Вот, значит, какая из себя смерть, — подумала я.

Как этот Альварес стал твоим мужем?

Ну, он вел какие-то дела с отцом… Покупал оборудование. Стал в гости иногда приходить…

Тебе он нравился? Не очень, но меня особенно и не спрашивали. Он богат, чего еще.

Ну да, ну да.

Не думай так о моем отце!Ой. Извини. Я не думала, что ты слышишь все, что я думаю…

Всё это мгновенно пронеслось у меня в голове, пока я внимательно изучала — насколько возможно изучить, ничего не трогая — содержимое сейфа.

Два каких-то пистолета. Бог весть, заряженные, или нет. Промасленные картонные коробки рядом с ними — наверное, патроны. Прямо здесь же — низкая пузатая бутылка с коричневатой жидкостью и округлый стакан. В стакане где-то на четверть налито. Я наклонилась и понюхала. Коньяк или что-то типа. Наклейка на бутылке с обратной стороны, не буду трогать.

За бутылкой пачки незнакомых денег и — ха-ха, похоже, что доллары, только почему-то серые. Мешочки… видимо, с монетами. Полкой ниже — стопка бумаг. Плотная, не слишком белая бумага. куча печатей и — интересно, все записи от руки, хотя и очень аккуратные. Какой сейчас год?

Тысяча восемьсот девяносто шестой… Кто ты? Почему ты не знаешь, какой год? Что ты делаешь у меня в голове? Я сошла с ума? Ну, вообще-то, на твоем месте сойти с ума не грех, детка… — ответила я задумчиво и, кряхтя, присела на корточки.

Господи, что он сделал с ее анусом? Я зашипела сквозь зубы от боли и ненависти. Казалось бы, таким смехотворным аппаратом и так разворотить девчонке все входы и выходы…На дне сейфа лежали еще несколько мешочков и у дальней стенки стояла крошечная бутылочка с притертой крышкой.

Снова подтянула рукав, вынула бутылочку, покрутила. Никакой надписи. Темное стекло.

Подцепила, аккуратно открыла, помахала пальцами над горлышком. Пахнет персиковой косточкой. Ну, Сатана, ну, уважил. Если это дело выгорит, не жаль будет пойти в ад потом. Встаю, переливаю из бутылочки в стакан с коньяком на глаз — чайную ложку. Закрываю бутылек, ставлю обратно.

Что ты сделала?

Ничего я не сделала, глупости, кстати, а отец-то твой жив?

Ой. Ну конечно жив. И Эухенио жив, все хорошо, у них все хорошо.

Эухенио — это кто?

Братик. Передо мной несутся воспоминания о румяном русоголовом мальчике, неуклюжем подростке с пробивающимися темными усиками, о подтянутом, хотя и невысоком, юноше в какой-то военной форме, весь в этих… бантиках… аксельбантах! Младший брат?

Да, на год младше. Он очень хороший, и умный, и между прочим, он уже майор, а начинал капитаном!

Хм, не знаю, как тут у вас, а у нас между капитаном и майором всего-то одна ступенька… Впрочем, все равно молодец, молодой, а уже повышение… У него с этим твоим Альваресом тоже какие-то дела были?

Нет. Но он тоже советовал мне выходить замуж за него, такой, говорил, человек авторитетный.

Авторитетный, говоришь… Впрочем, что с него взять, с младшего брата, ну отец-то куда твой смотрел…Тем временем я аккуратнейшим образом прикрыла сейф обратно, огляделась. Нет, вроде никаких следов не оставлено. Пистолет было бы надежнее, но ни я, ни хозяйка тела понятия не имеем, как ими пользоваться. Он курит? Да, сигары курит. Они у него стоят в ящичке, на столе. А на ходу, в поездках, курит папиросы. Ему их привозят тоже прямо коробками.

Отлично, отлично. Так, а теперь пойдем куда он там тебе велел, к себе. К себе — это куда?

Она замирает от воспоминания и на негнущихся ногах, как кукла, бредет из кабинета. За тяжелыми портьерами — темная деревянная дверь, за дверью широкий же и пафосный коридор — зеркала, над ними пара голов каких-то хрюнделей, как будто оленьих. Тапир, что ли? Вот сволочь, редких животных стрелять. Или они еще не редкие? Прямо напротив входа в кабинет — такая же дверь, за ней спальня. Большая супружеская кровать. Нас продирает дрожь.

Он разрешает тебе мыться, пока его нет дома? Нет.

А в туалет? — заикаюсь я но тут же понимаю — горшок под кроватью, Марина убирает дважды в сутки. Архента кружит по комнате. Здесь, кроме кровати, есть огромный шкаф, огромное же зеркало, крошечный столик для рукоделья — и никакого стула. На чем ты сидишь?

Ни на чем. Хожу. Или лежу. Кровать она старается обходить сторонкой.

А где ты ешь? Пепа приносит поднос, ставит на кровать, садится со мной рядом и я ем.

Ну… давай ты и сейчас сядешь. Ведь я с тобой, верно?

— Да, — выдыхает она вслух, — верно.

Она садится. Сидеть ей больно. Она заваливается набок, опирается локтем о пышные подушки, вздыхает и вдруг, неожиданно для меня, засыпает. Я успеваю только ахнуть — ведь нужно еще столько выяснить! — и растворяюсь в ее сне.

Архенте снится солнечный город, нарядные белые дома, высокая башня с часами… Она едет с братом в коляске, оборачивается на меня и хохочет, придерживая шляпу.

— Ты представляешь, какой сон я видела? Мне снилось, что ты умерла, а я в плену!…

— Глупости, глупости, — обрывает ее Эухенио, — какой еще плен, разве ты солдат, Архента?

Мы просыпаемся от шагов в коридору. Архента сжимается в комочек и в ужасе думает, что забыла переодеться в ночную сорочку. Я прислушиваюсь. Курит ли он на ходу? Хорошо бы курил. Курение притупляет обоняние. Спрашивать сейчас о чем-то Архенту бессмысленно, она в ступоре. Куда он свернет? Остановился в коридоре. Архента перестает дышать.

— Франциско! Почему нет света?…По коридору дробно топает кто-то, сквозь портьеру в спальню падает желтый свет лампы.

— Уходи домой.

— Да, хозяин.

Шаги сворачивают в кабинет. Я заставляю тело дышать, глубже. Сдерживаю дрожь в горле. Тихо, тихо. Дыши.

В кабинете слышно ругательство вполголоса, что-то щелкает, что-то звякает. Шаги. Еще тихий звяк. Тишина. Неясный звук, громкий звяк, шуршание. Тишина. Я дышу за Архенту, еще, еще. Начинаю считать вдохи и выдохи. За пятьдесят вдохов и выдохов — ни звука из кабинета. Еще пятьдесят. И еще. Я пытаюсь встать, но ее ужас свел все мышцы так, что я даже не могу разогнуть сплетенные вокруг колен руки. И тут она снова засыпает, проваливается, как в кашу, в мычание, в гул, в мелкий шепот камешков возле прибоя, я едва успеваю отпустить счет вдохов.

— Сеньора, сеньора!

Я поднимаю голову. Светло. Меня трясет за ногу пухленькая женщина с очень загорелым — ой, нет, не загорелым, просто очень смуглым лицом. Глаза навыкате, рот искривлен. Она, кажется, в панике. — Марина? — узнает ее Архента.

— Сеньора, сеньор лежит в кабинете на полу! Франциско ушел на рынок, что нам делать?

Архента медленно, судорожно вздыхает, но тут я отодвигаю ее — как будто плечом.

— Марина, Марина, почему я сплю одетая?

Я осторожно трогаю рукой висок там, где Альварес врезал в благодарность за хороший минет.

— У вас ужасный синяк, сеньора… Он был недоволен вами?

— Да, Марина… Я ничего не помню…

— Что нам теперь делать? Я с трудом беру тело под контроль, Архента, кажется, близка к обмороку, во всяком случае она не мешает мне. Шатаясь, ковыляю к дверям, цепляюсь за штору. Перед глазами звездочки. У нее, наверное, сотрясение мозга. Ну и да, вот я ей и кажусь, неудивительно. Перехватываюсь за дверной косяк, выравниваюсь, собираюсь с духом, перехожу к двери напротив. Отодвигаю непослушной рукой тяжелую ткань. Сзади просовывается смуглая маринина рука и отдергивает портьеру в сторону.

На полу возле стола лицом вниз лежит неподвижная фигура в черном костюме. Интересно, как это он так упал, что даже не было слышно — думаю я, — ведь если бы он грохнулся с размаху…

— Может быть, он выпил вчера много? — осторожно спрашиваю я Марину, — ты не пробовала его разбудить?

— У него шея не гнется! И руки!

— Ты думаешь, он мертв?

Марина заходится в плаче. Ничего себе, неужто этого Альвареса любят слуги? Так-так. — Если его молодцы услышат об этом, нам всем не жить, — рыдает Марина.

Ах, вот оно что. Молодцы. Наверное, которые вчера приезжали.

Озираюсь. Сейф, как вчера, прикрыт на щелку. На столе лежат какие-то бумаги. Ах, вот почему он не у сейфа упал — не стал там пить, отошел со всем добром к столу, видимо, собирался что-то разбирать. Второе сказочное везение за один вечер — сначала не закрыл сейф, потом не всполошился по этому поводу. Может, он и раньше его оставлял на короткое время, просто Архента не видела.

— Марина, принеси мне скорее перо и бумагу. Два листа. И конверты.

— Они тут, у сеньора в шкафчике, — указывает она.

А шкафчик-то заперт.

— А больше нет?

— У сеньора ключ в кармане пиджака, — тыкает она пальцем.

— Ну хорошо, давай поищем.

Ключей там целая связка. — Открывай, я не знаю, который. Она открывает, достает бумагу, перья — блин, как этим писать-то? Архента, очнись, детка, очнись.

Он мертв. Да, детка, он мертв, и у нас полно дел. Бери перо, пиши.

Писать… что? Так, диктую. Батюшка, я в ужасной беде. Мой супруг, — Архента, как его по имени звали? Пабло Мария. Пиши — Мой супруг Пабло Мария Альварес скончался нынче ночью, дела в полном беспорядке, прошу, немедленно приезжай со стряпчим и охраной. Подпишись. А второй лист? Пиши то же самое. Вложи в конверты… На конвертах подпиши адрес отца. На обоих. Подойди к сейфу. Не трогай дверцу. Плечом приоткрой пошире. Вытащи две банкноты помельче номиналом. Теперь вниз. В сад. Нам нужны Пепа и Хосе. Я вручаю один из конвертов Пепе и отправляю ее на почту. Почта в центре города, идти не близко, Пепа, причитая, накидывает платок и уходит, держа письмо в руке. Отлично. — Хосе, — говорю я, — дружок, ты же толковый парень. Ты знаешь, где здесь _другая_ почта? Дальняя?

— Ну конечно, — отвечает он весело — там же, за деревней, где Рамон живет, там железнодорожная станция, и там еще есть почта, да! — Смотри, вот письмо. Спрячь его под одежду, — говорю я и вручаю ему конверт и банкноту, — и деньги тоже спрячь, а то большие мальчишки отберут.

Хосе понимающе кивает. — Беги в _дальнюю_ почту, дружок. Осторожно, не по середине дороги, а так, огородами и околоточками, понимаешь? А потом так же осторожненько вернись назад. Если я буду не одна, ко мне не подходи, сиди у бабушки, хорошо?

— Хорошо, — кивает мальчишка, засовывает конверт за пазуху и исчезает в глубине сада. Потом фигурка его мелькает над забором.

— А нам что делать? — жалобно тянет Марина.

— Как что? Беги в полицию. Сообщи, что сеньор Альварес мертв, жена его просит прибыть немедленно.

