«Вставай, проклятьем заклейменный!» — прямо в ухо Ивану проревел свистящий и хрипящий репродуктор. От неожиданности мальчишка вздрогнул и отшатнулся в сторону, попутно зацепив плечом кого-то из прохожих. Невинно пострадавший прошипел, по всей вероятности, нечто обидное — с утра добрых людей на станции не бывает — и тут же скрылся в толпе.

«Ненавижу этот припев, — устало подумал Иван, — с самого детства». Все нехитрые и, похоже, самолично придуманные сказки об оживших мертвецах, зомби и прочих упырях его дед заканчивал именно этими дурацкими словами. Произнесенные в ночи — страшным, протяжным полушепотом — они эхом отдавались в детском сознании Ванечки, маявшимся по полночи (как ему тогда казалось) удушающей бессонницей, а потом и кошмарами.

Сознание пятнадцатилетнего Ивана Александровича Мальгина напевало иные песни, призывной мольбой выводя: «Ложись, дозором утомленный». Спать хотелось нещадно. Красные от недосыпа глаза слезились и закрывались на ходу.

На станции же царило праздничное оживление. Помимо надрывающихся громкоговорителей, вливающих в уши несчастных слушателей однообразный, давно приевшийся репертуар, всеобщее внимание привлекали алые знамена, развешанные повсюду. Яркие полотнища, свисающие со всех сторон — стен, потолков, уступов, сводов и карнизов, обильно украшавших Ботаническую, буквально притягивали взгляды ошарашенных обывателей. Впервые за долгие годы монотонная серость невзрачной обители расцвела обжигающе колючим цветом. Немногочисленные дети обалдело, буквально с раскрытыми ртами вышагивали вокруг удивительных флагов, исподволь стараясь прикоснуться к драгоценной ткани. Начстанции товарищ Федотов, суровый и непреклонный в прочие дни, лишь укоризненно грозил сорванцам пальцем да напыщенно хмурил брови, при этом не очень старательно пряча довольную улыбку в густые усы. Рядом с начальством наматывал круги верный подхалим (по призванию) и завскладом (по должности) Василич, кудахча подобно наседке, побившей межрайонный рекорд по высидке яиц:

— Красота-то какая, Павел Семеныч, ты посмотри! Аж душенька партийная радуется! Вот ведь на что криворукий народец эти чкалы, а такой схрон замечательный откопали — и стяги, и значки, и грамоты тебе… бланки партбилетов, пионерские галстуки, вымпелы, даже горн нашелся. Хоть сейчас строем вставай и вперед — к коммунизму.

— Ты, Василич, давай без богохульства. Сердцу, конечно, вся эта лепотень и мила, только ведь и без того станция нашенская хороша, считай большевистским заветами и промышляем без устали, как и завещал нам великий товарищ… Тьфу ты, опять зубы заговариваешь. Давай-ка по-быстрому отгружай Чкаловской премиальные, и гляди у меня, не жилься! Заработали горемыки, все по-честному. Праздник какой всем устроили!

Завскладом с готовностью закивал и почти уже ринулся исполнять поручение, как заметил в толпе Ивана, вялой походкой бредущего куда-то — явно без цели, и негромко прикрикнул, подражая начальственной интонации:

— Ванька, ходь сюды!

Начстанции, только вздохнул, давно устав, как от самого лизоблюдства, так и от тщетной борьбы с ним. Старый хитрован Василич даже прямую критику в свой адрес умело переводил на обычные «рельсы» лести, поддакивания и прочей малоприятной для нормального мужика гадости.

Иван, погруженный в свои мысли, на окрик никак не отреагировал, продолжая, как ни в чем не бывало, свое неторопливое шествие. Дозорный шел словно лунатик — никого и ничего не замечая вокруг. Губы его подрагивали, иногда складывались в слова, будто он вел неслышимую беседу с самим собой. Казалось, еще чуть-чуть и самостийный спор-разговор перерастет в нечто большее — с жестикуляцией и криками. Однако неугомонный завсклада бесцеремонно прервал напряженную рефлексию, схватив «мыслителя» за руку.

— Ваньк, ты чего ето не отзываешьси?

Федотов, с трудом сдерживаясь, незаметно сплюнул в сторону: «пародист недобитый».

— А, что? — Дозорный, пойманный врасплох, с трудом приходил в себя. — Это вы, дядя Коля? Извините, задумался.

— Задумался он, — недовольно просипел Василич. — И как ты к старшему по званию обращаешься?

«Лебезим перед одними, отрываемся на других», — с досадой отметил про себя Федотов.

— Прошу прощения, Николай Васильевич, виноват.

— Так, друг мой. — Заведующий складом сменил гнев на милость. — Беги ко мне, там дрезина под погрузку стоит, нужно в нее перекидать консервы, сласти кое-какие, спиртяжки немного — смотри бутыли не расфигачь, как дружок твой, Живчик…

На последнем слове Василич осекся, поняв, что брякнул про сына начстанции явно лишнее. Секундное замешательство (да легкая паника в бегающих свинячьих глазках), и командная речь обернулась подобострастной:

— Павел Семеныч, люблю твоего Костика, как родного, вот тебе крест… в смысле, слово большевистское. Однако иногда такое вытворит окаянный, что только и прощаешь в надежде, что за ум вот-вот возьмется и в папку своего наконец пойдет, станет ответственным гражданином Ботанической, честным, порядочным…

Федотов, как обычно в таких случаях, отключил слух и мозг и нетерпеливо махнул рукой, лишь когда поток елея начал перехлестывать все возможные границы.

Приняв начальственный жест за добрый (а главное — прощающий небольшую бестактность) знак, Николай Васильевич удовлетворенно крякнул и вернулся к застывшему дозорному:

— Возьмешь тюки с одеждой списанной, пару поддонов фонящих книжек из спецхрана, две бочки с «отработкой». Так, что еще забыл? Ну вот, на десерт — коробочку лекарств от души оторву. Сроки годности везде либо замазать надо, либо сорвать к чертям. Чего стоишь, рядовой Мальгин? Разрешаю выполнять, кладовщик в курсе, поможет, чем сможет.

Опешивший от неожиданного поворота событий Иван некоторые время лишь беззвучно открывал и закрывал рот, не решаясь перечить раздражительному начальнику. Однако валящая с ног усталость и обостренное чувство справедливости победили «иерархическую» робость, и он тихим голосом возразил:

— Дядь Коль… Николай Васильевич, как же так, я ведь только с «ночного» иду, двенадцать часов без сна, еще и инцидент этот…

Завсклада злобно зыркнул на расхрабрившегося молодого человека и бесцеремонно отрезал:

— Знаю я ваши так называемые «ночные дозоры»! Одно разнузданное пьянство да здоровый сон у костра. Ну-ка марш…

Теперь пришла очередь вмешиваться Федотову:

— Ну-ка, цыц, коли не видишь — пацаненок на ногах не держится! Гостинцы самолично пойдешь на дрезину навьючивать, не переломишься, а то жиром оплыл весь, холодец ходячий, смотреть противно.

Василич нервно хохотнул в ответ и, мгновенно уловив перемену начальственного настроения, без единого возражения ретировался. Правда, напоследок одарив Мальгина весьма нелестным и «многообещающим» взглядом.

— Иван, что за оказия приключилась? Мне ничего не докладывали, — спросил начстанции, дождавшись, пока разобиженный завскладом не скрылся в толпе.

— Павел Семеныч, — заволновался дозорный, — это… ну… фигня какая-то… в смысле, зверюга неопознанная… как это… неидентифицированный носитель мутагенных изменений, вот! Я туннель патрулировал — должны по уму втроем ходить, но чкалы со мной не пошли. Их командир, сказал, что ботаникам — ну, жителям нашей станции, а не в обидном смысле, ага… ну это он, наверное, хотел сказать… в дозоре делать нечего, и домой пытался меня отправить, только ведь я доброволец и никак не…

— Стоп, стоп, стоп! Не тараторь! Не разумею ничегошеньки. Давай так — шагом марш отдыхать, отоспись от души и со свежей головушкой ко мне — отчет держать. Уразумел?

Иван радостно, не скрывая облегчения, закивал и тут же, не прощаясь, с готовностью зашагал в сторону жилища.

Произошедший разговор выветрился из памяти уже через пару минут — сонливость и усталость быстро взяли свое. И лишь одна — самая навязчивая, самая беспокойная и неотступная мысль преследовала Ивана. Светлана… Светочка, Светик, Светлячок… Как осуществить задуманное, как разорвать тот невыносимый заколдованный круг — чудную помесь из страха и заветной мечты, — чтобы многотонный груз неопределенности, мучавшей уже несколько месяцев, наконец спал с его не самых сильных и выносливых плеч…

Дозорный мельком кинул взгляд на блестящую металлическую поверхность ближайшей колонны и с неудовольствием отметил собственную худощавость (злые языки называли ее худосочностью) и общую субтильность совсем не по-геройски выглядящего тела. Гнутая, отполированная до состояния зеркала жесть, покрывающая столб, еще больше искажала нерадостную для Ивана картину — карикатурный великан с осиной талией и такой же грудью. По эту сторону «зеркала» он не отличался и высоким ростом — тем обиднее казалась немая, но ядовитая насмешка листа презренного железа.

Молодой человек, огромным усилием воли стряхнув с себя почти победившую дрему, неожиданно резким шагом приблизился к колонне — практически вплотную — и застыл от нее в сантиметрах двадцати. С такого расстояния фигура уже не выглядела столь гротескно, однако вытянутое лицо в обрамлении не по моде длинных волос показалось мордой спаниеля — вечно печальной и до отвращения невыразительной. Попытка растянуть тонкогубый рот в широкой и злой насмешке превратила отражение — вопреки ожиданиям — не в Чеширского кота, а в скалящегося в дурной ухмылке суслика.

Расстроенный Иван мигом потерял всяческий интерес к лживой бездушной сущности, являющейся по совместительству украшением и декоративной опорой станции. Однако внутри уже привычно скребли разбуженные «кошки» — думки, одна мрачней другой, закружились в занудном, миллион раз повторенном хороводе: «она тебе откажет», «кто она, а кто ты», «красавица и…».

«Махнуть бы на все рукой, быстрей добраться до вожделенной „кроватки“ и спать несколько счастливых часов подряд — без снов и кошмарных откровений», — влюбленный страдалец тяжело вздохнул и медленным шагом двинулся к «дому».

Станция Ботаническая, купающаяся в праздничной красоте и роскоши, не замечала тяжких дум своих обитателей. Казалось, ее больше заботили алые «серпасто-молоткастые» полотнища, что щедрою рукой были развешаны вдоль всех стен и колонн. Громкая, зовущая в бой музыка интересовала станцию гораздо больше, чем бесхитростные мечты суетных и вечно спешащих жителей. Не было ей дела и до мальчишки-дозорного, грезившего о будущей свадьбе с милой его сердцу девушкой. Нет, конечно, пока жениться было рано — браки на станции регистрировали не раньше шестнадцатилетия, но Ивану почему-то хотелось заручиться Светкиным согласием уже сейчас. Или… Ну а как еще признаться ей, что он ее… Любит?

Иванова нелепая растерянность, усиленная смешной нерешительностью и помноженная на умилительную рефлексию, могли бы вызвать у любого живого существа добрую и понимающую улыбку, однако Ботаническая хранила мертвое, отвлеченное ото всех и вся молчание.

Многочисленные глаза станции, существуй они на самом деле, с тревогой бы взирали в сторону недостроенного, а позже и засыпанного тоннеля к Уктусским горам. С той стороны зарождалось движение, столь несовместимое с кладбищенским покоем. Будь у Ботанической уши, они бы вняли недовольному человеческому ропоту, доносящемуся с соседней Чкаловской. Однако у подземного убежища, бывшего всего пару десятилетий назад обычной конечной остановкой на одной из линий Свердловского метро, не было ни очей, ни ушей. Лишь каменное сердце, тревожно бьющееся в ожидании близкой беды, притаившейся на поверхности.

Ботаническая слыла не самым плохим местом для подземной жизни. А если учитывать, что достоверно выживших станций насчитывалось ровно две, то досужие домыслы относительно благополучия конечной казались совсем не лишенными оснований. Вторая уцелевшая счастливица — Чкаловская — тоже не голодала и, например, не умирала от жажды — страшного бича, поразившего и мучавшего Большое метро вплоть до Последней катастрофы.

«И почему эти неблагодарные чкалы совсем не ценят нашу заботу?! Мы даем им еду, питье, одежду и оружие, драгоценную электроэнергию, наконец. Так откуда вечное недовольство, лицемерная ненависть к собственным покровителям — ботаникам? Да, кусок хлеба достается им тяжелее, чем нам, — его приходится отрабатывать дозорами, вылазками, черновой работой, в конце концов, но про элементарную благодарность хорошо бы вспоминать почаще». Иван вместо вожделенной неги и долгожданного сна неожиданно задумался о превратностях человеческого поведения и низменности людского порока, так славно представленного чкаловскими сталкерами в последнем дозоре. «Надутые, злобные индюки, помешанные на собственной „недооцененной“ важности. На фига я вообще с ними на вахту заступил, ведь знал, что нормальному „ботанику“ в их обществе делать нечего… Блин, скоро вставать, а я ерундой маюсь, сдались мне эти наймиты несчастные».

Ивана разбудил бравурный марш, несущийся с улицы, и нежный, игривый поцелуй в щеку.

— Лежебока, вставай! Встава-аай, хватит разлеживаться!

Иван нехотя раскрыл один глаз — совершенно мутный и очумелый спросонья — и тут же закрыл, в тщетной попытке снова «потерять сознание» и забыться прекрасным видением. Ведь по ту сторону реальности он находился с девушкой своих невысказанных грез.

Внезапно лицо спящего перекосила гримаса крайнего удивления и полнейшей растерянности, а очи широко распахнулись. Сам Иван подскочил на кровати — «Светка!»

«Потусторонняя» девушка-мечта спокойно восседала на его кровати и озорно улыбалась.

— Ну наконец-то, — с притворным облегчением взмахнула она руками. — Полчаса уже жду, пока мой спящий красавец проснется!

Насчет получаса ложь была абсолютно явной — представить Свету смиренно ожидающей чего-либо или кого-либо столь невозможно продолжительный отрезок времени Иван не мог физически. С ее неуправляемой, кипучей энергией ожидание вряд ли продлилось дольше пятнадцати секунд, а то и меньше.

— Ванечка, — незамедлительно пошла в атаку она, — кто вчера весь день дразнил мое любопытство и обещал сегодня раскрыть страшную и жутко важную тайну, а?! Сколько можно издеваться над девичьей любознательностью?!

Молодой дозорный мгновенно налился пунцовой краской, а в душе жутко запаниковал: «Кто же меня за язык-то тянул!» Еще день назад идея припереть самого себя к стенке и заставить собственную нервно дрожащую (а честнее — просто трусливую) сущность наконец сделать предложение Светлане казалась блестящей. Но вот наступил «час Икс», а решимости не прибавилось. «Что же ей сказать?! Я не готов, не готов! Только не сегодня — нужно немного времени — можно во всем признаться завтра, послезавтра, на следующей неделе — лишь бы не сейчас! Господи, ну зачем я все это затеял?! Она откажет, а мне гореть от отчаяния и стыда…»

Кажется, его замешательство не укрылось от потенциальной невесты, однако она истолковала происходящее по-своему:

— Что-то ужасное, да? Или даже постыдное?!

В глазах Светы мелькнуло сочувствие и готовность к женской, почти материнской жалости — унизительно, ведь ей самой всего пятнадцать!

— Но ты всегда можешь со мной поделиться!

Иван взвыл про себя: «Ну вот… ужасное и постыдное предложение руки и сердца». Он читал в редких ныне книгах, что хорошее предложение должно быть романтичным, с обязательными свечами, благовониями, интимным полумраком и твердым, уверенным в себе кавалером, шепчущим заветное признание в ушко благосклонно улыбающейся даме. Из всего перечисленного в палатке присутствовал только полумрак, правда, назвать его интимным не поворачивался язык. Зато был порядком помятый, испуганный кавалер, нервно перебирающий трясущимися руками краешек кургузого одеяла, настороженно ожидающая барышня и затхлый, густой воздух холостяцкого жилища вместо ароматических свечек.

Пауза затягивалась. Никакая правдоподобная ложь на ум дозорному не приходила и приходить явно не собиралась — а сказать правду… ну уж нет, лучше сразу повеситься в туннеле.

Небеса смилостивились над отчаявшимся «женихом» и теряющей терпение «невестой». Спасение пришло в виде круглолицего, конопатого Валерки, вихрем ворвавшегося в палатку Ивана:

— Ванька, тебя Пал Семеныч вызывает!

Влюбленный не смог сдержать громкого, откровенного вздоха облегчения и, на ходу натягивая на себя верхнюю одежду, опрометью кинулся прочь из палатки. Возмущенный девичий крик достиг его горящих ушей на полпути к начстанции.

Федотов поприветствовал запыхавшегося Ивана крепким рукопожатием и жестом указал на скамью у стены. Палатка начальника всегда удивляла дозорного скромностью — кроме портретов вождей — Ленина, Сталина и Зюганова (первых Ваня всегда путал между собой, последнего же запомнил благодаря надменному и очень неприятно-презрительному взгляду) — рабочее место главного человека на Ботанической не украшало ровным счетом ничего. Скромный, пошарканный стол, а вместо приличествующего любому начальнику кресла — желательно из настоящей кожи — убогого вида древний стул, все ножки которого носили следы постоянного ремонта — кое-как намотанная проволока, привинченная на саморезы железная пластинка и лохмотья некогда черной, а ныне бесцветно-грязной изоленты.

Скамейка для посетителей — длинная широкая доска, прибитая огромными гвоздями к двум пенькам разной высоты, отчего один ее край явственно возвышался над другим — также примером изящества и роскоши не являлась. Притом, в детском садике, школе, станционном клубе и прочих общественных местах мебель устанавливалась в разы краше и значительно представительнее. Иван неоднократно вызнавал у своего друга Кости по прозвищу Живчик, сына начстанции, о причинах столь странного отношения к дорогим вещам — ведь кабинет того же Василича буквально ломился от дефицитной и кричащей о материальном благополучии хозяина обстановки. Живчик в ответ только пожимал плечами: «Вот такой у меня папка».

Сам Федотов ненамного отличался от своего рабочего места: донельзя простой и непритязательный комбинезон, заштопанный во многих местах, давно стоптанные ботинки, хорошо помнящие времена эпохи До, и вечная фуражка — также видавшая виды — на седой, нечесаной голове. За никогда не снимаемый головной убор люди старшего поколения в шутку называли его Боярским. Иван по фотографиям знал этого древнего актера, однако связи между изжеванной жизнью фуражкой Михалыча и позерской шляпой лицедея отследить не мог. Сам Федотов на вопросы о кепке не отвечал, отшучиваясь, либо и вовсе отмалчиваясь.

Иван сел на краешек предложенной скамейки и замер в ожидании. Начальник станции некоторое время молчал, лишь передвигая с места на место увесистого вида статуэтку, носящую странное название «Рабочий и…», кто «и» Мальгин никак не мог запомнить — непонятное слово, значение которого, несмотря на объяснения деда, всегда ускользало от него. Одним словом, баба с серпом в руке, судя по одежде — «чкаловка».

Наконец Павел Семенович со вздохом отставил фигурку.

— Ванятка, ты извини, если доспать толком не дал… — начал он и внезапно умолк на полуслове.

Молодой дозорный с удивлением воззрился на собеседника. Всегда собранный и деловитый начальник сегодня выглядел изможденным и усталым. Его лицо, более бледное, чем обычно, было мрачным, отстраненно-задумчивым и даже… потерянным! Это Федотов-то — человек, которого иначе как Железным Большевиком никто не называл…

— Что-то случилось, Павел Семенович?

Федотов встрепенулся, затуманенные тревожными мыслями глаза просветлели:

— Задумался, прости старика. Мне на Чкаловскую надо отчаливать, оказия нежданная нарисовалась… Пока дрезину готовят, поведай, чего там с тобой в дозоре приключилось.

Иван, немало подивясь пристальному интересу главы станции, все же мешкать и задавать лишние вопросы не стал и немедля приступил к рассказу.

Кирюшка зычно гикнул и с размаху засадил что-то грязно-вонючее в спину чкаловцу, замыкающему строй ночного охранения. Жижа немедленно расползлась на защитном костюме дозорного, оставив мерзкого вида кляксу. Дозорный дернулся и резко повернулся, вздергивая автомат.

Кирилла Топырева на станции знали все. Сирота, сын погибшего при таинственных обстоятельствах сталкера по прозвищу Федя-Лиходей, он рано остался один, долго жил по чужим семьям, а сейчас являлся единственным воспитанником созданного специально под него приюта. Другие дети, пережившие страшную беду, всегда находили себе новых родителей, а часто за ними выстраивались целые очереди. Лишь от младшего Топырева поочередно наотрез отказались пять супружеских пар. Причина — неуемная, ничем не объяснимая дурь и лютая, недетская злоба. Не было на станции большего отморозка и хулигана — Кирю боялись сверстники и ненавидели взрослые, а за глаза иначе как «олигофреном» не называли, постоянно сравнивая с «безбашенным полудурком-отцом». И страшнее наказания, чем внеочередной наряд в приюте в обществе совершенно необучаемого монстра, на Ботанической просто не существовало.

Вот и сегодня Топырев, привычно сбежав из-под опеки очередного несчастного «воспитателя», занимался любимым делом — гадил окружающим.

«Чкал», заметив, что враг всего лишь малолетний «ботаник», забросил оружие за спину и грозно направился в сторону негодяя.

Кирилл и не думал прятаться или бежать. Распахнув беззубый рот, он завопил:

— Чкаловцы — рабы, приживалы и холопы! Мерзкие нахлебники, бездельники, объедающие нашу добрую станцию. Неблагодарные упыри на нашей шее!

Мозг придурка явно не мог сгенерировать столь сложные ругательства, потому в другое время можно было только подивиться столь вызывающему красноречию. Однако разъяренный чкаловец думал только о славной трепке, ожидающей недоросля.

— Только тронь меня, поганый гастарбайтер! — истошно заверещал Топырев, когда дозорный схватил его за шкварник.

Внезапно откуда-то из темноты раздался зычный голос: «Что здесь происходит?»

Из ближней палатки неспешно вышло трое здоровых детин в камуфляжной форме. На рукавах каждого алели яркие милицейские повязки.

Пойманный негодник, похоже не очень удивленный появлению подмоги, тихо, с деланой обидой проблеял:

— Товарищ милиционер, меня чкаловский избивает.

— Гражданин, сдайте оружие и пройдемте до выяснения обстоятельств. — Самый коренастый страж порядка требовательно протянул руку к автомату опешившего дозорного.

Чкаловец на секунду замер, приходя в себя от неожиданного поворота событий, а затем, демонстративно передернув затвор, пробасил:

— А ты попробуй, отбери.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипами юродивого.

Напряженные мужские фигуры застыли друг напротив друга в угрожающих позах — взбешенный, готовый на все чкал, направляющий в грудь крепышу-милиционеру ствол АКМ, и хищно глядящие в прицелы охотничьих карабинов менты, нетерпеливо ждущие команды стрелять на поражение. Лишь глава патрульной тройки плотоядно улыбался, непринужденно рассматривая дуло наставленного автомата:

— Гражданин иной станции, повторно предлагаю вам сдать оружие. Вы находитесь в пределах юрисдикции станции Ботаническая и обязаны подчиняться представителям сил ее правопорядка. Неподчинение приравнивается к вооруженному нападению…

Говоривший прервал себя на полуслове и растянул губы в презрительной усмешке. Несмотря на официальный тон, в каждой фразе его сквозил нескрываемый вызов, а в сощуренных глазах явственно читалось: «Только дернись, сука чкаловская, и я тебя с огромным удовольствием размажу».

Со стороны дозорных послышался недовольный ропот — кто-то пытался спорить, другие громко и зло возмущались, третьи матерились сквозь зубы.

Накаленную обстановку наконец разрядил один из чкаловцев, судя по властному голосу — командир дозорного отряда:

— Ильяс, отставить сопротивление! Отдай оружие и иди с этими людьми. Я пойду с тобой.

Дозорный, названный Ильясом, заколебался, автомат в его руках на миг дрогнул, но ствол пошел вниз.

Однако мент, потерявший интерес к «бунтарю», теперь пристально разглядывал чкаловца, умиротворившего «земляка»:

— Гражданин, обвиняемый в хулиганстве и оказании вооруженного сопротивления органам правопорядка, пойдет один, без сопровождающих.

Сказано это было твердо и абсолютно безапелляционно, но сам говоривший продолжал смотреть на собеседника, ничего не предпринимая и будто выжидая ответной реакции. На его лице играли желваки, а в темных глазах пылал яростный огонь. Про таких говорят: «чешутся руки», и они действительно «чесались» — сержант Комаренко давно засиделся под землей и откровенно страдал от скуки. «Ну же, чкал, не будь бабой! Вспыли, полезь выручать своего ретивого товарища, давай же!» — молил про себя возбужденный взрывоопасной, почти искрящейся атмосферой милиционер.

В ответ же послышалось лишь корректное и спокойное:

— Я являюсь руководителем военизированного формирования, прибывшего на Ботаническую для осуществления пограничного рейда в соответствии с Договором. Я несу ответственность за действия группы и за каждого ее отдельного члена. Ввиду отсутствия на вашей станции дипломатических или консульских служб, мои полномочия приравниваются к консульским.

Нарочито хладнокровная и издевательская речь чкаловца стала последней каплей в неглубокой чаше терпения воинственного сержанта — он буквально взорвался.

Выхватив пистолет, Комаренко подскочил к «консулу» и с ненавистью прохрипел:

— Ты, сука с сучьей станции, со мной спорить вздумал?! Бери своих безродных ублюдков и вали, куда шел!

Для убедительности мент приставил к виску чкаловца ствол:

— Считаю до трех. Раз…

— Всем стоять, — рявкнул чкаловский командир, останавливая бросившихся ему на помощь бойцов. — Мы уходим. А тебя, сержантик, я запомню, помяни мое слово. Если с Ильясом что случится, лучше вешайся сам…

Последнее было произнесено свистящим шепотом, однако услышали все вокруг.

Слушая рассказ Ивана, Федотов, и до того пребывавший в расстроенных чувствах, мрачнел на глазах. Иногда он перебивал дозорного, чтобы уточнить незначительные, с точки зрения Мальгина, детали, но чаще в сердцах чертыхался и непонятно кого обещал закопать живьем. Наконец Павел Семенович не выдержал, вскочил из-за стола и принялся нервно измерять утлый кабинетик шагами:

— Опять провокация! Опять! Уже третья в этом месяце…

Дозорный непонимающе смотрел на раздосадованного начальника, но вопросы задавать не решался.

Федотов метался, словно зверь в клетке, что-то неразборчиво бубнил под нос, зато ругался вполне отчетливо.

— Ванятка, как все плохо-то, неправильно и просто отвратительно…

— Павел Семенович, я что-то не то рассказываю? — встревоженно спросил Мальгин.

Федотов неопределенно махнул рукой, тяжело вздохнул и усилием воли заставил себя усесться обратно на рабочее место. Однако скрыть нарастающую нервозность не мог — его выдавали бешено барабанящие по столу пальцы.

