору. Вы же знаете какой это известный хирург.

Я рассеянно кивнула. Именно Ларрей создал первые в мире подвижные отряды, так называемые «ambulance volante» (летучие помощники), для оказания первой медицинской помощи на поле боя и эвакуации раненых в полевые госпитали.

Прибытие такого человека могло означало очень многое. Как минимум, сбор военных медиков и подготовку к приёму раненых. Надо было срочно рассказать об этом Павлу Матвеевичу.

– Ну так что вы скажете, пани баронесса? – не отставал господин Довнарович.

– Мне нужно подумать. – Казимир Юрьевич довольно кивнул, приняв мою задумчивость за колебание.

– Сани и сопровождение будут готовы для вас в любой момент. Просто дайте знать пану Гловня, что решились.

На это уточнение я чуть дёрнулась, но постаралась скрыть досаду и недовольство. Господин Рубановский, как всегда, оказался прав.

Вернувшись к семейному диванчику, через несколько минут сказалась уставшей. Негодование только нарастало. Маскарад, и так с самого начала не вызывавший радости, стал откровенно раздражать. Кроме того, «провидец» тоже куда-то исчез. Стало ясно что поговорить не удастся. Да и свои возможные два танца мы уже исчерпали.

– А я говорила тебе, Луиза, незачем так себя изводить. В госпитале можно и пореже бывать. Только если нужда какая, да и пораньше возвращаться, чай не одна там на службе. Могли бы уж сделать уступку барышне, – высказала с раздражением Екатерина Петровна в карете, – были бы тогда силы на общество.

Я решила промолчать. Такой разговор затевался уже не единожды. Ни к чему хорошему он никогда не приводил. «Бабушка» просто не осознавала последствий подобных «уступок» для первой женщины-лекаря.

Уже в доме, когда все разошлись по своим комнатам, я, переодевшись постучала к Екатерине Петровне. Мне нужно было как-то донести до неё мысль отказать князю Гловня от дома.

Естественно, понимания у «бабушки» я не нашла. Мне было безапелляционно заявлено, чтобы я не лезла в это, и не смела науськивать на подобную глупость Марию. Любые доводы обзывались «ерундой». В конце госпожа Гурская потребовала выбросить эту мысль из головы и более не поминать подобное при ней, а лучше разобраться в своей двусмысленной ситуации с Павлом Матвеевичем.

С Марией говорить о князе даже не имело смысла. Воспитанная в строгости, она не пойдёт против воли матери. Конечно, если бы он был ей изначально противен, Екатерина Петровна не дала бы согласия на ухаживания… но этот вопрос уже обсуждался, и «милая тётушка» не высказала неприязни в его адрес.

Первого числа нового, одна тысяча восемьсот двенадцатого года, на которое для меня выпадал выходной, с утра нам наносили поздравительные визиты. Прибыл и князь. Оставаясь неприлично долго он выказывал знаки внимания «тётушке» … но Екатерина Петровна, которая старательно «бдила» моё неучастие, заметила излишний немой интерес Петра Ивановича к моей персоне. Находясь возле Марии, он слишком часто останавливал на мне свой взгляд.

Я же всё время старательно его не замечала, общаясь с гостями. «Бабушка» всё сильнее мрачнела, но никаких вопросов не задавала.

Наконец появился и Павел Матвеевич. Передав «чайную повинность» Марии, смогла перейти к окну, «отвлечься вышивкой», в коей «провидец» помогал мне, распутывая нитки, создавая видимость воздаяния приличиям.

Полушёпотом поведала ему о приезде Ларрея в Варшаву и своих выводах на эту тему.

– Госпожа баронесса, а с чего это Казимир Довнарович решил раскрыть вам такие сведения? – удивился господин Рубановский.

– Дело в том, – раздражаясь ответила я, – что он предложил мне место лекаря в Варшавском госпитале, а в перспективе и докторский патент.

– Почему он рассчитывал, что вы этим заинтересуетесь? – изумился мужчина.

– Обещал беспрепятственное возвращение баронства моим «родителям» и деньги на его восстановление. – сказала, старательно разглаживая вышитый лепесток.

– Мда… весьма щедро. И что вы ответили?

– Что подумаю… Кстати, своё решение, мне предложили сообщить князю, который и обеспечит поездку.

– Интересно девки пляшут… – недовольно пробормотал «провидец» оглядываясь на него.

Через четверть часа «провидец» попрощался и ушёл. Князь Гловня покинул нас после обеда, всё так же пытаясь задержать мой взгляд.

Несколько дней спустя, на Крещение[160], вернувшись из госпиталя поздно, обнаружила у себя в комнате поджидающую меня Екатерину Петровну.

– Сегодня у нас был с визитом господин Довнарович, просил разрешения ухаживать за тобой.

– Надеюсь вы ему отказали?

– Во-первых он отличная партия! Во-вторых, твой Рубановский так до сих пор и не сделал тебе предложения. Уже три месяца он ходит вокруг тебя, как кот вокруг сметаны. Распугивает перспективных женихов и портит твою репутацию!

– Вы считаете, что пан Казимир даст мне здесь работать? – спросила нервно рассмеявшись. – Боюсь из-за приближающейся войны, я интересна пану только в качестве лекаря. А когда всё начнётся, пользуясь положением жениха, не даст отправиться с госпиталем, заставив остаться в оккупации. Он уже предлагал мне уехать в Варшаву.

– Ты считаешь лягушатники посмеют напасть? – и вдруг осознав услышанное, вскинулась Екатерина Петровна, – как в Варшаву?!

– «Бабушка», к нам каждый день поступают раненые в нападениях. Конечно, обывателям говорят, что это разбойники балуют… но что-то слишком много их развелось последнее время недалеко от границы. И даже посланные на их поимку регулярные войска не очень-то справляются. Да и зачем простым бандитам курьеры-адъютанты из штаба армии или службы губернатора? Денег при них мало, лошади государственные… чего на них нападать?.. А по поводу Варшавы… меня хотят заполучить во французский госпиталь, а не то, что вы подумали. Предполагаю, ради этого и было предложено ухаживание.

Екатерина Петровна надолго задумалась. А потом ушла, напомнив не опаздывать на ужин. «Проверив» все виды сделанных разнообразных заготовок, она разрешила их употребление и нам. Потому зимний стол радовал всевозможными разносолами.

Через неделю, рано по утру, когда я садилась в сани, дабы ехать в госпиталь. Неожиданно к воротам подошёл плачущий подросток. Бухнувшись передо мной на колени, он старательно удерживал меня за шинель умаляя спасти его матушку. Они жили в ближайшей деревне по дороге на Вильно. Если поторопиться, то за четверть часа доберёмся. Парнишка смотрел на меня полным слёз взглядом, размазывая по лицу сопли пополам с грязью.

Глубоко выдохнув, кликнула Ефимку, что бы тот предупредил господина Сушинского о моём опоздании. Подросток уселся на облучок к Егору, показывать дорогу.

Сани зимой гораздо удобнее кареты, которая только по зачищенным от снега городским улицам и сможет спокойно передвигаться. Тёплый медвежий полог удобно скрывал от холода, хотя видно ничего не было. Чувствовала себя как бабочка в коконе. Зато тепло и не дует!

Через четверть часа мы неожиданно остановились, но почему-то «охотник» не подошёл доставать меня из этой меховой люльки. Послышался шум, вскрики. Полог откинулся и передо мной предстала весьма печальная картина.

Егор, с окровавленной головой валялся на снегу. Вокруг стояло около полутора десятков вооружённых людей во главе с господином Довнаровичем.

– Что это значит, уважаемый пан?

– Я устал ждать вашего согласия, пани баронесса. Эти люди доставят вас в новый дом. Для всех, вы просто уехали к родителям, устав от плохого к вам отношения мужланов.

– Уехала, не попрощавшись с роднёй? Без вещей? Никто в это не поверит!

– Ну почему же, чуть позже им передадут от вас письмо. Как неожиданно приехали, так же и уедете…

– Меня будут искать и вас сразу заподозрят.

– А при чём тут я? Я всё время провёл в своём доме с кучей свидетелей! Хорошей дороги пани. Чуть дальше пересядете в другие сани, там для вас подготовлена одежда в дорогу.

– Могу я осмотреть своего человека, ему может быть нужна помощь.

– Езжайте пани баронесса, ему уже ничего не нужно, – ответил мужчина, взлетая в седло и направляясь обратно в город. Часть людей двинулась с ним, а пятеро гайдуков[161] остались сопровождать «уворованную».

Укрыв меня обратно пологом, один из них взялся за вожжи, а другие взобрались в сёдла. Я притихла, укутавшись и старательно обдумывала своё положение и получится ли сбежать.

Ехали совершенно спокойно, не напрягая лошадей, кажется, даже и не думая о возможной погоне. По идее, начнут беспокоиться обо мне не раньше обеда, пока соберутся, пока выедут…да и поймут, в какую сторону увозили… преимущество у похитителей солидное.