Марина уходит, подвывая вполголоса, я сажусь во второе кресло, стоящее напротив хозяйского. Сидеть все еще больно.

Архента молчит, смотрит на тело, лежащее на полу и вдруг я понимаю, что по ее — нашему лицу ручьем бегут слезы. Она боится поверить, что все кончено, но организм уже позволяет себе плакать. Хорошо, хорошо, детка. Еще какое-то время будет трудно, но уже не так. Уже не так, детка.

Полицейских приходит трое — какой-то офицер и двое в мундирах попроще, и первое время мне даже кажется, что в ситуацию можно уже и не вмешиваться. Тело уносят — на обследование. Офицер крякает, заглянув в сейф, выясняет у меня, что я знаю о его содержимом.

— Он никогда не открывал сейф при мне.

— А код вы знаете?

— Конечно, нет.

— Мы должны все его содержимое забрать в участок для изучения.

— А, конечно. Сколько человек должны опись подписать? Франциско подойдет, или послать его за кем-нибудь подходящим?

— Опись?… — Диковато спрашивает офицер и вдруг соображает, — а, ну конечно, опись. Действительно. Слуга… Нет, пусть сбегает в юридическую контору. И, сеньора… Вас должен осмотреть наш врач. От чего бы ни умер ваш муж, оно оставило на нем гораздо меньше следов, чем на вас самой.

— Ой, — морщусь я, — против врача я не возражаю, но чтобы не вводить вас в заблуждение — со мной вчера случился только сам сеньор Альварес.

Я задираю рукав и показываю офицеру тыльную сторону руки до локтя.

— Видите? Это не однократный случай.

Он берет меня за руку, приподнимает рукав еще чуть выше, опускает. Берет вторую руку. Осматривает ее.

— У вас, судя по всему, есть весомейший мотив для убийства.

— О, да, — сознаюсь я, — и если вы поймаете того, кто освободил меня, я оплачу ему самого лучшего адвоката.

— Вы не понимаете, что суд будет подозревать в первую очередь вас саму? — уточняет офицер, бережно держа мою руку. Какой милаха, однако. Видимо, мой вид его впечатляет.

— Офицер, — говорю я вполголоса, — будь у меня хоть какая-то возможность умертвить сеньора Альвареса, я бы не прожила в его доме полтора года. Я не буду ничего вам рассказывать, заключения врача будет достаточно.

Он снова смотрит на мою руку, которую еще держит в своей, переводит взгляд на мое лицо, скользит взглядом по платью и его передергивает. Он понял.

— У вас есть родственники?

— Отец и брат в Буэнос-Айресе.

— Напишите им, сегодня же. Пусть приедут.

— Хорошо, — говорю я.

Франциско приводит какого-то дяденьку в старомодном даже на архентин взгляд пиджаке, полицейские под его присмотром выгружают из сейфа содержимое на стол. Две, лежавшие отдельно, пачки банкнот дяденька объявляет фальшивыми и отказывается суммировать с остальными, полицейские спорят между собой. Архента сидит в кресле и молча глядит в окно. Я ее не дергаю, не вмешиваюсь ни в позу, ни в выражение лица. Сидеть ей все еще немного больно, так что иногда она морщится и пересаживается поудобнее.

Ей дают подписать опись, она подписывает, не читая, ниже дяденькиной длинной подписи и печати. Франциско все-таки зовут, они с Мариной ставят крестики как свидетели. Двое полицейских уносят мешки из сейфа, Архенте показывают пузырек. Видела ли она его когда-нибудь? Не уверена, кажется, видела. Что в пузырьке? Она не знает. Откуда это у ее мужа? Она не знает.

Тем временем приезжает врач, уже осмотревший тело. Звучит слово «цианид». Пузырек осматривают еще раз, врач осторожно обнюхивает стакан и содержимое бутылки. Архента терпеливо ждет, когда дойдет очередь и до нее. Врач косится в нашу сторону с явным неудовольствием и посылает Марину за акушеркой. Тем временем офицер вместе с Франциско и дяденькой в старомодном пиджаке — я слышу, как его называют «сеньор поверенный» — вскрывают запертые шкафы.

— Спросите жену, как у него шли дела? — вполголоса говорит офицеру поверенный, — картина чрезвычайно напоминает суицид должника, а я их, поверьте, достаточно видел..

— Какого еще должника, — ворчит офицер, — вы видели, сколько долговых расписок лежало в сейфе? Ему должна вся провинция! И наличных не так уж мало, и еще в банке узнаем, что там со счетами…

— Вопрос в том, кому и сколько был должен он сам… — возражает сеньор поверенный.

— Я спрошу, но вряд ли она что-то знает, эта кукла.

Архента даже не ведет бровью. Ну да, офицер прав, о делах сеньора Альвареса она знает чуть меньше, чем ничего.

Когда нас снова будят, темнеет.

— Пришел сеньор Фелипе, — шепчет Марина таким голосом, что я понимаю — вот теперь-то начались проблемы. Ох, почему ж я не предупредила ее, чтобы Пепа и мальчик ушли? Поздно. Ну что же, посмотрим, каковы были настоящие дела сеньора Альвареса.

Марина быстро одевает Архенту — ладно, сейчас спешка, но вообще-то пора бросать это обращение. Хватит быть куклой.

— Он ждет в кабинете.

Распотрошенный кабинет выглядит… безопасно. Несмотря на то, что в хозяйском кресле сидит нога за ногу широкоплечий брюнет с узенькой полоской усов под вздернутым носом. Горят две лампы — одна на столе, другая на высокой подставке в центре комнаты. Сейф распахнут и пуст.

— Здравствуйте, — робко говорит Архента. Хорошо-хорошо, детка, пока говори ты, я вмешаюсь, если… то есть когда понадобится.

— Мои соболезнования, сеньора Альварес, — мурлыкает брюнет.

Архента проходит мимо него, садится во второе кресло с другой стороны стола, кладет руки на стол — одна ладонь в другой, задумчиво смотрит на свои руки. Я, боковым зрением — на него. Он сидит, развалившись и задумчиво ее разглядывает.

— Наверное, вы хотели бы уехать домой, к семье? — ласково спрашивает он.

— О да, конечно, — отвечает Архента, не поднимая взгляда.

— Могу ли я предложить вам свои услуги как провожатого? Или не я сам, но я мог бы выделить вам людей и коляску, и вы могли бы уехать прямо завтра? Решить несколько формальностей — и уехать?

— Боюсь, что смерть моего мужа была слишком странной для того, чтобы полиция меня охотно отпустила до конца расследования, — послушно повторяет дрожащим голоском Архента то, что я ей подсказываю.

Он крякает и ерзает в кресле.

— Действительно. Полиция. Грубые, жестокие люди, разве они могут войти в ваше положение?

Архента хочет возразить, но я перехватываю управление, громко всхлипываю и осторожно ощупываю синяк на виске кончиками пальцев. Пускай-пускай. Мы дурочка, причем забитая. Мы не умеем возражать.

— Вы действительно не слышали ничего подозрительного той ночью? — спрашивает он.

— Сеньор Альварес часто засиживался вечером в кабинете, — говорю я извиняющимся голосом, — я засыпала, не дождавшись его. Вы же знаете, он бы не одобрил, если бы я стала ему мешать…

Сеньор Фелипе жирно хохотнул.

— О да, дорогуша, он бы не одобрил!

Архента опускает взгляд на сложенные руки. Я в изумлении осознаю, что она в ярости и с трудом сдерживается. Кто этот Фелипе? Тише. Он опасен. Прислуга боится его не меньше, чем самого Альвареса. Не было смысла выскальзывать из-под одного паровоза, чтобы тут же угодить под другой. Молчи и смотри на руки. Можешь всхлипывать.

Какое-то время висит пауза.

— То есть ничего не знаете? — разочарованно спрашивает он.

— К сожалению, нет, — отвечает Архента, — слуги сначала обнаружили тело, и только потом разбудили меня. Мне, — она поднимает на него глаза с надеждой, — мне показывали какой-то пузырек, я так поняла, что его у сеньора Альвареса не должно было его быть… Может быть, вы знаете, что это была за бутылочка?

Вот теперь пусть крутится.

— Пузырек? — с недоумением спрашивает он, — пузырек? Ах да! Люди сплетничают, что он был отравлен. Это не вы его отравили, дорогуша? — и он опять начинает жирно смеяться.

Я не успеваю перехватить управление и Архента злобно зыркает на сеньора Фелипе.

— Если вы будете делать такие предположения, — выпаливаю я, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию, — мне придется уйти!

Вот так. Святая невинность. Санта симпличи… сипличита. Еще бы перекреститься, но я в упор не помню, как крестятся католики, а Архенте сейчас про все эти штуки лучше вообще не напоминать. Потом обсудим богословские вопросы, без этого прыща.

— Я пошутил, пошутил, — примирительно говорит он, и похоже, что на этот раз без подвоха. Всерьез он нас не подозревает. Зачем же он пришел? Ах да, кое-какие формальности.

— Сеньора, — говорит он проникновенно, — вы знаете, что ваш муж был серьезным деловым человеком и через него проходило чрезвычайно много важных для других людей договоренностей?

— Не в подробностях, — уступительным голосом пищу я, — но, конечно, знаю.

— Видите ли, из-за его смерти часть уже заключенных сделок и стартовавших проектов зависнет до полного выяснения. Нам необходима возможность продолжать работу, очень многим предприятиям без внимания вашего супруга грозит неудача, а то и общее банкротство. Нужно, чтобы вы, как основная наследница, как можно скорее подписали некоторые бумаги, чтобы работа не останавливалась.

Жестом фокусника он извлекает стопку бумаг, указывает на стоящую в дальнем углу стола чернильницу.

— Не будем друг друга задерживать, сеньора.

— Конечно, — самым теплым, какой могу организовать, голосом, говорю я, протягиваю руку к бумагам и беру их, хотя Архента трясется, как заячий хвост от одного их вида, беру и держу обеими руками, — дорогой сеньор Фелипе, я так ценю ваше стремление к тому, чтобы начинания и труды моего покойного мужа не остались напрасны! Вы же понимаете, что я не только глубоко невежественна в деловых вопросах, но и сейчас, после столь ужасных событий, вряд ли смогу прочесть хоть строчку. Надеюсь, ваши с моим покойным супругом дела не настолько рискованны, чтобы развалиться в течение, скажем, недели?

— А что случится через неделю? — настороженно уточняет он.

— Я думаю, что к концу недели уже приедет мой отец из Буэнос-Айреса, — втолковываю я ему, — он и сам вполне может прочесть и понять эти документы, и, я думаю, он привезет с собой поверенного…

Взгляд сеньора Фелипе становится масляным.

— А что, если он не приедет?

Так-так, дорогуша, похоже, что я не зря хлопотала о втором письме. Но давай-ка выясним, перехватил ли он только одно или оба.

— Но как мой отец может не приехать? — я смотрю на него, как на дебила, — ведь я написала ему письмо, что мой супруг погиб… Не бросит же он дочь в беде…

— Письмо могло потеряться, — сладко говорит сеньор Фелипе.

Я пожимаю плечами.

— Тогда в ваших интересах, сеньор Фелипе, помочь моему отцу скорее узнать о происходящем. Вы предлагали послать людей… Может быть, вы отправите кого-нибудь его информировать, если местная почта ненадежна?

На мгновение он теряет дар речи.

— Неужели вы не понимаете, сеньора, — говорит он с напором, — что в ваших интересах как можно скорее покинуть Сальту? Подпишите документы, а с полицией мы договоримся, ведь мы все, и полиция тоже, понимаем, что вы абсолютно вне подозрений? Вы же сейчас одна в этом доме, вас некому защитить!

— А как же вы, сеньор Фелипе? — жалобно спрашиваю я.

— А мне сегодня же придется уехать по делам!