— Иван, ты не молчи, времени у нас в обрез. Чем история закончилась?

— Жутко чкалы разозлились — Ботаническую на все лады склоняли, начальника своего все пытали за «беспредел ментовской» и что Ильяса одного бросил…

Старый большевик внезапно спросил невпопад:

— А ты что думаешь?

— Пал Семеныч, я не понял, по какому поводу?

— Да по всей ситуации… — туманно вымолвил глава Ботанической.

Иван задумался на несколько мгновений, затем поспешно выпалил:

— Всем известно, что Киря отморозок конченный. Чего чкалы из-за него на рожон полезли? Не нравится мне их вспыльчивость и вечное недовольство. Наша станция их из задницы, простите за выражение, вытащила — одели, обули, от голода и холода спасли, работу дали, а они, сволочи неблагодарные, с кулаками на наших бросаются, милиционеров не слушаются, да еще и оружием размахивают. Место свое забыли, я так считаю.

Федотов с интересом посмотрел на юного собеседника, похоже испугавшегося собственной резкости.

— Вырастешь, Ванька, поймешь еще многое… О наших отношениях с чкалами. Что они возмущаются, я как раз не удивлен… Нашими идиотами недоволен. И без того отношения непростые… А они задирают Чкалов… Тьфу ты! Разберусь, со всеми негодяями разберусь, дай только с Чкаловской вернуться, утихомирить их… Да ты продолжай-продолжай, чего в дозоре дальше было?

— Побушевали они, покричали… подробностей не знаю, я ж один с Ботаники в дозоре был, они меня сторонились и до происшествия, а после и подавно… В конце концов, решили на пост не заступать. Говорят, «Свою свинскую станцию защищай сам». Спорить с ними бесполезно было, пришлось одному в туннель идти.

Ивана потряхивало от страха и злости. «Проклятые наймиты — дерзкие, наглые и безответственные! А если сейчас мутанты попрут…»

Вцепившись в автомат, казавшийся на станции всесильным и способным защитить от любой опасности, а в полумраке слабо освещенного туннеля растерявшего всю «чудодейственность», Мальгин медленными шагами продвигался к Сотому метру — месту несения караула. Сзади еще раздавались неразборчивые крики предателей-чкаловцев, уютно устроившихся у костровища, где обычно происходила пересменка, а впереди ждала лишь тьма да небольшая баррикада из мешков с песком. Конечно, был там и неплохой стационарный фонарь, отдалявший границу страшной неизвестности еще метров на тридцать, однако утешало это слабо. Отстоять весь ночной караул в гордом одиночестве — от подобной мысли холодело внутри.

«Ну я дурак! — ругал себя обливающийся потом Иван. — Нормальный человек сразу бы побежал жаловаться на станцию, а тут герой выискался. Ой, дурак…»

Когда одинокий дозорный добрался, наконец, до поста, вся спина его была мокрой, руки и ноги дрожали, а зубы выбивали нещадную чечетку.

В очередной раз, обозвав себя идиотом, Мальгин без сил плюхнулся на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к стенке из «песка».

«Господи, да за двенадцать часов я тут с ума раз десять сойду!» Словно в ответ на безмолвный крик отчаянья из-за стены послышалось шуршание и топот множества лапок. Забыв обо всем, дозорный вскочил и бросился к станковому пулемету. В ярком свете фонаря мелькали крошечные мохнатые тушки — крысы! Не самые страшные враги человека в новой «эволюционной» иерархии, однако и радости встреча с ними не вызывала, особенно если твари собирались огромными «табунами», как любил говаривать дед. Сейчас мерзких хищников виднелось немного, всего несколько десятков, и бежали они не на баррикаду, а в разные стороны, исчезая в бесчисленных трещинах и ходах туннеля. Крысы явно были чем-то или кем-то напуганы и пытались спасти собственные, не особенно ценные шкуры. Наиболее отчаянные либо самые перетрусившие особи неслись на свет фонаря — их-то Иван и срезал очередью. Безумный грохот выстрелов и сумасшедшая отдача пулемета буквально отбросили легкотелого Мальгина назад, кинув оземь, — да так, что тот на миг потерял сознание. Когда сознание вернулось, вокруг царила густая, непробиваемая тишина: ни скверного шелеста крысиных лап, ни, к сожалению, топота кирзовых сапог бегущих на выручку чкаловцев. «Предатели!» — кольнула острая и беспощадная мысль.

Выглянув из укрытия, дозорный не обнаружил ни грызунов, ни иных представителей местной фауны. Правая рука сама собой перекрестила перепуганного хозяина, а непослушные, пересохшие губы прошептали «Слава тебе, Господи, слава…».

Религия на Ботанической была запрещена, однако дед Ивана, несмотря на все происки большевиков, всегда имел при себе иконку с образом Николая Святителя, а внука заставлял по вечерам зубрить молитвы. Вот и в эти минуты дозорный судорожно вспоминал давно — со смертью деда — забытые священные тексты, неумело славил Спасителя и искренне, как никогда в жизни, просил отвести от него напасти и беды.

Успокоиться удалось далеко не сразу — тело еще долго сотрясала нервная дрожь, а нательную рубашку, потяжелевшую от липкого, холодного пота, можно было выжимать. Короткий взгляд на циферблат наручных часов чуть снова не поверг Ваньку в ужас: с начала проклятой смены прошел всего один час! Один! Час! Да перед его глазами пролетела вся жизнь, а тормозная минутная стрелка сподобилась лишь на один несчастный оборот. Хотелось кричать, вцепиться зубами в «баррикадную» мешковину и рвать ее зубами, щедро осыпая бетон под ногами песком — делать хоть что-то, только не ощущать давящего, уничтожающего одиночества, собственную слабость и беззащитность перед миллионами опасностей, сокрытых во тьме туннеля. «Ненавижу Чкаловскую, ненавижу, ненавижу, — повторял Мальгин как заведенный. — Ненавижу».

Следующий час дозорный провел, нервно вышагивая вдоль баррикады. Он измерял шагами ширину туннеля, маршировал до одурения, иногда срывался на бег: от стены до стены — оттолкнуться ладонью от гладкой холодной поверхности — совершить обратный марш-бросок до противоположной каменной границы.

По уставу все внимание бойца, находящегося в охранении, концентрируется на освещенном секторе перед заставой. Однако заставить себя бесстрастно уставиться в глубину черного гигантского зева, почему-то называемого метро, не было ни сил, ни желания, ни смелости. Случайно брошенный взгляд по ту сторону отзывался леденящим холодком в сердце — «пламенный мотор» замирал на мгновение, чтобы затем выплеснуть дикий поток адреналина в стынущую кровь…

Ивану казалось, что волосы на его голове шевелятся и мгновенно седеют. До края измотанный, выбившийся из сил и окончательно потерявший самообладание юноша распростерся на голой земле. А через секунду — забылся то ли сном, то ли беспамятством.

Когда Ваня очнулся, минуты почти завершили третий оборот. Дозорный, сгорая от стыда и жгучей ненависти к собственной слабости, вскочил и огляделся по сторонам. На его счастье, ничего не изменилось — тьма со всех сторон, жалкий пятачок света впереди хлипкой «песочной» крепости и извечный подземный холод внутри. Ни врагов, ни монстров не наблюдалось. Забытье немного помогло избыть страх, притушило пожар эмоций, освежило вскипающую голову.

«Что со мной было? Откуда эта дурная паника?!» Конечно, Иван не мог назвать себя героем, рыцарем без страха и упрека, но и трусом никогда не слыл. Да и в дозор ходил уже многократно. Темнота, крысы, одиночество могли, конечно, напугать, однако не до потери сознания же!

«Надо подумать… вспомнить…» Перебирая мысленно последние воспоминания, Мальгин прогнал в уме сцену на «перроне», где случился конфликт милиции с чкаловской группой, потом отказ дозорных с другой станции заступить на ночной пост, свое недолгое путешествие непосредственно к «заставе» и… крыс! Что-то было в них неправильное, какая-то ненормальность в поведении и движении. Они двигались странно, не как обычно, дергано, резко, словно замирая на ходу, а потом в короткий миг преодолевая значительное расстояние. Эти твари по-своему изящны и грациозны, и бегать рывками они не привыкли… «В этом что-то есть — понять, зацепиться, увидеть!» И, наконец, как вспышка — осознание: на земле не осталось ни одного крошечного трупика, ни одной тушки! А ведь он бил из пулемета наверняка, пусть без подготовки, пусть трясущимися руками, но ведь с малого расстояния промазать было невозможно…

«Нужно пойти проверить, — обреченно подумал Иван. — Иначе до самого утра не успокоюсь…» Осторожно выглянув в бойницу, он внимательно осмотрел освещенный периметр, благо темнота за его пределами больше не вгоняла дозорного в исступление. Мальгин приподнял закрепленный на толстом, невысоком столбе стационарный фонарь, чуть увеличив видимую зону. Повел вправо, влево, затем, тяжело вздохнув, закинул автомат за плечо и полез через «ограждение». Спасительные стены, яркий фонарь, верный пулемет — все осталось позади.

Запал решимости иссяк практически мгновенно — шаги Мальгина замедлились, дыхание участилось, а «Калашников» оказался в чуть подрагивающих от напряжения руках.

Бьющий в спину луч света ощущался физически, давил, подталкивал и словно шептал: «Смелее, солдат, вперед, вперед!» Огромная тень, отбрасываемая дозорным, растянулась почти до самой «границы дня и ночи» и вскоре уперлась во мрак. Переминаясь с ноги на ногу, Иван осмотрел залитое светом пространство и ничего не обнаружил: ни дохлых или подраненных грызунов, ни следов крови. Разве что давно запекшиеся, высохшие и впитавшиеся в бетон красно-бурые напоминания о прошлых перестрелках.

Бои случались, пусть и очень редко. Нет-нет, но случайные безмозглые твари все же пыталась пробраться на станцию. Старожилы даже рассказывали о трехдневной атаке жутких безымянных монстров, что произошла вскоре после Первой Катастрофы. Говорят, тогда арсеналы Ботанической опустели наполовину — боеприпасы подвозились безостановочно, а обратно на станцию шли дрезины с убитыми и ранеными бойцами. Нынешняя застава была предпоследним рубежом обороны (за ней — только «Пост Последней Надежды», обозначаемый даже в официальной документации, как ППН). Предыдущие две навсегда остались на двухсотом и двести пятидесятом метре…

Вездесущий Живчик хвастал, что пробирался до «средней» заставы, однако Иван ему не верил. Особенно сейчас, когда на сотом метре каждый крошечный шажок давался с огромным трудом.

«Все, крыс нет, поворачивай обратно», — скомандовал себе Мальгин и, не поворачиваясь, спиной вперед отступил к баррикаде. Глаза его не переставая бегали по темной «завесе», пытаясь разглядеть, увидеть, прорваться сквозь непробиваемый мрак. Он ощущал нечто непередаваемое словами, игнорируемое разумом и чувствами, но яростно бьющее во все «колокола» интуиции и предчувствия. Очень и очень дурного предчувствия…

И тьма откликнулась. Когда Иван прикидывал, как ему, не теряя из виду враждебную темноту, перелезть обратно через «песочную» стену, что-то с той стороны явственно изменилось.

Словно черный, налитый тяжестью туман всколыхнулся, ожил и… снова замер. В тягостном, дурном ожидании. Мгла — злая, концентрированная, густая — миллионом глаз уставилась на одинокого человека, забытого всеми во глубине заброшенного туннеля, ведущего в никуда. Хотелось кричать, звать на помощь, но пересохшее горло рождало лишь сдавленный хрип, рука судорожно нашаривала куда-то запропастившийся автомат, а ноги беспомощно отталкивались от земли, пытаясь вдавить тело дозорного еще дальше в неподатливую баррикаду.

«ТАМ КТО-ТО ЕСТЬ!»

Безумная мысль раненой птицей металась в голове. Виски мгновенно увлажнились соленым потом и запульсировали в сумасшедшем ритме. Сердце взвыло запредельными оборотами. «Бежать, бежать».

Мальгин зажмурился, повернулся вокруг своей оси и с диким воплем кинулся на стену, преграждающую путь к спасению. Одним нечеловеческим прыжком взлетел на ее узкий гребень, зашатался, тщетно пытаясь сохранить равновесие, и кулем полетел вниз.

В дверь деликатно, но настойчиво постучали. Начальник станции и дозорный вздрогнули от неожиданности и недоуменно переглянулись.

— Павел Семенович, — в кабинет вплыла дородная секретарша, — ваша дрезина готова.

Федотов мотнул головой, «возвращаясь» из чужого рассказа в реальность.

— Извиняй, Ванятка, мне пора.

Мальгин разочарованно вздохнул. Полчаса назад пережитое ночью казалось сном — нереальным, разбитым на тысячу осколков, ускользающим и почти забытым. Лишь теперь, подробно все описывая, он вспоминал и не верил сам себе: неужели весь этот ужас происходил на самом деле?!

Тем временем окончательно пришедший в себя начстанции поманил своего растерянного собеседника:

— Пойдем, проводишь меня и в двух словах поведаешь, чем дело-то кончилося.

Ваня нахмурился, пытаясь припомнить, что было дальше.

— Ну-у, — протянул он. — Шмякнулся я сильно, до сих пор плечо и бок болят. Но тогда, конечно, ничего не почувствовал, вскочил сразу…

Павел Семенович укоризненно посмотрел на юного рассказчика и выразительно указал на часы: «Ваня, время!»

Мальгин обиженно хмыкнул и замолчал.

— А еще я автомат, оказывается, с внешней стороны укрепления обронил. Такого страху натерпелся, пока… — начал он и тут же осекся.

— Ванька, ты меня не гневи. Рассказывай, что за чудищи были и каким макаром ты до конца караула продержался?

Дозорный окончательно потупился и пробурчал себе под нос:

— Не было больше ничего, если так судить… Ближе к утру только стая гигантских упырей-мотылей на свет фонаря ринулась. Я на них весь боезапас извел. А потом стационарный светильник погасил и поманил своим — карманным. Они — за мной, а я — к костровищу, где пересменка происходит. Думал, хоть там чкалы поганые огнем поддержат…

— А что чкалы?

— Да ничего! — рыкнул Мальгин. — За автоматы взялись, но помогать не стали. Стояли и смотрели, как я ножом от упырей отмахиваюсь. Хорошо, в это время смена наших пришла, отбили родные, не бросили… не то что шакалы эти подлючие.

На последних словах дозорный в сердцах сплюнул.

Уже садясь в дрезину и прощально пожимая Ване руку, Федотов подумал:

«Как же все плохо-то, как плохо… Хороший парнишка молодой Мальгин, весь в деда… но ведь не докумекивает, не понимает — захоти чкаловские, они б его „дружественным огнем“ и скосили.

Мотыли не бог весть какой враг, но по инструкции дозор обязан открыть по ним огонь. Могли, могли мальчонку из мести положить — за обидки милицейские и все прочие, что за многие годы накопилися и тут враз пошли выплескиваться. А потом только плечами пожали бы: „Случайно зацепили, война, бывает“. Пожалели несмышленыша, пожалели. А так пропал бы ни за грош».

— Спасибо, Иван Александрович, за ценную информацию, — уже вслух, по-деловому пробасил глава Ботанической. — Не серчай, что так неловко разговор наш завернулся — вот возвернусь и договорим по-человечьи, а потом и разбор учинять будем. Покамест даю тебе увольнительную на двое… нет, трое суток. Отдыхай, молодежь. Силов набирайся.

Когда дрезина отошла от станции на несколько десятков метров, Федотов устало откинулся на неудобной, продавленной сидушке и закрыл покрасневшие от постоянной бессонницы глаза.

«Как все плохо», — повторил он про себя. Ехать на Чкаловскую не хотелось абсолютно. Все внутри сопротивлялось этой поездке, и он откладывал ее до последнего. Чистая интуиция — безо всяких логических доводов, но как же четки и однозначны ее сигналы: «Не езди! Разве я подводила тебя?! Не езди!»

Однако сейчас ситуация окончательно вышла из-под контроля и требовались безотлагательные действия. Какие? Умиротворить беснующихся по делу и без дела Чкалов? Возможно. «Сделаю, не переломлюсь, но что дальше? Что за сука разжигает междоусобицу? Столько лет худо-бедно ладили, а теперь как вожжа под хвост попала. Но кто?! Сам, конечно, виноват, гайки кое-где перекрутил, передавил, на самолюбие наступил, уязвил. Целое поколение обиженных у соседей взрастил. Виноват, кругом виноват. Как говаривал Мальгин-старший, „построил коммунизм на одной отдельно взятой станции за счет эксплуатации другой…“ Однако себя судить опосля буду, сначала надо гниду поймать, что дрова к разгорающемуся костру без устали таскает… Провокация за провокацией…

Чкаловская военщина? Слишком тонко для них. Сталкеры? Вряд ли — их лояльность обходится дорого, но оно того стоит и всегда себя окупает. Кто-то из чкаловской „головы“? Может быть, может быть… Митрич-староста? Слаб и перепуган, ему бы место свое удержать с такими-то помощничками… Рамиль, Артур, Олег? Тут хмырь на хмыре и хмырем погоняет. Ну и рассадничек ты себе, Митрич, устроил, да и мне заодно. Вот тут надо пошукать да посмотреть…

„Хорошо, Павел Семеныч“, — похвалил себя начстанции. — Молодец, варит еще котелок, не совсем, значит, проржавел. Однако провокации все как одна у нас происходят — кто дурачка гадости научит, кто менту ретивому шепнет, где „горяченького“ в засаде подождать, подростков с разных станций меж собой схлестнет, лозунги шовинисткие покричит… Где-то ведь рядом козлинушка родненькая ходит, под боком под самым… Только зачем? Где тут выгода зарыта, корысть в чем? Мож, меня подсидеть да в начальники выбиться… Неплохой вариант, вполне себе рабочий. Гнилушек до власти охочих окрест хватает… Ничего, вот возвернусь и устроим партийные чистки. Даешь тридцать седьмой год с опережением графика на четыре года! Придется кое-кому накрутить хвосты, да на путь истинный наставить…

Однако что ж так сердце щемит да предчувствиями погаными душа полнится… Ох, неспокойно как, тревожно… Быстрей бы отмучаться да домой рвануть».

Павел Васильевич открыл глаза и осмотрелся по сторонам — извечная туннельная темнота и немного нервная тишина, нарушаемая лишь ритмичным перестуком колес.

«Интересно, кто это сказал… хорошо стервец сказал, прямо в точку. Какая все-таки причудливая штука — жизнь».

Жить Федотову оставалось чуть больше десяти часов.

Живчик нехотя захлопнул пошарканный блокнот, когда-то имевший обложку из кожзама, а ныне щеголяющего «обнаженными» листами. Костя тысячу раз обещал себе что-нибудь сделать с рассыпающейся на глазах реликвией, однако это «что-нибудь» никак не желало обретать зримые формы.

Тяжело вздохнув, Федотов-младший пригладил верхние, самые многострадальные листы, будто извиняясь перед ними за собственную неряшливость и неумение держать слово.

Кипа истерзанной бумаги под названием «Первая война» была для него всем, но перебороть собственные пороки иногда выше человеческих сил. «А человек слаб, — думал Живчик. — И не всегда аккуратен. Однако возводить аккуратизм в ранг благодетели — значит идти против людской природы в частности и истины в целом».

Впрочем, в данный момент мысли его витали далеко от столь приземленных материй, как отсутствие нелепой и не очень нужной обложки на старенькой записной книжке. Где-то глубоко внутри себя юноша рвал и метал, разражался гневными тирадами и сыпал направо и налево проклятьями, внешне сохраняя весьма миролюбивый и даже интеллигентный вид.

Наконец гнев все же вырвался наружу, и Костя Федотов чуть слышно чертыхнулся. Последняя вылазка на поверхность принесла ошеломляющие результаты. Настолько ошеломляющие, что хотелось кого-нибудь хорошенько поколотить. Например, сталкера, продавшего ему за баснословное количество патронов «записи участника» Первой войны, оказавшиеся банальной подделкой. Или пронырливого торгаша с Чкаловской, подсунувшего липовые свидетельства «очевидцев» тех событий.

Живчик застонал от обиды. Сколько денег и времени потрачено впустую, сколько трудов насмарку. На любимый блокнот без слез смотреть невозможно — и не только из-за жалкого его состояния. Оказалось, что правды в этих листах не больше, чем в сказках Гофмана.

«А сказки были славные, особенно в забавном пересказе отца», — внезапно рассмеялся Костя. От приятного воспоминания сразу стало легче. Классическая литература в «говорковом» исполнении любого доводила до икоты. Папа, конечно, обижался, пробовал контролировать свою речь, однако быстро сбивался, и все опять заканчивалось хохотом слушателей и ответными обидами.

Первый позыв — сжечь несчастные и, в общем-то, ни в чем не повинные записи — прошел бесследно. Юного историка еще немного потряхивало, однако благоразумие неумолимо побеждало.

«Надо отвлечься», — решил Федотов, спрятал блокнот и отправился разыскивать своего друга Ваньку.

Ботаническая не отличалась ни особо выдающимися размерами, ни поражающими воображение площадями. Однако укромных мест и местечек, потайных закутков и схронов хватало с лихвой и целиком компенсировало общую скромность планировки станции. Не найдя Ивана в палатке, Живчик уверенно отправился на его поиски в один из таких уголков. И, к своему удивлению, не обнаружил там никого. Обычно Мальгина можно было застать спящим у себя дома, несущим службу в дозоре, либо сохнущим по своей ненаглядной Светке в этой самой каморке, служившей когда-то бытовкой для обходчиков.

«Где же ты шатаешься, когда друзьям нужна помощь?» — озадаченно буркнул Костя и в полной задумчивости побрел обратно на станцию. В этот момент его и окликнули, хотя свистящий шепот, несущийся откуда-то из темени, назвать окликом можно было лишь с большой натяжкой.

«Живчик!» — повторил шелестящий, приглушенный голос. Федотов хотел было зажечь фонарик, чтобы внимательно рассмотреть звуковую «аномалию», знающую его прозвище, как из тени выскочил Мальгин, злобно размахивающий руками, и с яростным шипением: «Да, тихо ты, дурак!» оттащил его в сторону.

Косте понадобилось секунд тридцать, чтобы прийти в себя и прорычать невидимому товарищу:

— Ванька, совсем с ума спятил, что ли?!

— Да не кричи, говорю!

Прошла еще пара минут, прежде чем глаза окончательно привыкли к темноте и смогли разглядеть ссутулившегося Ивана, сидящего на «огрызке» шпалы в глубине стеновой ниши.

— Прячешься? — наконец догадался Костя.

Мальгин коротко, с несчастным видом кивнул.

— От кого?

Друг ответил не сразу — некоторые время повертелся на шпале, тяжело повздыхал, покряхтел и, наконец, трагически выдохнул:

— От Светика…

Теперь паузу на раздумье взял Федотов. Понять суть происходящего абсолютно не представлялось возможным. «Ванька, бегающий от своей любви… небо рухнуло на землю!»

Вскипающий разум товарища спас сам «автор головоломки»:

— Костян, не грузись. Очередная глупая ситуация, не первая и не последняя.

— Разозлил нашу фурию? — проявил Костик чудеса интуиции. — Ох, и не завидую я тебе, страшна девка в гневе…

Иван помрачнел окончательно и еле слышно пробурчал:

— Сам ты фурия… Чего искал-то меня?

— Да ерунда приключилось с моей историей Первой войны, — с готовностью выпалил Живчик, мечтающий наконец выговориться и разделить мучавшую проблему на двоих. Однако собеседник не поддержал его запала и лишь разочарованно протянул:

— Аааа…

И тут же замолк, отвернувшись.

Федотов, и без того находившийся последние часы в постоянном нервном возбуждении, не выдержал и вспылил:

— Иван! Я не понимаю! У нас что, такой большой мир?! Тебе не тесно в пределах двух станций? Да ты даже на Чкаловской никогда не бывал, а она, между прочим, очень красивая! Изящная, тонкая архитектура, не то что наша рубленая классика. Но ведь тебе, да и куче других людей, плевать. Вам и здесь хорошо, да?! Нашли свое счастье в четырех стенах…

Говоривший вскочил и, презрительно посмотрев в сторону слабо различавшегося в тени силуэта невольного слушателя, яростно зашагал из стороны в сторону.

— Разве тебе не обидно, что вся наша «современная» история насчитывает всего пару десятков лет, и то — перерубленных войной пополам? Ну-ка, скажи, когда была Первая война? — неожиданно потребовал Живчик.

Оторопевший от такого напора Иван пробормотал чуть слышно:

— Ну лет десять назад, наверное…

— Десять лет? — Казалось, у Живчика перехватило дыхание. — Десять лет?! Идиот! И таких идиотов две полных станции! Вас ни фига не интересует, кроме дневного пайка и необременительной работы. Ты знаешь слово «деградация»? — И, не давая ответить, требовательно, подражая учительскому тону, задал новый вопрос: — Между какими двумя сторонами происходила Первая война 2017 года? Результаты и итоги войны?

Обиженный за «идиота», Мальгин отвернулся. Косте было всего-то на год больше, чем ему, а гонору как у двадцатилетнего. Иван подумал-подумал, а потом пробурчал зло:

— Отвали, а? Мы там не участвовали, Бог миловал. Я только в планах еще был, а ты еле на свет появился! Чего ты все в древностях копаешься?!

Живчик, совершив несколько глубоких, успокаивающих вдохов-выдохов, спокойным и ровным голосом повторил:

— Между какими двумя сторонами происходила Первая война 2017 года?

— Динамо, вроде…

— Хорошо, дальше.

— Геологическая, что ли?

Федотов, не в силах больше сдерживаться, заорал на Ивана:

— Ты карту Метро видел, нет?! Динамо даже не граничит с Геологической! Хоть немного включай голову.

Поняв, что он попал под горячую руку своего фанатичного товарища и дальнейшее сопротивление бесполезно: все равно не отстанет, Мальгин обреченно представил в уме давно забытую схему Свердловского метрополитена. «Динамо… почти в центре города. Что же рядом по ветке? Вверх, на север, идут несколько станций Уралмаша и еще какая-то, выходящая на железнодорожный вокзал. Уральская? Вроде так. С ней война была?» Иван прислушался к собственным ощущениям — они молчали. Апеллировав к памяти и краткому школьному курсу, вспомнил — Уралмашевская ветка поддерживала Динамо, и Уральская в том числе.

«Значит, не она. Какие станции идут южнее… Геологическая точно, Бажовская… но она уже совсем рядом с чкалами…»

— Костик, я не помню, — жалобно признался Ваня.

Извиняющиеся нотки в голосе друга неожиданно подействовали на «экзаменатора», и он, устыдившись собственной горячности, уже гораздо более мирно уточнил:

— Ну скажи, какие станции еще знаешь?

— Театральная, — начал перечислять Мальгин. — Возле Оперного театра.

— Так.

— Уктусские горы, идут сразу за нами.

— Уктусские так открыть и не успели, — покачал головой Живчик. — Еще вспоминай.

— Посадская на другой ветке.

— Хорошо.

— Волгоградская — конечная той ветки.

— Молодец, дальше.