Через пару часов мы подъехали к небольшому хутору, прямо рядом с дорогой. У крайнего дома стоял дормез на полозьях и погруженными на него сундуками. Подготовился пан Казимир основательно.

Мне предложили зайти в хату и немного обождать, объявив, что через полчаса отправимся дальше. Прислонившись к ещё тёплой печке, задремала, но неожиданно услышала свист и гиканье. Раздались крики… прозвучал выстрел… странно что только один. Через пузырь в окне ничего было не разглядеть, потому осторожно вышла в сени и встала у приоткрытой двери.

Пара похитителей лежали на снегу с ножами в груди. Третий, припадая на раненую ногу стоял посредине двора, выставив вперед палаш[162]. Огнестрел валялся рядом, у его ног. Оставшихся двоих видно нигде не было.

– Барышня, сидите покудова в хате. Мы сейчас всё тут закончим, и сможем домой вас сопроводить, – в дверях конюшни я заметила невысокого татарина, что стоял, направив на раненого гайдука пистолет. Ещё несколько человек виднелись за деревьями и забором.

В этот момент на дороге показались всадники. Выдохнула, увидев в первых рядах Павла Матвеевича. Соскочив с лошади, он бросился к двери. Но тут краем глаза я заметила сбоку поленницы силуэт одного из похитителей. Тот, присев целился в «провидца». Не раздумывая, вытащила из муфты кольт, который всё это время сжимала в руке и выстрелила. С другой стороны двора послышался ещё один вскрик.

– Всё-таки взяла его с собой, почему же раньше в них не стреляла? – господин Рубановский остановился, когда увидел появившееся в моей руке оружие, а сейчас медленно приближался.

– По началу их было слишком много, пуль всё равно бы не хватило, а потом… сложно стрелять в человека… думала попробовать убежать ночью, в трактире.

– Какая же ты умница, что не испугалась, – прошептал он, приблизившись вплотную и убрал локон, выбившийся из-под шляпки. Потом неожиданно обнял и поцеловал с каким-то отчаянием прижимая к себе.

– Екатерина Петровна уже давно ждёт, когда ты решишься наконец просить моей руки, – прошептала, пряча пылающее лицо в меховом тулупе «провидца».

После этих слов он неожиданно напрягся и отпустил меня. Неужели у него в будущем осталась супруга?

– Вы не свободны Павел Матвеевич? – спросила отстранившись, севшим от волнения голосом и подняла на него взгляд, которого он почему-то избегал.

– Анна Викторовна, – выдохнул тяжко, – это для других я Рубановский… вы же знаете моё настоящее происхождение и историю. Я вижу, как аристократы трепетно относятся к таким вещам. Боялся, что вы посчитаете оскорбительным для себя даже возможность моих ухаживаний. – устало произнёс, прикрыв глаза.

– Вы дурак, сударь! – прошипела я, ударив его от злости кулачком в грудь. Потом ещё и ещё раз, стараясь сдержать злые слёзы. – Так! Думать! Обо мне!

– Всё, всё… успокойся, – шептал, прижимая меня к себе мужчина, – ручки поранишь.

Меня душили рыдания. Кажется, накатила запоздавшая истерика. Сколько мы так стояли – не знаю. Наконец мы услышали шум вдалеке, к хутору приближались ещё всадники. Пришлось отойти друг от друга на приличествующее расстояние.

– Как вы нашли меня?

– Это всё Ахмед, прислал в больницу гонца с рассказом о твоём похищении, пока послали в госпиталь, где должны были собирать отряд… да за мной отправили человека. Татарин очень был встревожен за тебя, поэтому с друзьями поскакал на перехват.

– Хм… Ахмед… Не знаю такого…

– Как же. Ты же на днях его жену спасла. Доктор сказал, про двоих мальчишек.

– Ну да… Был недавно вызов, близнецы пуповинами друг друга обвязали. Ночью пришлось ехать. Хотя… отца я и не помню, с ним Арнольд Викторович общался.

– Вот это он и есть. Возвращались они откуда-то, промёрзли, да в первом же кабаке и остановились согреться. И тут услышали, как какой-то парнишка похвалялся друзьям, что помог барышню «скрасть». Посмеялся… Но как услышал, что та барышня – лекарка городская… тут же парня в оборот взял, да в больницу человека послал. Сам я только собрался с мужиками по делам отъехать, прискакал Недзвецкий, требовал срочно с ним в погоню отправляться. Когда же объяснил в чём дело… уже сам с трудом нас догонял.

– А где же он? – с интересом оглянулась я вокруг.

– На дороге с Егором остался.

– Егор… – слёзы опять полились из моих глаз.

– Тихо, тихо… жив твой «лесовик», жив. Только голову разбили. Крови на снег, конечно, сильно натекло, но мороз быстро её остановил. Витольд Христианович с ним остался, обещался, что выживет.

– Слава Господу, – выдохнула я, тихонько перекрестившись, – мне Довнарович заявил, что он мёртв. Уж и думать о том боялась.

– Так это его «заслуга» …

К нам подбежал поручик Велецкий, командовавший приехавшим отрядом. Поздоровавшись и найдя меня в здравии, поспешил к группе татар, что стояли посреди двора, рядом с уложенными в рядок гайдуками.

Павел Матвеевич тоже отправился туда, заставив меня вернуться в хату и подождать немного, пока он организует сани и сможет отправить обратно в город.

К вечеру под охраной, я наконец была доставлена домой. Семён Матвеевич передал с вестовым, что даёт мне несколько дней прийти в себя от происшествия.

К счастью, никто ни о чём не догадывался. Решила сегодня семью не тревожить и поужинав вместе с ними, отправилась спать.

Поутру нас посетил полицеймейстер. Я бы предпочла побеседовать с ним приватно, но Екатерина Петровна возмутилась и потребовала своего присутствия. Вот мне и пришлось всё рассказывать под причитания Марии и сердечные капли «бабушки».

Выслушав всю историю, начиная с предложения на новогоднем маскараде и заканчивая моим похищением, майор Гельман долго молчал, давая выговорится Екатерине Петровне, которая хотела, чтобы «небо их всех покарало».

Тут к чаю, и Павел Матвеевич подоспел, приняв эстафету выслушивать «бабушкино» негодование. Хотя он был с ней во всём согласен, и с удовольствием «подпевал».

– Не знаю, сможем ли обвинить пана Довнаровича, – наконец заговорил Христофор Всеволодович, – боюсь, кроме барышни никто подтвердить его участие не сможет. Мои люди расспрашивали вчера. Приличное общество уважаемых людей утверждает, что он неотлучно был с ними. Тех, кто вёз баронессу, всех убили, вот жеж… нет бы хоть одного оставить для допросу. А тут его слово против вашего, и не одного свидетеля.

– А как же паренёк, что их выманил из города, его же к вам доставили, – встрепенулся господин Рубановский.

– Тут такое дело… – поник майор, – утром его нашли в камере, мёртвым. Потравили мальца чем-то. В ужин кажись добавили.

Эта новость заставила всех скрестить недовольные взгляды на полицеймейстере.

– И… вы собираетесь это всё оставить как есть? – возмутился «провидец».

– Барышню вернули… похитители убиты… дело закрыто. – тяжело выдохнут майор.

– Спасибо что посетили нас, Христофор Всеволодович. – холодно заявила Екатерина Петровна вставая. – У вас, наверняка, много дел.

– Да, да… конечно. – поднимаясь смутился майор Гельман, поняв, что тут ему более не рады.

После ухода полицеймейстера, Екатерина Петровна выжидательно уставилась на Павла Матвеевича, явно надеясь в «тихой семейной обстановке» накричать на меня за то, что вчера не удосужилась ничего ей рассказать.

Правда господин Рубановский не доставил ей такого удовольствия. Он попросил о возможности побеседовать с «бабушкой» наедине. Мы с Марией сразу же удалились, но при этом остались подслушивать у приоткрытой двери, надеясь, что бури сегодня не будет.

– Говорите, молодой человек, но учтите, у меня нет сил для пустых разговоров.

– Екатерина Петровна, вы, наверное, видели моё отношение к мадмуазель Луизе.

– Да уж кто только не видел. – прищурившись заявила она. – Вы вконец испортили ей репутацию…

– Я не смел надеяться… но сегодня… чуть её не потеряв, понял…

– Вы хотите просить её руки? Но ведь родителей её тут нет. Может быть, они имеют какие-то другие планы в отношении Луизы. – заявила язвительно. – Да и о размере её приданного вы должны быть осведомлены, оно небольшое.

– Будьте покойны, мне всё известно и о приданном, и о состоянии дел барона. Я уверен, что смогу достойно обеспечить будущую супругу. – он перевёл дыхание и продолжил. – Но прежде, чем объясниться с баронессой, я должен поговорить со своими родителями. Зная их к ней расположение, думаю, будут рады навестить вас для сговора. Они прибывают в пятницу из имения.