— Как это ужасно, — жалобно говорю я, — ведь если, не приведи Бог, со мной что-то случится, отец ни за что не будет вникать в дела сеньора Альвареса, ведь вступить в наследство за мной он сможет и из Буэнос-Айреса… Жаль будет, если совместные с вами дела моего покойного мужа полностью расстроятся, вы согласны со мной, сеньор Фелипе?

Архента у меня за плечом молчит — в еще большем ужасе, чем тот, который накрыл ее, когда она поняла, что я сделала с ее мужем. Я думаю ей — ну, ну. Чего может с нами сделать этот усатенький, чего еще не делал скотина Альварес? Чего ты так боишься? Тише, тише… А то сыграешь в обморок посреди разговора.

— А почему вы думаете, что последовательность смертей вашей и сеньора Альвареса будет именно такой, что вы предстанете его наследницей, а не он — вашим наследником? — давит сеньор Фелипе.

— Ну, даже если опустить тот факт, что в полиции уже лежит кипа документов о том, что меня допрашивали и осматривали по делу о его смерти, — медленно говорю я, — и тот факт, что полгорода уже обсуждает, как меня голую разглядывала акушерка… Но ведь почта… даже, предположим, что почта сработает медленно… рано или поздно она все равно сделает свою работу… и отец получит мое письмо.

— Вот это? — он с досадой вытащил письмо из кармана пиджака и бросил передо мной на стол. Я взяла распечатанный конверт в руки. Штемпель ближней почты. Ага, они, видимо, перехватили его уже по дороге в Буэнос-Айрес (я подумала о ни в чем не повинном почтальоне и поежилась). Дальняя почта, как сказал Хосе, находится у железнодорожной станции, скорее всего, корреспонденция там уходит еще быстрее. Отлично. Я выдохнула и положила письмо на стол.

— Ничего не боится… Было два письма? — быстро спросил он.

Я помолчала. Соглашаться прямо все же рискованно — кто его знает, на что эти люди готовы пойти, когда их планы полетели к чертям. Да и малыша Хосе незачем ставить под удар.

— Вот поэтому вы и пережили моего мужа, сеньор Фелипе, — сказала я ему голосом Минервы Макгонагалл, дающей сорок баллов Гриффиндору.

Он разинул рот да так и остался.

— Именно потому, что вы умный человек, сеньор Фелипе… Нам нет никакой необходимости заострять отношения. Мой отец — человек справедливый, а главное, богатый. Мы заберем, в любом случае, мое приданое, а по поводу долгов и обязательств покойного мы постараемся все решить так, чтобы его заимодавцы и партнеры остались с пониманием того, что никого из них не обманули. У меня нет никакого желания принимать в наследство здешнюю недвижимость, какие-то решения можно будет принять, уступив ее в качестве той или иной компенсации.

— Значит, два письма… — проговорил он медленно, встал и поклонился, — в таком случае, мы подождем прибытия вашего отца, сеньора. — Вы просто представить себе не можете, как я благодарна вам за то, что вы пришли поддержать меня в моем горе, — любезно говорю я. Он вздрагивает.

— Не провожайте меня, сеньора, — говорит он, выдергивает из моих рук стопку так и не подписанных документов и исчезает в коридоре.

Он испугался.

О да, детка, он испугался. Но хорошо бы было, чтобы он не приободрился в ближайшие три-четыре дня. Он опасен. Но сделать пока ничего нельзя.

Не знаю, дорогой Фелипе, намерены вы ждать прибытия моего отца или нет, а я-то точно не собираюсь. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Архента, дружок, у тебя есть какая-нибудь шаль или платок?

Да… В шкафу.

Я выхватываю с полки роскошную дымчатую шаль какого-то козьего пуха, или из кого у них тут вяжут? сматываю ее и завязываю, как пояс. Когда у нас ближайшая менструация? Не скоро? Хорошо. Есть ли в доме бутылки с пробками? И питьевая вода?

Внизу, в столовой.

Как ты думаешь, Марина ушла?

Не знаю.

Ну, покличем.

— Марина!… Марина!

Ответа нет. Спускаемся.

Вниз по лестнице, кругом темень. Не разбить бы лоб дополнительно.

— Марина!

В общем, слуг можно понять. Случись тут сейчас в доме, например, случайное возгорание… Они и сгорят заодно, как свидетели. Но мне же и на руку.

— Марина!

Нет ответа. Отлично. Так где у нас есть бутылки?

Ну, разумеется, бухло. А вода где… Вода здесь. Хорошая бутылка… большая. Выливать вино за окошко жаль, но ничего, будет и другое вино, если все пройдет, как надо.

Наполняю и крепко закрываю бутылку. Что здесь? О, тарелка с каким-то засохшим печеньем. Насыпаю печенье в рукав — хорошо, что тут сейчас мода на эти безбрежные рукава типа «махнула Василиса-искусница…»

Кто такая Василиса-искусница?

О, скоро у нас с тобой будет прорва свободного времени, напомни, расскажу…

Почти наощупь выскальзываю в сад. Матерчатые туфли на кожаной подошве скользят по влажным камням. Возможно, придется разуться и идти босиком. Посмотрим.

Я подхожу к кухне, стоящей в саду. Дверь, разумеется, закрыта, и скорее всего, на засов. Но с дальней стороны там есть окошко, у которого нет ставней… Когда Альварес еще разрешал Архенте гулять в саду, она болтала с Пепой, готовящей еду, через это окошко.

Кладу бутылку плашмя на землю под окошком, встаю на пузатый бочок одной ногой, хоп, я уже на окошке. Тихо тихо тихо сидим слушаем. Пепа храпит, так что стенки трясутся. Отлично.

Медленно, осторожно забираюсь внутрь. Глаза привыкают к темноте, но я и так знаю, где спит малыш Хосе. Матрасик его бабушка днем убирает в кладовку, где спит она сама, а ночью — почему бы ребенку не спать на кухонном полу? Кому он тут помешает?

Сажусь на пол рядом с ним. Осторожно, мягко трясу Хосе за плечо.

— Хосе, дружок?

— Кто?

— Тссс, малыш, это я, твоя хозяйка. Молчи и тихо-тихо, чтобы бабушка не проснулась, выбирайся в сад через окошко.

Он кивнул и шмыгнул наружу так, что не разбудил бы и кота.

— Тут что-то лежит, — шепчет он мне снаружи.

— Это моя бутылка. Мы ее заберем с собой. Подожди…Самое то, в этих юбках, в окна лазать. Кое-как вылезла, не наделав шуму. Пепа как храпела, так и храпит. Отлично. — Хосе, дружок. Помнишь, бабушка жаловалась, что ты однажды играл где-то и заснул там, и тебя искали всю ночь, а утром ты проснулся и пришел сам?

— А, ну дупло в саду сеньоры Мохай. Я там играю.

— Хосе, скажи, а я в то дупло я помещусь?

— Поместиться-то поместитесь, но как вы туда залезете? — недоуменно спрашивает мальчик.

— А что, там взрослому не залезть?

— Ну… Отец бы залез, если б захотел. Но вы же… Сеньора.

— Мне сегодня можно играть, где хочу. Пойдем туда, потихонечку, чтобы никто не увидел.

— Ага. Надо через два забора будет перелезть.

— Я перелезу. Поможешь мне только с бутылкой.

— Ага.

Как меня взбесил архентин папаша — это невозможно описать словами. Он очень резко сообщил вместо привет-медвед, что даже в глубоком горе женщина не должна забываться, мой вид непристоен, и он не будет со мной разговаривать, пока я не появлюсь в достойном для вдовы одеянии и, разумеется, причесанная. Эухенио смотрел из-за его плеча с видом побитого щенка. Архента лежала на все той же альваресовской кровати, укрытая по горло одеялом. Марина стояла рядом навытяжку — ей не привыкать.

— Марина, пошли Франциско за портнихой и сделай мне ванну, — с досадой сказала я, как только мужчины вышли и закрыли за собой дверь, — и пусть Пепа принесет поесть.

— Где вы были, сеньора, все эти дни? — спросила она с упреком, — сеньор Фелипе нас тут чуть не поубивал.

— Надоело, что меня саму чуть не убивают, так что пришлось отлучиться, — сердито сказала я и села, — чем скорее я смогу снять эти лохмотья, тем лучше. Долго ждать горячей воды?

Не скажу, чтобы Архентин папаша прямо так осознал и переменился. Я от него этого не ожидала, потому что редко люди враз меняются даже от большого потрясения (а медицинское заключение его, несомненно, потрясло, особенно подробности, записанные врачом со слов акушерки). Ну, а девочке вообще было норм, папа строгий, а как еще. Главное, что сеньор Альсина был опытный негоциант, и понимал понятие компенсаций. Он предложил дочери забрать из дома печали все, что ей заблагорассудится, и не моргнул даже глазом, когда дочь твердо сказала «Пепу и Хосе». Он внес в дарственную сеньору Фелипе, лучшему другу покойного, условие сохранить неизменными сроки предоставления платных консультаций сельскому населению. Я понимала, что это, конечно, мало на что повлияет и выпросила у Эухенио полсотни наличными для того посетителя, но больше тут уж ничего было не поделать. Все эти прелести цвели и в конце двадцатого века, чему удивляться на сотню лет раньше.

В общем, меня ввели в наследство, я подписала под присмотром сеньора Фабиани полсотни документов о выделении доли в наследстве людям,

к

оторым бы несомненно сеньор Альварес отказал в завещании какие-нибудь деньги, если бы он успел написать завещание

— я оценила, как немного среди них было похожих на сеньора Фелипе, получившего только дом и землю, а также какие у большинства из них были опрокинутые лица — и мысленно поблагодарила поверенного. Как он так виртуозно отделил зависимых от подельников — не знаю, но судя по всему, справился на ура.

Подходящий для дядюшкиных целей дом сыскать не удалось. Дядя Юсебио, со своим новым жалованием, мечтал открыть что-то типа факультета повышения квалификации учителей, с библиотекой и всем фаршем, и еще и жить там с женой детьми и внуками — ну понятное дело, что посреди аргентинской пампы в конце девятнадцатого века такие дома на продажу не строились, что мне и пришлось ему объяснить.

Дядюшка слушал меня, задрав брови. Мы сидели с ним вдвоем на моем любимом балконе и обсуждали, как быть дальше.

— Если вдуматься, ты абсолютно права. Но я и не предполагал, что ты вырастешь такой умницей. Действительно. Придется отказаться от этой идеи…

— Да ну, — удивилась я, — зачем же отказываться-то? Надо всего лишь купить два обычных дома, по соседству, и застроить пространство между ними. Как раз и домашние не будут мешаться на работе, и кого-то из сотрудников вам можно будет у себя поселить, и ходить на работу, как и привыкли, вы будете в тапочках.

Дядя Юсебио сконфузился и подтянул ноги под стул.

Денег-то мне отец выдал в свободное распоряжение примерно на дом в Буэнос-Айресе, то есть примерно на четыре таких домика, как тот, из которого я намерена выселить родню. И еще обещал переводить чеки на содержание, ну и разумеется, когда (если!) я выйду снова замуж, то передаст управление моими финансами мужу.

Мне не хотелось, чтобы родственники жили слишком далеко от меня, так что я потолковала с дядюшкиным агентом, объяснила идею, заодно попросила подыскать бригаду толковых строителей — насколько я помню, у толковых все равно запись на полгода вперед. Агент тут же вспомнил, что буквально парой улиц отсюда продается сразу три дома цепочкой, и с большими заколоченными помещениями внизу — тут были магазины до тех пор, пока значительно севернее не построили железнодорожную станцию, и вся торговля перебралась туда, а этот район начал чахнуть. Дома стояли рядком, довольно близко друг к другу. За одним сохранился какой-никакой сад, и этот дом решила, после ремонта, занять семья. Во втором, самом сохранном, уже через неделю дядюшка начал проводить какие-то собрания, пока в третьем ломали перегородки и старый пол. Прежний хозяин, радуясь, что спихнул эту несчастную недвижимость, отдал впридачу еще кучу каких-то стульев и расстроенное пианино.