Перечислив еще с полдюжины ничего не значащих названий, Ваня своевременно отметил, что его мучитель снова начинает закипать, и благоразумно решил с огнем не играть. Напрягая все извилины и призывая на помощь образ учителя истории, очень дряхлого Ивана Николаевича, страдавшего всеми возможными старческими заболеваниями, не исключая и склероза, юноша прогнал перед глазами картинку одного из немногочисленных его уроков и с облегчением выпалил нужное название:

— Площадь-тысяча-девятьсот-пятого-года!

— Аллилуйя! А я-то уже решил, что ты меня заживо уморить задумал.

Обстановка разрядилась.

Воспользовавшись так кстати возникшей паузой — и в «допросе», и в напористой атаке Живчика, Иван немедленно взмолился:

— Костик, давай больше не будем про твою любимую войну, а? На душе и так погано, еще ты со своими нравоучениями пристаешь… Ты мне лучше скажи: насчет двухсотого метра врал?

Федотов непонимающе замотал головой:

— В смысле?

— Ну что доходил до двухсотого метра туннеля, ведущего к Уктусским горам…

— Был я там! Но с каких это пор ты стал моими путешествиями интересоваться? Подлизываешься? Думаешь, я от тебя с войной отстану?

Иван энергично покачал головой:

— Какое! Будешь мою историю слушать про сотый метр? Узнаешь, какая у меня «необременительная работа»…

От повторного пересказа история хуже звучать не стала. Наоборот, Ивану удалось припомнить больше деталей и подробностей, а некоторые вещи со второго раза стали заметней и понятней. Например, то, что дурачок Киря вел себя крайне неадекватно. Хотя неадекватность и была для него нормой, однако произошедшее было «неадекватно даже его неадекватности» — Живчик так и сказал. Больше всего его поразило, что Топырев не испугался чкала и не унесся, как обычно, прочь «трепетной ланью». Ваня понятия не имел, что обозначает эта фраза, но ее частенько употреблял в подобных случаях дед, наряду с несколько менее странным выражением про «горного козла». Козла, в отличие от лани, Мальгин несколько раз видел в иллюстрированных книжках, да и соответствующее ругательство никто не отменял.

Когда повествование дошло до появления сержанта Комаренко, Костя зацокал языком: «Не очень хороший человек».

На самом деле Федотов выразился гораздо жестче и определенней, однако Мальгин-старший мата не любил и эту нелюбовь передал единственному своему выжившему родственнику. А для лучшего запоминания закрепил еще и ремнем, когда внучек имел неосторожность продемонстрировать свои богатые познания в русской словесности. Вот и сейчас Ваня автоматически, в уме, поправил товарища.

— Я с ним сталкивался, — продолжил Живчик. — Карьерист, засидевшийся в сержантах. Только и ищет повод выслужиться, да новые погоны примерить. Думаю, все было подстроено.

— Зачем?

— Отец упоминал, что чкалов дразнят не в первый раз за последнее время. Зачем — не скажу, не знаю. Скорее всего, что-то политическое, а значит, тебе малоинтересное.

Дозорный предпочел пропустить колкость мимо ушей и с нескрываемым волнением и удовольствием продолжил рассказ.

Вопросы Костик задавал совершенно иные, нежели его «начальственный» батюшка, интересуясь в первую очередь увиденным и «прочувствованным» непосредственно в дозоре, и такой подход импонировал Ивану значительно больше. Ведь инцидент с чкалами и дебилом Кирей был всего лишь прелюдией к настоящему приключению, но на главу станции «настоящее приключение» как раз никакого впечатления и не произвело. А вот сын его останавливал рассказчика через слово, уточняя, сколько было крыс, как они выглядели, шевелилась ли тьма, а если шевелилась, то как, и много чего еще.

Через полчаса Иван полностью простил благодарному слушателю нелепую выходку с Первой войной, а еще спустя десять минут готов был обнять и по православному обычаю трижды расцеловать его как лучшего друга.

Ну, «лучшего» — положим, преувеличение. Скажем — «старшего».

Да, они когда-то вместе целыми днями зависали в станционной библиотеке, мусоля старые книжки, учась в них устарелой «культурной» речи, воображая себя старинными героями, разыгрывая меж собой сцены сражений и приключений. Да, совсем пацанами вместе гоняли по станции, которая превращалась то в древнюю крепость, то в огромную летучую машину, то в корабль, плывущий по волнам… Ну, они старались, как могли, все это себе представить. Получалось одинаково — и всегда похоже на «Ботаническую».

А потом, когда Ваньке было двенадцать, а Костику — тринадцать, что-то между ними произошло. Костик вытянулся, под носом у него появился пушок, голос сломался, и вдруг Ванька перестал его понимать. Потом вроде обрушившиеся мостки навели вновь, но за упущенный год Живчик изменился. Вместо понятных приключенческих книжек увлекся скучной историей, да еще и стал куда-то пропадать. Сначала Ваньке ничего о своих отлучках не говорил, а потом признался — порядком Мальгина напугав.

Кроме бездонной пропасти — целого года разницы в возрасте, Мальгина от Живчика отделяла еще и стена непонимания. Не говоря о бессмысленном и бесполезном увлечении историей мира метро, которого Ваня не разделил, выяснилось, что Костя страдал и еще одной, гораздо более опасной манией: он обожал запрещенные вылазки на поверхность! Вот что называется идиотизмом, а вовсе не незнание, за какой станцией идет какая, и кто там кого победил в мышиной возне 2017 года! «Что делать приличному человеку на выжженной радиацией земле? Одно дело посылать туда за добычей чкалов — их хотя бы не жалко. Но ботаникам соваться наверх — просто дурной тон! Нет, сумасшествие!»

Главная же проблема с Костиными вылазками заключалась в том, что по-хорошему Мальгин должен был его сразу же со всеми потрохами заложить бате: сбегая на поверхность, Живчик рисковал и своей собственной жизнью, и жизнью всех обитателей станции. Ну и да, делать это было строго-настрого запрещено. Однако когда Федотов-младший в ответ на многодневное канюченье Ваньки, наконец согласился признаться ему, что же он делал во время своих загадочных исчезновений со станции, он взял с Мальгина слово пацана, что тот никогда никому ничего не расскажет.

Ванька, сгоравший от любопытства, слово дал. Ну и все. Отныне каждый раз, когда Костиков отец или любой другой человек на станции выпытывал у Ваньки, куда запропастился его дружок, тому приходилось врать, притворяться, выкручиваться, сбегать, прятаться — все, что угодно, лишь бы не сказать взрослым правды.

Слово Мальгин держал, хотя и ненавидел Костяна за эту сделку страшно.

«Чуть не обделались», — ухмылялась про себя Светка, глядя на вытянувшиеся лица друзей. Если Костя от неожиданности просто подпрыгнул, то Ивана основательно перекосило — он затрясся, руки его задрожали, а цвет лица мгновенно сменился на землистый.

Довольная произведенным эффектом, девушка повторила:

— Никого не забыли?

Мальгин судорожно закрутил головой, Живчик сохранял мрачное молчание.

— Что ж ты, Ванечка, бегаешь от меня весь день, прячешься, а потом аж на поверхность нелюбимую готов лезть. Прям распирает от любопытства… Будешь признаваться во всем или как?

Федотов хмыкнул, глядя на товарища, а тот на глазах «поплыл» — уставился в пол, скукожился всем телом и что-то забормотал себе под нос. Картина получилась жалостливая и жалкая, и Константин не выдержал:

— Светик, ну чего ты к человеку пристаешь? Видишь, мы заняты, то бишь, дела у нас. Мы сейчас с Ванечкой прогуляемся немного, а потом он твою любознательность девичью обязательно удовлетворит.

При этих словах Иван умудрился, наряду с прочими напастями, еще и густо покраснеть.

«Совсем раскис парень» — одновременно подумали Живчик и Света. Однако повели себя совершенно по-разному. Первый вознамерился встряхнуть друга и увести за собой, а вторая бросилась добивать «раненого»:

— Иван! Ты обещал мне рассказать «страшную тайну»! Сегодня. Мужик ты или нет? Кто слово будет держать?

Последний гвоздь в гроб был вбит, и наступила тяжелая, гнетущая тишина.

Федотов судорожно соображал, как «вывести пацана из-под удара», коварная девушка, изрядно потешавшаяся над происходящим, с трудом сдерживала себя от смеха, а Мальгин… Мальгин уподобился камышу на ветру, с отсутствующим видом раскачиваясь из стороны в сторону и ни на кого не глядя. Немая сцена затягивалась.

Первой не выдержала Светлана и рубанула с плеча:

— Я иду с вами.

Споры были недолгими и абсолютно бесполезными. Кроме своей необычной, неподходящей для подземного мира красоты, эта девушка была известна непоколебимым упорством и крутым нравом. Любой на Ботанической знал: с этой спорить — себе дороже.

На поиски третьего комплекта защитной одежды ушел еще час. Живчик благоразумно увел Светлану с собой («Поможешь мне с радкостюмом»), подальше от Ивана, в тайной надежде, что последний воспользуется ситуацией и сбежит. Однако по возвращении дозорный был обнаружен на том же месте и в том же коматозном состоянии.

Так плохо Ивану было единственный раз. Три года назад.

Он все тогда видел и все понимал, однако отказывался принимать, верить и жить с этим… Его любили на станции — одного из первых рожденных После.

Долгие годы после Катастрофы на Ботанической никто не рождался.

Когда все случилось, по какой-то неизвестной причине еще несколько долгих лет никто на Ботанической не мог завести ребенка. Не получалось. Люди уже отчаялись было, когда на свет появился пышущий здоровьем Костик, немедленно ставший всеобщим любимцем и этой любовью сильно избалованный. А через год родился Ваня. Его мама умерла при родах, да и сам он едва не отправился за ней.

Выхаживать слабенького ребеночка опять помогала вся Ботаническая. Сталкеры несколько раз поднимались на иссушенную в ядерном мареве землю, чтобы найти нужные лекарства. Рискуя жизнью, на Ботанику пробирались самые важные люди нового времени — врачи. Среди них и его будущая крестная, неонатолог тетя Галя…

Однако родной человек был у Вани всего один. И когда этот человек стремительно, на глазах угас, Иван закрылся — от окружающих, от горького знания, от неумолимо надвигающегося одиночества. Он не плакал на отпевании, которое проводилось на коммунистической станции в первый и, наверное, последний раз, держался, когда склонился над дедом и стиснул его холодную — теперь такую чужую, лишенную тепла — руку. Не было слез, когда любимого человека накрыла простыня и какие-то люди предали тело огню…

Все пришло позже — соленая, терпкая влага, отчаяние, ощущение потери. Пришло и оглушило звенящей пустотой.

Ваня никогда не знал мира До — ему не было дела до того, что было Раньше. Причитания старых людей об ушедшем никогда искренне не трогали мальчика: нельзя сопереживать тому, чего не понимаешь и даже не представляешь. Но теперь он стал одним из тех, кто навсегда что-то утратил, и вселенная, обычно такая милосердная к нему, перевернулась.

Три года — огромный срок для Метро. Постепенно пустота исчезла, заполнилась заботами, новыми переживаниями и впечатлениями. А потом пришла Любовь — первая, настоящая, единственная, и мир снова улыбнулся Ваньке.

Пережить все снова? Утратить ориентиры и цели? Сейчас все вновь рухнет и что ждет его по ту сторону признания? Опять ужасная, выжигающая душу боль? Туннельная чернота внутри, без места надежде и желаниям? Может, правильнее безответно любить на расстоянии, пусть мучительно и глупо, но зато ощущать хоть что-то!

Иван не был готов кардинально изменить с таким трудом обретенный баланс в жизни, ту причудливую гармонию с самим собой и миром, что достигалась с огромным трудом в последние годы. Все, что угодно, лишь бы не услышать в ответ ее нервный, слегка удивленный смех и убийственное «Нет».

«Никакого признания не будет». Решение было категоричным, «железобетонным», совсем не в духе мягкого Ванечки, но оно принесло неожиданное облегчение. Пелена спала с глаз — он увидел друзей и широко улыбнулся:

— Ребят, извините, задумался, вспомнил кое-чего. Светик, ты меня прости, я подшутил над тобой, нет никакой страшной тайны. Отомстил за тот твой розыгрыш со «съедобными» камушками, из-за которого чуть без зубов не остался.

Теперь вроде бы никакого смысла подниматься на поверхность для Ивана не было. Живчик заманивал его наверх под предлогом посещения ювелирного магазина, «где можно подыскать подарки для Светика, а то, глядишь, и обручалка сыщется».

Идти за кольцом в компании с той, кому оно предназначено, — не слишком хорошая идея. Да и понадобится ли когда-нибудь этот подарок?

И к чему тогда теперь подниматься? Чтобы исследовать этот страшный Живчиков «Саркофаг»? Но, прежде чем Ваня успел сказать «Ну, пойдем тогда в метро, Свет?», Костя встрял:

— Что за задание, мы с Мальгиным тебе сказать не можем. Опасное и очень секретное. Ты, Свет, не ходила бы, а?

— Еще чего! — сжала кулачки Светка. — Ты издеваешься надо мной, что ли? А зачем костюм мне искал? Я точно иду! Скажи ему, Вань!

И одного ее взгляда хватило, чтобы Ваня сломался, немедленно забыв о своей решимости никуда к чертям не ходить.

— Да… Костян… Мы все вместе пойдем. — Он принял мужественный и решительный вид.

— Ну ладно, ладно, — делано вздохнул Живчик и отвернулся, чтобы спрятать дьявольскую улыбочку.

Конечно, как тут Ваньке отказаться от похода? Как не покрасоваться в глазах несостоявшейся будущей невесты, не поучаствовать с ней в общем приключении? Или показаться трусом, передумавшим в последний момент?

Все мысли вновь крутились вокруг красавицы Светланы, ведь «казнь» была отсрочена, а то и вовсе отменена. В голове просветлело.

Глядя на девушку, дозорный думал: «Смогу ли когда-нибудь отказаться?» Существовал один-единственный ответ… Ее стройная, миниатюрная фигурка в безразмерном защитном костюме выглядела так умилительно, что Мальгин не смог сдержать растроганной улыбки, за что тут же был обожжен разъяренным взглядом — Света, такая очаровательно-дикая в своей ярости, все еще злилась и даже успела немного поколотить «идиотского шутника» своими острыми кулачками. Конечно, девушка не поверила ни единому его слову, но выбить «страшную тайну» из вывернувшегося негодяя больше не могла, отчего разъярялась еще сильней.

«Красивая. Самая красивая». Иван улыбался. Разрубив гордиев узел, он снова чувствовал себя человеком — в меру довольным окружающей действительностью, в меру спокойным, в меру уверенным в завтра. Да, решение далось тяжело и лучезарное завтра усилием воли отодвинулось в туманные дали послезавтра, но у него есть время, есть терпение, есть целая жизнь впереди. Все будет хорошо и очень-очень правильно — изящное тоненькое колечко, статный, мужественный кавалер и благосклонная, светящаяся от счастья невеста, тихо шепчущая заветное «Да». Все равно еще целый год жениться нельзя!

По туннелю шли молча, погруженные в свои мысли. Недоуменный, разочарованная и умиротворенный — странная компания в странном темном месте… Первым тягостную тишину нарушил, разумеется, беспокойный Живчик:

— Светка, а ты знаешь, почему женщин-сталкеров не бывает?

— А разве их не бывает? — Девушка, также утомленная затянувшейся паузой, с готовностью удивилась.

— Конечно нет.

— Так почему?

— У женщин психика гораздо устойчивей к потрясениям, чем у мужиков.

Иван не любил манеру Живчика вытягивать из собеседников нужные ему вопросы, но сейчас не сдержался:

— Так это же и хорошо! Почему тогда сталкерш нет?

— Хорошо, конечно. — Костя кивнул. — Но только до поры до времени.

И снова умолк в ожидании, покуда Мальгин и Света не взмолились в голос: «Живчик, да не тяни ты кота за хвост, объясняй уж!»

Федотов довольно ухмыльнулся и принялся рассказывать:

— У мужиков ведь как? Стресс получил, вернулся на базу, хорошенько это дело заспиртовал, гадостные эмоции из себя выплеснул — и снова в бой! Женщины существа иные, их мало что до пьянки беспробудной шокировать может. Копят себе негатив потихоньку, копят, никуда его не девают, а потом бабах — и взрыв! А когда этот взрыв произойдет, то никому не ведомо, в том числе и самой боевой даме… То ли «крышку» сорвет на поверхности в самый ненужный момент, то ли жахнет посреди подземного благолепия от малейшей, казалось бы, невинной искорки.

Раньше сталкерами трудились все, кому не лень, даже отчаянных мальцов наверх пускали — понятно, что не у нас, отец в этом плане строгий жутко, я за свои похождения перед ним сколько натерпелся… Так вот, на одной из таких дурных станций погибла группа сталкеров. Это сама по себе история жутко интересная, как-нибудь и до нее доберемся, но речь сейчас о другом. Из похода тогда вернулась лишь одна сталкерша. Спокойно все рассказала начальству, во всех деталях и подробностях, через пару дней даже проводила на то проклятое место «похоронную» команду. А через неделю зарезала мужа, ребенка, и сама повесилась. А в записочке посмертной начеркала, что в таком мире жить не хочет и любимых своих мучить не даст…

С тех пор сталкерят одни мужики, и то далеко не всякие. Правило это, конечно, негласное, но исполняется прилежно повсюду, — резюмировал Живчик и тут же поправился: — Вернее исполнялось, пока Большое Метро еще существовало…

— Дурацкая у тебя история, — мгновенно взвилась Света. — А если бы из похода мужик вернулся и своих порезал? Мужиков бы от сталкерства отстранили? Глупости! Может, женщина эта несчастная такого там навидалась, что малохольные мужчинки сразу бы коньки двинули, не сходя с места.

— Вот я и говорю, — кивнул Константин, — что лучше бы всем сталкерам там и остаться было, чем вот так… всю семью под нож…

Девушка осеклась, а Иван поддержал старшего товарища:

— Да вернись мужик, он бы неделю по кабакам да бабам шлялся, через это дело весь ужас из себя повывел и был бы как новенький.

— Много ты понимаешь, «по кабакам и бабам», — зло цыкнула Света, и разговор затих.

К месту выхода на поверхность подошли через десять минут. Незаметная ниша в стене и утопленная в нее железная вертикальная лестница, исчезающая в темноте, — вот и все таинственное «окно Федотова в большой мир», про которое Живчик прожужжал Ивану все уши. «Окно», мягко говоря, не впечатляло. Но Костик, заметив разочарование на лицах спутников, нисколько не обиделся, лишь подмигнул:

— Мои юные путешественники, величие этого места вам откроется немного позже, имейте терпение. Пока же надеваем противогазы и наслаждаемся замкнутым резиновым пространством. Нужно привыкать — на первых порах жутко неудобно, ни фига не видно и не слышно, да еще и невозможно дышать, но с практикой придет и умение. — С видом завзятого профессионала Живчик проверял амуницию у друзей, что-то поправлял, дергал, закреплял.

— На сладкое — раздача оружия. Тебе, Константин Павлович, автомат Калашникова модернизированный, — Федотов вручил сам себе АКМ. — Иван Александрович, тебе пистолет Макарова, а Светлане…

— Геннадьевне, — просипел совершенно неузнаваемый голос из-под противогаза.

— А Светлане Геннадьевне, в свете вышерассказанной были, оружия не положено.

Что закричала Света в ответ, Иван не услышал: резиновый «намордник», плотно облегающий голову, надежно отсекал все звуки из «внешнего мира». А через моментально запотевшие окуляры было плохо видно, как «гном» в не по размеру огромном «защитнике» гоняется за высоким и отчаянно веселящимся Живчиком. Кончилось немая (для Вани) сцена все же примирением — зажатый в угол Костя при помощи пантомимы выкинул невидимый, но, по всей вероятности, все же белый флаг и сдался на милость победительницы. Потом долго ей что-то втолковывал, крича в скрытое маской ухо, разводил руками и имел при этом весьма извиняющийся вид. Похоже, что никакого дополнительного оружия в его секретных арсеналах попросту не было. Правда, настырная Светка все же смогла выторговать у прижимистого сына начальника станции небольшой нож, который тот с большой неохотой снял с пояса и с еще большей неохотой протянул даме.

Можно было выступать, однако неугомонный Федотов вдруг схватился за голову, уже затянутую в противогаз, и извлек из вещмешка три стакана, два из которых раздал напряженно ожидающим «компаньонам».

«Шут гороховый! — выругался про себя Иван. — Давай сейчас через резину эту проклятую напьемся».

Однако свой стакан Живчик, к всеобщему удивлению, приложил горлышком к месту предполагаемого нахождения уха Светланы и что-то сказал. Та понимающе закивала.

Теперь пришло время Мальгина — он с интересом ждал, пока товарищ приложит стакан к его уху. И услышал — причем довольно отчетливо:

— Наверху придется общаться именно таким образом. Рации у меня нет, уж извини. И последнее, по первости там жуть берет — страшно и открытое пространство на мозг давит. Станет невмоготу — пой.

— Что петь? — переспросил Иван и тут же, поняв собственную оплошность, повторил свой вопрос через стакан.

— Что хочешь, то и пой, главное, чтобы песня хорошая была, душевная, — знаешь такую? — И, не дожидаясь ответа, Костик стремительно полез по лестнице, ведущей в небо.

Мальгину выпало замыкать карабкающуюся процессию, и когда его со всех сторон окружил бетон близких, давящих стен да непроглядная, коварная темнота, он что есть мочи заорал любимое дедовское:

Поднимались долго, а может, только казалось, что этот узенький лаз никогда не кончится, и люди навеки останутся его пленниками. Внезапно Иван налетел головой на сапог Светы, а та, то ли от испуга, то ли просто от раздражения, дернула ногой и случайно заехала ему каблуком по лбу. Будь наверху кто-то другой, Мальгин обязательно бы отомстил, например дернув конечность провинившегося.

Дозорный не знал, почему восхождение прекратилось, но терпеливо ждал, благо выбора особого не было. Зато Света вся извелась, переминаясь с ноги на ногу и без устали отбивая о перекладину лесенки неведомый, вернее неслышимый ритм.

«Не того человека прозвали Живчиком», — улыбнулся Ваня.

Наконец сверху послышался вполне различимый скрежет металла о металл, царапающий уши даже сквозь осточертевший противогаз, в котором Мальгин начинал постепенно ощущать себя слепо-глухо-немым. Не будь доносящийся сверху звук таким противным, дозорный явно бы ему порадовался.

Помимо слуховых ощущений, появилась пища и для глаз — у лестничного туннеля обнаружился конец, а там и свет! Вернее, слабенький отсвет чего-то тусклого, но после кромешной тьмы последних минут радоваться приходилась и этому.

Ноги Светы перестали отбивать нервную чечетку и быстро исчезли в темноте, а через несколько секунд ее силуэт мелькнул в круге света на самом верху и вновь пропал.

«Ребята уже с той стороны», — понял замыкающий группу Иван и почувствовал неприятное покалывание в сердце. «Что ждет нас там… в чужом мире, бывшем когда-то родным домом?»

Все страхи, искусно загоняемые парнем внутрь, вихрем вырвались наружу и забили тревогу: «Не ходи, беги, немедленно беги назад, на понятную и безопасную Ботанику, скорее, скорее!»

Как же хотелось последовать голосу разума, быстро съехать по лестнице и со всех ног, не разбирая дороги, нестись к по-настоящему родной станции… «Зачем мне мир-фантом, приют чужих воспоминаний?» Но веление сердца в очередной раз побило все доводы разума: сверху ждала Света, и пути назад не существовало. Преодолев последние метры, дозорный вылез через отверстие канализационного люка и, зажмурившись от бьющего по глазам света, тяжело плюхнулся на спину.

«Сейчас я открою веки и увижу небо, по которому постоянно бредят все старики на станции. Говорят, оно сейчас совершенно иное, чем было До, и все равно красивое, бездонное, глубокое… — Мысли Мальгина текли вяло и умиротворенно. Появившаяся было паника растворилась сама собой. — Интересно, как то, что находится высоко, может быть глубоким. Похоже на глупость. Но здесь хорошо — спокойно и безмятежно. Дед бы сказал, „как в раю“. Хотя вот Живчик утверждает, что нет больше никакого рая…»

Приоткрыв глаза и усиленно проморгавшись, Мальгин разглядел два расплывчатых силуэта, склонившихся над ним. Они прижались друг к другу, практически слившись в единое целое, и неестественно колыхались. Укол ревности заставил дозорного подняться на локте и пристальней всмотреться в творящееся непотребство. Когда зрение окончательно вернулось, оказалось, что Живчик что-то нашептывал Свете через стакан, и оба они кивали в сторону замечтавшегося «путешественника-лежебоки», корчась от хохота.

Обиженный Ваня вскочил и пригрозил пересмешникам кулаком. Те снова согнулись в безмолвном смехе. Парень вознамерился было перейти от «слов» к делу — по крайней мере, Федотову стоило отвесить дружеский пинок под мягкое место. И тут он осознал, что никакого неба над головой нет, зато присутствует очень высокий потолок и стены, одна из которых прозрачная. Именно сквозь нее в помещение заглядывал светящийся желтым, неправильный — усеченный с одного края — круг.

«Неужели это и есть хваленое Солнце? Не впечатляет… Блеклый, рассеянный свет… Но ведь на наше светило нельзя смотреть, об этом все знают — ослепнешь мгновенно. А вот для Луны в самый раз… Правда, жалкая она какая-то, любой фонарь на Ботанической ярче светит». — Задумавшись Мальгин не заметил, как к нему подошел Живчик, и потому испуганно вздрогнул, когда услышал глухой голос:

— Ромео, ты опять замечтался? На отражение Луны засмотрелся? Пойдем уже, вживую она гораздо интереснее.

— Погоди, — схватил Иван товарища за рукав и, перехватив стакан, спросил: — Где мы?

— О-о-о! — протянул Федотов и поднял указательный палец. — Святая святых нашей маленькой «ботанической» цивилизации!

И по своей дурной манере замолчал на полуслове. Ване пришлось воспользоваться языком жестов — больно ткнуть любителя театральных пауз в бок. Это помогло, и Живчик громко выдохнул, то ли от боли, то ли от неожиданности: «Дирижабль».

«Дирижабль»… нечто большее, чем даже библейский Ноев ковчег. Источник жизни и благосостояния Ботаники, надежда на будущее и защита от всевозможных тягот жизни После. Жители станции боготворили его. Именно гигантский супермаркет, соседствующий с подземкой, спас «ботаников» в первые, самые тяжелые и беспощадные годы, от голода и жажды — бича Большого Метро. Благодаря «Дирижаблю» удалось остановить эпидемии, избежать нехватки медикаментов, теплой одежды, средств гигиены. Когда другие станции боролись за выживание, неся страшные людские потери, а иногда вымирая полностью, Ботаническая отстраивала свою систему энергоснабжения, запитанную на «автономку» все того же спасительного торгового центра. Когда население Большого Метро только-только стало приходить в себя от затяжного лихолетья и научилось обеспечивать себя минимально необходимым для самого жалкого подобия жизни, на конечной станции первой ветки Свердловского метрополитена давно работали детский сад, школа, больница, библиотека, клуб, а на соседней Чкаловской, фактически признавшей свой вассалитет, спецы-«ботаники» обустраивали свиноферму и «теплицы» для овощей! Единственными, кто так и не познал вкуса крысятины, а потому счастливо избежал чумы и мора, были опять-таки жители самой южной из построенных станций.