– Тогда ждём вас на обед в субботу.

Павел Матвеевич встал, чтобы раскланяться, а мы с Марией, которая с восторгом и нескрываемым желанием высказаться, смотрела на меня, убежали наверх, в её комнату, пошушукаться.

Где-то через пол часа «бабушка» послала за нами Степаниду. Она расположилась в гостиной, держа в руке почти пустой бокал с хересом. Долго многозначительно молчала, потом наконец произнесла:

– Ну что ж, Луиза… Павел Матвеевич намерен просить твоей руки. Надо было бы наказать тебя… да уж не могу с такой-то радости. Пожалуй, после Сретения[163] сделаем объявление о помолвке. Но епитимью[164] я для тебя у батюшки потребую… а там и свадьбу сыграем, как раз на Покров[165].

Тут я хотела возмутиться… какая свадьба в октябре, когда летом война начнётся! Но вовремя себя одёрнула. Екатерина Петровна мой порыв заметила, хотя сделала какие-то свои выводы и улыбнулась.

– Тебе же милая внучка, вскоре надлежит с отцом Феофаном разговор держать, да подготовиться к переходу в православие. Сбудутся наконец его слова, – перекрестилась она, повернувшись к киоту[166].

Мне оставалось только сохранять покорно-смущенное выражение на челе.

«Бабушкино» лицо неожиданно сделалось очень серьёзным и каким-то печальным.

– Луиза, ты иди к себе, мне нужно с Марией поговорить.

Я с удовольствием сбежала, понимая, что предмет неожиданного разговора будет «тётушке» очень неприятен. Надеюсь, её симпатия к князю не переросла в сердечную привязанность. Хотя я и не рассказала утром при ней о роли Петра Ивановича во всём произошедшем, но боюсь Екатерина Петровна, после попытки моего похищения молчать об этом не будет, учитывая невозможность добиться наказания для пана Довнаровича.

Позже я пыталась поговорить с Марией, но она за весь день так и не вышла из своей комнаты, а дверь была постоянно заперта. Надеюсь, «тётушка» не будет считать виновной меня.

Пару дней она пряталась, но после громкого недовольства, высказанного «бабушкой», наконец появилась за завтраком. Мария была бледна, и даже уже не плакала. Глаза были спокойны, но пусты.

После чая мне удалось поговорить с ней. Оказывается, она боялась выходить ко мне, считая себя виновной в моих бедах. Вдосталь поплакав обнимаясь на диване, решили никогда более этого не поминать.

А вот в субботу с утра творился настоящий цирк. К обеду ожидали родителей Павла Матвеевича, но к тому-же прибыл отец Феофан, уведший меня в гостиную и просвещая в вопросах перехода в православную веру.

Оказалось, лютеране, как и другие протестанты, не перекрещиваются, а принимаются в православие вторым чином, то есть через миропомазание, поскольку такого Таинства у них нет. И этот вопрос меня немного напрягал. Я хотела признаться батюшке, что уже провославная!

Решила успокоиться и поначалу обсудить этот вопрос с «провидцем», а не принимать поспешных решений. Через несколько часов они пожалуют, а пока я могу, сославшись на это убежать к себе в комнату «готовиться».

Матвей Львович с Анастасией Георгиевной приехали ровно в два по полудни. А через пол часа, и Павел Матвеевич пожаловал. Вся церемония встречи и сговора прошли как во сне. Я просто сидела за столом и глупо улыбалась, изредка бросая взгляд на сияющего Рубановского-младшего.

Наконец нас вывели из-за стола поставив на колени, и благословили иконой Богоматери, которую Екатерина Петровна торжественно достала из киота.

Когда же нам дали возможность спокойно поговорить отойдя к окну, мы долго не могли промолвить и слова.

– Мне сказали, что теперь я могу заказать нам кольца, – наконец разрушил он молчание.

– А я не знаю, что мне делать с крещением. Я ведь уже православная. Как сказать об этом батюшке, не придумаю никак.

– А вы знаете, Ан… Луиза… я ведь могу теперь так вас называть? – спросил он, улыбнувшись, – Вы ведь родитесь и креститесь только через сорок лет. Поэтому, я думаю, вполне можете принять миропомазание ещё раз, чтобы в вашей душе наступил мир.

– А вы крещены? – вдруг вспомнив реалии его времени усомнилась я.

– Да, уже после выписки из «пенатов» вашего батюшки сходил в храм и крестился. Незадолго до ухода на ваши поиски. Не волнуйтесь.

– Вы ведь понимаете, что свадьбу в октябре мы так и не сможем сыграть, – спросил мужчина после долгого молчания, в течении которого мы так и стояли у окна держась за руки и просто смотря друг на друга.

– Да, в тот момент нам всем будет как-то не до свадеб, – горько усмехнулась я.

– Хотя… думаю Красная Горка[167] тринадцатого года тоже вполне неплохое время… – сказал он улыбнувшись.

После недавних событий жизнь значительно изменилась. И нет, дело было совершенно не в помолвке и обручении, которое, кстати, состоялось на Сретение, как и обещала «бабушка». Под благословение священника мы надели друг другу золотые кольца, внутри которых были выгравлены наши инициалы и дата – второе февраля 1812 года.

От «свадебной корзины»[168] и розовой бумаги[169] я попросила пока воздержаться, поэтому жених подарил мне только красивый букет и небольшое кольцо с бирюзой. По всеобщей договорённости обязательные подарки семьям и брачующимся будем делать уже ближе к свадьбе, которую все ожидали по осени. Но, а мы знали, что раньше весны она не случится.

Честно говоря, Павел Матвеевич вообще сначала с трудом входил в подобные обсуждения, отговариваясь незнанием предмета. Но в последствии признался мне, что предстоящая война – дело непредсказуемое, и вполне может оказаться, что я «овдовею», даже не вступив в «замужество».

По его словам, он сделал необходимые распоряжения, и часть принадлежащего ему капитала, «работающая» в семейных предприятиях достанется мне в наследство, если с ним что-либо случится. На все мои возмущения и попытки отказаться, только как-то нежно улыбался.

Изменения же «настигли» после, когда наконец разрешили вернуться к работе в госпитале. Как мне в последствии стало известно, состоялся целый «консилиум[170]», посвящённый моей охране. Сначала Семён Матвеевич настаивал, что выделит людей из приставленных к госпиталю «инвалидов»[171], которые смогут сопровождать меня по дороге в госпиталь и обратно. Но по настоянию жениха, ко мне приставили небольшую команду татар, тех самых, что участвовали в моём освобождении.

Они постоянно сменялись, и как поняла, их было человек восемь-десять. Двое неотступно следовали со мной, даже в больнице, предварительно проверяя комнату, прежде чем разрешая мне туда зайти. Такие «строгости» появились после продолжительной беседы охранников с Павлом Матвеевич.

Ещё двое незаметно следовали обычно на улице, но в некотором отдалении. Я их заметила только, когда уже запомнила лица всех своих «охранителей». Время от времени, они немного менялись. То появлялись, то исчезали усы и бороды, сменялась одежда и головные уборы.

Удивительно, но с моими девочками, что продолжали обучения татары держались невозмутимо, не реагируя даже на их попытки «построить глазки» и заигрывания. Чаще всего их взгляд вообще проходил сквозь помощниц, как будто тех и вообще не было рядом.

Егор выздоравливал очень тяжело. Поначалу, он долго не приходил в себя. Когда же через неделю, его хотели уже в таком виде увозить обратно в имение, на попечение родителей, «провидец» решил навестить его вместе со мной. Павел Матвеевич неожиданно попросил оставить его с ним наедине, а минут через десять заявил, открыв дверь, что «охотник» открыл глаза. Что именно произошло за закрытыми дверьми – осталось тайной.

После этого Егор пошёл на поправку, не так быстро, как хотелось бы, но выздоравливал. За ним постоянно присматривал знаменитый на весь госпиталь младший чин, после успешной операции по восстановлению кости, того решили ненадолго задержать и посмотреть, как будет проходить выздоровление. Солдат очень стеснялся такого внимания и старался быть чем-то полезен.

Знающие о произошедшем с Егором несколько человек из персонала больницы, стали поглядывать на моего жениха с интересом, но тот умело избегал «ловушек».

Предшествующее перед Великим Постом время в церквях начинались недели притч[172], а в свете – возможные последние званные вечера и обеды. Так как после Прощёного воскресенья[173] грядёт поприще Святой Четыредесятницы. В Чистый понедельник[174], так и вообще ничего есть было не положено.

После оглашения я могла больше времени в свете проводить с Павлом Матвеевич и даже не обязана была соглашаться на приглашения на танцы. Общество наконец, по словам жениха «выдохнуло» и прекратило шептаться на наш счёт. Мы выпали из списка «вакансий» и смогли наконец понаблюдать за «брачной ярмаркой» со стороны.