Всё это было ужасно весело, особенно учитывая тот факт, что я выполняла в этом празднике жизни роль этакой феи-крестной. Не то, чтобы мы с Архентой прямо швырялись деньгами, батюшка бы такого не допустил. Но кое на что хватало. Из дорогих развлечений у нас было четыре шкафа нечитаных книжек — два моих и два дядюшкиных, и надо сказать, что их содержимое не так уж и пересекалось. Еще у меня была компания неугомонного Хосе и замужней беременной кузины для прогулок, далекие горы, крошечная речка Чоррильос, через которую можно было перепрыгнуть, если с камня на камень (кузина, понятное дело, не участвовала) и денег я тратила меньше, чем если бы со скуки таскалась по галантерейным магазинам, как это делала Архента до замужества. Я писала отцу и клянчила у него еще и еще книжек. А позже еще и нот. Пианино починили и на нем теперь даже бренчали под руководством худой немки две дядюшкины внучки и две их подружки из гимназии, по очереди. Пианино поставили в учебном здании, отчего дядюшкина жена была в восторге, она, как и я, была женщина абсолютно немузыкальная.

Меня официально пригласили на обед к мэру города. Архента было надулась и собралась отказаться, но я цыкнула на нее и обещала быть. Не все ж мне одной заниматься тут культур-мультур, надо привлечь госструктуры.

Госструктуры, в лице мэра города, попались скупые, как царь Кощей (Архента при этой мысли непроизвольно фыркнула в бокал). Так-то мэра можно было понять — регион уже не тропический, довольно сухой, расти тут все подряд буром не растет, индейцы то воруют скот друг у друга, то жалуются на это, то у них какая-нибудь хворь, от которой потом и белые фермеры начинают чахнуть, в общем, не до грибов. Кстати, сеньора Альварес, не хотите ли пожертвовать на строительство больницы?

— Так-то больница — дело хорошее… А вы, кстати, сеньор, какими мерами повышаете привлекательность вашего города для хороших врачей? А то больницу-то, стены скидать — это первый шаг, а вот заманить человека с образованием — это вы как собираетесь? И, например, проводят ли у вас приезжие светила, если заезжают, лекции для всех местных врачей? Это, кстати, по уму городу стоило бы оплачивать. А как аптечное дело поставлено? А, не вникаете. Ну-ну. Кстати о строительстве больницы — вы дом-то для врача там рядом запланировали? Тут до меня дошло, что на меня таращится весь стол, и кое-кто даже с занесенными, но не донесенными до рта вилками. Блин.

— Ой, это я пожалуй, не в свое дело лезу, сеньор. Простите женское любопытство… Но… эээ… я в Сальте, видите ли, была замужем за очень эээ… активным человеком, который много занимался вопросами благополучия всей провинции. Поневоле нахваталась.

— Ах, вот оно что, — с облегчением отозвался мэр и вроде бы перестал мысленно креститься, на меня глядя, — и как там, эти меры, помогали?

— Ах, — я приняла скорбный вид, — ну вы же слышали, наверное, муж мой оставил меня вдовой. По всей видимости, удар, но точно, конечно же, неизвестно. Умер у себя в кабинете, работал поздно ночью и вот…

— Говорила я тебе — ложись вовремя! — вмешалась супруга мэра. Я поддержала ее:

— Перерабатывать не нужно, это, увы, плохо кончается. Ответственным людям нужно быть ответственными, в том числе, и за собственное самочувствие. Вы со мной согласны, сеньора? — жена мэра яростно закивала. — И, кстати о самочувствии, здесь у нас в городе фельдшеры и сестры милосердия где-то обучаются или только привозные?

— Я подумывал к открытию больницы построить и училище, — кивнул мэр, радуясь, что соскочили с темы своевременного отхода ко сну.

В общем, мэрская жена пригласила меня приходить еще, лично к ней, и намекнула на протекцию проектам дядюшки Юсебио. У них самих было трое детей в той гимназии, которой раньше руководил дядюшка, и мэрша о его уходе с этого поста откровенно сожалела.

Пришлось тусить еще и с ней. Дама она была не вредная, хотя утомительная, и не препятствовала Хосе играть с ее сыном в шахматы, пока мы с ней чинно чирикали у нее на веранде. Хотя Хосе часто выигрывал. Потом они отпрашивались в сад. Подозреваю, что с планом поиграть там вовсе не в шахматы — Хосе выучился уже всем местным карточным играм, кроме преферанса, и знал пару десятков фокусов — хотя уже и не математических, а в основном основанных на ловкости рук. Мое дело было строго предупредить его не жульничать, а так — играй, парень, пока молодой, чего там. Курить он пытался, я унюхала и мимоходом сообщила, что табакокурение отрицательно влияет на скорость роста у детей и подростков. Какие он выводы сделал, не знаю, но, по крайней мере, больше не пахло.

В общем, за пару месяцев дело стронулось, и на развитие центра подготовки и переподготовки учителей пошла какая-то помощь. Какая именно — я уже не вникала, дядюшка, когда не был в разъездах по инспекторским делам, носился весь взъерошенный, кузина родила прелестную девочку, я заказала отцу прислать пару ящиков платьиц и ползунков, но тетушке тоже стало не до меня, и я несколько заскучала. Кофе, балкон и книги были всегда со мной, но вы же знаете — человек — существо неугомонное. Даже человек с принудительным раздвоением личности. Когда мэрша, которая сама была родом из Буэнос-Айреса, стала однажды вспоминать, как в юности посещала поэтические вечера у какой-то своей подруги, меня осенило.

— Послушайте, но по вечерам-то учебное помещение у сеньора Юсебио стоит совершенно пустое. Почему нам не устроить поэтические вечера там? Для желающих? Можно, поначалу, декламировать друг другу какую-нибудь любимую классику, а там, глядишь, и местные поэты расхрабрятся. Устроим конкурс, напечатаем сборник! Даже если не войдет в историю, а все развлечение. На освещение я денег дам, а больше же ничего и не нужно.

Как бы не так. Мэрша мало того, что нашла троих декламаторов и поэта на первую же встречу, она и афишу заказала.

Публика была в восторге. Я-то думала, что это будет чисто дамское развлечение, и оказалась неправа. Сеньоры выступали на сцену, с пафосом декламировали ужасно пафосные стихи, поэт писал почему-то очень религиозное все, но хотя бы складно. Через пару месяцев я начала думать о том, чтобы запретить «Песнь о моем Сиде», но передумала — любое исполнение из него, хоть и с заиканием, шло на ура. Я записывала заранее всех выступающих и кто что читает, а то по-первости случилась накладка, человек очень расстроился.

В какой-то момент не участники, а обычные городские жители просекли, что эта веселуха — бесплатно, и тут-то стало туго. Дядюшка разрешил приносить со второго этажа длинные лавки, на которых сидели во время обучения будущие сельские учителя, и мы распахивали широкие окна, когда-то бывшие витриной магазина одежды, чтобы желающие могли слушать декламацию с улицы.

В дождь, понятно, народу бывало меньше. А на самой верхушке зимы — где-то в начале июля, когда даже на пару дней выпал снег и дул сумасшедший ветер, публика в основном благоразумно осталась дома. Пришло, ну человек двадцать самых отмороженных потребителей культуры, из которых пятеро сами собирались что-то декламировать. Я в тот день вообще не думала приходить и спихнула было записать все на старшего мэрского сына, восторженного юношу с гривой черных волос, которого я про себя звала «Вовочка Ленский», чем очень нервировала Архенту. Она не хотела бы, чтобы с милым Винсенте случилась какая-нибудь досадная неприятность от руки какого-нибудь Эухенио. Как по мне, Винсенте был не так уж и мил, и было бы, пожалуй, трудно, влюбись в него Архента всерьез. Но, к счастью, Винсенте Ленский базировался в ее табели о рангах где-то рядом с Хосе. Хорошо, что он сам этого не знал.

Так что, выпив спокойно свой кофеек у окна, я было собиралась уединиться в тепле с книжечкой, но передумала, надела плотный плащ и пошла все-таки на чтения. Просто посидеть, послушать. Бренчанье на пианино и граммофон в доме у мэра меня только раздражали, а жить без единого рок-концерта в год все-таки имеет свои минусы. И кстати о рок-концертах. Мимо меня в двери зала вошел как будто тот парень из Блэк Пеас Айз, длинный, неуклюжий, с черными длинными волосами, но не лежащими красивыми локонами, как у Винсенте Ленского, а мотылялись по ветру совершенно индейские растрепанные пряди. Да и лицо… Парень, похоже, метис, и не такой уж и парень, взрослый дяденька, лет тридцать-то есть.

Метис вошел внутрь, на него обернулись. Так-то публика была в основном белая, хотя в декламациях регулярно участвовали несколько мулатов, в частности доктор Роза, которому никто бы не посмел и пикнуть о расовой чистоте, поскольку каждый второй ребенок в городе рождался именно в его руки. Но лицо с афро чертами в городе встретить было легче, чем с чертами индейскими. Это там, на севере, в Канаде, всякие благородные делавары, у нас тут индеец — как в моей прошлой жизни чукча. Чукчи же тоже были люди неплохие, вопрос общественного мнения.

Я зашла, села на заднем ряду. Ко мне тут же вынырнул откуда-то Хосе и быстро изложил свежие сплетни. Ну, как обычно, два конкурирующих декламатора не могут решить, в каком порядке они будут выступать, и тиранят бедного Винсенте. В первых рядах зашумели.

Движуха, культура, красота. Не подрались бы. Но притихло. Вышел тот декламатор, что постарше — инженер, высокий мужчина, костистый, с линкольновской бородкой и принялся читать что-то такое современное, обращаясь приемущественно в левый угол зала, где сидела его всегда смущенная и восхищенная супруга. Ну, такие вот у людей закидоны. Кто-то серенады поет, а этот вот так. Молодец мужик, уважаю. Красивое что-то читал. Голос поставлен, слушать приятно. Народ говорит, на стройках своих он так орет, что лошади приседают. А тут — ничего, без резких нот. Притихло. Инженер сошел с помоста и уселся рядом с женой. Хорошо бы Винсенте догадался воткнуть кого-нибудь между этими двум конкурентами, второй был торговец говяжьми шкурами, я надеялась под культурное участие стряхнуть с него помощь для медицинского училища, так что портить отношения не следовало.

На помост поднялся метис. Публика примолкла. Метис спрятал руки за спиной, откашлялся и ровным, не слишком громким голосом принялся читать. Я хмыкнула, полезла в сумку, достать носовой платок, и вдруг зависла.

Что, что он сказал?

Так же нельзя сказать по испански.

Или можно?

Что, блин, он сказал?…

Сумка упала на пол. Я поняла, что встала и слушаю стоя. Все равно, черт возьми, слышно не всё.

Вот это да, парень.

Вот это да.

Это было всего одно стихотворение, хотя довольно длинное. Он замолчал, постоял, слепо глядя куда-то вверх. Повисла полная тишина. Тут я сообразила, что сейчас будет, повернулась к Хосе и тихо прошипела, — найди мне карандаш! Бегом! — Хосе кивнул, кинулся с топотом, публика вздрогнула, человек на сцене отморозился, оглядел всех, как будто не понимая, как сюда попал, коротко поклонился и пошел вниз. Я подняла сумку и кинулась к дверям, шаря в сумке свободной рукой. Есть!

Метис почти наскочил на меня — он шагал быстро и почти зажмурившись.

— Сеньора?