Костя рассмеялся, прочитав мысли друга:

— Больше можешь не благоговеть перед «Дирижаблем». Открою тебе великую тайну — он выскоблен полностью, до самой последней крошки и винтика. Наши вытащили все, что смогли унести. Причем уж много лет как.

— Что?! — закричал Иван, совершенно забыв про стакан.

Но Живчик услышал его и так:

— Сталкеры «отовариваются» теперь в «Екатерининском». Он, конечно, гораздо дальше, сильно скудней и тварей опасных там, да и по пути в разы больше, зато запасов еще на пару-тройку лет должно хватить.

Шокированный дозорный застыл. В голове вертелся страшный вопрос: «А что будет дальше?»

— Не боись, прорвемся как-нибудь.

Правда, особой уверенности в голосе старшего товарища он не услышал.

Даже выпотрошенный и ободранный до нитки, исполинский, почти безразмерный «Дирижабль» впечатлял. Сюда легко могла поместиться родная станция Ивана, да и часть Чкаловской в придачу. Ему не приходилось бывать у соседей, «Но что бы там ни говорил Живчик, Чкала не может быть ни больше Ботаники, ни красивей. Кто-то рассказывал, что там стоит вечная вонь от свиней, и повсюду в грязи валяются пьянчуги».

Впрочем, сейчас мальчишке было не до «прелестей» сомнительного обиталища чкаловских приживал — зрелище открытого, почти ничем не ограниченного пространства (разве можно назвать еле заметную в вышине крышу — ограничителем?) завораживало.

Живчик, стоя чуть в стороне от расхаживающих в полуобморочном состоянии друзей, только посмеивался. Рожденным под землей всегда трудно на поверхности, их стихия уже иная… Позволив «детям подземелья» насладиться свободой еще несколько минут, он махнул им рукой, привлекая внимание, а когда все собрались, одновременно в два стакана объявил «настоящее всплытие на поверхность».

— Повторяю, это не прогулка. Мы, конечно, пойдем по зачищенному району, обозначенному на всех картах «синей зоной» с минимальным уровнем опасности. Однако никто не отменял мелких гадов — кошек, ильтышей, сомнамбул, голубялок и прочую погань. Самые гниды, по крайней мере в нашем районе, живут наверху. Но вы особо на небо не заглядывайтесь, вашему вестибулярному аппарату и так приключения нешуточные предстоят. Смотрите под ноги, по сторонам, назад. Все ясно?

Новоприбывшие из «нижнего мира» дружно кивнули и смело двинулись к ближайшему выходу из торгового центра. Федотову пришлось ловить обоих за шкирку и разворачивать в противоположную сторону: «Нам туда».

Друзья испуганно переглянулись. Иван застыл на месте, судорожно соображая, что делать. Живчик дал однозначные инструкции относительно моста, однако…

Света ткнула его маленьким кулачком в бок и жестом указала на автомат. Но растерявшийся Мальгин медлил, пытаясь принять «правильное» решение.

«Сколько всего было выстрелов? Четыре или пять, не больше. Значит, патрон или два у Костика есть, плюс запасные обоймы… Черт, обоймы же он у меня не забрал! Что же делать?! Еще дятел этот проклятый, все кружит, высматривает…» Бежать назад не хотелось абсолютно, да и мост манил своей безопасной близостью.

«Это не трусость, нет, совсем нет! Живчик сказал, ждать его здесь — он опытный, знает, что говорит…» — Попытки убедить себя наталкивались на все более активные и болезненные удары девушки, пытавшейся силой вырвать у колеблющегося дозорного автомат. В этот момент раздался выстрел, и тут же — еще один.

«Вот теперь точно все, ПМ отработан…» — обреченно подумал Иван. Он легко вырвал из девичьих рук перетягиваемый автомат и опрометью кинулся на помощь товарищу. Обратный путь показался ему значительно короче — противогаз больше не мешал, а дятел, выцеливающий из поднебесья добычу, на некоторое время совершенно вылетел из головы. Было немного стыдно за собственную медлительность, однако все ненужное и мешающее действовать немедленно вытеснила единственная мысль: «Успеть!» По дороге встретилась пара мечущихся в поиске укрытия волколаков. Они грозно рычали, но напасть на человека не решались, явно чем-то напуганные. Когда дозорный выскочил на ярко освещенную пылающим магазином заправку, его взору открылась странная картина: несколько на удивление крупных волчар, сгрудившись вокруг одного из заправочных автоматов, попеременно напрыгивали на бензоколонку, пытаясь что-то ухватить огромными челюстями. Присмотревшись, сразу поняли, что лакомой добычей для них является Живчик, подобно «царю горы» взгромоздившийся на самую верхотуру. Он отчаянно отбивался от хищников горящей палкой-факелом, почему-то совершенно не пугавшей мутантов, а заодно охаживал наиболее ретивых рукояткой разряженного пистолета. Однако силы были неравны, наседавшие со всех сторон голодные гады то и дело пробивали оборону загнанного одиночки и в любую секунду могли сбросить несчастную жертву наземь.

Иван спокойно вскинул автомат, переключил режим стрельбы на автоматический, передернул затворную раму и короткой очередью срезал ближайшую тварь. Следующая очередь выкосила еще парочку хищников, а больше патронов тратить не пришлось — стая бросилась врассыпную и через секунду растаяла в темноте. Еще через мгновение измотанный до предела Живчик безвольным кулем рухнул вниз. К счастью, волчьи туши смягчили падение.

Мальгин подхватил упавшего друга и осторожно помог ему подняться. Костика шатало во все стороны, однако он нашел в себе силы выпрямиться и обнять спасителя. Иван не знал, показалось ему или нет, но сквозь толстенную резину противогаза, заглушая шум бушующего пожара и вой далеких животных, послышалось: «Спасибо, брат».

В голове же дозорного совершенно отчетливо и немилосердно прозвучало: «А мог сейчас последней сволочью отсиживаться под мостом».

Света, которая все это время не отставала от Ивана ни на шаг, подхватила Живчика с другой стороны, помогая тому опереться на свое плечо.

Двигались жутко медленно — бедный Костик совершенно выбился из сил, да к тому сильно хромал — похоже, одна из кусачих тварей все же достала его. Однако на попытку осмотреть рану лишь махнул рукой: «После».

Дозорный хотел было идти к мосту, однако Федотов остановил его и указал новое направление — на север, к небольшому «трехъярусному» зданию.

Нападения ожидали в любую секунду и с любой стороны: еще бы, что может быть заманчивей для хищников, чем малоподвижная жертва посреди пустыря, к тому же весьма шумная и склонная к пиромании? Иван забрал у друга пистолет, перезарядил и отдал Свете. Шансов на выживание ПМ добавлял немного, однако в сложившейся ситуации нельзя было пренебрегать и такой мелочью.

Местная живность ждать себя не заставила — вскоре окрестности наполнились рыком, визгами и какими-то до жути человеческими причитаниями невидимых в ночи хищников. Они кружили где-то неподалеку, но почему-то не приближались. Зато на заправке стоял пир горой — утробное урчание вечно голодных, безразмерных желудков, гвалт делящих добычу падальщиков и шум разворачивающейся массовой драки за пропитание наверняка достиг даже самых тугих на ухо обитателей микрорайона Ботанический, пропустивших ранее прогремевшую перестрелку.

«Скоро здесь будет очень жарко», — подумал Иван и, насколько было возможно, ускорил шаг. Друзья последовали его примеру. Они спускались в подвал трехэтажки, когда воздух разрезал дикий боевой клич и огромная туша исполинской птицы, по чьей-то несмешной шутке прозванной дятлом, камнем рухнула на беснующихся «сухопутных» бестий, в огромном количестве заполнивших заправочную станцию. Окончание «пиршества» люди благоразумно ожидать не стали, скрывшись в спасительном подполье.

Но и подполье оказалось обитаемым — забитым какими-то дневными тварями, безмятежно спящими в столь неурочный час. Несмотря на протесты Кости, умолявшего экономить боеприпасы и решить дело ножом, лежбище зачистили огнестрелом — ни Света, ни Иван мясницкими навыками не владели.

— Только шумите и расточительствуете, — хриплым голосом проворчал Федотов. — Почти все «дневники» травоядные, ничего бы они нам не сделали… наверное…

— Мы сегодня твоих «наверное» вдоволь наслушались, хватит, — беззлобно парировал Ванька и тут же сменил тему: — Ты как? Ранен?

Живчик отрицательно мотнул головой:

— Ничего страшного, одна дура бодучая только ногу здорово зашибла. Несмертельно, отсидеться немного надо, ну и отдышаться… Эти слепни треклятые изумительную карусель мне закрутили…

— Какие слепни?

— Как какие? Те, от которых ты меня спас. Ну, вам, детям подземелья, все одно — что волколак, что слепень. Бегунка от голубялки отличить не сможете.

— Я не смогу, — честно призналась Света.

Иван хоть и промолчал, но ни о бегунках, ни о голубялках тоже ничего не слышал.

— Слепни внешне хоть и напоминают волколаков, но общего с ними имеют мало, абсолютно другой вид, — лекторским тоном произнес Живчик. — Прозвище свое получили за полное отсутствие органов зрения, то бишь глаз. Чем они этот недостаток компенсируют — черт знает, но сильны и свирепы без меры, потому всякая шантрапа, вроде тех же волколаков, обходит слепней дальней стороной. Кстати, уважаемый Иван Александрович, уроды прибежали именно из тех развалин, куда вы нас усиленно зазывали.

— Никого я никуда не зазывал, — обиженно буркнул дозорный.

Пропустив реплику мимо ушей, Федотов продолжил:

— Надо на карте пометку сделать, что за чуды там живут. Кстати, один динамовский биолог еще до войны утверждал, что «слепошарики» — бесперспективный вид и вскоре исчезнут сами собой. Видел бы он, как один вымирающий вид сегодня чуть не отгрыз ноги другому, исчезающему…

— Живчик, — перебила его Света, — раз ты такой умный, объясни, почему раньше животных было мало — всякие коровы, овцы, лошати, а сейчас столько всего развелось?

— Лошади, — автоматически поправил девушку довольный Федотов, как никто любящий порассуждать на общие темы. — На самом деле, все обстоит в точности до наоборот. Это раньше разнообразие животного мира было невероятным, а После почти все повымирало, не справившись с новыми реалиями… Что делать овце или корове в таком мире? Из домашних животных повезло только свинье — за счет относительно компактных размеров и общей неприхотливости. До Первой войны их почти на каждой станции разводили.

Кто-то про мутации говорит… На них все списывают. Спецы считают, что нарушился природный защитный механизм, и животные разных видов смогли спариваться и давать потомство. Вот и поперло уродств всяких, на любой вкус… Ну и без радиации наверняка не обошлось. Выживали единицы, а давать свое потомство вообще редко кому удавалось. Но уж если удавалось, то мало не казалось… Например, в обожаемом Ванькой дятле такая генетическая каша, что мама не горюй! Франкенштейны в чистом виде.

— А это что за гадость?

— Франкенштейн? Это фольклорное, к слову пришлось. Монстр, созданный из разных частей других существ.

— Живчик! — взмолился Иван. — Хватит уже зауми, скажи лучше, что мы дальше делать будем?

Дозорный был тут же одарен свирепым взглядом сразу двух пар глаз:

— Иван Александрович, тебе не интересно — ты не слушай! Пока мы со Светланой… эээ…

— Геннадьевной, — напомнила девушка.

— Геннадьевной, да… пока мы со Светочкой умные беседы ведем, я в себя прихожу — после дикой чечетки на бензоколонке танцору хоть немного отдохнуть нужно. Да и нога еще ноет. Если наш нетерпеливый друг позволит, раненый герой еще полчасика порадуется жизни, чуть было так обидно не потерянной.

Выдав гневную тираду, «танцор» переключил все внимание на девушку:

— Итак, на чем нас прервал подземный троглодит? Да, новые виды… Их немного, просто на каждой станции мутов обзывают по-разному. Единую систему классификации хотел ввести один ученый, но аккурат перед самой войной…

Возьмем «волколаков». Название это прижилось только у нас, его ведь придумал чкаловский любитель мистики. В других местах их называют, вернее, называли иначе: фоксы (что-то лисье в убогих явно просматривается), утконосы (это на Уральской изгалялись, впрочем, они всех мутов утконосами звали), просто лаки или лайки (а это бывшие соседи с Посадской у нас переняли и по-своему переиначили), зубаны, клыканы, перевертыши и даже жбаны… Были еще и нецензурные варианты — на Проспекте Космонавтов большие шутники и сквернословы жили, каждому гаду достойный ярлык навешали… Вот и получается: названий много, а вид всего один, отсюда и путаница. И кажется непосвященным, что гадов море, хотя бестиарий не такой уж и богатый. С тем, что было До, не сравнить никак.

Костик еще долго и пространно разглагольствовал, однако Иван больше не слушал, погружаясь в собственные мрачные мысли.

— Что это? — спросила Света, когда группа спустилась на дно рукотворной пропасти. Она указывала в сторону огромного, бесформенного куска железа, плотно впечатанного в землю.

— Мне кажется, когда-то это было гермоворотами, — не сразу ответил задумчивый Живчик.

Девушка догадалась первой:

— Неужели здесь была станция метро?!

— Сомневаюсь… Ни на одной из карт, а их я повидал немало, нет даже намека на «незадокументированные» станции. Сюда не ведет ни один тоннель — их я тоже исползал великое множество…

— Тогда что же такое этот твой «Саркофаг»? — спросил Ваня. — Что еще за древнее зло?!

— Ты что-то знаешь! — вспыхнула Светка. — Вы оба что-то знаете, а мне не говорите!

Ванька пожал плечами: все, что знал, он уже выложил. Ребятам оставалось лишь выжидательно смотреть на всезнайку Живчика. И тот, наконец, попытался оправдать доверие:

— Предположу, что ворота в такое состояние привели именно тротилом из грузовиков. «Гермы» изуродованы основательно, причем довольно давно… Хотя количество взрывчатки явно превосходит все разумные пределы… Видать, работали не только по железу.

Зайдем с другого конца: человек, поручивший мне все здесь проверить — только никаких вопросов, я и так говорю сейчас много лишнего! — был уверен, что ворота надежно погребены глубоко под землей. В общем-то, в этом и нужно было убедиться — найти странный рукотворный холм и удостовериться, что никто не пытался проникнуть в его тайны. Это и есть «Саркофаг». Ну, был…

Живчик поежился в ожидании неудобных вопросов.

— А что за древнее зло? — тут же вцепилась в него Светка.

— Да не знаю я! — покраснел Живчик. — Он… Он мне не сказал. Однако много лет назад люди на грузовиках пытались навсегда замуровать это.

— А люди… что за люди замуровывали заживо это? Что же там такое может быть? Кому могло понадобиться запечатывать твой Саркофаг? Если поймем, кто взрывал, догадаемся и зачем, а? — ткнула пальчиком Живчика Светка.

— Свет, это очень хороший вопрос. — Федотов растерянно тер скрытый противогазом и наверняка сильно наморщенный лоб. — И у меня, кажется, есть ответ. А у вас?

— Костик, не томи! — взмолилась девушка.

Живчик хмыкнул (как показалось Ивану, удовлетворенно) и со смехом произнес:

— Если бы кто-то не бросался на друзей с кулаками, а внимательно и вдумчиво слушал, никаких вопросов бы не возникало. Вспоминайте записку с подписью. Подсказываю — подпись!

— «…ат Мое»? Это ни о чем не говорит.

— Подсказываю, «…ат Мое» — часть прославленного, легендарного имени, известного даже неучам и женщинам!

Иван крутил в уме имена легендарных личностей, запомненных еще со школы. В отличие от легенд, самих имен было немного, но и те вспоминались с неохотой. Первым в памяти всплыл Корнет, считающийся покровителем детей, — когда-то он в одиночку, ценой собственной жизни отбил атаку мутантов на «динамовский» детский садик… не подходит, кто еще? Додон — садист и безжалостный вояка, запомнившийся, однако, тем, что полчаса во главе отряда головорезов удерживал атакуемую со всех сторон церковь Иоанна Златоуста, где шел молебен за здравие населения Площади 1905 года, умирающего от страшной, неизлечимой чумы. Дед любил эту историю, вошедшую в Новую Библию под названием «Поход последней надежды», и частенько пересказывал внуку. Притча заканчивалась гибелью Додона и его людей, а также всех священников, однако и эпидемия сама собой сошла на нет, и станция выжила. Была история, которую старик терпеть не мог, — про Александра Пехотина с Уралмаша, который бросился на баррикаду (то ли на Площади, то ли Посадской — абстрактная география сгинувших станций никогда не была сильным местом Ивана) и своим телом прикрыл пулеметное гнездо, чем спас многих боевых товарищей. Дед называл легенду «калькой с древней враки — мифом в квадрате». Помнится, из-за «кальки» и «враки» они постоянно ссорились с соседом, Владимиром Николаевичем, который именовал Мальгина-старшего не иначе как «неугомонным антисоветчиком».

Еще у всех на слуху было имя сталкера Игната, героя Первой войны. Личность мифическая — спецназовец, диверсант, подрывник, участник чуть ли не всех стычек Площади с Динамо. Руководил боевым крылом…

Додумать мальчишка не успел, вспомнив позывной знаменитого воителя:

— Игнат Москвич! Ат Мое — это Игнат Москвич!

— Ну вот, можешь головой работать, когда захочешь! Молодец! — снисходительно похвалил его Живчик.

Мальгин вынужден был признаться себе, что комплимент «умника» оказался на редкость приятным. Факты, наконец, начинали складываться.

— Получается, что гермоворота взрывали люди Игната? Либо даже он сам?

— Именно, Иван, именно!

Следующая мысль показалось Ване кощунственной:

— А не его тело мы обнаружили на дрезине?!

— Это вряд ли, — сказал Федотов. — Во-первых, Москвич использовал Глок, а у трупа мы нашли Беретту, во-вторых, там же была обойма от М-16, а Игнат предпочитал отечественные автоматы — ВАЛ и Абакан, в-третьих, так просто он погибнуть не мог. Не тот человек. Некоторое считают, что ему и Отшельнику удалось пережить войну…

Кто такой Отшельник, Иван краем уха слышал — некий могущественный политический деятель из Большого Метро. Однако никакой конкретики: где и чем руководил, чем прославился и как вошел в историю, припомнить не удавалось.

— Ты так говоришь, словно знал его лично, — попытался съязвить Мальгин, в это время усиленно обдумывая, как задать один глупый вопрос, не вызывая шквала презрительных насмешек в свой адрес. Его интересовало, на чьей стороне выступал Игнат? В школьной программе об этом говорилось, и вполне определенно, вот только помимо географии с литературой дозорный недолюбливал еще и историю.

— А надо интересоваться чем-то кроме здорового сна и не менее здорового питания. Например, чтением. Очень рекомендую, — зло бросил в ответ друг и продолжил прерванную речь: — В КАМАЗе наверняка был кто-то из его команды, все-таки «Беретты» и боеприпасы к натовскому оружию где попало не валяются… Итак, вот что мы имеем: динамовский спецназ при помощи огромного количества взрывчатки — знать бы, где они ее взяли, — взорвал либо замуровал некий объект «площадников»…

Глупый вопрос снимался, и Ваня вздохнул с облегчением.

— … и на многие годы все забыли о неприметном холмике. Однако теперь некто с погибшей Площади девятьсот пятого года срыл горку под ноль, даже гораздо ниже, и извлек на белый свет ворота, ведущие черт знает куда.

— Про погибших «копателей-срывателей» звучит довольно бредово, — резонно возразила Света.

Живчик спорить не стал:

— Ну да, разве что кто-то из недобитков вернулся, скажем, за сокровищами. Но, скорее всего, это «варяги». Прознали про тайны Площади и вышли на большую охоту за канувшим в лету наследием.

Иван молча обдумывал слова товарища — как обычно, слишком много «если» и «почему», а каждый ответ рождает десятки новых вопросов. «Нужно, кстати, Костика подробней по Первой войне расспросить, а то в голове пустота… И что это за варяги такие?»

Однако шустрая девчонка в очередной раз опередила слишком задумчивого юношу:

— Я не понимаю, откуда взялись варяги. Чкалы? Наши? Но тогда каким образом снесли холм?! Это обеим станциям не под силу! Или твой батя, Костик, скрывает от народа какое-то супероружие?

— Отец у меня врать и скрытничать не привык, — отрезал младший Федотов. — Давайте загадки дома разгадывать будем — задание выполнено, пора возвращаться.

Мальгин внутренне возликовал и тут же сгоряча сболтнул лишнего, о чем мгновенно пожалел:

— А куда девались те странные люди, что перебили стаю кошек у сигнального костра? Мы же все время шли по их следам.

Не успел Живчик ответить, как Ваня отчетливо осознал, что путь домой отрезан.

— Они, Ванечка, внутри «сокровищницы». Ларец с драгоценностями вскрыт…

На этот раз Иван спорил — долго, отчаянно и все так же безрезультатно. Упрямица с изумрудно-зелеными глазами была непреклонна: «Не хочешь, жди снаружи, а я так просто отсюда не уйду». Довольный раскладом Живчик даже не вмешивался, скромно стоя в сторонке от разбушевавшейся пары.

«Эх, сорвать бы с него противогаз да врезать от души по довольной роже», — ярился Мальгин, понимая, что безнадежно проигрывает пигалице с невозможным характером. Спускаться в так называемую сокровищницу не хотелось абсолютно, но и оставаться одному на поверхности — чистое сумасшествие… Пришлось сдаться в тихой надежде, что путь внутрь найти все же не удастся.

Волею злой судьбы, именно Ивану было суждено обнаружить вход.

Следы преследуемой группы привели Федотова к плохо замаскированному, зато отлично задраенному люку. Пока два «упертых фанатика» выискивали кнопки, рычаги и прочие управляющие элементы, способные сдвинуть намертво приколоченный люк с места, дозорный предпочел отойти в сторонку, чтобы ненароком не подсказать друзьям-врагам правильный вариант вскрытия заслонки. Сегодня язык уже раз предал своего хозяина, кто поручится, что подлость не повторится вновь.

Внимание юноши привлекла глубокая сдвоенная воронка, опровергающая один из дедовских тезисов — «снаряд дважды в одно место не попадает».

— Попадает, дедушка, еще как попадает… — пробурчал себе под нос непутевый внук, спускаясь в глубокую конусообразную яму с удивительно правильными краями. «Чем же они тут лупили? На взрывчатку никак не похоже». В один момент ноги дозорного потеряли опору, и он покатился вниз, напрасно пытаясь затормозить всеми четырьмя конечностями.

Воронка оказалась глубже, чем представлялась сверху. Застыв на глубине трех метров, Иван тут же принялся голосить, призывая друзей. Можно было попытаться выбраться самому, однако ровные стенки оставляли человеку в тяжелом и неповоротливом костюме радиационной защиты немного шансов. Крики о помощи тоже не помогали — либо остальные настолько увлеклись своими поисками, что не слышали ничего вокруг, либо толстая резина противогаза душила крик. Оставался еще вариант с автоматом — его-то точно не проигнорируешь…

«Значит, точно не пропаду, — облегченно заключил Иван, попавший в ловушку собственной глупой любознательности. — Все же надо бы самому вылезти, а то эти двое псевдотоварищей точно заклюют дурацкими шуточками. Если немного разбежаться и как следует подпрыгнуть…»

Сказано — сделано: Мальгин уперся спиной в одну из стенок, с силой оттолкнулся и, сделав два шага, резко подпрыгнул. Пальцы лишь скользнули по кромке ямы, ни за что не уцепившись. Настырный юноша еще дважды повторил попытку, прежде чем почувствовал, как земля под ногами пришла в движение и многотонным пластом рухнула куда-то вниз, увлекая за собой незадачливого дозорного.

Стрелять Иван не решился — все-таки неизвестная территория, скорее всего враждебная… Только терпеливо светил фонариком «в небо» из глубокого, только что образовавшегося желоба. Друзья должны были заметить этот сигнал, и они не подвели.

Ребята что-то кричали, но слов было не разобрать. Наверное, спрашивали, чего Мальгин там делает и как его туда занесло…

Но что можно ответить на такие вопросы? «Я — любопытный дурак, которого длинный нос завел черт знает куда?» Все равно не услышат, а сигнализировать о таком световой морзянкой — только плодить идиотизм… Достаточно будет обычного SOS, а поржать над ним верные друзья успеют и позже. Главное, чтобы Живчик придумал, как вернуть несчастного «спелеолога» на нелюбимую, но столь желанную сейчас поверхность.

Ворча и чертыхаясь, Иван изучал дно, на котором оказался. Похоже, небольшая «пустотка» в земле — несколько метров в диаметре, низкий потолок, каменистые стены. «Не хотелось бы провести здесь остаток молодой жизни…» При этой безрадостной мысли ноги несчастного дозорного разъехались в разные стороны, заскользив по неожиданно ровному и гладкому полу. Не удержав равновесия, Ваня завалился на спину, больно приложившись затылком обо что-то неприятно твердое, отозвавшееся на удар протяжным, гулким эхом, ушедшим под землю.

Немного отлежавшись и вдоволь посквернословив, Иван внимательно изучил источник странного звука. Им оказалась большая железная плита, на которой он и поскользнулся, присыпанная сверху тоненьким слоем давно засохшей грязи. Ванька простучал ее для порядка — кажется, пустотелая… Возможно, за ней вовсе ничего не было!

«Хватит с меня тайн и приключений на сегодня, — благоразумно заключил Мальгин и отошел в дальний конец „пещеры“. — С фигней этой пусть фанаты разбираются, а у меня передоз».

Любопытству понадобилось всего несколько минут, чтобы возобладать над скукой и накатывающим страхом замкнутого пространства. Иван, будучи подземным жителем, не понимал, откуда взялась глупая склонность к клаустрофобии, однако поделать ничего не мог — приходилось терпеть. Очистив металлическую поверхность от земли, поняли, что плита сильно вытянута и проходит под всей пещерой, исчезая за ее пределами. Железо выглядело неоднородным — Ване удалось обнаружить несколько сварных швов, один из которых выглядел гораздо грубее и неряшливее прочих. Именно он и пострадал от времени сильнее всего. Достаточно небольшого усилия и…

«Не буду больше уподобляться сующим повсюду свой длинный нос Светланам», — схватил себя за руку Мальгин.

Он вновь забился в самый дальний уголок своей тюрьмы и, прислонившись к осыпающейся стене воронки, принялся терпеливо ожидать подмоги.

Мальчишка не заметил, когда появились друзья, а потому заорал, как умалишенный, почувствовав чью-то руку на своем плече. Света и Костя спустились по веревке и уже пару минут с ужасом наблюдали, как увлеченный, не видящий ничего вокруг Иван разбегался от одного края пещеры, несся к противоположному и, оттолкнувшись двумя ногами, тяжело приземлялся в одну и ту же точку. Затем раздосадовано бил каблуком правого сапога по месту приземления — и немая сцена повторялась.