Обидно было только за Марию, на которую стали немного коситься, когда узнали, что после нескольких недель ухаживания князю было отказано от дома. Никто из посвящённых, естественно, о подробностях не распространялся.

На одном из таких вечеров у губернатора мы познакомились с четой Долгоруковых. Они недавно поженились и возвращались из путешествия. Граф Толстой уговорил их немного задержаться, так как к началу марта немного потеплело и дороги соответственно превращались в непролазную грязь, иногда слегка подмерзая.

Василий Васильевич Долгоруков только недавно, ради невесты оставил военную службу и получил чин камер-юнкера по придворному ведомству. Его молодая супруга, княгиня Варвара Сергеевна в девичестве княжна Гагарина, после смерти обоих родителей училась в Екатерининском институте, под попечением императрицы Марии Фёдоровны. Окончив в 1811 году курс с золотым шифром[175] большой величины, чем очень гордилась, была пожалована во фрейлины, но очень быстро вышла замуж. Этому поспособствовали родственники со стороны её матери – Голицыны.

Княгиня Долгорукова оказалась очень красива. Особенно выделялась её чёрная коса, уложенная на манер короны и украшенная драгоценными камнями под видом цветов. Сама же она была бледна, но старательно держала лицо, хотя было заметно, что светский вечер её немного напрягает. Предполагаю, молодую женщину мучал ранний токсикоз.

Когда нас представили, предложила подышать воздухом у окна, и уведя рекомендовала попросить приготовить травяной настой, дабы облегчить её состояние. Мы разговорились и спустя время ощутили взаимную дружескую симпатию. Варвара Сергеевна оказалась очень удивлена, найдя в моём лице лекаря. Она слышала в столице историю о том, что какая-то барышня сдавала экзамены, хотя многие считали это за анекдот. Она же думала, что той предложили место в Петербурге или в Москве, но никак ни где-то на задворках империи.

Княгиню Долгорукову очень занимали мои врачебные будни, и она с удовольствием расспрашивала о любопытных случаях и курьёзах. Особо её интересовало, как мне работается в госпитале, полном мужчин, а тем более офицеров…

После Прощенного Воскресенья, пришедшегося на первое марта, я несколько раз побывала по приглашению губернатора у них в доме, где осматривала княгиню, найдя течение беременности вполне удовлетворительным. Та даже предлагала сопровождать её в столицу, где она была готова поспособствовать моей карьере. Но мне приходилось ласково, но настойчиво отказываться, что весьма печалило Варвару Сергеевну.

На само же Воскресенье получила небольшой бочонок мёда – раненый бортник наконец начал вставать. Я, честно говоря уже думала, что он не выкарабкается, жар не отпускал его почти седмицу. Жена его, обливаясь слезами, выполняла все мои требования, но постоянно отправляла ко мне сына, спрашивая, стоит ли уже посылать за батюшкой. Я испробовала на нём все природные «антибиотики», что смог вспомнить Павел Матвеевич… и то-ли помогло лечение, то-ли вопреки ему, но мужчина пришёл в себя и стал постепенно поправляться, чем привёл всех в неописуемый восторг.

Великий Пост для меня на удивление проходил тоже очень тихо. Однако прибавил забот графу Толстому, на чьё попечительство внезапно была оставлена княгиня, так как князь Василий Васильевич, получив неожиданное известие о смерти отца, скончавшегося от апоплексического удара, поспешил в столицу верхом. Варвара Сергеевна же должна была позже, как позволят дороги и погода, отправиться в след, в сопровождении присланных за ней людей.

Екатерина Петровна решила встретить Пасху в имении, тем более она не была там более полугода, зная о делах только из отчётов управляющего. Ехать решили в пятницу, перед Вербным Воскресеньем[176], чтобы присутствовать на праздничной службе у отца Феофана.

Поместье встретило радостным шумом и гомоном. Этому был не особо рад Непоседа, которому придётся заново завоёвывать авторитет среди местной живности. Но он старательно этого не выказывал, посматривая вокруг презрительно.

Павел Матвеевич обещался нанести визит на Пасху, оставив родителей в обществе старшего брата, которому периодически пеняла маменька, ибо тот всё ещё не нашёл себе невесту. Чем она и была теперь весьма озабочена.

Егор вернулся вместе с нами, очень опечаленный, что смещён с места моего личного охранника. Я успокаивала его, что как только его состояние позволит, он сможет вернуться на облучок моей брички. В городе все и так считают его чуть ли не денщиком, положенным мне.

Часть отряда «моих» татар выехала в имение заранее, имея с собой письмо хозяйки, и с её позволения осмотрели дом и прилегающие места. Вся группа разместилась в выделенном для них флигеле и часто даже пугали дворовых, появляясь и исчезая совершенно незаметно.

Несколько дней объезжая знакомых с визитами, пришлось добиваться, чтобы они оставались в передних, пресекая их настрой сопровождать меня даже в гостиных, куда они стремились, старательно пытаясь стать моей тенью. Пару раз случились афронты, когда они не пустили гостей в дом, в наше отсутствие. Пришлось извиняться перед неудавшимися визитёрами. Охранники ссылались на чёткие указания Павла Матвеевича. Я же оставила в памяти, отвоевать себе свободу.

Через неделю, ещё перед рассветом к нам прискакал посыльный от губернатора. Варвара Сергеевна, уже выехавшая из Могилёва, внезапно вернулась, обнаружив у себя неожиданно кровотечение. Арнольд Викторович, осмотревший её, так же просил меня срочно прибыть.

Быстро собралась и с пятёркой отряда своего татарского охранения отправилась в путь. Двое оставались в имении, а троица выехала заранее, проверить дорогу.

Покинула поместье с рассветом, решив ехать на Ветре, так было намного быстрее. Старались передвигаться, быстро сменяя рысь и галоп. А недалеко от реки ненадолго остановились дать роздых лошадям.

И тут я почувствовала знакомый озноб… В нескольких шагах от меня находился перелесок, затянутый пеленой тумана, который как будто притягивал. Перед деревьями он стелился по земле, и только в подлеске поднимался почти к кронам.

Сердце загрохотало в ушах. Вспомнились события десятимесячной давности, будто случившиеся вчера.

Что будет, если я войду сейчас в него? Вернусь ли обратно к родным? Появилось щемящее желание пройти сквозь этот туман и опять увидеть родителей и братьев. Мне стало казаться, что я слышу голос папá, зовущего меня по имени.

Но как же «бабушка» и «тётушка»? А Павел Матвеевич? Да и всё чего смогла добиться за это время…

Зовущие голоса, казалось приблизились…

Выдохнув, и отбросив всякие размышления, резко послала Ветра вперёд!

Чарльз Фредерик Уорт (1825–1895) – французский модельер английского происхождения.

К 1867 году кринолины теряют популярность, и очередной модный силуэт предложил ни кто иной, как Ворт. Легенда гласит, что однажды модельер заметил, как уборщица во время работы подобрала свою длинную юбку и заколола сзади, чтобы та не мешала. Так на свет родились платья с турнюром – те самые, с оттопыренной филейной частью, поднятой выше линии талии. Турнюр создавался с помощью специальной подушечки или конструкции, спрятанной под юбку. Благодаря сочетанию корсета и турнюра, силуэт женщины приобретал своеобразный лебединый изгиб, который служил одновременно и источником восхищения, и предметом карикатур. Некоторые турнюры были столь велики, что дамы прятали в них маленькую табуреточку, на которой при случае можно было отдохнуть.

Теодор Герман Мейнерт (1833–1892) – австрийский и немецкий психиатр, невропатолог. Был одним из наставников З. Фрейда и В. П. Сербского. Специалист по анатомии и физиологии мозга.

Убийство российского императора Александра II произошло 1 (13) марта 1881 года. Он был убит в результате нападения, осуществлённого несколькими членами организации «Народная воля» в Санкт-Петербурге на набережной Екатерининского канала с помощью самодельных метательных снарядов.

Наполеон Бонапарт родился на Корсике, французский начал изучать с восьми лет, и потом всю свою жизнь говорил с сильным итальянским акцентом.

10 января 1870 года в Париже принц Пьер Наполеон Бонапарт без объяснений застрелил журналиста Виктора Нуара, секунданта оппозиционного издателя Анри Рошфора. Это вызвало возмущение в обществе и усилило недовольство династией Бонапартов.

Крымская война 1853-1856

Отмена крепостного права в России, также известная как Крестьянская реформа – упразднившая крепостное право в России. Явилась первой по времени и наиболее значимой из «великих реформ» Александра II; провозглашена Манифестом об отмене крепостного права от 19 февраля (3 марта) 1861 года.

Элизабет Блэкуэлл (1821–1910) – первая женщина, получившая высшее медицинское образование. 23 января 1849 года она стала первой женщиной, достигшей степени доктора медицины в Соединенных Штатах.