— Извините, пожалуйста, — сварливо сказала я, — но вы читали не очень громко.

— Э?

— Я половины не расслышала. Будьте любезны, сеньор… — я выудила книжку, которую брала с собой, открыла в конце нее «страницы для записей», — сеньор, будьте, прошу вас, любезны, записать то, что вы сейчас читали…

— Записать?

— Ну да, — сказала я таким голосом, как будто все это было очевидно. Известный факт — кто первый халат надел, тот в нашей палате и доктор. Откуда парню знать, требуется или не требуется все записывать.

Он посмотрел на книжку и кивнул. Я сделала полшага назад, под руку толкнулся Хосе, протягивая грифельный карандаш. У инженера, похоже, взял — Винсенте, романтический дурачок, пишет перьями.

— Вам как удобнее, сеньор, записать самому или продиктовать?

— Я грамотный, — злобно прошипел он.

Дядя Юсебио покрутил листок в руках, встал, отошел с ним к окну. Постоял, отложил листок на подоконник, снял очки, протер, надел обратно, прочел еще раз. Снял очки, прочел почти что носом еще раз — без очков.

Миддлтон размеренно, не переставая есть, успокоил тетушку, сказав, что, во-первых, первый выезд планируется не так уж и далеко, где-то на день езды; во-вторых, что он в любом случае собирался нанять для сеньоры на время пребывания в провинции служанку, какую-нибудь крепкую женщину, так что если сеньора эээ… Архента, какое красивое имя, у него есть кузина, ее тезка, мисс Сильвер Миддлтон, — так вот, если сеньора Архента желает развеяться, то она может съездить с ними на ближний выезд, а там как понравится, компания образованной женщины никогда не помешает там, где нужно очень, очень много писать.

Я согласилась много писать и выказала острое желание развеяться. Мне сыскали две подходящие верхние юбки, которые уже неохотно носили даже служанки, и две черных мужских рубашки, которые были дядюшке малы с времен царя Гороха, но тетушка их берегла, ожидая, пока до них дорастет сын. Белый платок, не слишком изношенные ботинки, и в принципе я вполне могла сойти за монахиню в путевом хабитате. Если не приглядываться.

Первая поездка была прекрасна, как заря. Ломалось и рвалось всё. Мы с трудом добрались до намеченного поселения, пробыли там три дня без всякой ученой пользы, чиня упряжь, колеса повозки, каблуки, застежки всего, дно сумки с чистыми амбарными книгами, ножны ассистента Зебадии и желудочный тракт рыжего веснушчатого ассистента Сэмюэля, который чего-то не того в Сан Луисе наелся. Миддлтон сломал чубук трубки и меланхолично прикручивал новый. Сеньора чуть не плакала от огорчения, а Миддлтон вполголоса втирал ей, что именно ради всех этих неизбежных подлостей он и предпринял сначала очень короткий, практически тренировочный выезд.

Я всего лишь порвала подол юбки о стремя и сидела ее штопала прямо на себе, но про себя поставила Миддлтону плюсик. Уже неплохо и то, что в конце девятнадцотого века кто-то предпринимает этнографическую экспедицию — я чот о таком и не слышала. Хотя ну что я вообще слышала об истории Аргентины? Война с Британией за Фолклендские острова, и кажется что тут беглые фашисты будут прятаться. Интересно и то, что Миддлтон со своим табором не поехал в более живописные тропические регионы или сразу в Анды, а примеряется к полупустыне в умеренном поясе. Любопытно, по какому принципу он выбирает регион исследований? Не буду спрашивать, незачем светиться лишней информацией перед человеком, который ее сбором занимается профессионально.

Четвертый день Миддлтон и брюнет Зебадия рыскали по округе, стонущий Самюэль сидел с нами возле местной школы, к учителю которой у Миддлтона была записка от дяди Юсебио. В поселении находились почти исключительно женщины и дети, мужчины пасли скот где-то вдалеке. Работы для меня не было, так что я помогала Эстефании, тетушкиной прачке, которую прикомандировали нас сопровождать, готовить еду. Ну, как помогала, в руки она мне ничего не давала брать, так что я просто с ней разговаривала в меру ее желания разговор поддерживать. Этнография же, чо. Надо тренироваться. Камилла, то есть сеньора Миддлтон, прилежно изучала какие-то школьные ведомости, сидя на задней парте. Учитель вел уроки. Дети верещали.

На второй день Миддлтон привел мне какую-то бабушку, которую надо было расспросить про историю конкретно этого поселения. Истории оказалось примерно на двадцать лет вглубь, человек по фамилии Диас пришел сюда с двумя сыновьями, скотом и домочадцами, потом пришел брат Диаса, тоже Диас, со скотом и домочадцами, и еще пришли разные люди из ниоткуда, а сама бабушка тоже Диас, но не из-за первых Диасов, а потому. что ее муж был тоже Диас, и вот он помер, а ее сыновья решили перебраться сюда, когда посадили старшего брата в тюрьму неважно за что, но так или иначе, жить-то там дальше было не с руки, вот они и перебрались, а сам старший сын сюда переезжать не стал, а говорят, после тюрьмы спился прямо не отходя от места заключения, а так у бабушки куча внуков, тоже Диасов и чего сеньора еще узнать изволит? Есть ли тут кто-то, кроме Диасов? Ну, вон, в тех вон домиках Гомесы живут, чтобы у них коровы передохли все и чтобы у них носы поотваливались у всех, у среднего Гомеса жена метиска, позор-то какой. Чем плохи Гомесы? А их мальчишки огород вот давеча потоптали, а еще один Диас гулял с ихней девчонкой, а жениться не стал, так они его побили, не, не до смерти ну так, хромает ходит.

Архента ноет, что это какая-то всё бессмысленная ерунда, а я старательно пишу. Кто его знает, чего там Миддлтон изыскивает, может, брачные обычаи диасов с гомесами, а может, скорость прироста населения или там потоки миграции диасов и гомесов вглубь, от побережья. К счастью, надолго мы в этом месте не задержались, едва Самюэль снова стал способен сидеть в седле, так тронулись назад. По пути сломали еще два колеса, подзорную трубу, хомут и палец хозяина повозки.

Нас приняли, как героев, как будто мы совершили как минимум кругосветное путешествие. Тетя забабахала застолье со всеми возможными яствами. Дядюшка подождал, пока путешественники перестали метать в себя еду, как в печку, и спросил меня, как поездка.

— Восхитительно! Еще хочу. Давно мне не было так весело, и так интересно!

Миддлтон поднял глаза над тарелкой, задрал брови, но ничего не сказал. Камилла закатила речь о том, как она мне благодарна и как я ее поддерживала. Ну, на самом деле я просто смешила ее какой-нибудь глупостью каждый раз, когда она начинала было рыдать — терпеть не могу, когда в походе рыдают. Но, видимо, сам Миддлтон тоже не любил рыданий, так что он подтвердил, что от меня была большая и неоценимая польза. Опустим поездку номер два, она отличалась от первой только тем, что Сэмюэль не отравился, а натер чирей на неудобосказуемом месте, а возчик сломал не палец, а ногу, и перейдем сразу к третьей. Мы углубились в сухие, заросшие колючками холмы на добрых четыре дня дороги. Сэмюэль (почему я не удивлена) поймал на ветру в глаз соринку, соринку вытащили, но глаз был красный и слезился, а веко распухло.

Деревня оказалась индейской. Ну, то есть метисов в ней было почти половина, диасы с гомесами-то не дремлют, а живут слишком близко. Но поселение было старое, вокруг небольшого ручейка, даже скорее сказать, большого родника. Школы и вообще каких-нибудь точек, хоть как-то связанных с правительством, здесь не было и в помине, Миддлтон с Зебадией съездили в деревню, о чем-то там посовещались, и объявили, что стоянка будет от деревни в сторонке, где-то в километре, где ручейком еще можно было пользоваться. Ручей вилял между холмами, так что деревни от стоянки было не видно, хоть мы и встали на ровном пригорочке. Поставили почти нормальный стационарный лагерь, Камилла закапала Сэмюэлю глаза и отправила его отлеживаться, Эстефания готовила еду, а Зебадия ухаживал за повозочной лошадью, потому что дураков к Миддлтону наниматься возчиками больше не было.

Миддлтон на следующий же день договорился, что прямо в наш лагерь будет приходить старичок с разумеющим по-испански внуком и диктовать мне индейские сказки (Архента оживилась), а Камилла поедет с ним и Зебадией в деревню заниматься там антропологическими измерениями, потому что индеанки, натурально, не одобряли, когда их измеряют посторонние мужики.

Старичка звали Ако, и обращаться к нему рекомендовалось «дедушка Ако». Ну и дедушка так дедушка, хотя на вид он мог быть и прапрадедушкой, весь сморщенный, даже нос и уши, чистенький, легкий на ногу. По молчаливой договоренности я сначала выносила им с внуком по большой миске с едой, они подкреплялись и приступали к рассказыванию сказок.

Миддлтон предложил мне записывать то, что говорит внук. Но что-то мне эта идея показалась не очень. Все эти индейские языки исчезают со скоростью миграции диасов и гомесов, и если сразу не записать, через сто лет потомки будут рвать волосы на головах. Я расчертила в книге каждую страницу в два столбца и пояснила, что буду записывать каждую фраз дважды — что произнес дедушка Ако, и что пояснил внук Чота. Дело шло медленно, но мы никуда и не спешили. Пустынный заяц надирал задницу койоту и обманывал грифа, ну то есть если вы знакомы с дядюшкой Римусом, то сюжеты можете себе представить, хотя нюансы, разумеется, присутствовали.

Примерно для четырех звуков мне пришлось придумать отдельные обозначения. Ну, записала на первой странице — Ы это примерно как если вас сильно ударили в живот, ну и типа того. Когда дедушкина сказка оказывалась длинной, то я кормила их с Чото еще и ужином. Они смекнули это дело на второй день, и сказки сразу обросли большим количеством подробностей.

Миддлтон засунул нос в мои записи, сказал так держать и уехал снова, индейцы снизошли до того, чтобы показать им какие-то ритуальные народные дела. Камилла обмеряла всех индеанок и довольная сидела у палатки с книжечкой. Дедушка Ако, тем временем, постоянно тиранил меня вопросами, мотивируя это тем, что у него горло пересыхает и должна ж я тоже о чем-то ему рассказывать. Интересовало его многое — и откуда берутся белые в таких количествах, и почему им так плохо жилось там, у себя, откуда они повыскочили, и почему белые все непременно записывают.

Я рассказывала.

Дедушка переспрашивал. Из его вопросов, в частности, следовало, что католические миссионеры эту деревню вниманием не обходили, и про всякое божественное дедушка Ако тоже спросить был не прочь, да все с эдакой подковыркой. Например, его интересовало, что Библия состоит из двух половинок, и содержимое этих половинок не полностью друг другу соответствует. Пришлось рассказать, чем Ветхий Завет отличается от Нового, дедушка страшно заинтересовался новостью о том, что существуют люди, признающие Библию только наполовину, и что они — оказывается — эту половину и написали. Я попыталась как-то на пальцах описать противоречия между иудаизмом и христианством и запуталась. Дедушка Ако сообщил через внука, что я врушка, и тихо захихикал.

Ну нет. Так нельзя оставить. Я вздохнула, отложила свой талмуд со сказками и пошла к палатке, где страдал раненый Сэмюэль.

— Сэмюэль, извините, у меня тут есть к вам вопрос.

Юноша высунулся. Был он собой прекрасен — глаз опух, из носа капало.

— Сеньора, к вашим услугам.

Я посмотрела в честные карие глаза Сэмюэля и негромко спросила:

— Послушайте, Сэмюэль, я же правильно понимаю, что мама звала вас Шмулик?

Самюэль надулся, надулся еще, насупился и наконец нашелся:

— А почему вы спрашиваете, сеньора?