Первой сжалилась над Мальгиным сердобольная девчонка:

— Ванечка, с тобой все нормально?

В ответ перепуганный Ванечка закричал так, что у всех троих затрещали барабанные перепонки.

Когда звуковая контузия и первый шок прошли, смущенный парень продемонстрировал «спасателям» результаты своего титанического труда — лопнувший по стыку двух металлических плит сварочный шов. Незавершенную работу Мальгина доделывали все вместе. Наконец плита не выдержала нечеловеческого напора и с протестующим скрипом пошла вниз.

Боевая троица оказалась в узеньком и низком квадратном туннеле, незамедлительно названном Живчиком «вентиляционным коробом». Метр в ширину, столько же в высоту и черт знает сколько в длину — туннель тянулся в обе стороны, и понять, где у него начало, а где конец, без разведки не представлялось возможным.

В очередной раз не высказанный вопрос «Куда идем дальше?» повис в воздухе. Взоры «рядового состава» устремились на «командира». Тот быстро глянул на компас и уверенно махнул: «На север». Спорить никто не стал.

Передвигались на четвереньках в обычном порядке: «Впереди вожак нашей стаи, за ним — самка, замыкает строй бета-самец». Ивану совершенно не понравилось, как их обозвал задавака Федотов. Хотя понятие «бета-самец» было незнакомо и малопонятно, но чувствовалось в нем подковыка и скрытая насмешка. Светка за «самку» съездила Федотову ладошкой по скуле, но Ване показалось, что сделала она это как-то не от души, как-то для проформы.

«Прогулка» выдалась долгая, нудная и однообразная. Туннель казался бесконечным, а не привыкшие к подобному роду передвижений конечности затекали, ныли и быстро уставали. Приходилось часто останавливаться и отдыхать — ложиться на прохладную металлическую поверхность короба и несколько минут релаксировать. Одна из релаксаций закончилась для Вани непродолжительным, но очень приятным сном: он находился у себя в палатке, а вокруг кипела станционная «ботаническая» жизнь, суетная, но такая близкая юному сердцу. В неприглядную действительность его вернули слова Светы: «Пойдем, засоня! Костя считает, осталось недолго».

К счастью, всезнайка оказался прав. Вскоре туннель забрал резко вниз, и ползти стало значительно легче. А затем Живчик обнаружил в боковой стенке решетку.

В узкие щелочки смотрели по очереди. Из-за темноты с той стороны решетки практически ничего не было видно, только кусок ничем не примечательного широкого коридора. Светить фонариком Федотов категорически запретил: «Будем считать, что находимся на вражеской территории. В нашем случае лучше перебдеть. Дальше идем очень тихо — не шуметь, не разговаривать, острыми коленями и кривыми руками по коробу не стучать».

Спустя четыре решетки, друзья услышали первые голоса. Их обладателей разглядеть не удавалось, а далекая речь сливалась в сплошное «бу-бу-бу», однако то, что таинственный объект был обитаем, обнадеживало и настораживало одновременно.

«Значит, рядом с нашей станцией есть еще жизнь, кроме Чкалов… Как бы хотелось, чтобы здесь обитали добрые, миролюбивые люди, а не такие завистники и придурки, как надоевшие соседи… Или это всего лишь мародеры, а странное подземелье давно и безнадежно мертво? Но что они могут здесь искать? — Мальгин не любил вопросы без ответов, но сейчас что-то приятно щекотало нервы, и это было воистину противоречивое ощущение. — Вот так живчиками и становятся…» Сбросить пугающее наваждение помогли воспоминания о Ботанической — что может быть лучше спокойствия и тихого домашнего уюта?

Неожиданно ползущая впереди Света остановилась. Как ни пытался Иван высмотреть, что помешало дальнейшему движению группы, темнота скрывала все секреты. Наконец девушка продвинулась на несколько «шагов» вперед и снова замерла. До ушей дозорного донесся еле различимый шелест голосов — Костик со Светой о чем-то переговаривались! Юноша напрягся, пытаясь расслышать хоть слово. Ожидание и тревога — не лучшие союзники в пути… Вскоре ситуация разрешилась — команда вновь отправилась в дорогу, а через пару метров Мальгин увидел причину задержки: они миновали развилку, где туннель разбивался на три рукава, уходящих в разные стороны.

«Значит, ребята решали, по какому проходу идти, — облегченно выдохнул Иван. — Или чертов умник предлагал разделиться…» От этой мысли внутри все похолодело, а зубы предательски клацнули, отбивая нервную чечетку.

Вентиляционный короб расстраивался еще дважды, но больше совещаний не устраивали, и группа шла прямо, никуда не сворачивая.

Решетки попадались теперь гораздо чаще, а голосов становилось все больше. О чем говорили люди, по-прежнему было не разобрать, да и в поле зрения никто не попадался. Лишь однажды удалось рассмотреть комнату, слабо подсвеченную крохотным огоньком. Присмотревшись, Иван понял, что помещение освещается лампой, установленной на письменном столе. Убранство кабинета — это оказался именно кабинет — заставили дозорного мысленно присвистнуть: «Вот как у нашего начстанции рабочее место выглядеть должно!» Огромный ковер, застилающий все просматриваемое пространство пола, вдоль одной стены — шикарный деревянный шкаф со стеклянными дверцами, полностью забитый книгами, на другой — гобелен с изображением древнего рогатого зверя. На последней из видимых стен висела картина в массивной резной раме. Изображение в полумраке разобрать не удавалось, зато неплохо просматривалась входная дверь, расположенная слева от картины. Из-под нее пробивался тусклый, по всей видимости, коридорный, свет, выхватывая из темноты часть проема, также выполненного из резного дерева! Но больше всего неискушенного дозорного поразили исполинское кожаное кресло на мощной деревянной «ноге», расширяющейся книзу четырьмя львиными лапами, и невероятных размеров письменный стол-аэродром, кромка которого была щедро украшена многочисленными витыми узорами. Конечно, Мальгин в жизни не видал, что такое ковер, гобелен и аэродром и уж тем более львиные лапы, но чтобы оценить немыслимое богатство обитателя этого кабинета, почти забытых в новом мире слов и не требовалось.

Красота и очарование любимой Ботанической мгновенно померкли, перечеркнутые всего лишь одной комнатой, причем первой попавшейся… Что могло ожидать команду дальше, зрелище какой неведомой роскоши, Иван представить себе не мог, однако был уверен в одном — с этой «станцией» дружбы не получится. А если, не дай бог, она все же случится, то Ботанической уготована судьба Чкаловской — вечно пресмыкаться, выслуживаться и таскать крохи с барского стола…

Продолжать тайное путешествие по чужой вентиляции расхотелось начисто. «Вернуться бы домой, забыть обо всем и никогда не вспоминать…»

Следующая остановка стала для друзей последней.

Иван терпеливо ждал своей очереди, чтобы придвинуться к решетке и с жадностью высматривать «потусторонние» чудеса. Но Живчик почему-то медлил, не подпуская к обозрению даже Свету. Сам же он, стянув противогаз, припал к щели вплотную, попеременно прикладываясь к узкой «бойнице» то глазами, то ухом, и не отрывался уже минут десять.

«Что же там происходит?» — маялся Мальгин. Наконец он решился и последовал примеру старшего товарища — снял дыхательную маску. Легкие мгновенно наполнились местным воздухом, показавшимся после осточертевшего «намордника» необыкновенно свежим и даже вкусным, а в ушах зазвучали голоса, к которым так напряженно прислушивался Живчик.

Говоривших было несколько. Все мужчины. Большего разобрать не удавалось, как Иван ни напрягался. Разве что один голос — резкий, трескучий, неприятно режущий слух, немного выбивался из общего неразборчивого гула. Почему-то он казался отдаленно знакомым…

Генерал Вольф закрыл усталые глаза и откинулся в кресле. Виски пульсировали. Голову раскалывала нещадная боль. «Жаль, нельзя прикрыть уши, чтобы не слышать этот мерзкий голос…» В последнее время мигрень стала невыносимой, а перерывы между ее визитами все сокращались, грозя в один не очень прекрасный момент исчезнуть окончательно.

«Когда я выпил последнюю таблетку? Месяца три назад, кажется. А ведь держался целый год… Зря, конечно, выпил, слабину дал. С ней хоть оставалась какая-никакая надежда, она грела, неизменно лежала в нагрудном кармане, как талисман или оберег, и будто шептала: „Держись, Станиславыч, я тут, я рядом, станет невмоготу — помогу, обязательно помогу, выручу, ты, главное, держись“…

Этот пришлый проситель с невозможным голосом убьет меня. Господи, как же режет виски! Заткнись, поганец! Сделаем все, что просишь, даже больше — чтобы уж мало не показалось, только умолкни, умолкни!

Господи! Столько лет провести в заточении, чудом спастись — и ради чего? Ради того, чтобы немедленно тебя отыскал какой-то иуда и приперся качать права, что-то у тебя клянчить? Это как если бы скованного Сатану достали из бездны, а вместо того, чтобы строить грандиозные планы возмездия воинству ангелов, он был бы вынужден выслушивать кляузы дворовых хулиганов на участковых милиционеров…»

Визитер же все говорил и говорил — о тяжелой доле их «народа», о нещадной эксплуатации, о попранной гордости. А потом длинно и витиевато сулил какие-то смешные и скудные блага в обмен на поддержку.

«Предатели везде одинаковы, — без всяких эмоций думал Генрих. — Как всегда, предлагают свою никчемную душонку в обмен на материальные блага. Твоя душа, мой скрипучий попрошайка, вряд ли заинтересует даже не особо разборчивого черта, нам же она и вовсе ни к чему. Но ты ведь не знаешь, что мы сами назначаем цену за свои услуги. Тем хуже для тебя, незнание — одна из самых дорогих вещей в мире, даже в таком ущербном. „Никогда ничего не проси у тех, кто сильнее тебя“!»

— Как вы, говорите, называется ваша станция? — уже вслух перебил Генрих Станиславович своего гостя.

Конечно, он знал это название. За полтора десятка лет, проведенных им в заточении, мало что изменилось, только вот обитаемый мир сжался до пределов нескольких станций… Жалких, мелких… Ничтожных в сравнении даже с порядком замшелым и заплесневелым Бункером.

Визитер ошалело посмотрел на пожилого, седого как лунь мужчину в военной форме. Тот презрительно кривил тонкие губы в неприветливой усмешке.

— Чкаловская, товарищ генерал.

— А те негодники, что вас обижают и кушать не дают?

Гость предпочел пропустить издевку мимо ушей:

— Ботаническая, товарищ генерал.

— Хорошо, молодой человек. Надо постараться не перепутать… годы, знаете ли, берут свое… Сотрем в порошок не ту, конфуз выйдет… Кстати, а вы в каком звании?

Чкаловец заколебался:

— Н-никакого нет, товарищ генерал. У меня гражданское образование, товарищ генерал.

— Обидное упущение с вашей стороны, прямо-таки досадное. — Человек в форме сокрушенно покачал седой головой. — Но раз вы имеете намерение возглавить объединенные станции, наверняка успели получить классическое высшее образование по управлению, администрированию или, на худой конец, юриспруденции? Многие наши уважаемые лидеры, начиная с Владимира Ильича и заканчивая Дмитрием Анатольевичем, были академическими юристами.

Гость побледнел и упавшим, но все таким же неприятным голосом тихо сказал:

— Никак нет, товарищ генерал. У меня среднеспециальное техническое образование, имею уважаемую рабочую профессию…

— Ну что ж, докучать вам расспросами я более не намерен. Благодарю за честные ответы. А насчет образования не переживайте, ведь тот же Ульянов-Ленин уверял, что государством способна управлять даже кухарка. Я правильно говорю, товарищи? — генерал окинул вопросительным взглядом людей, сидящих по его сторону стола.

Все поспешно закивали, лишь блондин с дальнего угла несуетливо, с намеком на вальяжность, поднялся и, в нарушение субординации, перебил командующего:

— Тут еще кое-что…

«Маркус, — зарычал про себя седой. — Неугомонный Маркус-Тевтон… Опять лезешь вперед, сучонок». Он никогда не нравился старику — слишком холеный для нормального мужика, слишком избалованный женским вниманием, а потому самовлюбленный и слишком заносчивый. К тому же гражданский… К последним генерал относился заведомо презрительно, считая их второсортным, бесполезным сбродом, способным лишь на проедание день ото дня скудеющих запасов продовольствия. Однако проклятый блондинчик, вопреки общему правилу, бесполезным не был — долгие годы заточения, в отличие от убогого апатичного большинства, впавшего в отчаяние и пьяное безумие, он провел с пользой — постоянно тренируя и совершенствуя тело и закаляя дух. И эта исключительность тоже вызывала раздражение…

— Да, Маркус.

— Я хотел бы дополнить обращение нашего нового друга и союзника. Артур Шарифович, не возражаете?

Человек со скрипучим голосом поспешно кивнул.

— Уважаемые чкаловцы передали схемы Ботанической, ее укреплений и постов. Мы вместе помозговали и набросали предварительный план прорыва периметра и захвата станции… Я понимаю, что это не моя компетенция, однако хотел бы перед вами, Генрих Станиславович, ходатайствовать о передаче операции под мое руководство. У нас с чкаловскими товарищами установились хорошие деловые и дружеские отношения и высокий уровень взаимопонимания. Мои люди и повстанцы провели совместную разведку окрестностей Ботанической, наметили основные пункты для…

Стариковские глаза недобро сузились. Разрабатывать боевую операцию втайне от командующего Бункера… За его спиной… Планировать, как распоряжаться его бойцами… Да что этот розовый блондинчик о себе возомнил?! А ведь он копает под старика Вольфа… Пока еще советуется — и то, не к генералу лично пришел на прием, обсудить, а тут, на людях, на общем собрании впервые выносит на обсуждение… Плохо вся эта история пахнет! Но ведь один же он не может на такое решиться, так? Не может! Значит, у него тут поддержка. Значит, кто-то из подковерных крыс, сидящих за этим столом, сделал ставку на молодую кровь, на эту зеленоглазую блондинистую харю…

А Маркус, ничуть не смутившись стального и острого генеральского взгляда, нагло вперившись в Генриха Станиславовича, спокойно отчеканил:

— …к тому же товарищ Краснов уже выразил полную поддержку моим действиям и даже выделил троих человек из Особого отряда.

Шах и мат. Подавись, старый хрыч.

Вот кто на сосунка сделал ставку! Сам Краснов… Спаситель… Бог из машины…

«Вот ведь змееныш! — кипело в голове у взбешенного генерала, внешне сохранявшего невозмутимость. — Спелся с залетной сволочью. Опрометчиво и недальновидно. Рановато ты решил лизнуть новой власти… Она ведь и не власть еще… Ничего… Ничего! Я дам, что просишь, но вернуть придется с процентами, очень большими процентами».

— Ну что ж, Маркус, завидное рвение в делах требует достойной награды. Считайте, что операция ваша, — осклабился старик, обнажая некрасивые желтые зубы заядлого курильщика. — Вы уже придумали ей название?

— Так точно, Генрих Станиславович. «Всплытие».

— Неплохо. Со смыслом и без лишнего пафоса… Надеюсь, вы оправдаете наше доверие… Ах да, план операции занесите в мой кабинет, хочу лично ознакомиться с вашим тактическим гением. — Не дожидаясь ответа, генерал переключился на чкаловца: — А вы, уважаемый, останетесь у нас на ночь? Я распоряжусь выделить вам отдельную комнату — злая судьба и человеческое коварство надолго лишили нас невинных радостей простого гостеприимства. Пришло время наверстывать упущенное…

Артур с труднозапоминаемым отчеством заволновался:

— Товарищ генерал, огромное спасибо за лестное предложение, однако, с вашего позволения, я бы все же отбыл домой… Моя измученная многолетним игом станция заждалась добрых вестей.

— Идите, — впившись в иуду взглядом, разрешил Вольф. — Идите и спите спокойно.

Когда Живчик наконец отпрянул от решетки и затравленно посмотрел на друзей, оба ужаснулись: лица на нем не было, только бледная маска, состоящая почти из одних широко раскрытых глаз — смертельно напуганных и совершенно потерянных. Света пыталась что-то спросить, однако Костик остановил ее, прижав к губам указательный палец. Борясь с собой и нещадно бьющей дрожью, жестами показал — «возвращаемся».

На этот раз честь возглавлять ползущую на четвереньках процессию выпала Ивану. Однако «нечаянная радость» продлилась недолго — на ближайшем перекрестке удалось перегруппироваться и, наконец, поговорить.

— Все очень и очень плохо, — провозгласил Живчик и предупреждающе вскинул руку. — Пока никаких вопросов, у нас мало времени. Текущая задача — расходимся в разные стороны и через решетки пытаемся найти человека с большой черной папкой. Его приметы: блондин высокого роста, больше метра восьмидесяти, здоровый, одет в гражданскую одежду, что-то темное, но не черное, на лицо смазливый, девки от таких прутся. Возраст непонятный, то ли тридцать, то ли сорок лет, я не разобрал. Кто его обнаружит — нужно проследить, куда он папочку свою денет, вроде как должен оставить в некоем кабинете. Собираемся здесь же через двадцать минут, и ради бога, дети подземелья, не заблудитесь и не потеряйтесь. Искать и ждать никого не буду. Пошли!

Самый легкий туннель — тот, по которому группа сюда пришла, достался Свете. Два неизведанных ответвления молодые люди делили между собой. Пока Иван колебался, прикидывая, какое из зол меньшее, Живчик, недовольный заминкой, толкнул его в бок и указал на левый проход. Осторожный дозорный негодующе замотал головой и шустро полез направо. Торопящийся отползти подальше юноша даже не заметил, как ошарашенный Федотов покрутил пальцем у виска.

Мальгин не знал, что пугало его больше — непроглядная тьма или одиночество. Первая будила самые мрачные фантазии, вызывая к жизни диких монстров, второе же без остановки нашептывало в уши, что он беззащитен и слаб…

Совсем плохо стало, когда пришла клаустрофобия и стиснула смертельными объятиями окружающих стен, вдавила несчастного мальчишку в «землю», навалившись беспощадной тяжестью.

«Ты умрешь здесь».

Иван вздрогнул.

«Ты совсем один».

По телу прошла дрожь.

«Темнота выдавит твои глаза».

Сердце сжалось…

«Тишина разорвет барабанные перепонки».

…остановилось…

«Ужас вырвет язык и навсегда запечатает уста».

… и, захлебнувшись адреналином, рванулось из груди.

«Ты обречен. Прими неизбежное».

Иван не знал, почему не закричал, как нашел силы сдержаться, — лишь до крови закусил нижнюю губу и пополз быстрее.

Голос в его голове не утихал, он пульсировал в венах, бился в такт сходящему с ума сердцу, наполнял кровь и разливался с ней по всему телу, через каждый крошечный капилляр проникая во все уголки сознания. От него не укрыться, не спастись…

Паника захватила дозорного, скрутила мышцы, парализовала волю — с неимоверным трудом добравшись до ближайшей решетки, он бессильно распластался на днище короба и зажал руками уши. «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». — Воспаленный разум выкинул странную фразу, когда-то услышанную от деда.

Тьма расхохоталась: «Если я не вижу зла, не слышу о зле и ничего не говорю о нем, то я защищен от него».

Одиночество вторило ей, по-вороньи прокаркав: «Мидзару, кикадзару, ивадзару».

Ужас прошелестел: «Только мертвые слепы, глухи и бессловесны…»

Иван кричал — безмолвно, зажимая предательский рот. Прямо перед ним, в двух шагах, застыла мертвая обезьянка с вытекшими глазами. Ее обнаженные челюсти, чуть прикрытые полуистлевшими кусочками кожи, сложились в странное: «Мидзару». «Кикадзару!» — выкрикнула другая обезьяна и обхватила уродливыми лапами, изъеденными до кости опарышами, обрубки ушей. «Ивадзару», — прошептала сквозь плотно сомкнутые, почти сгнившие губы третья. И с последним звуком сознание покинуло дозорного.

Мальгин очнулся от движения — кто-то, крепко ухватившись за ноги, волочил его по вентиляционному коробу. Иван пытался закричать, но не мог: что-то душило его, не давая дышать. Тогда он что есть силы ударил ногами неведомого похитителя.

Тот коротко, по-девчачьи взвизгнул и затих. Движение прекратилось.

Юноша ощупал свое яйцо. Резиновая маска противогаза — вот что не давало ему нормально дышать! Но кто и зачем нацепил на него «намордник»?! Нужно умудриться развернуться в узеньком туннельчике, и тогда личность злоумышленника станет известна. Только бы не мертвые обезьяны…

Совершив акробатический подвиг, сделавший бы честь любому эквилибристу, Мальгин оказался «лицом к лицу» с неприятелем. Тот также был закован в резиновую «броню» противогаза — пришлось срывать.

«Светик! — простонал ошарашенный парнишка. Раскаяние и испуг пришли одновременно. — Светик, прости! Светочка, милая, очнись!» Он осторожно одной рукой шлепал девушку по щекам, приводя в сознание, а второй гладил растрепавшиеся светлые волосы, что сводили его с ума…

Света открыла глаза и мутным взглядом окинула своего невольного обидчика, а в следующую секунду крохотный острый кулачок вонзился в челюсть виновато улыбающегося Ивана. Глупая улыбка мгновенно сменилась обиженной гримасой:

— Светик…

— Вот ты гад! Я надрывалась, тащила его неподъемную тушу, а он лягаться вздумал, как лошать… Предатель! Свинтус чкаловский! — рычала обозленная валькирия и вновь пыталась ударить, метя Мальгину в нос.

Ваня увернулся, резко отдернув голову вбок, однако при этом ощутимо приложился ею о металлическую стенку короба.

Видимо посчитав «сатисфакцию» достаточной, девушка успокоилась и уже почти примирительным тоном бросила:

— Поползли, драчун. Костик нас, наверное, заждался.

Но на условном месте Живчика не оказалось. Света объяснила, что Федотов нашел блондина в своем ответвлении и узнал, куда тот девал папку с документами.

— Нам повезло, что красавчик пошел не твоим туннелем, — съязвила девушка. — Знатный ты мастер поспать на ходу…

— Я не спал!

— Да знаю, успокойся. Костик сказал, что тут с воздухом что-то не то, поручил отыскать тебя, надеть «намордник» и вернуть назад. Знала бы, что ты меня дохлой обезьяной будешь обзывать, костерить на непонятном языке, да еще и «ногоприкладствовать» — ни за что бы не пошла.

— Свет, ты извини меня. — Иван сокрушенно развел руками. — Сам не знаю… морок какой-то или галлюцинации одолели… А Костя, кстати, где?

— Пока ты избивал невинных женщин, умник полез документы извлекать.

— Но как?!

— Как, как, — передразнила Светка. — Решетку вытащил и вниз сиганул. Там какой-то кабинет оказался сильно удивительный, покруче виденного раньше. Так что, боюсь, Живчик, пока все в нем не излазит, обратно не вернется.

Девичье предсказание сбылось лишь отчасти — для полного исследования большого и интересного кабинета запыхавшийся Живчик появился слишком быстро, однако вещмешок его выглядел значительно потолстевшим и округлившимся, явно скрывая в своих недрах новые, весьма многочисленные сокровища.

Заметив Ивана, Костя радостно похлопал его по плечу:

— Как ты? Успел надышаться местной дрянью?

Ваня молча кивнул.

— Что-то видел, слышал?

Дозорный, путаясь и сбиваясь, рассказал друзьям о голосах и странных обезьянах.

— Вспомни, что они говорили, — попросил озадаченный Живчик.

— Точно не вспомню, какие-то три слова дурацких. На «ару» все заканчивалось… Мидзару, какадзару, ивандзару — что-то подобное.

Умник почесал голову:

— Что-то очень знакомое… Надо подумать… Ладно, я отдышался, пора выдвигаться. Здесь очень опасно… и наше время на исходе.

Мрачные слова Живчика подействовали: обратно «шли» споро, без привалов и остановок. Однако в месте, где туннель резко забирал вверх, измученная группа встала. Федотов никак не хотел расставаться с украденными сокровищами, но с ними длительный подъем одолеть не мог — потяжелевший мешок тащил его вниз. Остальные и без лишнего груза за долгую ночь настолько выбились из сил, что на подобные подвиги также не были готовы. После короткого совещания решили выходить пустыми коридорами, что тянулись последние несколько сотен метров под вентиляционным коробом. План особой продуманностью и безопасностью не отличался, скорее напротив — шансов нарваться на охрану и патрули было хоть отбавляй, но устраиваться на ночлег в узкой «трубе» не хотелось никому. Вернувшись к ближайшей решетке, Костя без лишнего шума выдавил ее, и команда спустилась на враждебную территорию.

Первое время передвигались вдоль близкой и знакомой вентиляции, но вскоре коридор ушел вправо, и дальше пришлось пробираться на ощупь. К счастью, развилок им пока не встречалось, равно как и местных жителей. Живчик предположил, что данная часть подземного объекта является необитаемым техническим блоком, либо попросту заброшена.

— Если это техблок, то у него не обязательно должен быть выход на поверхность… чует мое сердце, Сусанин, заведешь ты нас… — устало и не особо жизнерадостно пошутила Света.

От деда Иван слышал историю про сталкера Сусанина. Вернее, дедушка называл его «проводник», но чем оный отличается от сталкера, внук понять так и не смог.

— Светочка, душа моя, — передразнивая девушку, елейным тоном промурлыкал Живчик. — Мы же вместе с тобой не более двух часов назад пытались на поверхности люк открыть. Я знал, что у блондинок память короткая, но не до такой же степени… А вот чутье и компас высокого, статного шатена с хорошей памятью указывают, что мы идем аккурат к цели.

Внезапно откуда-то сзади из глубины туннелей послышался странный протяжный вой. Вначале еле слышный, звук нарастал, становился громче, неприятно резал слух. Вскоре раздался лязг и грохот металла (с очень похожим шумом на Ботанической открывались гермоворота), и вой стал невыносимым, а окружающую полутьму расчертили красные аварийные фонари, во множестве вспыхнувшие под потолком.

Переглянувшись, друзья бросились бежать.

«Тревога… они объявили тревогу». Все пережитое до сих пор — заправка, дятел, мертвые обезьяны — померкло, покрылось зыбкой пеленой прошлого и теперь казалось далеким, забытым сном. Настоящий кошмар начинался прямо сейчас — самый страшный хищник умирающего мира выходил на охоту за себе подобными.

Усталости больше не было, ноги несли сами — «вперед, быстрей, вперед!» Сзади враг — жестокий, опасный, безжалостный. Человек…

На роковой перекресток выскочили на полной скорости и тут же остановились — коридор расходился на два абсолютно одинаковых прохода. Но к выходу вел лишь один из них — это понимали все… И тут Живчик заколебался, не решаясь сделать выбор. Драгоценные секунды таяли, а время играло на стороне противника. Тогда инициативу взяла на себя решительная Света. Схватив обоих кавалеров, она с силой потащила их в левый туннель. И ошиблась — за кривую усмешку фортуны пришлось заплатить непомерную цену…

Проход метров через двести уперся в глухую стену, когда-то наспех выложенную из обломков разномастных плит и блоков. Возможно, за ней находились разрушенные гермы, обнаруженные ребятами на дне котлована. Тупик.