В 1830 году француз Шарль Пелье дорабатывает нижнюю луку сделав её подвижной, повторяющей изгиб левой ноги всадницы. Этот механизм позволил легче преодолевать препятствия в дамском седле. Усовершенствование придало дамскому седлу его сегодняшний вид и высокую степень безопасности. В 1870 году появилась балансировочная подпруга, обеспечивающая большую устойчивость седла, безопасное стремя, раскрывающееся и высвобождающее ногу всадницы при падении, а также механизм замка, высвобождающий путлище при падении всадницы.

Прабабушка

Луи Пастер (1822–1895) – франц. микробиолог и химик, основоположник совр. микробиологии и иммунологии. Поиски средств борьбы с болезнями привели его к разработке метода искусств. ослабления патогенных микроорганизмов и созданию на его основе «живых» вакцин для борьбы с сибирской язвой, краснухой свиней и бешенством. Автор первых методов иммунопрофилактики и иммунотерапии инфекц. болезней, заложивший основы представлений об искусств. иммунитете. Его имя широко известно благодаря созданной им и названной позже в его честь технологии пастеризации.

Николай Иванович Пирогов (1810–1881) – русский хирург и учёный-анатом, естествоиспытатель и педагог, профессор, создатель первого атласа топографической анатомии, основоположник русской военно-полевой хирургии, основатель русской школы анестезии.

Рудольф Лейкарт (1822–1898) – основатель паразитологии

Дети, кухня, церковь, платье

Первый цилиндр был изготовлен торговцем шляпами Джоном Гетерингтоном в 1797 году, однако популярность цилиндры обрели только в 1820.

Здравствуйте бабушка!

тётушка

Отличительной чертой стиля ампир является завышенная талия и глубокое декольте. Было введено в моду Жозефиной Бонапарте.

Жирандоль – большой фигурный подсвечник для нескольких свечей.

Стол-сороконожка – стол трансформер начала XIX века с круглой столешницей в собранном состоянии. Такой стол во время приёма гостей раздвигали, а столешницу дополняли необходимым количеством вкладышей.

Гильотина

По указу Наполеона похищают молодого наследника Бурбрнов – Луи Антуана Энгиенского, внука последнего принца Конде, и после быстрого, впопыхах организованного суда расстреливают во рве Венсеннского замка и там же хоронят. Совершить это удалось после похищения возлюбленной герцога, её увезли в приграничный город Бельфор. Герцог вскоре получил письмо от возлюбленной, подделанное людьми Бонапарта, в котором она якобы умоляла спасти её из плена. Герцог немедленно бросился к ней на выручку, надеясь подкупить стражников и освободить даму сердца. Как только герцог Энгиенский пересёк французскую границу, он был схвачен.

Игнац Филипп Земмельвейс (1818–1865) – венгерский врач-акушер, профессор, получивший прозвище «спаситель матерей» за обнаружение причин родильной горячки. Один из основоположников асептики, внедрил в медицине практику мытья рук и инструментов хлорной водой. Вошёл в историю как выдающийся хирург-гинеколог, провёл первую в Венгрии операцию на яичниках и второе кесарево сечение. В 1865 году сорокасемилетнего Земмельвейса без его согласия, обманом госпитализировали в психиатрическую лечебницу, где через две недели он умер от побоев, нанесённых ему сотрудниками клиники.

И это только к середине 19 века.

В 1810 году Французская империя аннексировала Герцогство Ольденбург.

Казанская летняя – приходящийся на 8 (21) июля, праздник Казанской Иконы Божьей Матери.

Поле, засеянное яровыми культурами.

Русско-персидская война 1796

Павел I

Приходится на 1 (14) августа

Kilner – старейший английский бренд, созданный в 1842 году. Джон Килнер основал в Англии несколько заводов по производству стеклянной кухонной утвари и банок со стеклянной крышкой и резиновым уплотнением.

Псовый охотник, приставленный к гончим собакам.

Жёлтый мальчик – "Yellow boy" – прозвище Винчестера 1866 года выпуска.

Доезжачий – старший псарь на охоте.

Выжлятник – псовый охотник, приставленный к гончим собакам.

faisait la cour – волочиться.

В 1711 году во время одной из конных прогулок королева Анна заприметила пустырь, на котором можно было наслаждаться «беспрепятственным галопом». С тех пор скачки Аскот вошли в летний «социальный сезон» английской знати: за это время оперных фестивалей, соревнований по поло и гребле, бесконечных вечеринок в саду нужно успеть расширить круг знакомств, чтобы выгодно отдать дочерей замуж и получить членство в престижных закрытых клубах. Ежегодно собирают порядка 800 000 человек, среди которых все члены монаршей семьи Великобритании под предводительством королевы.

Зона размещения на скачках, где пребывают члены королевской семьи и её приближенные. Туда можно попасть, только имея соответствующее приглашение и членство.

Мария Ивановна Данилова (настоящая фамилия Перфильева; 1793–1810) – русская балерина, солистка императорской балетной труппы.

Луи Антуан Дюпор – французский солист балета, балетмейстер. В 1808 году бежал в Санкт-Петербург вместе с несколькими артистами. Критика писала, что он «отличался поразительной легкостью и эластичностью движений: в три прыжка он перелетал всю сцену Большого театра». Всего Луи Дюпор протанцевал на петербургской сцене 118 раз. В Петербурге Дюпор поставил несколько балетов: «Венера и Адонис, или Мщение Марса», «Севильский цирюльник», «Суд Париса», «Мелеодор и Зюлима», «Соланжская роза», дивертисмент «Праздник доброго помещика», «Трубадуры».

Граф (1839) Михаил Михайлович Сперанский (1772 – 1839) – русский общественный и государственный деятель, реформатор, законотворец. Выходец из духовного сословия, сын священника, благодаря своим способностям и трудолюбию привлёк внимание императора Александра I и, заслужив его доверие, возглавил его реформаторскую деятельность. В 1816–1819 гг. – пензенский губернатор, в 1819–1821 гг. – сибирский генерал-губернатор. При Николае I руководил работой по кодификации законодательства, заложив основы теоретического правоведения (юридической науки) в России. Участвовал в воспитании цесаревича Александра Николаевича, который через полвека возобновил либеральные реформы в России.

Мовитон – дурной тон, невоспитанность.

Выдернутые из старого чистого холста нити различной длины, употребляемые для перевязки ран.

Начало романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

О Господи, Боже мой!

Смольный институт благородных девиц (основан в 1764) – первое в России женское учебное заведение, положившее начало женскому образованию в стране. Было создано для того, чтобы «дать государству образованных женщин, хороших матерей, полезных членов семьи и общества». Название Смольный происходило от Смольного двора, построенного в 1725 году Петром I близ деревни Смольной.

Екатерина, поклонница прогрессивных идей Монтеня, Локка и Фенелона, желала учредить учебное заведение наподобие Сен-Сирского института под Парижем. По уставу дети должны были поступать в заведение не старше шестилетнего возраста и оставаться там двенадцать лет, причём с родителей бралась расписка, что они не будут требовать их назад ни под каким предлогом до истечения этого срока. Императрица надеялась, удалив детей на долгий срок от невежественной среды и вернув туда уже развитую и облагороженную девушку, способствовать смягчению нравов и создать «новую породу людей».

Ведомство учреждений императрицы Марии, супруги Павла I, которая с 2 мая 1797 приняла в своё ведение московский и петербургский воспитательные дома со всеми их заведениями. Также включает четвёртое отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии – ведомство по управлению благотворительностью в Российской империи.

Перед Отечественной войной 12 года военные чиновники в России разрабатывали проект «управляемого аэростата». Они рассчитывали построить 50 воздушных кораблей, каждый из которых сможет поднимать 40 солдат и 12000 фунтов боеприпасов. Планировалось разместить на бортах фальконеты – небольшие пушки, а в днище – специальный люк для сбрасывания «пороховых ящиков». Маневрировать данный транспорт должен был с помощью парусов. Под Москвой начали строить эти аэростаты. Но, Наполеон со своей армией уже был под Москвой. К этому времени был построен всего один экспериментальный корабль. Кутузов, готовясь к битве под Москвой, рассчитывал на эти воздушные суда. Он написал письмо графу Растопчину: «Государь император говорил мне об аэростате, который тайно готовится близ Москвы. Можно ли им будет воспользоваться, прошу мне сказать, и как его употребить удобнее». Экспериментальный аэростат летал очень плохо и, конечно, был не боеспособен. Аэростатное производство было эвакуировано, а Москва досталась французам.

Вольтер (1694–1778), настоящее имя Франсуа-Мари Аруэ. Французский философ-просветитель, поэт, прозаик, сатирик, трагик, историк и публицист.

Джонатан Свифт (1667–1745) – англо-ирландский писатель-сатирик, публицист, философ, поэт и общественный деятель, англиканский священник.

Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889) – российский литературный критик, революционер-демократ, теоретик утопического социализма, философ-материалист, публицист и писатель.

Жюль Габриель Верн (1828–1905) – французский писатель, классик приключенческой литературы, один из основоположников жанра научной фантастики, гуманист. Член Французского Географического общества. По статистике ЮНЕСКО, книги Жюля Верна занимают второе место по переводимости в мире, уступая лишь произведениям Агаты Кристи.

Эдгар Аллан По (1809–1849) – американский писатель, поэт, эссеист, литературный критик и редактор, представитель американского романтизма. Создатель формы классического детектива и жанра психологической прозы. Некоторые работы Эдгара По способствовали формированию и развитию научной фантастики, а такие черты его творчества, как иррациональность, мистицизм, обречённость, аномальность изображаемых состояний, предвосхитили литературу декадентства. Наиболее известен как автор «страшных» и мистических рассказов.

Не воспитанно. Не соответствует хорошим манерам.

Эти барышни совершенно на одно лицо!

Очаровательно.

Свобода, равенство, братство.

Прогулка.

Торжественный танец-шествие в умеренном темпе. Исполнялся, как правило, в начале балов, подчёркивая возвышенный характер праздника. В полонезе танцующие пары двигаются по установленным правилами геометрическим фигурам. Музыкальный размер танца – 3/4.

Моветон – поведение, манеры и поступки, считающиеся неподобающими, неприличными, не принятые в данном обществе.

Тет-а-тет – вдвоём, с глазу на глаз.

Голубушка.

Тётушка.

Любая дубина, найденная в лесу или изготовленная голыми руками.

Самый знаменитый разбойник Смоленщины в 30-е годы XIX века.

Дорогая

Тётушка

Не знаю, как выразить Вам свою благодарность!

Кесарево сечение

Удаление матки

Один из известных образовательных центров Нижней Саксонии

Известный немецкий хирург

Виллие, Яков Васильевич (1768–1854) – военный врач, лейб-хирург российского императорского двора. В 1808–1838 гг. президент Медико-хирургической академии.

Манифест Петра III «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» 1762 года, подтвердил особое положение дворян в обществе, отменил обязательность государственной службы для представителей «благородного сословия», провозгласив, что нет уже «той необходимости в принуждении к службе, какая до сего времени потребна была».

Герой описывает арифмометр – настольная или портативная механическая вычислительная машина, предназначенная для точного умножения и деления, а также – для сложения и вычитания. В 1674 году была создана машина Морленда. В 1709 году итальянский учёный маркиз Джованни де Полени представил свою модель арифмометра.

Француз Блез Паскаль начал создавать суммирующую машину «Паскалину» в 1642 году в возрасте 19 лет, наблюдая за работой своего отца, который был сборщиком налогов и часто выполнял долгие и утомительные расчёты. Машина Паскаля представляла собой механическое устройство в виде ящичка с многочисленными связанными одна с другой шестерёнками. Складываемые числа вводились в машину при помощи соответствующего поворота наборных колёсиков. На каждое из этих колёсиков, соответствовавших одному десятичному разряду числа, были нанесены деления от 0 до 9. При вводе числа колесики прокручивались до соответствующей цифры. Совершив полный оборот, избыток над цифрой 9 колёсико переносило на соседний разряд, сдвигая соседнее колесо на 1 позицию. Первые варианты «Паскалины» имели пять зубчатых колёс, позднее их число увеличилось до шести или даже восьми, что позволяло работать с большими числами, вплоть до 9 999 999.

Антибиотики (от древне греческого ἀντί «против» + βίος «жизнь»)

Луи Пастер (1822–1895) – французский химик и микробиолог, член Французской академии («бессмертных»; 1881). Пастер, показав микробиологическую сущность брожения и многих болезней животных и человека, стал одним из основоположников микробиологии, создателем научных основ вакцинации и вакцин против сибирской язвы, куриной холеры и бешенства. Его работы в области строения кристаллов и явления поляризации легли в основу стереохимии. Также Пастер поставил точку в многовековом споре о самозарождении некоторых форм жизни в настоящее время, опытным путём доказав невозможность этого. Его имя широко известно благодаря созданной им и названной позже в его честь технологии пастеризации.

К примеру: Johnson & Johnson – инвестиционная холдинговая компания с направленностью на медицинские и фармацевтические продукты. Занимается исследованиями и разработками, производством и продажей средств личной гигиены, фармацевтических препаратов и хирургического оборудования. Фармацевтический сегмент включает продукты в области желудочно-кишечных, гематологических, иммунологических, инфекционных заболеваний, неврологии и др. Сегмент медицинского оборудования включает продукты, распространяемые среди оптовиков, больниц и розничных продавцов. К ним относятся продукты для лечения сердечно-сосудистых заболеваний, ортопедические и неврологические препараты и др. Рыночная капитализация: 421.02 млрд

В любых платных медицинских учреждениях есть план – средний чек по пациенту. Если врач с этим чеком не справляется и не выполняет месячный план, то ему делают выговор, штрафуют или даже вообще увольняют, если это повторяется несколько раз. Каждый медицинский центр рассчитывает эту сумму специально, сколько в среднем за месяц по выручке должно выходить на врача. Для мотивации, врачам и рассказывают каждый день как важно приносить прибыль и окупать свои сумасшедшие расходы, делают им минимальный оклад и хорошую процентную ставку с каждого пациента, то есть с тех услуг, которые врач впаривает. Эта система почти ничем не отличается от какой-нибудь «Евросети» или «Связного», где точно такая же технология. У продавцов есть средний оклад и прямая мотивация продавать как можно больше, чтобы заработать процент с продаж, тогда получается интересная зарплата.

По статистическим данным по миру процент колеблется от 52 до 74.

В 1812 году Могилев представлял собой важный оборонительный центр, поскольку здесь были сосредоточены большие запасы продовольствия и фуража, амуниции и перевязочных материалов, плотов, лодок и барж для эвакуации раненых и больных на юг.

После взятия города из Могилева Наполеону был отправлен следующий донос: «Здесь было взято в плен 200 человек, из которых 18 офицеров; кроме того, 40–50 человек было убито или ранено… было взято также около 40000 русских хлебных рационов…, несколько тысяч ружей, большинство которых в плохом состоянии, а также 10000 пик и несколько тысяч фунтов пороха».

Александр I

Реальная история

Император Павел I был в Смоленске один раз: после коронации в Москве он совершил путешествие по западным губерниям и 6 мая 1797 года вместе с наследником Александром побывал в Смоленске. После чего, удовлетворенный порядком и чистотой в городе, повысил в чинах ряд смоленских чиновников. К его приезду естественно «готовились».

Эмансипе – женщина, демонстративно подчёркивающая равные с мужчинами права.

Презерватив

Василий Львович Пушкин (1766–1830) – русский поэт, дядя Александра Сергеевича Пушкина, его первый литературный наставник («Парнасский отец»). С 1797 года оставил службу в чине подполковника и занимался литературной деятельностью. Основное литературное наследие составляют эпикурейская лирика и шуточная поэзия. В русской литературе незаслуженно остался как второстепенный поэт; несмотря на это, современники отмечали его талант и яркую индивидуальность. Интерес к его наследию сохранился вплоть до XXI века. В 2013 году был открыт его Дом-музей.

Яков Васильевич Виллие (1768–1854) – военный врач, лейб-хирург российского императорского двора. В 1808–1838 гг. президент Медико-хирургической академии.

Княгиня Екатерина Фёдоровна Долгорукова (урождённая Барятинская; 1769–1849) – статс-дама, кавалерственная дама; жена генерал-поручика Василия Васильевича Долгорукова. Последовала за мужем в армию и провела зиму 1790 года в Бендерах, где ею серьезно увлёкся князь Потёмкин. Однако же, по уверениям современников, все старания князя добиться расположения молодой красавицы оказались напрасными. Она любила мужа и была известна «твердостью правил». Екатерина Долгорукова заняла первое место среди красавиц императорского двора. Соединяя с красотой ум, веселость и обворожительную любезность, она была окружена толпой поклонников. При Павле I подверглись опале и выехали за границу. В июле 1807 года они вернулись в Россию.

Франсуа-Жозеф Тальма́ (1763–1826) – французский актёр. Наполеон очень покровительствовал этому актеру, и его расположение объяснялось в значительной степени сходством, которое действительно существовало между ними. Ему приятно было видеть Тальма на сцене, можно было бы сказать, что он находил себя в нём.

Иван Иванович Мартынов – (1771–1833) русский филолог и ботаник, переводчик, педагог. С 1797 году преподавал русский язык и географию в Смольном институте. В 1803 году был назначен директором Министерства народного просвещения; содействовал учреждению Педагогического института (где читал лекции по эстетике) и многих других учебных заведений. Член Российской академии (1807), издатель литературного журнала «Муза». В 1823–1829 годах Мартынов издал 26 томов переводов греческих классиков Софокла, Гомера, Геродота, Пиндара и других.