С Самюэлем-Шмуликом в зубах я вернулась обратно к дедушке Ако и сдала ему Шмулика как представителя обсуждаемой национальности. Оба посмотрели на меня не очень доброжелательно, я кивнула и пошла помочь Эстефании по хозяйству

Через полчаса дедушка Ако все еще колол Самюэля, и конечно, ко мне у него был еще миллион вопросов. Я сурово ткнула в недописанную сказку и пообещала любые разговоры после ужина. Сэмюэль немедленно слинял.

Во время ужина дедушка Ако опять докопался до Самюэля — его, на этот раз, интересовало, как иудеи относятся к личности Христа. Самуэль мялся. Я (на свою голову) решила прийти бедняге на помощь. Сидели мы слегка в сторонке, так что я не боялась, что Миддлтон взгреет меня за культурную инвазию.

— Дедушка Ако, давайте я вам расскажу историю, которая примерно все это объяснит.

Он выслушал внука, кивнул и пододвинулся поближе. Шмулик, что характерно, сделал то же самое.

— Однажды встретились три старушки. Одна индеанка, вторая белая, третья еврейка. И стали они друг другу хвастаться. Мой сын, говорит индеанка, высокий вождь, у него лучшая лошадь, он самый смелый, все племена его уважают. Белая говорит — мой сын президент страны, его выбрали собой править лучшие люди и его слушаются беспрекословно пятьдесят полков солдат с лучшими ружьями! Президент круче вождя! А еврейка молчит и улыбается. Что ты улыбаешься — говорят ей другие старушки. Выше президента только бог! А посмотри на своего сына — он подмастерье в папочкиной мастерской, по вечерам тусит с какими-то придурками, за ним таскается влюбленная проститутка, на что он вообще в жизни рассчитывает? А еврейка им и отвечает — ну так один раз же сработало!

Шмулик свалился с камня, на котором сидел, и просыпал горячую еду себе на лицо и шею. Чота кинулся ему помогать, но тут я в отсветах костра увидела, как разбежались лучиками морщинки по лицу дедушки Ако.

Он понял. Так, интересно, и зачем бы ему притворяться? Немедленно вспомнилось, с какой скоростью Чота наяривает вареные бобы из миски, а также, как Миддлтон пересказывает Камилле, что за день интересного они с Зебадией наизучали в деревне прямо у дедушки Ако над головой, а дедушка Ако только жмурится и попыхивает трубкой. Дедушка имеет свой интерес. Ну… так и не будем его палить.

— Сэмюэль, ты не сильно обжегся?

Он встал, отряхивался и смотрел на меня очень обиженно.

— Ну прости. Я больше не буду. И… пожалуйста, не говори никому, что я знаю слово «проститутка».

Сэмюэль что-то прикинул, решил, что наше положение теперь равное, я о нем кое-что знаю, он обо мне кое-что знает, и с облегченным видом ушел умываться.

Дедушка Ако подозвал Чото, который пытался выковырять упавшие наземь бобы, и заставил его переводить.

— То есть ты считаешь, что жизнь народа зависит от того, живы ли слова этого народа?

— И сам язык, и истории на этом языке, — ответила я.

Дедушка Ако кивнул,

— Значит, это не ты расспрашиваешь меня, а испанский язык спрашивает язык тоба — кто ты такой?

— Примерно… Я-то кто, случайная женщина с пером. А вот записи, если все будет хорошо, распространятся далеко, может быть, и за океан.

— Хорошо, — сказал старик и сощурился, — тогда я завтра расскажу тебе другую сказку. Не про зайца.

Жил-был один человек, и пошел он к белым заработать на жизнь себе и семье. Поработал, с ним расплатились, и он отправился домой. Сидел у костра ночью, пересчитывал свой заработок. Но тут из темноты прилетела ему в спину пуля. Человек упал лицом в костер. Монеты рассыпались. Грабитель подошел, собрал деньги, а мертвеца оставил лежать в костре.

Через какое-то время мимо шел сын убитого, и по остаткам накидки понял, чей костяк лежит в давно потухших углях. Похоронил он отца, а пока хоронил — под ноги ему выпала монетка, последняя, которую грабитель под телом не нашел. Лежала она между телом и огнем, и стала она — с одной стороны чистой-чистой, как отражение неба в воде; а с другой — черной, как уголь.

И стал сын этой монетой пользоваться, когда не знал, как поступить. Уйдет куда-нибудь, и там бросит ее наземь. Если выпадет белое серебро, то действовал он мужественно и благородно, как и подобает сыну доброго работника, сберегшего для семьи весь заработок. Если выпадало серебро чернёное — то действовал он внимательно, коварно и беспощадно, как и подобает человеку, чьего отца убили выстрелом в спину. Никто не мог заранее предсказать, как поступит этот человек, и прослыл он мудрым и хитрым.

Но однажды встретил он женщину, которая поселилась в его сердце и смутила его ум. Долго держался он, но не выдержал, ушел в пустыню, сел лицом к ветру и бросил перед собой заветную монету.

Монета повертелась-повертелась, и встала на ребро.

Медленно — я сказала — медленно! — допив кофе, поболтав с тетушкой о погоде, пожелав Камилле хорошего самочувствия и договорившись с кузиной о совместной прогулке в сторону речки на завтра, я вышла из тетушкиного дома и дунула домой.

Еще хорошо, что пошла к ним на завтрак, поболтать с Камиллой и узнать о ее здоровье, а то знать бы не знала дальше.

Ну и не знала бы еще пару дней, тебе же было бы легче.

Легче, да. Но лучше знать. Я хочу туда пойти.

Ну уж нет. Совсем девка ополоумела. Тише, тише, пошлем Хосе.

Хосе в гимназии.

Пополудни прибежит домой обедать.

До пополудни я с ума сойду.

Ничего не сойдешь. Во-первых, тебе же сказали — человек в себя пришел, значит, не помирает. Во-вторых, спросишь Пепу, что тут в больницу людям носят? Жратву какую-то? Питье? Ложку, кружку, тапочки? памперсы?

Что такое памперсы?…

ТЫ ШУТИШЬ?

Да шучу, шучу, конечно. Пойдем, озадачим Пепу, пусть пирожков нажарит. Если я хорошо помню, что читала про нынешние больницы, лучше сразу рассчитывать на то, что есть будут человек пять.

Я буду лепить.

Вот именно, мы будем лепить пирожки, займешь руки.

Я просто сидела на своем любимом балконе со своей любимой чашкой и даже не читала, смотрела вдоль улицы в сторону холмов, что за речкой. Перевод Сюлли Прюдома на испанский, по сравнению с чумовыми строчками сеньора младшего библиотекаря, не тянул. А может быть, для одной Архенты бы и сошло. Я же, хоть и не помнила ни строк, ни фамилий, но все время смутно ждала от поэзии чего-то большего, чем изящные рифмы и изящные эмоции. Чтобы ритм дыхания затянуло, повело, а потом оборвало в нужном месте. А потом повело снова.

Кажется, в прошлой жизни я знала много разных стихов. В том числе наизусть.

Но слов-то не осталось. Картинки… Вот, например, лошадь тащит телегу к реке — или озеру? — по каким-то скрежещущим камням, входит в воду, а вода в мелкой ряби, серая и очень холодная, лошадь пьет, а сверху жуткие, темные, _снеговые_ облака и это почему-то история о величии и надежде.

Вот это о чем, а? Это что за стихи могли бы быть? Их, может, еще сто лет не напишут, блин.

Что такое снеговые облака?

Оооо.

Ну, да.

Тут пришла Пепа и сообщила, что пришел сеньор Аррэтхе и просит позволения со мной побеседовать.

— Так. Пепа, проводи его в гостиную и не уходи. Кофе предлагать не будем.

Пепа хмыкнула и пошла вниз. Архента кинулась расчесываться.

Да красавица ты, красавица, успокойся. Туфли надень, не выходи к гостям в тапочках. Платье и так нормальное. Так, прижмись лбом к зеркалу. Холодное, полегчает. Всё. Спускайся. Разговаривать, извини, я буду, не выскакивай.

Так можно было бы и Пепу отпустить… Раз я все равно с дуэньей.

Какая я тебе дуэнья? Секс люблю, дорогу знаю. Вопрос в том, чтобы дров не наломать. Если прям сильно захочешь что-то сказать, обсудим, может и скажешь.

Хорошо.

Хорошо-то хорошо, но что ж он на дом приперся, совести нет у мужика совсем.

Только спускаясь вниз, я поняла, что Архента умудрилась схватить с собой книжку.

Ну и ладно, будет чем ей руки занять, я весь язык тела отследить не могу, а она семафорит «возьми меня немедленно» всем, чем может и даже не понимает этого.

Неправда!

Правда. Потом объясню.

Тем же вечером, видимо, чтобы мне не скучно было, после веселого общего ужина у дядюшки в саду ко мне очень умело подошел Зебадия. Ровно посередине сада, так, чтобы абсолютно всем было видно, что ведется совершенно благопристойный разговор, и чтобы абсолютно никто ничего не расслышал, и попросил моего сугубого внимания.

После чего сообщил, что является не только ассистентом Миддлтона, но и сонаследником одного из североамериканских железнодорожных концернов, причем, если он бросит науку и вернется в родительский бизнес, его доля может существенно увеличиться, но и сейчас, в общем, она не мала — так, что примерно половина этой экспедиции была оплачена именно им. Убедившись, что я в сказанное врубилась, Зебадия спросил, готова ли я подумать над предложением руки и сердца, даже без особой торопливости, поскольку о моих обстоятельствах он примерно разузнал и давить не хочет.

Кстати, Архента, вот за Зеба я бы тебя отдала с чистой совестью, он из всех, кто к тебе сватался, человек самый толковый.

Нет. Откажи ему! Вот уж вежливо отказать ты сама можешь.

Что удивительно, отказать вежливо у Архенты получилось, и гораздо лучше, чем я могла предположить. Покачала головой, взяла Зебадию двумя руками за руку и очень дружелюбно сказала:

— Поверьте, Зеб, если бы вариант повторного замужества мной вообще рассматривался, вы имели бы большую фору перед всеми остальными. Даже не считая денег. Вы порядочный, сообразительный человек со всеми задатками будущего лидера. Но я никогда, ни-ког-да, — голос ее опасно задрожал — не выйду больше замуж. Ни при каких обстоятельствах.

— Ну я должен был хотя бы попытаться? — Зебадия выглядел огорченным, но совершенно не убитым. Потрясающий парнишка. Далеко пойдет.

Архента широко улыбнулась и потрясла его руку. После чего они спокойно, без всякой нервозности разошлись. Никто ничего не заметил.

Меж тем я задумалась. То, что она сказала, было сказано не то чтобы с излишней горячностью, но как-то слишком веско.

Эй, ты серьезно насчет никогда-никогда-никогда.

Эээ… Конечно!

А как же…

Во-первых, он женат. Во-вторых, ты сама говорила, что если меня от кого-то контачит, то это биология, я за это не отвечаю, вины не несу и действовать в соответствии с этим не обязана.

Верно, — признала я.

Вот и все. Чтобы выйти замуж, я должна на это согласиться и сказать в присутствии священника «Да». Так вот, фигу вам.

Мне не надо фигу.

Фигу им.

Окей, принято.

Я была несколько ошарашена. Девка, конечно, в травме, это понятно, но никогда-никогда? А поскольку с внебрачными развлечениями для дам тут не особо хорошо, эт что, я по ее милости тоже в пожизненном целибате? Грустновато. С другой стороны, я же все равно умерла, а жизнь с хорошим кофе, гуаявовым джемом и нечитанными книжками неплоха даже и в завязке. Окей, окей. Не сексом единым. Пойдем, накидаемся оладьями, растолстеем, заведем сорок кошек и… и… и… библиотека у меня уже есть.