Пришлось возвращаться. А на перекрестке их уже ждали.

Иван не помнил, как все произошло. Света только что бежала перед ним и вдруг, словно налетев на невидимое препятствие, застыла на месте. Что-то ударило ее в плечо, в грудь, в живот. Словно невесомая кукла, она отлетела назад. Врезалась спиной в стенку. И медленно, очень медленно скользнула по ней вниз, оставляя за собой кроваво-алый след.

Глухие пистолетные выстрелы Иван слышал, как в тумане, сквозь плотный, почти осязаемый воздух. Первый, второй, третий — тело любимой приняло их все, лишь последняя, четвертая пуля, будто сжалившись над бренной, хрупкой красотой, чиркнула по стене и рикошетом ушла в красную пелену аварийных фонарей.

Дозорный не знал, откуда в его руке взялся ПМ, не чувствовал, как нажимал на курок, не понимал, что за странный светловолосый человек роняет из рук оружие, хватается руками за обезображенное лицо и падает ниц уже без движения.

Сдавленный крик Живчика: «Это тот блондин! Ты убил его!» прошел мимо ушей, а перед глазами застыла только крошечная изломанная фигурка, прошитая насквозь беспощадным свинцом.

Иван сорвал противогаз с бледного, измученного лица. Глаза — зеленые, как изумруды, глубокие, как сказочные древние моря, — были открыты, но уже ничего не видели. Стекло. Равнодушное, холодное. И нет больше жизни по ту сторону…

Мальчишка заорал, разрывая голосовые связки, раздирая страшным воем гортань. Эхо катилось волной по туннелям, заглушая сирену, захлестывая отчаянием и болью.

Костя сжался, его бил озноб. Слишком быстро и слишком много всего произошло… Светы больше нет. Горечь утраты нахлынет позже, и скрутит, и завертит в сумасшедшем водовороте бессилия. А еще — вина, неизбывная вина за друга, которого вел за собой и не уберег.

Но чтобы наступило «позже», нужно выжить сейчас. Погоня близка! Блондин опередил всех, разменяв свою жизнь на Светину. И их с Ванькой ждет та же участь, только удастся ли захватить кого-нибудь с собой? Как же не хочется умирать…

Живчик склонился над девушкой и осторожно закрыл ее глаза, устремленные в вечную пустоту. Хотелось прошептать несколько важных слов на прощание, но он только легко коснулся губами ее щеки и тихонечко сжал безвольную руку: «Прости меня».

В следующую секунду, резко выпрямившись, Федотов схватил в охапку Ивана — уже затихшего, но безучастного, с мутным, остановившимся взором. Тот не сопротивлялся, покорно, механически вышагивая вслед товарищу.

Правый, спасительный коридор очень скоро вывел их к вертикальной лестнице, упирающейся в массивный, громоздкий люк. Невзрачная черная кнопка сервопривода, что обнаружилась рядом с нижними рядом ступеней, привела его огромную крышку в движение — та, истошно воя электрическими «мышцами», поднялась и застыла, обнажив кусочек предрассветного неба. Выход на поверхность. Как же все просто! Стоило лишь повернуть в правильную сторону, и все было бы по-другому…

Прежде чем возвращаться, предстояло подготовиться к встрече с дневным солнцем — коварным и безжалостным светилом, выжигающим своими лучами все вокруг. Костя нацепил Ване под «намордник» плотную непрозрачную повязку, главным и единственным предназначением которой являлась защита зрения. На себя Федотов натянул противогаз с темными окулярами-светофильтрами. К сожалению, второго такого в его бездонном мешке не нашлось. Теперь, приняв необходимые меры предосторожности, можно было выдвигаться.

Пребывающего в оцепенении Мальгина пришлось поднимать наверх чуть ли не силой — Ваня не мешал, но и помощи от него в таком состоянии ожидать не приходилось. На подъем ушло несколько драгоценных минут, и когда друзьям, наконец, удалось ступить на долгожданную землю, шум погони — топот ног и гул множества голосов — раздавался уже совсем отчетливо.

Закрыв люк дублирующей кнопкой, расположенной почти у самой поверхности, с внутренней стороны «колодца», Живчик в несколько приемов соорудил «растяжку», после некоторых колебаний вставив в нее жутко дорогую РГД-5.

Мысль о том, что впервые в жизни он готовит ловушку для человека, неприятно холодила. Однако времени для колебаний и сомнений не оставалось — Ботаническая ждала своих детей.

Взрыв прогремел через несколько минут после того, как поредевшая группа углубилась в лес. Несмотря на спешку, шли все равно слишком медленно — будто ослепший, впавший в прострацию Иван скорому передвижению никак не способствовал. Живчик вел товарища за руку, стараясь обходить ямки, бугорки, корни и прочие лесные напасти, с маниакальным упорством лезущие под ноги, однако тот все равно постоянно спотыкался и нередко валился наземь.

Поняв, что так от погони не уйти, Федотов изменил направление с очевидного для преследователей северо-востока, ведущего напрямик к родной станции, на север. Теперь друзьям предстояло совершить значительный крюк длиною в пару лишних километров, к тому же не через самые спокойные земли. Однако выбора не оставалось — несколько жалких минут форы таяли на глазах, еще немного и…

Что там «и», Костя проверять на собственной шкуре не собирался, тем более речь шла не только об их жизнях — родной и единственный дом был в опасности. Увиденное и услышанное в безымянном подземелье не шло из головы.

Артура с противным голосом сын начстанции узнал сразу. Федотов-старший частенько брал маленького Костю на соседскую станцию, когда посещал ее с дипломатическими визитами. Потому всю чкаловскую «верхушку», начиная от злобного «полуполковника» Сызранова, страдавшего по так никогда и не полученному званию, и заканчивая отцовским коллегой, начальником Чкаловской мягкотелым мямлей Дмитричем, каким-то чудом удерживавшим свой пост все последние годы, Живчик знал сызмальства. Павел Семенович удивлялся политическому долгожительству столь слабой фигуры, как Дмитрия, объясняя этот феномен тем, что в таком гадюшнике, как ЧК (так отец именовал Чкаловскую, родную же станцию обычно называл Ботой), где куча группировок борется за власть, на троне удержаться может только такая вот безвольная и потому всех устраивающая размазня, человек-компромисс.

По-настоящему зубастые хищники обитали при «компромиссе» в скромном чине замов.

Один из них — Артур Шарифович, ставленник реваншистов-военников, тип скользкий и неприятный, не нравился обоим Федотовым. Как оказалось, не зря…

«А ведь отец сейчас в самом логове». — Константин тщетно гнал от себя страшную мысль, но не думать о единственном родном человеке не мог.

Мир, еще вчера казавшийся увлекательной книгой, полной тайн и опасностей, населенной сказочными чудовищами и мифическими героями прошлого, оказался кровавой ареной, побеждали на которой предатели и лжецы. Живчик не страдал инфантилизмом, но чуть идеализировать и приукрашивать не слишком радостную действительность себе позволял. И вот иллюзиям пришел конец. Отец среди врагов, а Бота, любимая, надежная Бота, готовится на заклание чужим властолюбивым амбициям, приносится в жертву зависти и подлости.

«Что сейчас творится в душе у Ваньки?» — Живчик пристально посмотрел на друга. Противогаз надежно скрывал любые эмоции и чувства, однако Костя отчего-то был уверен: под толстым слоем резины — только пустота и одиночество. «Господи, зачем я потащил их… Они же совсем дети, ничего, кроме станции, не видели. Поиграл в доброго сказочника…»

— Дедушка, что такое «мидзару, кикадзару, ивадзару»?

— Ваня, мы столько раз читали эту притчу. Ты должен вспомнить. Сам.

— Но я был слишком маленький, чтобы понять и запомнить!

— Для мудрости нет возраста. Ты знаешь ответ, не давай мозгу лениться.

— Дедушка, я очень скучаю, мне плохо без тебя, так одиноко…

— Одиночество — не самое страшное в проклятом, низвергнутом ниже ада мире… Впереди ждет долгая дорога, полная лишений и боли. Ты должен быть сильным, чтобы пройти ее до конца.

— Но я не хочу…

— Кто-то должен искупить… Я не понимаю.

— Понимание обязательно придет. Мидзару, кикадзару, ивадзару…

Иногда Живчику казалось, что Ванька что-то бормочет, разговаривает с кем-то. Костик пытался прислушиваться, однако разобрать ничего не мог. Оставалось только надеяться, что друг справится. Федотов прекрасно помнил, как долго Ванька отходил от смерти деда, но тот хоть умер своей смертью и не так… неожиданно. Вот только что Светик легко и упруго неслась вперед, без труда обходя более сильных ребят, и вдруг все оборвалось — за миг, крошечный, ничего не значащий миг, перерубивший молодую жизнь. Сказка оказалась очень страшной… Конечно, Живчику приходилось видеть смерть — поверхность исправно собирает дань душами подземных жителей. Однажды на его глазах обрушился многоэтажный дом, и троих сталкеров завалило в подвале. Двоим повезло, они погибли мгновенно, а вот последний умирал несколько дней… Обе станции посылали спасателей, пытались разобрать завалы, однако с первых же минут всем и каждому было понятно — без тяжелой техники делать здесь нечего. Всем, кроме погребенного заживо, обреченного на страшные, бесконечные часы одиночества, без права на надежду и чудо. Он кричал, плакал, умолял и проклинал, а сам даже не мог нажать на избавительный курок — ему перебило позвоночник.

Это было самое страшное воспоминание Федотова — до сегодняшнего дня. К тому же с несчастным сталкером он знаком не был. Да, рассказывали, что мужик отличный — надежный, проверенный, «свой в доску»… а еще отчаянный счастливчик, ведь у него вся семья выжила. Счастливчик… Но слова и рассказы ничего не значат, когда на твоих глазах смерть забирает совсем молоденькую девчонку, знакомую с раннего детства. Как же несправедливо, нелепо, жестоко… и очень-очень больно.

«Ванька, ты держись, ладно?» Но он не слышит. В каких неведомых пределах летает его душа?

— А ты… ты вышла бы за меня? Если бы я успел…

— Не знаю, Ванечка. Но ты должен был спросить… обязательно должен был…

— Я не успел, испугался.

— Теперь некому ответить на незаданный вопрос…

— Прости… Посмотри на меня, пожалуйста, еще хоть раз!

— Не могу открыть глаз. Тот блондин с пистолетом навсегда закрыл их.

— Я убил его. Отомстил.

— Его нет с этой стороны. Он среди живых и ищет тебя.

— Я не боюсь. Сам найду его и…

— Это очень опасный человек из очень опасного места. Темный разум, порожденный бездонной пропастью.

— Разум всех людей из подземелья отравлен. Я дышал их воздухом, он пропитан ядом.

— Не разум. Души их отравлены. Тьма нашла дорогу в отчаявшиеся сердца, отвергнувшие веру.

— Не уходи, прошу!

— Мидзару, кикадзару, ивадзару…

Костя вздрогнул, заметив в кустах небольшого безглазого зверька, усиленно вращающего слуховыми отростками. Знакомая тварь, сама по себе не представляющая никакой опасности, — мутация не наделила ее ни острыми клыками, ни смертоносными когтями. На первый взгляд кажется, таким не место в радиоактивном котле под названием планета Земля. Но… как всегда, найдется одно весомое «но», перечеркивающее все прочее. Хорхь — именно так прозывали мутанта на Ботанической — был симбионтом. А его партнером по выживанию значился Хморхь, Штырь, Колотун, Забойник, Ударник, Таран, Молот, Метрострой и прочий недобрый десяток наименований, обозначающий всего лишь одного гада с хоботом. Причем хоботом не обычным, а жутко напоминающим по своему функционалу пневматический отбойник.

Лично Живчику больше нравилось прозвище «Метелица» — не так прямолинейно, зато очень точно: своим носовым отростком «мутазавр» мог отметелить любого другого представителя местной фауны, не исключая, к сожалению, и человека. Слепой Хорхь, как ни странно, был «глазами» старшего товарища по эволюционной лестнице — крошечный, мохнатый «радарчик», несмотря на собственную безобидность, очень неплохо умел «подсвечивать» цели для тысячекилограммного собрата.

«Если мы „в прицеле“ — это конец», — промелькнуло в мозгу Федотова. До того, как пришел страх, сработали инстинкты: он всем телом навалился на Мальгина и повалил того на землю, сам распластавшись рядом.

Мутант уловил движение и мгновенно нацелил уши-антенны в сторону притаившихся людей. Несколько долгих секунд длинные отростки «сканировали» окружающее пространство, а затем, не обнаружив ничего интересного, разочарованно развернулись обратно. И тут Ваня что-то нечленораздельно выкрикнул — не очень громко, но Хорхю хватило и этого. Он призывно заверещал тоненьким противным голосочком, и лес немедленно ответил ему топотом двух пар столбоподобных лап и хрустом ломаемых веток. Вечно голодный, ненасытный Таран несся напролом к своим жертвам.

Судя по шуму, расстояние до места, где залегли друзья, монстр должен преодолеть секунд за двадцать, в лучшем случае, тридцать. «Попытаться сбежать? С бессознательным Ванькой только и бегать… да еще и от на редкость шустрой скотины. Граната? Калаш? — Живчик панически перебирал варианты. — Сразу наведем на себя погоню. Нож? Супротив такого „броневика“… Пистолет? Тоже громко, да и не возьмет он толстокожего… Стоп!»

Костя, больше не скрываясь, вскочил и судорожно принялся развязывать вещмешок. И немного растерялся, наткнувшись на трофеи из подземелья, про которые успел начисто забыть. Насколько ценные, настолько бесполезные здесь и сейчас… Безжалостно отшвырнув краденые «сокровища», он извлек тряпку, которую называл «сталкерским глушителем», и неверными руками навертел на ствол пистолета. Огромная туша мутазавра уже мелькала между ближними деревьями и грозилась вот-вот выйти на финишную — для друзей — прямую. Федотов потратил несколько мгновений на то, чтобы расслабить мышцы рук, затем вскинул пистолет, прицелился, задержав дыхание, и, наконец, выстрелил.

Пуля предназначалась отнюдь не Метелице: роговые плиты на морде и костяной шейный нарост-«зонтик» надежно защищали гада от лобовых атак. А вот для мягкотелого «стукача» Хорха мелкий калибр был в самый раз. Смертоносный металл сбил зверька с крошечных лапок, мохнатая тушка завалилась на спину, несколько раз судорожно вздрогнула и застыла навсегда. Лишившись наводчика, гигантская туша, безглазая и тугоухая, остановилась на полном ходу и замерла. Растерянно водя страшной мордой в разные стороны, исполин выбрасывал наугад полутораметровый «отбойный» хобот, словно пытаясь нащупать хоть что-нибудь вокруг.

Живчику стало почти жаль гиганта, уж больно несчастным и потерянным выглядел хищник, в одночасье растерявший все свое могущество. «Недолго тебе мучиться осталось, кого-то ждет шикарный ужин на три дюжины персон из тонны радиоактивного мяса».

Осторожно подняв Ивана и стараясь не шуметь, дабы не гневить понапрасну капризную госпожу Фортуну, Федотов осторожно провел друга мимо жалобно подвывающего людоеда. В другое время любознательный молодой человек обязательно бы задержался подольше у этого экзотического экземпляра местной фауны… Но то время прошло.

Удача, покинувшая команду в проклятом подземелье, явно благоволила ей на поверхности: погоня, по всей видимости, ушла более очевидным и предсказуемым маршрутом, да и фауна больше не докучала. Пришлось, правда, отбить несколько не слишком опасных покушений коварной флоры, однако Живчик слишком хорошо изучил повадки растений этой зоны, чтобы попасться в недружелюбные объятия ползучего папоротника-кружелиста или купиться на хитроумные приманки черной белены. Лес отпустил людей, так и не получив ожидаемой кровавой дани. Впереди возвышались городские «джунгли».

— Мидзару.

— Уходи.

— Кикадзару.

— Я не слышу тебя.

— Ивадзару.

— Я больше не боюсь.

— Твоя судьба предсказана, человек.

— Мне все равно.

— Судьба слепа, как и ты. Мидзару.

Обойму ПМа пришлось расстрелять, чтобы отогнать стаю не в меру докучливых голубялок. Еще пара патронов ушла на окончательное усмирение шатуна-неупокойника.

«Всего четыре патрона, и мы останемся без „тихого“ огнестрела, — горестно вздохнул Живчик. — Негусто. Боезапас калаша, конечно, почти не тронут, только Ванька немного пострелял на заправке, но… Кто же знал, что готовиться нужно к „тихой“ операции. Славная вышла прогулка…»

Заметив дальше по улице неясные тени, Федотов заколебался. Скорее всего, какая-нибудь мелочь, но стоит ли понапрасну рисковать куцым боеприпасом? Скрепя сердце, пришлось свернуть во дворы. В ослепительном свете взошедшего солнца замкнутое внутреннее пространство железобетонных многоэтажек не казалось особо угрожающим, скорее наоборот — вся «площадь» отлично простреливалась, что было огромным минусом для «контактных» хищников. Здесь хорошо и вольготно только человеку, давно предпочетшему клыкам и когтям более практичный дальнобой. Главное, держаться подальше от самих домов, их стен, окон и дверей, и тогда никакая засада не страшна.

Успокоившись, Костя смело двинулся вперед, увлекая за собой безмолвного товарища. И просчитался.

Слепни — старые знакомые! — появились, когда друзья уже миновали центр двора. Пятерка крупных особей и не думала прятаться — мутанты застыли метрах в сорока от людей и вальяжно ожидали своих жертв. Роль загонщиков досталась еще шестерым тварям, зашедшим со спины самонадеянных двуногих.

Федотов обматерил сам себя и, недолго думая, взялся за автомат. «Вот тебе и „тихая“ операция… Даже если отобьюсь от этих уродов, от погони уже вряд ли уйдем. Как же обидно сгинуть в пятнадцати минутах ходьбы от родной станции…»

Вслух Костя прокричал:

— Ну что, гады, подходи по одному!

И не услышал собственного голоса, потонувшего в оглушительном гуле. Слепни все, как по команде, вскинули морды к небу, откуда пришел спасительный шум. А Живчик, прежде чем с удивлением уставиться ввысь, разрядил полрожка в загонщиков. Оставшиеся в живых монстры предпочли позорное бегство неизбежному истреблению.

Источник небесного «грома» укрылся от Костиного взгляда — одна из высоток напрочь перекрывала обзор. Пришлось оббегать кругом целый дом.

«Как же удачно получилось! — радовался неожиданной развязке Федотов. — Этот грохот заглушил выстрелы. Вот уж подфартило так подфартило».

Но в следующее мгновение Живчик забыл о внезапном везении — тяжело разрезая густой воздух лопастями, над мертвым микрорайоном Ботанический летел вертолет.

— Внук, тебе пора возвращаться.

— Я знаю, дедушка. Мы еще увидимся когда-нибудь?

— Пусть судьба ведет тебя. Мидзару, кикадзару, ивадзару.

Что-то мешало, давило на глаза. Пришлось стащить с лица противогаз, а затем и тугую повязку, обрекающую на слепоту. Иван находился в каком-то темном помещении, состоящем из одних лестниц. Живчик тащил его за собой, накручивая спираль за спиралью из проносящихся мимо ступеней. Дозорный несильно дернул рукой, пытаясь вырваться. Костя, почувствовав сопротивление, мгновенно обернулся и, не ослабляя захвата, оценивающе посмотрел на друга.

— Где мы? — Голос не слушался Мальгина, и вместо вопроса получился один лишь хрип. Но и его было достаточно, чтобы старый товарищ торжествующе вскричал:

— Ну, слава богу, я уж и не надеялся… — И тут же добавил, уже совершенно иным, не терпящим возражений тоном: — Натягивай повязку и намордник обратно! Мы идем наверх!

Лестница вывела команду на крышу многоэтажного дома. Иван не мог видеть безграничных просторов, открывающихся с недоступной жителю Метро высоты… и это спасло его от шока. Зато «зрячий» Живчик пережил все от начала и до конца… Он видел, как массивная туша вертолета приземлилась возле входа на Ботаническую, видел, как из летательного аппарата выбегали люди в черных одеждах и исчезали в недрах родной станции. Один за другим — три десятка человек… Видел, как пустой транспортник поднялся в небо и лег на обратный курс, чтобы вскоре вернуться с подкреплением.

Можно было долго обманывать себя, но Костя уже знал — гермоворота открыты. Изнутри. Руками предателей. И ничего не подозревающая Бота в эти минуты…

— Ботаническая пала. Нам больше некуда возвращаться.

Раскаленное восходящее солнце злобным циклопом уставилось на мертвый город. Лучами-щупальцами оно обыскивало каждый дом, заглядывало в пустые окна, проникало в открытые двери. И только тьма и тени дарили полуночным обитателям Екатеринбурга надежду на спасение. Забившись в подвалы, схоронившись в подземных норах и лазах, обитатели ночи терпеливо пережидали долгие часы правления безумного Властелина Света.

Твари дневные, ослепленные величием и могуществом своего господина, никогда не чувствовали себя под Его взглядом вольготно. Жестокая красота светила придавливала к земле, заставляла опускать очи долу, преклоняться и раболепствовать. Тем же неразумным и отчаянным, кто осмеливался поднять голову в глупой гордыне, немедленно следовало справедливое наказание — звезда навсегда лишала зрения и разума. Даже птицы, небесные создания, не перечили воле сурового владыки…

Стоящий на вершине огромного дома человек поймал себя на мысли, что хочет поднять глаза и смотреть вверх, не отрываясь, до рези и слез, чтобы только навлечь на себя гнев космического исполина, чтобы забыть и не думать ни о чем. Но скупые соленые слезы текли и без злой воли Солнца.

Сердце сжалось в груди, замерло. «Вот и все, — подумал человек отрешенно. — Вот и все… Так просто — был целый мир, был дом, был отец, а потом в одночасье не стало ничего».

Он подошел к краю крыши и теперь балансировал на ее краю. «Так просто…» Кто знает, был бы сделан следующий шаг, но сзади ждал растерянный и беспомощный друг, чьи глаза надежно укрыты от взгляда испепеляющего светила плотной повязкой.

Непривычно открытый мир под ногами лежал, словно на ладони. Тонкие карандаши высоток, изогнутые змейки приземистых девятиэтажек и карликовые «наросты» административных пристроек обнажились, предстали в мертвенной, безнадежной наготе. Величественный «Дирижабль» с высоты походил на гигантскую теплицу, оставленную тружениками-титанами, либо даже технохрамом кустарей — гномов, что в память о себе возвели этот священный ангар… Мысли человека, застывшего на краю, путались, бессознательно витая в причудливых сферах. Как же хотелось насладиться мгновением, стоя выше самых высоких вершин, раскинуть руки и закричать: «Этот мир — мой!» Только злобно ухмыляющаяся реальность затыкала рот, заставляя давиться лживыми словами. «Мы — бездомные. Отверженные. Изгнанные. Чужаки на собственной земле».

— Пошли, Ванька. Нам пора.

Генрих Станиславович Вольф громко выдохнул и резко опрокинул в рот «мензурку» с несколькими капельками коньяка. Зажмурился от наслаждения и тут же с сожалением посмотрел на опустошенный сосуд. Алкоголь дарил пусть кратковременную, но все же столь желанную индульгенцию от ненавистной мигрени.

«Сначала кончились таблетки, а теперь и последнее средство… Впору ложиться и помирать от безнадеги. Хорошо, что с Ботанической все так удачно сложилось. Сумбурно, конечно, без особой подготовки, наспех, но результат достигнут, это главное. Надо распорядиться, пусть потрясут новую „колонию“ на предмет обезболивающих и хорошей выпивки…»

В дверь негромко постучали и вежливо ждали ответа. Из двоих заместителей старого генерала тактом отличался Валера, а умом и знанием этикета, предписывающим после стука входить, Борис.

— Заходи, Валерий Алексеевич! Чего тебе?

— Здравствуйте, Генрих Станиславович, — вошедший чуть заметно поклонился. Привычка довольно странная и уставом не предусмотренная, но отчего-то неизменно приятная глазу и самолюбию. — Хорошо сегодня выглядите, а то вчера бледностью изрядно всех нас испугали.

Старик болезненно поморщился, вспоминая вчерашний приступ:

— Валера, ты ведь знаешь, не люблю я этих церемоний и мнимого сочувствия. Испугались они… Давай по делу.

Невысокий худощавый человек в военной форме смущенно улыбнулся и тут же вновь посерьезнел:

— Я с докладом. Собрал отчеты с руководителей спецгрупп и подготовил сводную для…

— Без церемоний и лишних слов, — раздраженно повторил генерал. — Подробности тоже особо не интересны. Так что — сразу по результатам.

Валерий Алексеевич без сожалений захлопнул папку с документами и довольно сообщил:

— Операция успешно завершена. Станция Ботаническая контролируется нашим спезназом. Военизированные формирования противника разоружены, арсенал взят под усиленную охрану. Арестованы все руководители, кроме начальника станции Федотова, находящегося сейчас на Чкаловской. Меры по его задержанию приняты.

— Валера, все это я и без тебя знаю. Кроме того, что начстанции упустили. Как раз об этом предыдущие хвастуны упомянуть отчего-то забыли… Почему до сих пор не пойман? Что делает у чкалов?

Маленькое серое лицо зама сердито сморщилось — Борька-выскочка, второй заместитель, опять обошел его, да еще и выставил гонцом, приносящим сомнительные вести.

— Старый лис почувствовал неладное и поехал самолично волнующуюся станцию инспектировать. Там его чкаловские товарищи и должны были взять. К сожалению, подтвержденных данных пока нет. У нас нет свободных людей, все сейчас на Ботанике…

Могущественного генерала мало трогал какой-то мелкий царек, лишившийся своего трона. Но после выходки Маркуса на всеобщем собрании Вольфу во всем чудился заговор. Почему больше нет свободных людей? Почему всех боеспособных отослали на никому не нужную Ботаническую? Почему обнажили Бункер, оставив его самого, Вольфа, без защиты? Кто приказал?

— Кто приказал?!!

— Прошу прощения?.. — захлопал глазами испуганный зам.

— Кто приказал всех солдат отправить на Ботаническую?

— Так вы же… Вы же и подписали, Генрих Станиславович…

Неужели из-за проклятой мигрени что-то проглядел? Не вчитался в приказ? Повернулся спиной к заговорщикам? Или это уже паранойя?

— Пошел вон! — заорал на зама генерал. — Вон!!!

Молчание. Гуманное и жестокое, гнетущее и умиротворяющее. Оно податливо, ты сам придаешь ему смысл, наделяешь оттенками. Слова глупы и беспомощны, тишина же всемогуща.

Два человека шли беззвучно. Шумный, беспокойный ветер скрывал их неслышимой пеленой, обволакивал благословенным безмолвием. Но они не замечали его заботы, погружаясь в бездонные глубины собственных мыслей. Черных мыслей, что ничего не ведают о свете и надежде, лишь поедают самих себя, множа и множа пустоту.

Живчик изо всех сил старался не думать об отце, не вспоминать о павшей станции. Как же сплелись воедино эти два понятия — Ботаническая и ее бессменный начстанции. Фанатичный большевик и заботливый всеобщий батя, жесткий, авторитарный лидер, не признающий иных догм, кроме коммунистических, и справедливый, милосердный защитник своих «чад»… Таких людей не бывает — лед и пламень.