Военный совет, который был созван 1 сентября 1812 года во время Отечественной войны Кутузовым в деревне Фили к западу от Москвы. На рассмотрение был вынесен вопрос о том, пытаться ли после поражения в Бородинском сражении дать ещё одно сражение под Москвой либо оставить город без боя.

Шарль-Луи Фредерик Дидло (1767–1837) – артист балета и балетмейстер, с 1801 по 1811 года проживавший и работавший в России.

Катерино Альбертович Ка́вос (1775–1840) – итальянский и российский композитор, дирижёр, органист и вокальный педагог. Сыграл видную роль в развитии российской культуры.

Андрей Васильевич Каратыгин (1774–1826) – русский актёр. В Санкт-Петербургской театральной школе закончил класс декламации у Ивана Дмитревского в 1794. Играл в комедиях молодых повес и щёголей. Умный и наблюдательный артист был одно время режиссёром Санкт-Петербургской русской драматической труппы. В своих записках, которые он вёл до самой своей смерти с 1794, Каратыгин ежедневно отмечал всё происходившее на русской сцене.

Между нами говоря, моя милая.

В древнегреческой и древнеримской мифологиях бог медицины.

Революционер.

Окончание стиха Василия Львовича Пушкина «Вечер».

Журфи́кс (фр. jour fixe – фиксированный день) – определённый день недели в каком-либо доме, предназначенный для регулярного приёма гостей. На журфикс приезжали без приглашения. Журфиксы устанавливали многие литераторы, не имевшие возможности держать полноценный литературный салон.

Английский клуб (Английское собрание) – первый в России джентльменский клуб, центр дворянской общественной и политической жизни. В XVIII–XIX вв. славился обедами и карточной игрой, во многом определял общественное мнение. Количество членов было ограничено, новых членов принимали по рекомендациям после тайного голосования.

Популярность

Не прилично.

Соответствует самому младшему, 14 классу в табели о рангах – Коллежский регистратор.

Так в это время назывались хирурги.

Соответствует 12 классу в табели о рангах – Губернский секретарь.

Соответствует 10 классу в табели о рангах – Коллежский секретарь.

Соответствует 8 классу в табели о рангах – Коллежский асессор.

Личное дворянство чиновник получал только с 9-го класса, а потомственное с 5-го.

Орден для награждения великих княгинь и дам высшего света, фактически второй по старшинству в иерархии орденов Российской империи. Имел две степени: «большой крест» – для особ царской крови и высших чинов придворных дам; «малый крест», или кавалерственный – для лиц женского пола из высшего дворянского сословия и жён особо отличившихся военных и чиновников. Награждённые именовались соответственно «дамами большого креста» и «кавалерственными дамами».

Екатерина Семёновна Семёнова (1786–1849) – русская актриса. В Александринском театре играла первые роли.

Маргарита Жозефина Веймер, известная как мадемуазель Жорж (m-lle George) (1787–1867) – французская трагическая актриса, любовница Наполеона и, по слухам, Александра I, гастролировала в России в 1808–1812 годах.

Мария Антоновна Нарышкина, урождённая княжна Святополк-Четвертинская (1779–1854) – фрейлина, жена обер-егермейстера Д. Л. Нарышкина, фаворитка императора Александра I.

Граф (c 1832) Александр Христофорович Бенкендорф (1782–1844) – российский государственный деятель, военачальник, генерал от кавалерии; шеф жандармов и одновременно Главный начальник III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии (1826–1844). В 1807–1808 гг. состоял при русском посольстве в Париже.

Что происходит?

Николай Иванович Пирогов (1810–1881) – русский хирург и учёный-анатом. Впервые в истории русской медицины применил гипсовую повязку, дав начало сберегательной тактике лечения ранений конечностей и избавив многих от ампутации.

Лекарство, в состав которого входит опиум, успокоительное и снотворное средство.

Граф Дмитрий Александрович Толстой (1754–1832) – могилёвский губернатор (1811–1818).

Рождественский пост. Соблюдается с 15 (28) ноября по 24 декабря (6 января).

За военными госпиталями сначала было поручено наблюдать корпусным и дивизионным докторам. Но поскольку войска постоянно меняли места дислокации, а госпиталя оставались на одном месте, контроля за последними фактически не осуществлялось. Тогда вверху приняли решение возложить контроль над госпиталями по медицинской части на губернские врачебные управы.

Хирург.

Женщины в военных госпиталях появились намного позже. Сначала была образована Крестовоздвиженская община сестёр милосердия, первое в мире женское медицинское формирование по оказанию помощи раненым во время войны, один из предшественников Международного движения Красного креста. Она была создана в связи с началом Крымской войны по инициативе профессора Пирогова. Датой основания общины принято считать праздник Воздвижения Креста Господня (14 (27) сентября 1854). Из 163 волонтерок около 110 принадлежали к привилегированным слоям общества (жены, вдовы, дочери чиновников и помещиков), около 25 были представительницами мещанства, 5 – духовенства; кроме того, было пять монашек. И уже только намного позже 14 января 1863 года император Александр II утвердил «Положение о сёстрах Крестовоздвиженской общины, назначаемых для ухода за больными в военных госпиталях» официально прикрепив их к госпиталям. А в 1879 году Общество было переименовано в «Российское общество Красного Креста» (РОКК). Почётными членами стали: сам император, все великие князья и княгини, многие высокопоставленные светские лица, представители высшего духовенства, а также знаменитые русские учёные, врачи, писатели и музыканты. Общество находилось под покровительством императрицы Марии Александровны.

Гигея (др. – греч. Ὑγιεία) – в греческой мифологии богиня здоровья. Гигиею изображали в виде молодой женщины, кормящей змею из чаши. Эти атрибуты – чаша и змея – составили современный символ медицины. Именно Гигиея дала название медицинской дисциплине гигиене.

Артемида (др. – греч. Ἄρτεμις) – в древнегреческой мифологии вечно юная богиня охоты, богиня женского целомудрия, покровительница всего живого на Земле, дающая счастье в браке и помощь при родах. У римлян отождествлялась с Дианой. Изображалась с золотым луком и колчаном за плечами.

Эпата́ж – умышленно провокационная выходка или вызывающее поведение.

Протеже – тот (та), кому кто-либо покровительствует, осуществляет поддержку.

Битва под Аустерлицем (20 ноября (2 декабря) 1805 года) – решающее сражение французской армии против армий третьей анти наполеоновской коалиции. Вошло в историю как «битва трёх императоров», поскольку против армии императора Наполеона I сражались армии императоров австрийского Франца II и русского Александра I. Союзные войска потеряли до 27 тысяч человек, причём большую часть 21 тысяч – русские. Потери французов, по разным данным, составили 9-12 тысяч человек. После этой битвы австрийский император Франц заявил Александру о том, что продолжать борьбу бессмысленно. Результатом сражения стал выход из войны Австрии и распад Третьей антифранцузской коалиции европейских держав. Поражение под Аустерлицем произвело большое впечатление на русскую общественность, считавшую русскую армию непобедимой со времён Нарвского сражения.

Либерализм – стремление к свободе человеческого духа от стеснений, налагаемых религией, традицией и т. д. Наибольшее влияние на либеральную мысль оказали две фигуры: Вольтер и Жан-Жак Руссо. Оба философа в разной форме отстаивали идею, что естественную свободу личности можно ограничивать, но нельзя уничтожать её суть.

Из советского кинофильма «Подвиг разведчика» (1947), снятого режиссером Борисом Барнетом по сценарию Михаила Юрьевича Блеймаиа (1904–1973). Пароль, которым обмениваются герои фильма: «У вас продается славянский шкаф?» – «Шкаф продан, могу предложить никелированную кровать с тумбочкой».

Большая комета 1811 года (официальное обозначение C/1811 F1) была кометой, видимой невооружённым глазом на небе 290 дней. Комета была обнаружена впервые 25 марта 1811 года Оноре Фложергом на расстоянии в 2,7 а. е. от Солнца. 16 октября 1811 года расстояние кометы от Земли достигло минимума, а четырьмя днями позже была зафиксирована наибольшая яркость кометы, когда она достигла видимой звёздной величины, став сравнимой по яркости с самыми яркими звёздами ночного неба. В декабре 1811 года хвост кометы изогнулся от ядра на 70 градусов. Она была необычайно впечатляющей, хотя близко не подходила ни к Земле, ни к Солнцу.

Граф (1826), князь (с 1841), светлейший князь (с 1848) Александр Иванович Чернышёв (1785–1857) – деятель русской разведки и армии (генерал-адъютант, генерал от кавалерии). Накануне Отечественной войны 1812 года – военно-дипломатический агент русского правительства при дворе Наполеона I. В продолжение 25 лет (1827–1852) исполнял обязанности военного министра.