Толстеть обязательно?

Неа.

Надо присмотреть котенка.

А вот это, дружок, на удивление здравая идея!

Приезжаем мы такие в Буэнос-Айрес и попадаем сразу в центр циклона. Оказывается, Эухенио решил жениться. Точнее, все сложнее, и Эухенио вынужден жениться. Не то, чтобы невеста беременна, все с точностью до наоборот, мой дорогой братец не уследил и позволил заинтересованным лицам оставить себя с дамой наедине, ну а раз дама скомпрометирована, то…

— Я вообще собирался тебе писать, но замотался, а тут приходит телеграмма, чтобы тебя встречать, ну я решил, что сам расскажу, — вздохнул Эухенио.

Суровые тут порядки, я думала это все веке в семнадцатом осталось.

Среди семей типа нашей эти сраные порядки еще триста лет простоят.

О, ты научилась ругаться.

Но а как? Как тут не ругаться?

А она не беременна от кого-нибудь еще? Может, потянуть со свадьбой два-три месяца, и оно само все, того, выявится?

Да ну. От нее даже лейтенанты на другой конец комнаты прячутся.

По воспоминаниям Архенты девушка была очень юная и хорошенькая, но невероятная зазнайка. Вряд ли за ээ эээ пять лет, что Архента ее не видела, пока была в Сальте и в Сан Луисе, она сильно потеряла во внешности и сильно приобрела в характере, а вот замуж ее спихнуть, раз она пять лет без толку выставлялась, наверное, родне актуально.

— Я могу тебе как-то помочь? — серьезно спросила я Эухенио.

— Нет. Но, в конце концов, меня никто не заставляет же с ней проводить время. Приданого за ней дают нормально, жить будем без бедности. В гости ее выводить два раза в неделю я смогу. Делать приемы в нашем доме мне пока не по чину, вот стану полковником, тогда да, придется. Да, может, она начнет рожать да и отвлечется.

— Ты сейчас себя уговариваешь или действительно не видишь проблем? — осторожно спросила я архентиного братца.

— И то, и другое, — здраво ответил он и озорно ухмыльнулся, — для любви у меня все равно есть Пенелопа.

— Что за Пенелопа?

— Ну. Просто Пенелопа. Я купил ей домик в предместье, у нее девочке годик, она мне всегда рада.

— У меня есть племянница? — вскричала Архента.

— Ну сестра!!! Она же незаконнорожденная!!! Тебе даже знать о ее существовании… не стоило бы.

— Ну. Э. Но я могу хотя бы… Посылать подарки иногда? — жалобно спросила Архента, — если бы ты сказал мне адрес… Ты не представляешь, чего ты меня лишаешь, возможности купить маленькое-премаленькое платьице и большую-пребольшую куклу?

— Ну, и Пенелопа начнет надеяться, что моя семья ее признает? Что ты! Что ты! Я сам куплю куклу!

— Давай я куплю, а ты подаришь?

— И весь город будет судачить, кому ты ее купила.

Черт. Он дело говорит. Мда. Сначала я в этой жизни попала в Тарантино, оттуда в раннего Борхеса, а сейчас, похоже, в Джейн Остен. Ну ок, играем по правилам.

— Это без проблем, я всем расскажу, что кукла для Габриэлечки. У нашего дяди, у Онганья, внучке тоже второй год пошел. А оплачу две.

Эухение глянул с уважением.

— И скажешь, что вторая про запас.

— Ну конечно.

Вернулась домой, все еще с высоко поднятыми бровями, а там тоже огнище. Марию-то я возила с собой, неприлично даме путешествовать без прислуги. А пока меня не было, Хосе сделал ребенка Санче, а та и спроси, наивное дитя, Пепу, а что это второй месяц регулы не приходят.

Как я орала!!!!

— Что, мать твою тридцать три раза за ногу, я говорила тебе про женские циклы, чертов безмозглый ты переросток?

— Я вытаскивал!

— Ум ты себе крючком через ноздри повытаскивал, чупакабра облезлая! Пепа говорит, ты родился десятифунтовый, ты посмотри на ту Санчу, ее же младенец пополам порвет!

Хосе посерел. В этом аспекте он ситуацию еще не рассматривал. Санчи той правда было плюнуть и растереть, тринадцатилетняя метисочка толщиной со швабру.

— Ну, будем откармливать, — сказала я спокойнее, — что теперь делать. Закончишь гимназию, женишься… Отец семейства, трах-тибидох.

— И женюсь, — буркнул Хосе.

— В этом не сумлевайся. Герой, мля, любовник. Иди, хвосты по латыни подтягивай.

Ему десять лет!! Десять лет! Что они родят???

Архента вела его за руку. По комнате. По лестнице вверх. Зайдя в спальню, провела его в середину комнаты, вернулась затворить дверь, Обернулась. Он стоял посреди комнаты, как в клетке, в глазах ужас. Он планировал что-то другое.

Ну, так бывает, друг, когда играешь в большие игры.

Я подняла руки к горлу. Хорошо, что я одеваюсь и раздеваюсь всегда сама. Не запутаюсь.

Одежда так громко шуршит, падая по ногам вниз. Щелкают, ударяясь о пол, деревянные пуговки.

— Раздевайся и ты, Ноэнта.

Ну нельзя звать живого человека Хесусом. У меня, понимаешь, бог в постели. Не ржать вслух! Спугнем парня.

Заторможенно, как во сне, но он тоже начал раздеваться. Длинная куртка полетела в одну сторону, рубашка в другую. Взялся за пояс, помедлил. Расстегнул.

Ух ты, наше дитя природы носит белье.

Не смеши меня хотя бы сейчас.

Это у меня нервное

У тебя?

А ты думаешь, меня не колбасит?

Ты говорила, что в постели его бояться нечего, ты обманывала?

Что ты. Не то. Над вами сейчас окно в пол-неба, и все ангелы сбежались подсматривать. Неужели ты не чувствуешь, какой сквозняк?

Почему он стоит и ничего не делает?

Ждет.

Чего?

Тебя. Ну, веди его дальше.

Она приподнялась на локте, все еще наполовину во сне, и некоторое время наблюдала, как посреди ее комнаты стоит, застегивая штаны, Ноэнта. Он наклонился за рубашкой, надел, стал застегиваться.

— Ты уже уходишь? — ахнула она, вдруг сообразив, что ей все это не снится.

— Я тоже не люблю мочиться в кровать, — проворчал он.

— А! Через заднюю дверь, за синим сараем.

— Да поди найду уж.

Он обулся, открыл дверь и остановился, глядя куда-то вниз.

— Хм.

— Что там такое?

— Сейчас увидишь, — он на шаг вышел в коридор, нагнулся, поднял что-то с пола и вернулся к постели. Поставил прямо на постель поднос. Кувшин с водой. Открытая, но не начатая бутылка вина, два стакана. Что-то, накрытое чистым полотенцем. Она подняла край полотенца. Нарезанный хлеб и говядина, тоже заботливо нарезанная.

— Мне оставь немножко, — сказал он и вышел.

Пепу мы, конечно расцеловали в обе щеки, после чего я дернула за рукав Марию, сидевшую вместе с Пепой за шитьем, вывела ее из комнаты и велела бежать за доктором Роза. Не то, чтобы Пепа выглядела совсем больной, меня больше обеспокоило, что она стала иначе пахнуть.

О чем я доктору Роза и сказала, когда он приехал. Ну и обо всем остальном, что знала с Пепиных слов — она-то сама наверняка начнет сейчас запираться и бубнить про всенормально.

На самого доктора я смотрела, пока он обследовал Пепу, в некоторой задумчивости.

Предположим, что с фертильностью у сеньора младшего библиотекаря с его прошлого брака не похужало, а также предположим, что наш — несомненно, травмированный — организм уже оклемался от экзерсисов сукина сына Альвареса. Будет не очень весело, если оклемался настолько, чтобы залететь, но недостаточно, чтобы благополучно выносить и родить. Ладно, поставим галочку, а всерьез планировать что-то начнем недели через четыре.

Архента, я так понимаю, что вариант прерывания беременности ты даже рассматривать не будешь?

Она аж прикрыла живот руками, словами не смогла ничего внятного подумать, но позиция была ясна.

Всё-всё, я была обязана спросить, особенно в текущем нашем общественном положении, но всё уяснила. Если там у тебя кто-то есть, то мы его холим и лелеем. Ну, может еще и никого нет, тогда сильно не расстраивайся.

Доктор Роза вышел с листом назначений — я тут же отослала с ним Марию в аптеку — с листом диеты и распоряжениями по порядку дня.

— Я исхожу из того, что раз меня вызывают на дом к пациенту, то этого пациента будут лечить, иначе вы зря выбросили деньги за прием, — строго сказал он.

— Вы правы, — кивнула я.

— Диета пожизненно. Лекарства — там посмотрим, скорее всего, со временем снизим дозу, а то и перейдем на фитотерапию… Я видел, вы ей арониевый компот даете?

— Да.

— Вот-вот, только пусть сахар туда не кладет больше.

Добившись от Эухенио четкого понимания ситуации и прогрузив ему пошаговую инструкцию, я пошла спать. Эухенио, по здравому размышлению, сказал, что ну да, домик найти не проблема, доктор уже проверенный, хороший, прислугу привезешь? А, ну кормилицу найду, чего, в первый раз, что ли. Отцу ни слова, это понятно. Военная тайна. Как всегда.

Как хорошо, когда в семье есть друг, вообще-то.

Дыхание перехватило, когда он ударил меня раскрытой рукой по уху. Голова мотнулась по подушке.

— Хватит уже скулить, сучка, лежи молча.

Он отвернулся, с четверенек опустился на колени, дернул меня за колено, засунул в меня твердую прямую ладонь и пошурудил внутри.

— Сухая, как вчерашняя бутылка, — с омерзением сказал он.

Как больно.

Как больно.

Альварес вытащил руку, сжал в кулак и с размаху стукнул по животу.

— Чертова дура.

Он вздохнул, приподнялся, сел мне на грудь, оперся локтями о колени и начал прикуривать неизвестно откуда взявшуюся папироску. Мелькнул красный огонек.

— Не ерзай, мешаешь, — прошипел он, хотя я вроде бы и не шевелилась. Даже и не пыталась. Куда там.

Я поправлялась очень медленно. Кровотечение прекратилось только через месяц. Доктор мрачно сказал, что забеременеть мне больше не удастся технически, никогда, ни при каких обстоятельствах, и в свете всего произошедшего это его радует. Я ответила ему, что вообще не планировала рожать, и одного раза более, чем достаточно. На чем и согласились. Он попросил позволения описать — без имен — мой случай в медицинском журнале, поскольку кое-что делал совершенно наобум, да и вообще обычно в таких случаях дают спокойно женщине умереть.

— Но если человек очень хочет жить, медицина бессильна, — сухо закончил он.

Пенелопа в цветах и красках описала мне явление сеньора Аррэтхе (слушай, я бы тоже упала на спину, если бы он на меня посмотрел! Там в Сан Луисе много таких, нет?) их продолжительный скандал с Эухенио (и тут твой такой говорит — слушай, ну потерпи ты два дня, я ребенка домой отвезу и вернусь ну и убьешь меня со спокойной душой, не думаешь же ты, что я буду стрелять в человека по фамилии Альсина? А мой и рот открыл!).

В итоге дело кончилось тем, что сеньора Аррэтхе впустили ко мне, он посидел, держа меня за руку и вышел совсем белый.

— Я отвела их обоих к себе, и они там напились вдвоем! Твой еще хорошо, уснул за столом, а мой-то вечно пьяный куда-то рвется, я дверь закрыла, он и давай бродить по комнате и кричать, что сейчас пойдет в правительство требовать развода с Мартой. Не то, чтоб я была против, но ночь, блин, правительство спит давно в своих кроватках!