Иван страшное известие о падении родной станции воспринял отстраненно, его душа пребывала в пропасти, что находится гораздо ниже ада… Что ей очередная усмешка беспощадной судьбы, всего лишь еще один гвоздь в гроб прежней жизни… Сердце, умершее от ран, не убить второй раз.

— Здравствуйте, Павел Семенович! Какая неожиданная и приятная встреча!

Режущий слух голос Артура неприятно кольнул — в нем отсутствовали привычные заискивающие нотки.

— И тебе, Артур Шарифович, не хворать.

Глаза чкаловского зама светились недобрым, озорным огоньком. Впервые в жизни он смотрел на ненавистного, трижды проклятого сатрапа с Ботанической в упор, не отводя взгляда. Но и Федотов не выглядел испуганным, с интересом рассматривая преображенного Артура.

«Ты посмотри, как распетушился голубок: копытцем бьет, рогами землю роет… А все равно свинья свиньей. Только вот откуда оборзение такое? На грудь принял, что ли?»

От чкаловца действительно резко пахло спиртными парами, а рот пьяно кривился в тщетной попытке изобразить презрение. Получалось плохо, как-то карикатурно.

— Какими же ветрами глубокоуважаемого товарища принесло на нашу Богом забытую станцию?

Павел Семенович нахмурился: «Похоже, гнида силушку за спиной почувствовал… Совсем страх потерял…» Снаружи кабинета чкаловского начстанции, где происходила странная беседа, ожидала хорошо вооруженная, прекрасно обученная, а главное, преданная охрана из четырех «ботанических» автоматчиков. А на всей Чкале в «мирное» время насчитывалось не более полудюжины серьезных «стволов» — остальные были изъяты по его, Федотова, личному распоряжению. Как говорится, во избежание возможных эксцессов. Оружие хранилось в арсенале Ботаники и выдавалось на руки чкаловским наемникам только в дозор, либо их же сталкерам при выходе на поверхность. Так что силовых акций можно не опасаться. «Но что же хмырь задумал?»

— Попутными, Артурка, попутными.

Заместитель Дмитрича очень болезненно относился к играм со своим именем. Зашипел он и на этот раз:

— Павлик, не забывайся, когда с начальством разговариваешь… Но я прощаю, ведь ты, наверное, еще не в курсе — меня до начальника Ботанической повысили. Принимаю, как говорится, поздравления.

«Белены, что ли, объелся? Ну, так мы быстро поправим. — Зрачки Федотова сузились, а кулаки против воли сжались. Давненько никто не бросал ему вызов. Интриги и подковерная борьба сопровождали его правление постоянно — власть, к тому же единоличную, нужно удерживать каждый день, каждую минуту и секунду. Однако до открытой конфронтации не доходило уже великое множество лет… — Охрану позвать, или…»

Не долго думая, старый большевик провел в челюсть гораздо более молодого и мощного оппонента оглушительный удар справа и тут же добавил слева. Мышцы не забыли многолетнего увлечения боксом: оглушенного Артура подбросило в воздух и откинуло на письменный стол. Перелетев через препятствие, чкал врезался в стену, соскользнул по ней и без движения замер на полу. Но урок не был окончен — старший Федотов подхватил обмякшее тело, вздернул за грудки и, глядя в осоловевшие глаза соперника, одними губами прошептал:

— Шакалящим сукам мою станцию не получить никогда…

Договорить он не успел — из «приемной» оглушительной барабанной дробью донеслась длинная автоматная очередь. Начстанции немедленно забыл об Артуре и опрометью бросился к дверям — его люди оказались в опасности. Рванув на себя дверную ручку, Федотов каменным изваянием застыл на пороге. Вся его охрана была перебита, а на самого коммуниста уставился сразу десяток АКМов.

«Откуда они взяли столько оружия?!» — Мысль стала для Павла Семеновича последней — через мгновенье его спину пронзила пистолетная пуля.

— Не зарекайся, тварь! — прохрипел Артур, поднимаясь с земли и пряча «Макарова» в кобуру. — Кончилась ваша власть, слазь…

Когда на Чкаловскую прибыл эмиссар подземелья, сильно помятый Артур Шарифович, не очень правдоподобно изобразив сожаление, отрапортовал:

«При задержании бывший начстанции Ботаническая Федотов Пэ-Эс и его охрана оказали вооруженное сопротивление и были уничтожены ответным огнем…»

Живчик с удивлением посмотрел на друга: тот опять впал в прострацию и что-то невнятно бормотал себе под нос. Все, что можно было разобрать, — имя отца.

— Здравствуй, Ванечка.

— Здравствуйте, Павел Семенович. Костя очень беспокоится о вас.

— У меня послание для тебя. Мидзару, кикадзару, ивадзару.

— Куда мы теперь?

Вопрос повис в воздухе. Костя не знал ответа, и Иван прекрасно отдавал себе в этом отчет.

— Мы обречены, да?

Живчик молчал.

— Я не хочу вот так… ни за грош. Давай вернемся за Светой… за ее телом. Похороним по-человечески. — Мальгин понимал нереальность предложения, однако ситуация требовала хоть каких-то действий.

Федотов никак не реагировал, видимо обдумывая какой-то вариант. Впрочем, существовал ли он на самом деле?

Друзья спускались по лестнице — пролет за пролетом. Очень-очень медленно, будто экономя шаги и силы, — спешить стало некуда. Казалось, закончатся ступени, и страшное будущее, в котором нет дома, надежды, любимых и родных людей, навалится многотонным грузом и сотрет их несчастные жизни в порошок. Если обернуться, можно заметить, как каменные пролеты исчезают и превращаются в пустоту, а замерев на секунду и всмотревшись в темноту под ногами — не увидеть ничего. Прошлое идет по пятам, сжирая, измалывая в пыль Настоящее, и от него не укрыться в неведомом Будущем, потому что оно еще ужаснее, чем бесплодная пустошь Ушедшего. Застыть бы на коротком промежутке между адом и смертью, сохранить исчезающий баланс, устоять на месте — но безжалостное Время подгоняет, торопит навстречу неизбежному, и сопротивляться ему нет сил.

— Нам нужно укрыться, — внезапно подал голос Живчик. — Переждать, пока солнце в зените. Говорят, в это время Безликий Патруль обходит свои владения.

Иван хотел спросить, что за странный такой патруль, однако Костя перебил его: «Расспросы — потом! Сейчас ищем укромный уголок».

Мальгин решил, что товарищ имеет в виду очередной подвал, но ошибся — их движение вниз прекратилось. Федотов, увлекая за собой незрячего дозорного, вышел с лестничной клетки, расположенной в отдельном от жилых помещений блоке многоэтажки, и теперь проверял дверь за дверью, выискивая незапертую квартиру. Можно было облегчить задачу, прострелив любой замок, однако привлекать внимание местных обитателей не хотелось.

«Вакантных» помещений обнаружить на этом уровне не удалось, пришлось пройти еще два этажа, прежде чем одна из дверей поддалась и впустила ребят в квартиру под номером «41».

Прихожая заканчивалась просторной гостиной, ярко освещенной набирающим силу солнцем. Его лучи облизывали кости сразу нескольких скелетов, лежащих на полу вокруг обеденного стола, — Апокалипсис застал семью за едой. Почему они не попытались укрыться в подвале, ведь сирены противовоздушной обороны подарили обреченному городу несколько минут?

Последний скелет обнаружился в углу комнаты, и он явно принадлежал человеку эпохи После — стандартный защитный костюм, противогаз и зажатый в кисти пистолет сомнений не оставляли. Причина смерти сталкера тоже была иной: он не сгорел в ядерном зареве, зато на правом виске виднелось небольшое пулевое отверстие, а левая часть черепа напрочь отсутствовала. Современник Живчика и Вани застрелился…

Костя проверил ПМ самоубийцы, тот был пуст. «Значит, последним патроном…»

Федотов слышал легенду про «уралмашевца», прошедшего все метро насквозь, лишь бы еще раз побывать у себя дома. Именной жетон с ничего не значащей фамилией, висящий на шее скелета, имел гравировку с символом Проспекта Космонавтов. Значит, легенда переврала только станцию — несчастному пришлось преодолеть всю старую ветку, от одной конечной до другой, чтобы найти смерть среди своей семьи…

«Почему несчастному? — Живчик тяжело вздохнул. — Он хотя бы умер у себя дома…»

Устроились ребята в большой ванной комнате без окон. Здесь царил густой, непрозрачный полумрак, и Мальгину наконец-то можно было снять с глаз опостылевшую повязку.

— Что так чернота, что так. Скоро совсем видеть разучусь… — проворчал он, а потом тихо попросил: — Рассказывай, Костик.

Предупредительные надписи остались далеко за спиной — команда из двух безрассудных человек вступила на запретную территорию.

Поначалу все казалось обычным и привычным — насколько обычной и привычной может быть для подземного жителя поверхность. Ночь жила по своим извечным законам — вокруг шла битва за выживание: сильные поедали слабых, хитрые убивали глупых, осторожные питались падалью, а безумные… безумным судьба дарила возможность стать и охотником, и жертвой.

Живчик ощущал себя именно таким безумцем, бросающим вызов всем и каждому. Бескомпромиссным идиотом в логове неизведанного и оттого — страшного врага. Жаль, шансы на выживание обратны шальной храбрости и сумасшествию. Да и нет никакой храбрости, одна лишь безнадега — зато действительно сводящая с ума.

Сохранившаяся табличка на полусгнившем деревянном бараке гласила: «Ул. 8 Марта, 173/1». Живчик в очередной раз искренне подивился странной фантазии предков, именовавших улицы датами в календаре. Да что там улицы, даже центральная площадь города была некогда названа в честь дремучего года, всю значимость которого помнят разве что глубокие старики. 1905… Пропасть «глубиной» почти в сто тридцать лет, целая эпоха, уместившая в себя падение трех империй… Два раза родина встала с колен, но теперь вставать стало некому и нечему, и через пару поколений даже название великой страны навсегда забудется, выветрится из памяти потомков.

«Не о том думаешь», — зло прервал сам себя Федотов. Расслабляться не стоило: улица с утратившим значение наименованием была необычной: красивые высотные дома теснились с убогими двухэтажными «деревяшками», чей возраст наверняка приближался к пресловутому пятому году двадцатого столетия. В Ботаническом микрорайоне, являвшемся по меркам исчезнувшей цивилизации очень молодым, Косте такого нелепого смешения архитектур видеть не приходилось… «Где странности — жди беды» — железное сталкерское правило. В памятниках деревянного зодчества вполне могли обитать ильтыши — жутко неприятные создания, по странной прихоти природы являвшиеся не только «мясолюбами», но и «короедами».

Неизвестность, ожидавшая друзей в Поясе Щорса, страшила значительно сильнее знакомых и неплохо изученных мутантов, однако и тем было вполне под силу прервать недолгое путешествие… А он, Живчик, отвечал теперь не только за себя, как это бывало почти во всех вылазках, но и за незрячего (временно, как надеялись оба), беспомощного на поверхности Ваньку.

В уме немедленно всплыла жизнерадостная упрямица Света, за которую он также нес ответственность, только вот «не донес»… Погибла девчонка. А ведь это он, Костя, ее на погибель привел. Не останавливал, подначивал, будоражил девчачье воображение… Его вина. И самое ужасное — ничего, абсолютно ничего исправить уже нельзя… Значит, и груз на сердце — до конца жизни.

«Хватит! Если сейчас не сосредоточиться — конец жизни наступит очень быстро», — отругал себя Константин. Потом крепче сжал автомат и ускорил шаг, не забывая крутить головой и осматривать окрестности.

Постепенно шум истребительной и жестокой войны за каждый кусок мяса стихал, зверье куда-то исчезало, а мрачная местность становилась все пустыннее. Угрожающая и гнетущая тишина обволакивала, насмешливо заглядывая в лицо и потешаясь упрямой решимости идущих.

«Смелее», — шептал обессилевший, замерший в чахлой листве придорожных деревьев ветер.

«Не оглядывайся», — скрипела рама раскрытого настежь окна.

«Вперед!» — подбадривали журчащие радиоактивной жижей водостоки.

«Не останавливайся», — шелестел мусор под ногами.

Когда до улицы Щорса оставалось не более пятидесяти метров, тьма сгустилась перед людьми, превратившись в тугой, неподатливый кисель. Живчик уперся в непроглядный черный туман и, как ни старался, не мог сделать ни шагу. Странный, невозможный барьер пугал и сбивал с толку.

Как нелепо и глупо, решившись на отчаянный поход, застрять в самом начале! И тут…

— Жди здесь, — внезапно сильным и уверенным голосом приказал незрячий Иван.

Легко прошел сквозь темную пелену и исчез во мгле. Костя пытался что-то кричать другу, бежать следом — все напрасно. Туман пропустил лишь дозорного.

Обескураженный Живчик задумчиво вышагивал вдоль невидимой преграды, иногда останавливаясь, чтобы вслушаться и всмотреться в непроницаемую враждебную черноту Пояса. Тщетно.

Поведение Ивана поставило Федотова в тупик. Куда он отправился? Откуда знал, что сможет пройти? Почему вообще решился идти в полном одиночестве? Еще вчера слова «Ванька», «решительность» и «храбрость» представляли из себя полнейшие противоположности, а сегодня… Мальгин сильно изменился после подземелья. Конечно, смерть любимой его крепко перекорежила, а потом еще и изгнание с родной станции… Но было еще нечто, чего Живчик уловить не мог, и оттого чувствовал себя особенно неуютно.

Когда Костя совсем было, отчаялся вновь увидеть товарища, отсутствовавшего уже более часа, Иван появился из ниоткуда, буквально прорезав плоть разделительного барьера. Он шел неверной походкой, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, словно пьяный. Живчик бросился к нему и вдруг застыл на месте — Ваня хоть и двигался неуверенно, спотыкаясь и запинаясь на ровном месте, однако крупные препятствия обходил загодя.

— Ты что, снял повязку?! Совсем рехнулся? Ослепнешь ведь!

Мальгин рассеянно повернул голову в сторону кричащего товарища и очень медленно, с трудом подбирая слова, произнес:

— Мы уходим… Здесь не пройти…

Противогаз на его лице по-прежнему бугрился плотной, обернутой на несколько раз тряпкой. Он же не видел! Не видел?..

Очень тяжелый и плотный воздух. Упирается, сопротивляется идущему, встает непроходимой стеной, однако ему не выдержать человеческого напора, ничего не противопоставить стремлению того, кто ищет…

Шаг — упрямый, стремительный, еще один и еще, и вот уже завеса взрывается миллионом осколков и превращается в черный пепел, вихрем поднимающийся к небу. Иван не видел его, лишь извечная ночь шелестела крылами. Больше ничто не нарушало кладбищенскую тишь этого места — здесь царил покой, недоступный живым, не было движения и звука, не рождались слова и не умирал в муках их потаенный смысл.

— Он достиг! — раздался ликующий, полный победного торжества вопль в голове дозорного. И тут же чужие голоса, болезненно нарушая сакральную тишину, обрушились со всех сторон:

— Ему не место здесь… Уходи!

— Он прошел, значит, достоин.

— Он слаб, беспомощен и слеп!

— Мидзару. Слепота — это дар. Судьба ведет его.

— Уста человека пусты.

— Ивадзару. Чтобы услышать, нужно перестать говорить.

— Он глух, таким не под силу постичь предначертания.

— Кикадзару. Не слышать лживого предначертания — суть мудрости.

Внезапно многоголосица смолкла, оставив лишь одного говорящего:

— Хозяйка, ты нарушила границу. Тебе не рады здесь. Уходи и забирай своего человека.

Весомо, однозначно, словно приговор. В каждом слове скрытая мощь и неколебимая уверенность.

Однако в ответ спокойное:

— Мастер Вит, я пришла с миром и не хочу больше вражды. Этот мальчик должен пройти. Не препятствуй нам — я прошу.

— Мне нет дела до твоих просьб. Уходите.

Теперь Иван видел: вокруг него — тени, смутные и нечеткие. У них нет лиц и черт, всего лишь размытые, расплывчатые людские силуэты. Мальгин слышал биение давно остановившихся сердец и механически повторял чужие, не принадлежащие ему слова, порождавшие мертвенный трепет:

— Я должен узреть Зеркало… я должен узреть Зеркало…

Однако его монотонный речитатив грубо прервали:

— Ты глуп. В твоих глазах — взгляд врага. В твои уши шепчет враг. В твоих устах — речи врага.

— Я должен…

— Иван Мальгин! В память о человеке, который значил гораздо больше своего никчемного потомка, я отпущу тебя живым. Это подарок. Воспользуйся им, пока не стало поздно.

Странный разговор был окончен. Иван в полном одиночестве стоял посреди пустыря, окруженного остовами невысоких, полуразрушенных домов. Темная улица, которой никогда не коснется ни луч солнца, ни свет его бледной сестры. Лишь тени да искаженные отблески далекого сияния призрачных звезд.

Резкий окрик развеял зыбкую магию иллюзорного мира:

— Ты что, снял повязку?!

— Здесь не пройти, — чужим голосом, пугая самого себя, прохрипел Иван.

Генрих Станиславович улыбался. Искренне, широко, совершенно не скрываясь от окружающих. Те, в свою очередь, давно забыв, что генерал способен чему-то радоваться, жутко удивлялись, не замечая очевидных, в общем-то, причин для небывалого веселья.

Вытянутые, смурные лица подчиненных, обычно навевавшие смертельную тоску или вызывавшие подозрения, сегодня смешили старика, заставляя уголки рта раздвигаться до совсем уж неприличной улыбки в тридцать два зуба.

Нет, заговорщиков пока схватить не удалось. Выскочку Маркуса нейтрализовать и вздернуть тоже не вышло. Произошло кое-что получше. С захваченной спецназом Ботанической ему доставили обезболивающее! Мигрень отступила, и в голове теперь снова было тихо и ясно, как в поле после грозы.

Вольф прошелся торжествующим взглядом по скучным физиономиям штабных офицеров. Есть, есть среди них иудушки. Есть те, кто уже продался залетному эмиссару, кто поверил в стоящую за ним могучую силу, кто готов продать старика Вольфа с потрохами. Да вот только успеют ли?

«Да какие из них вояки, их мать! — почти без злобы выругался про себя седой генерал. — Горстка перепуганных, оплывших пенсионеров. Тусклые, тупенькие глазки, заплывшие от беспробудного пьянства, помятые, небрежно выбритые рожи с застывшим выражением покорного равнодушия… Им же ничего не надо! Оставь старперов в покое, и они спокойно допьются до столь желанных чертиков. Пятнадцать лет вынужденного одиночества в толпе себе подобных не пощадили практически никого… Некогда блестящие офицеры — будущее российской армии, ее честь и опора — все как один пребывают в скотском состоянии… И вот часть из них уже сговорилась с Красновым… Со щенком Маркусом… Может, и все… Но до поры до времени молчат… За что продались? За водку? За жратву? За обещания свободы? Нет, скорей уж за водку!»

Но этот заговор, это ничего. Ничего. Самое главное, в нагрудном кармане лежало настоящее, бесценное сокровище — полная, без одной таблетки, упаковка обезболивающего, а извечная мигрень, наконец, отступила. Конечно, проклятая сука никуда не делась, лишь притаилась в ожидании, когда действие лекарства ослабеет, и путь к болевым центрам вновь будет открыт. Ничего… когда есть надежда, десяток невзрачных кругляшей, дарующих забытье, верное средство в вакуумной упаковке, даже неизлечимая болезнь становится всего лишь пугалом, надоедливой страшилкой, от которой легко отмахнуться.

Чистый, незамутненный разум снова остр и резок, как в молодости. Ничто не мешает, не отвлекает, мысли принадлежат тебе одному, а сознание не разбивается на крошечные осколки, молящие о пощаде и вечном сне. Какая забытая, непередаваемая легкость и в уме, и теле! Будто и не было никогда его черного междулетья, его кошмара, казавшегося бесконечным.

«Лихие годы минули, и я снова жив! Снова жив!»

Генрих Станиславович окинул внимательным взглядом большую совещательную комнату. Почти двадцать человек напряженно ждали. Одни ловили каждый его жест и движение губ, вторые безучастно изучали несуществующие узоры на стене… Одни были ему еще верны, другие уже молились втихую на Маркуса…

Годы в заточении переломили хребет и тем, и другим. И верные ему люди, и тайные его враги — никто тут не стоит и выеденного яйца. Все превратились в жвачных животных. Один Вольф ощущает себя тем, кем чувствовал раньше. Волком.

…Когда стало понятно, что выхода на поверхность больше нет и самим на свободу не пробиться, все отреагировали по-разному. У разочарования и уныния великое множество форм: массовые суициды сменялись дикими оргиями, оргии переходили в многодневные молебны, а те неизменно заканчивались новыми самоубийствами и кровавыми погромами. Цикл безумия повторился бесчисленное множество раз, прежде чем пришло спасение, однако дожили до него далеко не все. Первыми рехнулись ушедшие в себя «тихони» и погрязшие в буйстве холерики, не нашедшие приложения кипучей энергии в замкнутом мире. Затем сдались творческие и ученые, не вынесшие бессмысленного существования. Следом наступила очередь энтузиастов-трудоголиков, упертых практиков и прожженных циников, лишившихся всякой основы и мотива для продолжения борьбы за выживание. Последними не выдержали философствующие индивиды и прочая привычная к пограничным состояниям разума братия.

Сегодня за столом сидели исключительно военные и чинуши высоких рангов. Вот кто продемонстрировал удивительную выживаемость и приспосабливаемость к любым условиям. Неистребимые, словно тараканы! Потрепанные, израненные душой и пропитым телом, но сохраняющие видимость жизни…

«Вас сгубило спасение. Пока не было смысла и цели, вы казались готовыми к движению. Но вот, наконец пришла пора действовать, а под чудом уцелевшим фасадом оказалась только труха да трупная гниль, и нет там никакой жизни — одна мерзко воняющая разложением и упадком видимость».

И вот в этом-то болоте и завелись предатели… Стоило появиться кому-то более энергичному, более молодому, как они решили проводить Акеллу в последний путь… Ждут… Выжидают… Отравят? Придушат?

Нет. Надо нанести удар первым. Пусть наугад. Пусть в невиновных. Неважно.

Главное — показать сейчас, у кого власть. У кого в руках кнут. Тогда сомневающиеся, непримкнувшие поостерегутся принимать скоропалительные решения. А предатели — затаятся, а то и передумают.

Значит, наугад? В голове Вольфа свистнул воображаемый хлыст, раскручиваясь…

— Алексей Леонидович, — старик вкрадчивым голосом обратился к ближайшему «советнику». — Скажи, дорогой, а что у нас там, на фронтах делается?

Захваченный врасплох полковник часто-часто заморгал, нахмурил и без того изрезанный глубокими морщинами лоб и потешно застыл с полуоткрытым ртом:

— Эээ, товарищ генерал, ну, эээ…

— Ты чего блеешь, идиотина?! — взревел вмиг впавший в амок старик. — Ты кадровый офицер, а мямлишь, как малолетняя проститутка! Если погоны жмут, да лишними звездами давят, — только намекни!.. Семеновых!

— Я, товарищ генерал. — Из-за стола мгновенно вскочил побледневший майор.

— Дырка от… сам знаешь, от чего. — Вольф злобно передразнил попавшего под горячую руку офицера. — Ты как выглядишь, офицер?! Едальник толком не побрит, мундир забыл об утюге. Ну-ка, покажи обувку. Давай, давай, пошевеливай костылями! Энергичней, я сказал. Ты, тварь мохноногая, почему ботинки не чистишь? В рядовые захотел? Ностальгия замучила? Так это мы быстро организуем! Правда, товарищ Крестьянинов?

— Так точно, товарищ генерал!

— Что точно?

Капитан Крестьянинов отчаянно завращал перепуганными глазами, судорожно отыскивая нужный ответ. Однако пауза непростительно затянулась.

— Кто нацепил тормозу капитанские погоны? — рявкнул грозный старик.

Потрясенная совещательная комната хранила тяжелое молчание.

— Та-ак. Все трое — немедленно сдать оружие дежурному офицеру. После чего самостоятельно следовать на гауптвахту и ожидать вынесения решения по дальнейшему прохождению воинской службы. Выполнять!

Несчастная тройка поспешно, не оглядываясь и не пытаясь спорить, покинула роковой кабинет.

— Продолжим, защитнички отечества? Повторяю вопрос: что у нас происходит на фронтах? Прошу вас, подполковник Филимонов.

— Товарищ генерал, обе прилегающие к нам станции метрополитена взяты под контроль. Очаги сопротивления подавлены, вражеские лидеры либо содержатся под арестом, либо уничтожены.

— Хорошо, Павел Николаевич, очень хорошо… А каким же образом осуществляется этот самый контроль?

Подполковник на мгновение замялся, но тут же взял себя в руки:

— На Ботанической находятся две группы нашего спецназа, на Чкаловской — представитель штаба.

Вольф задумчиво потер подбородок:

— На первой станции — несколько десятков наших человек, на второй — всего один? Интересно, интересно. А почему Бункер не прикрыт? Нас с вами кто охранять будет?!

— Так ведь товарищ Краснов…

— Посадский волколак тебе товарищ, а не Краснов! — вскипел генерал.

— Есть отряд лейтенанта Никитиной, — мягко напомнил ему Валентин Пантелеевич — иссушенный, согнутый неподъемным грузом годов дед.

Вольф глянул на него и смягчился. Точно, есть ведь Никитина со своими бой-бабами. Так себе охрана, конечно, против красновских головорезов может не потянуть, но все-таки… Все-таки… Ладно, допустим.

— И кто же контролирует захваченные станции? — двинулся дальше Вольф.

— Начстанции Ботанической определен Артур Шарифович Хайруллин, он же является исполняющим обязанности начальника Чкаловской, — быстро выпалил Филимонов.

— Оп-па, как забавно! А кто определил представителя туземной станции на столь высокий и ответственный пост? И не разорвется ли жопа товарища Хайруллина от сидения сразу на двух удаленных друг от друга стульях?

— М… М… Маркус, товарищ генерал…

— Маркус?! Маркус?! А кто дал Маркусу полномочия назначать комендантов? С каких пор, а?! Вы что же это, гады?! Субординацию нарушать?! И что мне с этим вашим Шарфиком Артурычем делать?

— Да убирать его пора бы, — лениво протянул лысоватый мужичок неопределенного возраста, остававшийся до сих пор безучастным. — Мавр свое дело сделал…

— Ростислав Григорьевич, — перебил его Валентин Пантелеевич. — Ты и при «жизни» тонкостью маневра не отличался, а нынче совсем головой сдал. Генрих! — Теперь дед, не замечая недовольного фырканья лысого, обращался к генералу. — Ты уже проорался, или еще не весь пар на своих чурбанах выпустил? Предлагаю поговорить по делу, а разоблачением культа личности одного зарвавшегося солдафона займемся чуть позже.

«Зарвавшийся солдафон» на миг успокоился. Может, показался ему заговор? Может, в самом деле — паранойя?

— Ну, если культ оставим на потом, то я согласен. Вещай, Валентин Пантелеич!