Гипертония – или повышенное кровяное давление.

Пядь – древнерусская мера длины, изначально равная расстоянию между концами растянутых пальцев руки – большого и указательного. Примерно равна 17,78 см.

Термин используется для характеристики методов исследования или лечения, во время которых на кожу не оказывается никакого воздействия с помощью игл или различных хирургических инструментов.

Бальзаковский возраст – женщина в возрасте от 30 до 40 лет. Выражение, ставшее общеупотребительным после появления романа «Тридцатилетняя женщина» французского писателя Оноре де Бальзака.

Выпушка – цветной кант, вшитый по краям и швам одежды (обычно форменной) или её элемента.

Слово пришло в идиш из иврита, где оно значит «родословная», «генеалогия». В идише образовалось значение – высокий социальный статус. В традиционном обществе считалось существенным, чтобы женщина вышла замуж за человека высокого ихеса: ученого, раввина, мудреца, богача.

«Цимес» – самый популярный праздничный еврейский десерт; в переносном значении – нечто самое важное.

1805 год.

«Хватил кондратий» – означает оно внезапную смерть.

Матка (от др. – греч. ὑστέρα)

Кесарево сечение.

Аппендицит.

Жан-Луи Пети (1674–1750) – французский хирург и анатом. Первопроходец в хирургии и анатомии. Впервые описал принципы кровоизлияний, свищей и костных болезней. Является автором троакара – хирургического инструмента, который используется до настоящего времени.

Операции по удалению воспалённого аппендикса начали проводить – причём небезуспешно – ещё до выделения аппендицита в отдельный диагноз. Шрамы, напоминающие следы аппендэктомии, встречались археологам ещё на телах древних египтян. Однако неизвестно, по какому поводу и кем осуществлялись эти хирургические вмешательства.

Первым же задокументированным случаем аппендэктомии считается операция, проведённая Клаудиусом Амиандом, известным британским хирургом французского происхождения в 1735 году.

Парадные маневры.

Сочельник.

Нажива.

Слово «милиция» в нашем сознании прочно ассоциируется с советским периодом истории. Но слово это вошло в обиход задолго до Октябрьской революции. В.И. Даль в своём «Толковом словаре живого великорусского языка» даёт такое объяснение этого слова: «Милиция – временное или земское войско; ополчение, ратники, народная рать».

Илья Андреевич Баратынский (1770–1836) – контр-адмирал российского императорского флота. Происходил из старинного польского шляхетского рода.

Тильзитский мир – мирный договор, заключённый в период с 13 (25) июня по 25 июня (7 июля) 1807 года в Тильзите (ныне город Советск в Калининградской области) между Александром I и Наполеоном после Войны четвёртой коалиции 1806–1807 годов, в которой Россия помогала Пруссии.

Далма́ция – историческая область на северо-западе Балканского полуострова, на побережье Адриатического моря, на территории современных Хорватии (в основном) и Черногории.

Иван Иванович Барышников (1749–1834) – родоначальник новой дворянской ветви рода Барышниковых. Его отец к концу жизни на торговле хлебом составил состояние в четыре тысячи крепостных и полмиллиона рублей. Был одним из крупнейших коллекционеров картин того времени: в его картинной галерее были произведения Брюллова, Левицкого и даже Рафаэля.

Антоний Генрик Радзивилл, (1775–1832) – прусский магнат, политик, композитор и меценат, первый и единственный князь-наместник Познанского великого княжества (1815–1831). Представитель знатнейшего и богатейшего литовского княжеского рода Радзивиллов герба «Трубы».

Великое княжество Познанское – герцогство (в польских источниках – княжество), созданное по решению Венского конгресса 1814–1815 на основе западных территорий Варшавского герцогства. Стало автономией в составе Пруссии, затем после поражения революции 1848 – провинцией в составе Пруссии (провинция Позен). На востоке граничило с Царством Польским, присоединённым к Российской империи.

Шарль Морис де Талейран-Перигор (1754–1838) – князь Беневентский, французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа. Известный мастер политической интриги. Имя Талейран стало едва ли не нарицательным для обозначения хитрости, ловкости и беспринципности.

Фехтмейстер – учитель фехтования.

Ажиотаж – неумеренное возбуждение интересов вокруг какого-либо дела.

Доминик Жан Ларрей (1766–1842) – французский военный хирург, барон Империи, выдающийся новатор военно-полевой хирургии, которого называют «отцом скорой помощи». За свои заслуги трижды был награждён орденом Почётного легиона. В 1812 году во время Бородинского сражения он провёл 200 ампутаций, в среднем потратив на каждую 7,2 минуты.

Крещение Господне – христианский праздник отмечающийся 6 января по старому стилю.

Гайдýки (венг. Hajdúk) изначально – вооружённые крестьяне. Гайдуками также звались воины личной охраны местных правителей, аристократов. Чаще всего были вольнонаёмными. Обычно отличались очень крупным телосложением.

Пала́ш (венг. pallos [ˈpɒloʃ], от тур. pala – «меч», «кинжал») – рубяще-колющее клинковое холодное оружие с широким к концу, прямым и длинным – до 100 см – клинком.

Сре́тение Госпо́дне, также Сретение – христианский праздник. Напоминает о Принесение в Иерусалимский храм младенца Иисуса Христа его родителями, которое состоялось на 40-й день после Рождества. Приходится на 2 февраля по старому стилю.

Епитимья́, или епитимия́ – вид церковного наказания для мирян, имеет значение нравственно-исправительной меры. При этом, налагаемая духовником, она должна искать духовного блага кающегося и в максимальной степени соответствовать тяжести и природе содеянных грехов. Может состоять в молитве, в приношении, в делах милосердия, в служении ближнему, в добровольных лишениях, в жертвах.

Покро́в день или Покро́в Пресвято́й Богоро́дицы – непереходящий великий православный праздник, отмечаемый Православной церковью. Отмечается 1 октября по старому стилю. В основу праздника положено предание о явлении Андрею (юродивому) Божией Матери во Влахернском храме в Константинополе, в котором хранилась её риза – одежда, принадлежавшая, по преданию, Деве Марии. В народной традиции этот день отмечал встречу осени с зимой, начало вечерних девичьих посиделок и осеннего свадебного сезона. Название праздника народная этимология связывает с первым снегом, который «покрывал» землю, указывая на близость зимних холодов.

Кио́т – особый украшенный шкафчик (часто створчатый) или застеклённая полка для икон. Прообразом считается Ковчег Завета Иерусалимского храма.

Кра́сная го́рка – народное название первого воскресенья после Пасхи. В церковной традиции праздник называется Фоминым воскресеньем и посвящён воспоминанию явления Христа апостолу Фоме на восьмой день после воскресения. У восточных славян был праздником начала весны – с кострами, хороводами, ярмарками невест, закликанием весны. Считался преимущественно девичьим праздником. В России на Красную горку традиционно праздновалось много свадеб. С этого дня, впервые с начала Великого поста, церковь возобновляла проведение венчальных обрядов. Считалось, что свадьба, сыгранная именно в это день, станет залогом долгой счастливой семейной жизни.

Свадебная корзина – набор подарков для невесты.

Розовая бумага – специальная бумага для свадебных пригласительных.

Консилиум – совещание.

Инвалиды – бывшие военнослужащие, негодные к строевой службе, чаще всего по выслуге лет.

Подготовка к Великому посту начинается за четыре недели до его начала, что служит цели духовно подготовить христианина к главному и единственному смыслу поста – покаянию. Каждая из предшествующих Великому посту недель имеет своё название: 1 – неделя о Закхее; 2 – неделя о мытаре и фарисее; 3 – неделя о блудном сыне; 4 – неделя о Страшном Суде.

В этот день все верующие просят друг у друга прощения – чтобы приступить к посту с доброй душой, сосредоточиться на духовной жизни, дабы очистить сердце от грехов на исповеди и с чистым сердцем встретить Пасху.

Чистый Понедельник – первый день Великого Поста.

Фрейлинский шифр – при российском императорском дворе золотой, усыпанный бриллиантами знак отличия, который носили придворные дамы в должности фрейлин. Представлял собой брошь в виде одного инициала (монограммы) императрицы; или же двух сплетенных инициалов императрицы и её свекрови – вдовствующей императрицы (такой знак назывался «двойной»). Композиция увенчивалась стилизованной императорской короной. Их носили на банте цвета Андреевской голубой ленты, прикрепляя к платью на левой стороне корсажа. «Быть пожалованной шифром» – означало получить придворное назначение на должность фрейлины. При выходе замуж это звание с них снималось, но они сохраняли право быть представленными императрице и получать приглашения на придворные церемонии и балы в Большом зале Зимнего дворца вместе с мужьями, независимо от их чина.

Вербное воскресенье – последнее воскресенье перед Пасхой. В этот день церковь отмечает двунадесятый Господний праздник – Вход Господень в Иерусалим.