— Не все правительство спит, — возразила я, — некоторые любятся.

— Вот одна ты меня понимаешь! Зачем людям мешать? Подожди до утра со своим разводом! Сам дурак, женился на деньгах, теперь страдай, а мне подтирать за ним, тарелку разбил локтем, хорошую, голландскую. Ну чего ты смеешься, сервиз же был.

— Купим тебе новый сервиз.

— Да я ему скоро уже буду ставить на стол из предыдущих сервизов. Как нажрется, так половина стола вдребезги, ну что ты с ним будешь делать!

К дядюшке на работу я пришла посоветоваться.

— Прямо не знаю, как быть. Доктор Роза говорит, ей осталось совсем немножко, но у Хосе прямо сейчас экзамены, если ему послать телеграмму, он все бросит и приедет. Если не послать… — я покачала головой.

— Я сам напишу на кафедру математики, — решительно ответил дядя Юсебио, — ради единственного родственника обычно позволяют сдавать экстерном. Скажи ей, чтобы месяц продержалась.

— Ох. Я, конечно, скажу.

Отца я заткнула одной фразой:

— Мой капитал полностью остается моим, включая партнерство с твоим предприятием.

Он сел, взялся за бокал, отхлебнул, поднял бровь и спросил:

— Он так сильно тебя хочет?

— Отец, поскольку я все равно планировала воспользоваться твоим поверенным, почему бы тебе не поприсутствовать на составлении моей половины контракта? Это не должно сильно отличаться от, ну скажем, нормального слияния торговых домов. Тебе должно быть интересно, ну и всё увидишь своими глазами.

— И при обсуждении сделки тоже, — немедленно выдвинул отец.

— Да легко. По уму, это вообще открытое мероприятие в присутствии всей заинтересованной родни с обеих сторон. ну, как я поняла.

— Ну, то есть всё то, что обычно семьи решают негласно, вы решили вытащить на потеху публике?

— Скорее речь о том, чтобы то, что ты называешь негласными решениями, было зафиксировано на бумаге. А главное, как сказал сеньор Аррэтхе, чтобы существовал раздел «а иначе» — который ты, я думаю, хорошо понимаешь в деловых вопросах, на что влияет и за что отвечает, и которого в церковном браке просто нет.

— Хм. Вот в этом-то и закавыка. Как люди, вступая в брак, могут вообще обсуждать условия его прекращения?

— Так для этого поверенные и наняты. Они, слава Богу, не влюблены.

— Он тебе, вообще, давно знаком? — пробурчал вдруг отец, — я помню, что Эухенио сколько-то раз упоминал о довольно коротком знакомстве с этим писателем…

У нас с ним дочери десять лет, батюшка

Молчи! Испортишь всё. Непонятно же, куда его кинет от такой новости.

Да, но подмывает.

Это мой стиль, ронять людям челюсти, а не твой

Он заразный

Хе

— Ну, чего ты молчишь-то?

— Да я же их и познакомила. Давно уже, не помню точно, когда. Хесус же из Сан Луиса, его дядя Юсебио где-то выкопал.

— Так и знал, что нельзя было тебя доверять этой родне, — проворчал отец.

Я хмыкнула.

— Лучше бы мне было сбежать со старшим помощником мистера Пейджа, да?

— Тьфу на вас!

Утром мы сидели за столом вдвоем. Отец давно ушел в контору. Ноэнта, кажется, был растерян не меньше меня — что теперь? Как смотреть друг на друга? Как разговаривать? Должно ли что-то еще произойти, или наоборот, волна отхлынет и мы сможем спокойно препираться, как дядюшка Юсебио с женой, о том, стоит ли ему есть еще один гренок с паштетом?

Тишину прервала Пенелопа, вплывшая в комнату, как королевский галеон, пузом вперед.

— Сидят и краснеют. Приятно посмотреть, — сообщила она вместо «здравствуйте».

— Давай-давай к нам, — обрадовалась я, — разбавь пафос момента, а то меня сейчас правда порвёт.

Она уселась, налила себе кофе, сжевала булочку и принялась тиранить нас на тему кто что планирует.

Я пожала плечами.

— У меня осталась одна забота, и я хочу решить ее как можно скорее, — ответила ей я.

— Какая?

— Филуна.

Ноэнта кивнул, ковыряясь в тарелке.

— Я был у них, как только приехал. Можно было бы двинуться туда прямо сейчас, но сегодня от меня требуют явиться в Каса Росада, это в четыре я должен быть там.

— Оо, — сказала Пенелопа.

Что за Каса Росада?

Дом правительства.

Ну нихрена ж себе мы с тобой замуж вышли.

— А кто там тебя хочет лицезреть-то?

— Ну как, взбучку давать будут за неправильный патриотизм. Неверно представляемый на мировой сцене образ страны, всё такое.

— А почему ты так думаешь? — вмешалась Пенелопа, — может, наоборот, орден дадут.

Ноэнта уставился на нее и тихо хихикнул.

— Догонят потом и второй дадут, точно-точно. Ты бы видела, сестрица, с каким лицом мне этот посыльный вызов передавал. Да и сам вызов, эээ, не очень оптимистично написан.

— Сестрица? — промурлыкала Пенелопа, — ооо.

Ноэнта уткнулся обратно в тарелку.

— А кто будет клеить моего мужа — откушу голову, — буркнула я в чашку с кофе.

— Да я же в шутку!

— Ну и я в шутку. Ты беременная, тебя нельзя пока до смерти казнить.

— И при чем тут моя беременность?

— Ну, роди сначала, откушу потом.

Пенелопа обрадовалась.

— Значит, еще поживем! Вот что. Раз твой занят сегодня, давай-ка я тебя повезу переодевать. И так ты в трауре хрен знает сколько лет ходишь, а в браке вообще неприлично.

— Вообще, для целей публичной демонстрации «как надо», это стоило бы сделать, — признал Ноэнта, — я вообще не подумал в эту сторону. Я тебя вообще в других цветах не представляю.

Я сама себя в других цветах не представляю.

Я сама себя в других цветах не представляю.

Что?

Что?

Так.

— Проблема в том, Пенелопа, что для меня сейчас цвет сменить, это как… нууу… как для тебя голову побрить.

— А, — сказала Пенелопа и нахмурилась. — ааа… Тогда мы сейчас загрузим этой проблемой модисток. Например, бывают же нетраурные черные платья, там, с цветной вышивкой или серебром расшитые. Сейчас там таких фасонов привезли, — ммм!

— Расшитые серебром, — протянул Ноэнта мечтательно.

Я фыркнула.

— Возьмите у Анхелы куколку и наряжайте! Нет, правда, все это очень мило, но ты мне точно обещаешь, что завтра мы сможем забрать Филуну?

— Точно нет, — отрезал Ноэнта.

— Почему?

— Ее нельзя «забрать». Ее можно навестить, с ней можно познакомиться, ее можно пригласить к себе, в любом жанре, на который она согласится, в гости или насовсем — ну, в последнем я вообще не уверен, что сразу… Получится. Но забрать ее невозможно.

Черт, он прав.

— Ей десять лет, — с недоумением сказала Пенелопа.

— Ты не знаешь ее, а я хоть немного, знаю. Перлита говорит, мы зря ее крестили Филуной, стоило бы Планчаритой.

— Ну-ка, ну-ка?

— Ну она с рождения командует шестью парнями старше себя, чего ты хочешь.

— А что она любит? — спросила я.

— Ха. Есть кое-что, за что можно зацепиться. Она любит рисовать. Я ей… там, в первый же день, нагреб сбегал рисовательных принадлежностей, но сестра говорит, краски она тратит, как будто жрет их, пять банок в день, были бы те пять банок.

— Архента. Я _знаю_ все магазины, где этим добром торгуют, — сказала Пенелопа, — и один из них в том же здании, где платья.

— Расскажи еще, какая она, — спросила Архента замершим голосом.

Ноэнта мечтательно улыбнулся.

— У нее на совершенно моем лице твой рот и твои брови. И это… вышибает дух. Она уже почти с тебя ростом. И она заполняет комнату собой, не оставляя даже продохнуть. Девочка-сталь.

— Боюсь, они сильно зазвенят, когда столкнутся, — заметила Пенелопа. Ноэнта зыркнул на нее одобрительно.

— Вот это я и хочу организовать поаккуратнее.

— Завтра, — твердо сказала я.

— Завтра, — кивнул он, — слушайте, купите мне тогда тоже там, штаны с рубашкой на смену, а то мой чемодан у Перлиты остался лежать, вечером неловко идти в присутствие в двухдневной рубашке. К издателю-то сейчас я могу хоть в чем забежать, он меня еще в кожаных штанах помнит.

— Добро, — сказала Пенелопа, поднимаясь, — пошли, сестра, сметем собой этот городишко.

Одежные вопросы мы решили быстро. А вот насчет рисования случилась засада.

— Слушай, я больше не могу, — взмолилась Пенелопа после третьего магазина, в котором, как и в предыдущих двух, было все в порядке с красками и с кисточками, но не было никакой бумаги, кроме оберточной, — завези меня домой, а то я тут прямо рожу. Не найдешь, я отдам тебе что у меня от ребят осталось, полпачки-то есть, наверное.

Ну щас. Нет.

Пенелопа вернулась домой, захватив свежекупленные шмотки для Ноэнты — да передам, передам…а я погнала возчика сначала по магазинам, потом по оптовым складам. С бумагой была полная борода. Где-то за пять минут до меня зашла учительница из гимназии и вывезла дочиста весь запас, у кого-то последняя поставка была месяц назад. На складах мне объяснили, что местная фабрика стоит, потому что какие-то неприятности вверх по реке и лес, который везут по воде, задерживается, а запасы все извели. Что те два корабля, с которыми ожидается привоз дорогой европейской бумаги, видимо, последним большим ветром смело в сторону Африки, и пока они обратно дотелепаются, — ну сеньора, вы же помните, какая буря была три недели назад? А тот, который все ж таки пришел, пришел с подмокшим трюмом, и там если бы одна бумага раскисла.

Как блин заколдовано, да что ж такое.

Я сцепила зубы и продолжила гонять возчика по все более припортовым районам. Не знаю, был ли это действительно _последний_ возможный склад, во всяком случае, уже темнело и океаном пахло совсем близко, когда худой конторщик злобно оглядел меня и фыркнул:

— Всем, чем могу помочь — это тремя упаковками архитектурного ватмана. Можете одну забрать, но распаковывать не буду, у нас не магазин тут.

— Почем? — с замершим сердцем спросила я. Ватман! Да!

Он назвал цену, сопоставимую с ценой нового платья, я тут же расплатилась, чем его заметно удивила. Он ушел вглубь полутемного склада, что-то там визгливо проорал. Вернулся, выглянул в дверь, поцокал языком, подошел к моему возчику, стал с ним о чем-то толковать. Мимо меня два мулата протащили что-то, похожее на упакованный в джутовые мешки шкаф.

Что это?

Ватман — это большая бумага, неразрезанная. И стопка, видимо, толстая.

И что мы будем с ним делать?

Резать по одной на нужные куски, чего там.

Я мысленно вспомнила, как лист А2 складывается пополам, разглаживается и по сгибу изнутри прорезается ножом… Кто-то из моих предыдущих детей, кажется, любил рисовать… Или сестра? Не помню.

А. Понятно.

Процедура утрамбовывания упакованного шкафа — ну, не совсем шкафа, эта штука была все-таки более плоская, чем шкаф… но тоже не гнулась… В общем, я еще минут десять просидела на табуреточке у входа в склад, пока четверо мужчин корячились, забивая бумагу для ребеночка в то, что у конной коляски вместо багажника. Хорошо быть сеньорой. Иногда.