— Татарина с гнусным голосом сами трогать не будем. Нам одной обозленной Ботанической — за глаза, на всех спецназа не напасешься. Пусть чкалы пока радуются: напрягу я своих дипломатиков, верительные грамоты, красочные церемонии и прочие протокольные прыжки с ужимками обеспечим в лучшем виде. Власть должна быть признанной и легитимной. Параллельно же нужно осторожно поработать с недовольными, которых Артур от «царской» кормушки отодвинул.

— Таких — пруд пруди, — согласно кивнул генерал.

Валентин Пантелеевич, недовольный тем, что его перебили, сморщился, как вяленый помидор, и проворчал:

— Таких по определению полно везде и всегда. Кормушка не безразмерная, а вот голодных рож вокруг — превеликое множество. Итак, обиженных негласно приласкаем, вооружим и, конечно, научим, куда это оружие направить.

— Готовим мятеж обделенных?

— Молодец, Ростислав, в твоем мозгу еще остались не пораженные денатуратом крошечные участочки серого вещества… Честолюбивый сын татарского народа должен сгинуть в пламени «карманной» революции.

— А наш спецназ огнем и мечом восстановит пошатнувшийся «конституционный» режим?

— Господи, Генрих! — устало прошипел старик. — Проговаривая вслух очевидные вещи, ты не выглядишь умнее. Последнему служаке ясно, что бунт подавим, зачинщиков казним, сопричастных накажем, а на престол в качестве вечного «временщика» посадим дуралея Ростика.

— А что, исполняющий обязанности царя — неплохой карьерный рост! — заливисто захохотал Ростислав Григорьевич. — Мне нравится. Одного понять не могу: не слишком ли много чести для вонючей заштатной станции? Столько возни и ради чего?

Дед что-то недовольно высказывал недалекому «Ростику», но генерал уже не слушал. Пантелеич на его стороне! Это даже не полдела — больше! Пантелеич — авторитет, и если он ворчит, но Вольфа поддерживает, остальные призадумаются, за кого играть…

Итак! Белые фигуры сильно прорежены, их офицеры расколоты на два лагеря, лояльные — поражены безумием и слабостью, а пешки дезориентированы. Но король скинул с себя пелену боли и немощи.

Теперь нужно два хода. Первым — очистить свои ряды. Перевешать предателей, взять все бразды в свои руки. А потом… Потом заново всмотреться в далекий неприятельский берег.

Пятнадцать лет вынужденного мира окончены. После того как военная машина будет прочищена и смазана, офицеры докажут свою верность, бойцы пройдут тренировки, а старые союзники и новые вассалы будут призваны под знамена, неоконченная древняя война будет продолжена.

Война до победного конца. Война на уничтожение.

Генрих Станиславович улыбался.

Странное путешествие Ивана через непроходимую границу Пояса Щорса никак не шло из головы младшего Федотова. Что это было? Как дозорный смог преодолеть барьер, недоступный ему, Живчику? Что увидел по ту сторону? Костя выспрашивал друга, но в ответ получал лишь неопределенное подергивание плечами и упрямое молчание. В лучшем случае: «Я ничего не помню».

«Да что, черт возьми, с ним происходит?!» — безмолвно вопрошал себя растерянный и оттого злой Костик.

Происходящее все больше напоминало дурной сон, от которого никак не удается проснуться. Нити событий, их бесконечная, бессмысленная череда переплетались в причудливый, невозможный клубок, а единственный верный союзник все глубже погружался в какой-то наркотический транс. Иван шел совершенно безучастно, не обращая внимания на надоедливого друга, мешающего… Впрочем, как и чему он мешает, Федотов понять был не в силах, Мальгин же упорно отмалчивался. Бесполезный поток пустых размышлений прервался Ванькиным еле различимым шипением:

— Тихо! Стой!

Дозорный застыл в предупреждающей позе, вскинув правую руку в красноречивом жесте. Он что-то почувствовал и теперь, казалось, напряженно всматривался в темную даль.

— Живчик, ты слышишь?

Костя отрицательно мотнул головой:

— Что там?

По своему новому, раздражающему обыкновению Мальгин ничего не ответил, лишь пристальней уставился вперед.

Опасения Ивана оказались не напрасными — вскоре на пустыре показались смутные движущиеся тени. Они не скрываясь, без спешки приближались к людям и остановились только, когда до двуногих оставалось не более пятнадцати метров.

Незваными гостями оказались небольшие зверьки, внешне походившие на доисторических броненосцев, изображения которых Живчик видел в старой иллюстрированной книге о животном мире Южной Америки. Вытянутые приземистые тушки так же покрывали толстые панцири из роговых пластинок, однако были и отличия: в местах сочленения пластин отчетливо проглядывались торчащие коротенькие отростки, больше всего, напоминающие присоски на щупальцах гигантского головоногого паука, нежно прозываемого в народе «Осьминожкой».

Назывались зверюги довольно странно — «коптилками», «чернильницами» и «туманками». И если первое прозвище хоть как-то объяснялось жиденьким темноватым дымком, выделяемым ими при дыхании как раз через «дымоходы»-присоски, то происхождение «чернильницы» или «туманки» припомнить не удавалось.

Около минуты броненосцы усиленно нюхали воздух, водя вытянутыми треугольными мордами из стороны в сторону и подслеповато таращась крошечными глазками-бусинками на двух застывших в ожидании людей. Затянувшуюся паузу нарушил самый длинномордый из них: вытянув некоторое подобие кожистых «губ» в комичную трубочку, он негромко, но отчетливо «прокрякал» нечто совершенно унылое и немелодичное. Оставшиеся твари отреагировали немедленно — задышали глубоко и шумно, словно кузнечные меха, и воздух вокруг них тут же потемнел. Причем чем дольше они дышали, тем непроглядней становилась окружающая тьма. В считаные секунды друзья оказались в плотной пелене абсолютно «чернильного» тумана.

Мальгин открыл стрельбу из пистолета, видимо ориентируясь на обострившийся от вынужденной слепоты слух.

— Ванька, ты их пулями не возьмешь, зато меня зацепишь! — закричал Живчик и от греха подальше кинулся наземь. Стрелять по броненосцам из «Макара» не было никакого смысла — во-первых, бесполезно, а во-вторых, опасность теперь исходила не от них. Припав ухом к земле, Федотов отчетливо различал топот множества ног или лап, стремительно приближавшихся к «туманности» со всех сторон.

Кто же устроил им ловушку? Память, пробуксовывавшая под напором адреналина, бессильно выдавала бессвязную информацию, значение которой сводилось к банальному: «скоро здесь будет полным-полно зубастых, кровожадных хищников». Стая заурядных и не особо сильных гадов, неспособных ничего противопоставить человеку среди бела дня, легко одолеет их в этом непроглядном чернильном мареве…

Стоп! Сознание уцепилось за какую-то малозначительную деталь… «„Туманки“… „манки“. Черт! Думай, голова, думай!»

Совсем рядом с упомянутой выше головой чиркнула шальная пуля, и все мысли мгновенно покинули «опасное место», оказавшееся под дружеским огнем.

Костя хотел заорать благим матом что-нибудь трехэтажное в адрес стрелка, и тут в мозгу, наконец совместились два понятия: «Туманка» и «огонь»! Сталкеры называли этот прием «противотуманкой». Конечно, на каждую мутагенную гадину найдется своя человеческая хитрость.

Колесико зажигалки крутанулось с сочным, жизнеутверждающим хрустом. Рожденная на краткий миг искра полыхнула и превратилась в ослепительную звезду, пожравшую все окрест. Вспыхнувшие горючие «чернила» пощадили только людей в огнеупорных защитных костюмах, от остальных участников феерии остались лишь обгоревшие до костей тушки да уцелевшие в «жаровне» роговые пластинки, уже без всяких присосок.

«Кто к нам с коптилкой придет, тот от коптилки и…» — засмеялся было довольный собой Живчик, но тут же осекся. Сквозь парящий от запредельной температуры воздух показалась неясная фигура исполинского роста. Пять, шесть… Сколько же в ней метров?

Бой на пустыре близ границы Пояса Щорса только начинался.

Когда Вольф остался наедине со своим старым другом и наставником Валентином Пантелеевичем Терентьевым, тот с ухмылкой заявил:

— Вижу, наш залетный гость крепко взял тебя за…

— Краснов? — перебил его Вольф. — Не страшно. Другое хуже, Пантелеич. Маркус выходит из-под контроля. Шушера подковерная оживилась, чувствую. Надо искать, выдергивать… А то не успеешь оглянуться, а они тут как тут.

Терентьев нахмурился, всем своим видом демонстрируя осуждение:

— Зря ты, горячая голова, своих чурбанов так напугал: если кто тебя и терпел еще, теперь побоятся. Сам же их к Краснову в объятия толкаешь!

— Плевать. Пользы от них… Как враги они полезнее, нежели союзники. Пусть себе красновскую бригаду разлагают.

Терентьев недовольно поджал губы:

— Не мне тебя учить, но в такой ситуации разбрасываться людьми, даже самыми плохонькими, — глупо! Скоро каждая боеспособная единица будет на счету…

Генерал покивал.

— Ладно. Маркуса мы проработаем. Предателей вычислишь мне в ближайшие дни… Поговори с народом… Ну и списочек мне. А там разберемся. Надо думать, что потом делать будем. Сам понимаешь, Краснов сейчас на моем фоне хорошо выглядит: молодой, сильный. Варяг. С техникой, с людьми. А уж какая сила за ним стоит… Мне нужен план, Валентин. Чтобы людей расшевелить. Чтобы знали: я возвращаюсь. Бункер возвращается. Что ту войну мы не проиграли, а просто приостановили. Мне нужен весь этот город, Валентин. Для начала.

Валентин Пантелеевич улыбнулся тихо и кивнул тоже.

— Я пришлю тебе человечка. Он планы любит строить…

Первым закричал Иван: «Это Князь Тишины! Не стой, бежим!»

Дважды просить Живчика не пришлось, он схватил товарища под руку и потащил в противоположную от исполина сторону.

Но побег закончился, не успев начаться. Не сделав и пару шагов, друзья застыли на месте — их мышцы странным образом одеревенели и отказались повиноваться. Так друзья и стояли двумя недвижимыми статуями посреди пустыря. Они пытались сопротивляться оцепенению, однако все было бесполезно. Разум пасовал перед непослушным телом, а бессилие порождало яростное, кипящее отчаяние.

Гигант приближался. Парализованный Живчик не мог его видеть, огромная туша, прозванная другом «Князем Тишины», надвигалась со спины, но безразмерная тень уже легла на обреченных людей и с каждым шагом разрасталась, приобретая все более устрашающие черты. «Безголовый» силуэт искривленного, несимметричного тела, всего покрытого «пузырями» наростов, из которых торчали нитеобразные шевелящиеся отростки, с трудом различимые в отраженном лунном свете.

«Что же это такое?!» — Федотов отчаянно перебирал в памяти образы монстров, виденных во плоти либо на сталкерских картинках. Такого «чуда» припомнить не удавалось… Конечно, переростки попадались на глаза очевидцам и даже нашли свое место в бестиарии: «Железобетонные» Титаны с одноименного района ЖБИ когда-то наводили ужас на всю восточную часть Екатеринбурга, Эльмашевские Истуканы сотрясали север в бесконечных стычках с «Малютами» из Березовского, а родной юго-запад содрогался при одном виде Шагающих Молотобойцев с Вторчермета. Однако «Князя» никто никогда не описывал и не зарисовывал…

«Первооткрыватели фиговы! — тихо ругнулся Константин и сделал неутешительный вывод о фатальной природе открытия. — Видать, потому никто и не знает, что в живых ни одного свидетеля не осталось».

Безрадостная мысль потонула к оглушительном вопле, раздавшемся прямо за спиной. И, к вящему ужасу людей, вопль был торжествующим.

Генералу уже приходилось ранее видеть этого чрезмерно худого и непомерно высокого молодого человека. Нервный, не знающий куда деть длинные узловатые руки, Гринько не производил впечатления уверенного в себе человека, способного командовать и брать ответственность за других. Его бегающий, не останавливающийся на собеседнике взгляд жутко раздражал генерала, а сбивчивая речь только усиливала отторжение.

«Стареет все-таки Валентин… Прислал какого-то очкастого недотепу. Маркус на этой доске — слон, не меньше. А Пантелеич мне против него какого-то коня предлагает. Дареного…» — поморщился Генрих Станиславович, шумным выдохом прерывая порядком утомивший пустословный монолог.

— Вячеслав, давай-ка ближе к делу. Валентин Пантелеевич рекомендовал тебя в качестве аналитика в… назовем это «боевым отделом». Ты в курсе происходящего?

Очкарик торопливо кивнул.

— Тогда изложи в нескольких словах оперативную обстановку, — потребовал генерал.

Гринько заметно оживился, видимо почувствовав себя в своей тарелке:

— На Ботанической и Чкаловской все просто: можно маневрировать со способами удержания и продвижения наших интересов, но по большому счету это уже техника.

— Ох, ты какой шустрый! — Старик искренне поразился. — Мы тут совещания собираем, головы ломаем, а у тебя «все просто». Не слишком ли поверхностно, молодой человек?

Вячеслав на секунду смутился, но сумел быстро собраться:

— Генрих Станиславович, обе станции уже отработаны. Слишком слабы, чтобы сопротивляться, слишком мелки, чтобы заострять на них внимание.

— Продолжай, торопыга. — Костяшками пальцев Вольф выбивал по столу раздраженную «чечетку».

— Ботаническая расположена рядом с наземной сырьевой базой, и это единственное ее достоинство. Впрочем, запасы сырья сильно истощены и скоро закончатся. Есть еще развитая энергосистема, но для нас она особого интереса не представляет, разве что в качестве «времянки». Чкаловская отвечает нашим задачам полнее. Немаловажный плюс — наличие крупной свинофермы и даже зачаточного сельского хозяйства. И если «ботаники» в основном паразитируют на супермаркетах и соседях, фактически ничего самостоятельно не производя, а лишь потребляя, то чкаловское население значительно более приспособлено к тяготам современной жизни. Это отличный плацдарм для…

— Погоди, молодой. А ты в курсе, что твоя успешная Чкала полностью контролируется, как ты говоришь, «паразитом»? — Генрих насмешливо посмотрел на юного теоретика.

— Товарищ генерал, сложившаяся система «реципиент-донор» изначально неустойчива! — азартно заявил Гринько и, не замечая собственной наглости, затараторил: — Превосходство носило временный характер, и мы присутствовали при совершенно закономерной развязке. Более жизнеспособная станция скинула гнет «разжиревшей», утратившей всяческую связь с реальностью соседки. Да, мы ускорили естественный процесс, возможно, послужили катализатором, но, положа руку на сердце, все случившееся произошло бы в будущем и без нашего участия. Просто повезло своевременно «всплыть» и бескровно, без расходования лишних ресурсов захватить обе станции!

Генрих Станиславович, пропустив мимо ушей бестактный менторский тон молодого аналитика — к гражданским он по обыкновению относился снисходительно, уточнил:

— Слава, поясни про неустойчивую систему. Не вижу здесь никакой очевидности.

— Я поработал с накопленными у нас материалами по истории постъядерного метрополитена, — хвастливо заявил Гринько и тут же, опомнившись, горько добавил: — Благо времени было предостаточно… Так вот, свою независимость Чкаловская продала за доступ к энергосистеме «Дирижабля», от которой запитана Ботаническая. Плюс, на тот исторический момент времени Чкала стояла на грани вымирания из-за сильнейшего облучения своего водного источника. Начстанции Федотов с Ботаники тогда вовремя подсуетился, организовал подвоз воды, медикаментов, его спецы установили на фонящей скважине мощные фильтры — в обратную же сторону пошло оружие, боеприпасы, комплекты хим- и радзащиты. Когда станция имени Чкалова оказалась полностью санирована, ее арсеналы были полностью опустошены, а возможность самостоятельно подниматься на поверхность исчезла как данность. А без соответствующей экипировки и «огнестрела» на поверхности особо делать нечего…

— Продолжай, — подбодрил заинтересованный генерал.

— Да с этой парочкой, в принципе, все. Ботаническая села на шею спасенным соседям и нещадно эксплуатировала, выдавая драгоценное оружие и снаряжение очень дозировано, только для выполнения конкретных, четко очерченных задач: охраны подземных и внешних рубежей от мутантов, разведки поверхности, разграбления прилегающих супермаркетов и магазинов. Другое дело, что Чкаловская, несмотря на постоянный и бдительный контроль «старшей сестры», все же вооружалась, что-то пронося сверху, а что-то перекупая у продажных ботаников. Когда объявились мы, Чкала находилась в пяти минутах от полного и окончательного свержения нелепого и изрядно затянувшегося ига. Однако самое важное, товарищ генерал, ждет нас впереди.

— Ну, Славик, удивляй. — Генрих Станиславович больше не скрывал интереса.

— В дальнейшем следует вполне логичная и единственно возможная для развития экспансия. Как говорит товарищ Краснов…

Генерал нахмурился:

— Как говорит товарищ Краснов, мне неинтересно! Понял, шкет?! Ты варяга будешь слушать или своего генерала?!

Гринько сдулся вроде:

— Конечно, вас, товарищ генерал! Но вы-то ведь за экспансию тоже?

— Я тоже! Но куда двигаться?! Большого Метро, как ты знаешь, давно больше нет… И благодаря кому, знаешь…

— Генрих Станиславович! — В голосе Гринько вдруг звякнуло упрямство. — Но весь мир ведь не сдулся до размеров двух карликовых государств-станций! За Поясом Щорса есть жизнь, она не могла не сохраниться! Я почти всю свою жизнь просидел под землей, в замкнутом пространстве. И мне не хочется, чтобы только начавший открываться мир застрял на полпути. Две станции — это не столица Урала, а всего лишь маленькая частица огромного города. И мы после полутора десятилетий заточения должны получить нечто большее, чем жалкие крохи с барского стола. Екатеринбург обязан принадлежать нам! Не Краснову, не горстке случайно выживших, а нам! Бункеру!

Генерал с одобрением смотрел на него, улыбаясь в душе. Хлюпик, а как говорит!

— Брешешь! — для вида нахмурил брови Вольф. — Вот когда поймешь, как через Щорсу перейти, тогда и придешь. А пока вон отсюда, наполеонишко!

Гринько пулей выскочил из кабинета, а Вольф потер руки.

— Щенок… — довольно проворчал он.

За Щорсой должна быть жизнь. В прошлой Большой Игре он не потерпел поражения. Просто игроки убрали доску на пятнадцать долгих лет. А теперь достали, отряхнули от пыли и продолжают с миттельшпиля.

Как знать, может, Славик и не конь. Может, это пешка, которая дойдет однажды до противоположной стороны доски, чтобы стать ферзем.

Генералу нужны такие фигуры.

У него, старика Вольфа, тоже отчаянно чешутся руки довести начатое когда-то дело до конца. Вот только извечный привкус горечи, так остро ощущаемый до сих пор… Упущенная победа, обернувшаяся крахом. Сокрушительное поражение на финише. Ужасный удар, последствия которого ощущаются до сих пор…

Было страшно, и Генрих не стеснялся признаться себе в слабости. Права на ошибку не было, как не было возможности отсидеться и принять «дары» безмятежной, спокойной старости. Ему не стоит тешить себя надеждой тихонечко скончаться в теплой кровати. Да и об этом ли он мечтал, когда поступал в военную академию? Или когда освобождал Цхинвал. Или… Усилием воли прервав нахлынувший поток воспоминаний, генерал тяжело поднялся из-за стола и неспешно принялся мерить кабинет шагами.

«Если не ударить первым, Краснов возглавит операцию и приберет к своим загребущим рукам все. Значит, будем играть на опережение».

Веки не слушались, отказываясь подниматься. Живчику хотелось выть от осознания собственной беспомощности, но даже такой роскоши позволить себе не мог — все тело застыло, превратившись в бездвижный монолит. Даже чувства, все пять органов, настороженно молчали, ничего не сообщая несчастному человеку. В этом новом, замкнутом на тишину, темноту и пустоту мире существовало лишь полнейшее, безграничное отчаяние. Паралич подчинил все человеческое существо своей абсолютной, единоличной власти. Оставалось только принять неизбежное да молить жестокосердную судьбу о… Впрочем, Федотов не желал ни легкой, ни мучительной, ни какой иной смерти, а потому продолжал сопротивляться, не давая сознанию окончательно помутиться и забыться летаргическим сном.

«Может, я уже умер? — пронеслась странная, как будто чужая мысль. — Стоит перестать брыкаться, мучиться и все закончится? Мира вокруг больше нет, либо мне стало нечем его воспринимать… Наверное, это одно и то же…» Разум засыпал, оставался лишь страх и жалобно хнычущий инстинкт самосохранения, но голосок его с каждой секундой слабел.

А потом родилось слово. Как ни вслушивался в него Костя, но так и не смог разобрать, пока оно не превратилось в надсадный хриплый смех. По ту сторону пустоты и смерти кто-то отчаянно веселился. Голос был неприятным, резким, зато казался человеческим, что немедленно возродило в душе почти утраченную надежду. Хотелось крикнуть неведомому пересмешнику, попросить о помощи, но язык словно пристыл к небу, отказываясь шевелиться. Сил не оставалось даже на мычание.

— Ну вот, мои хорошие, поросяточки ненаглядные, — заворковал просмеявшийся невидимка. — Дядюшка Айк обязательно о вас позаботится! Надо же, какая хорошая, гладенькая кожа. Давненько такое сокровище не попадалось, а тут аж два отменных экземпляра зараз! Вот уж точно, великое небо сжалилось над грешником и прислало…

Что прислало великое небо неведомому Дядюшке, осталось неизвестным, потому что в эту минуту где-то слева, совсем близко, застонал очнувшийся Ванька, и Айк мгновенно переключился на него.

— Пришел в себя, касатик? Тц-ц-ц, ты чего так волнуешься? Лежи себе спокойно, отдыхай, наслаждайся минутками. Говорят, когда их остается очень мало, каждая секунда обретает весьма солидный вес и становится почти зримой. О смелый мальчик, поведай мне о тяжести часовой стрелки!

Не услышав ответа, Дядюшка отрывисто хохотнул, но тут же поперхнулся смехом:

— Да ты не так прост, как я погляжу… Что у тебя с мозгом? Там живет какая-то мерзопакостная сопротивлялка. Дядюшка Айк очень не любит неповиновения, а неожиданности так просто ненавидит. Ты же не хочешь огорчить добряка Айка? Ведь иначе наглеца ждет жестокое наказание. Но я против жестоких наказаний и средневековой жестокости, ведь с человеком договориться всегда можно, правда?

Существо, называющее себя Айком, еще долго разговаривало с Иваном, упрекая в чем-то малопонятном и требуя чего-то невразумительного. Мелькнувшая было, надежда на счастливое избавление исчезла. Друзья находились в полной власти безумца.

«Молодость, молодость… — внезапно раздалось над самым ухом, и Живчик вздрогнул. — На выводы скора, на размышления скудна».

— Впрочем, насчет полной власти подмечено абсолютно верно, — кудахтающий голос Айка зазвучал с новыми, угрожающими нотками. — Так стоит ли оскорблять тех, кто волен делать с твоею жизнью все, что угодно?

Как ни силился Костя ответить, ничего не выходило.

— Молчите, юноша? — с издевательской укоризной проговорил голос. — Конечно, творческого человека каждый бездарь обидеть может, сумасшедшим обозвать или еще каким обидным словом. А этот сумасшедший, между тем, спас вас обоих от Антея Паралитика. Увел, что называется, прямо из-под носа людоеда, в желудочном соке которого пара глупцов могла бы уже битый час плескаться… Но человеческая благодарность, как и прежде, вещь весьма сомнительная и дивидендов не приносящая. — Айк безрадостно вздохнул, а потом вдруг с жаром добавил: — Дядюшка дал вам шанс на новую жизнь, а сколько еще всего подарит — не счесть! Только новую — с нуля, с чистого листа — жизнь нужно обязательно напитать смыслом. Глубинным, потаенным, сокрытым от лица обычных, серых людишек. Радуйтесь, я одарю вас и целью — истинной, единственной, настоящей. Все, что было в прошлом, — тлен, пустая трата сил, глупое прожигание бесценного времени. Впереди самое важное, самое главное — то, ради чего можно простить и забыть бесконечную тщету!

Склонившись над Живчиком, безумец с силой затряс его, словно надеясь, что так его слова лучше дойдут до «облагодетельствованного»:

— Ты! Пойдешь! Со мной! Твой друг с зеркальной головой стал бесполезен, сам себя отринув от великой Задачи и низвергнув до уровня пыли. Его удел — быть принесенным в жертву. По крайней мере, в его сожженных, слепых глазах я видел лишь отражение алтаря, залитого кровью. Что ж, желание гостя — закон! Но ты — другое дело, твое предназначение в служении высшим целям. Пойдем, я открою самую важную тайну в твоей не слишком долгой жизни. Истинное рождение произойдет всего через несколько минут, ты станешь иным, светлым воителем, справедливым и честным. Встань же, раскрой ленные очи и разомкни лживые уста, ибо пришло время приветствовать своего Господина!

Не ощущая собственного тела, не чувствуя ничего, кроме изумления, Костя тяжело поднялся и широко раскрыл невидящие глаза, а губы помимо воли сложились в чужие слова:

— Славься, Извечный Господин.

— Я познакомлю тебя с братьями по оружию.

— Спасибо, Извечный Господин.

— Ступай за мной.

— Слушаюсь, Извечный Господин.

Живчик попытался зажать предательский рот, но тело жило отдельной жизнью, не замечая запертого в клетке из мяса и костей пленника. В глазах все плыло и двоилось, а взгляд не фокусировался, блуждая от одного непонятного объекта окружающей обстановки к другому. Но хуже было другое — взбунтовавшееся тело послушно шагало вслед невысокому и пока слабо различимому человеку, и как шагало! Далеко выкидывавший не гнущиеся в коленях ноги и неловко переваливающийся из стороны в сторону по совершенно немыслимой траектории, Костик напоминал сам себе куклу в руках не очень опытного кукловода. И в этот момент ему стало по-настоящему страшно.

Словно поняв это, Дядюшка Айк демонстративно щелкнул пальцами, и Живчик застыл на полушаге с приподнятой правой ногой. Безумец захохотал:

— А знаешь, ты сейчас похож на цаплю!

Как же хотелось ответить, на кого похож этот сумасшедший оборванец, но наведенный паралич не оставлял шанса даже огрызнуться. Дядюшка прекратил смеяться, подошел вплотную к молодому человеку и зло всматривался тому прямо в глаза.

— Слишком громко думаешь и слишком неучтиво, — прошипел он. — Так вот тебе небольшой урок вежливости! — С этими словами безумец с силой оттолкнул беспомощного Федотова.

Заваливаясь назад, Живчик ощутил, как к его мышцам возвращается чувствительность, и торжествующе закричал, когда через секунду спину и затылок пронзила оглушительная боль от встречи с бетонным полом. А еще через мгновение тело вновь сковало незримыми путами — злобная тварь лишь подшутила над ним, показав свое пугающее превосходство!

— Некоторые правила этикета нужно прямо-таки вколачивать в голову, — залился громким, каркающим смехом Дядюшка Айк.

— Спасибо за урок, Извечный Господин. — Губы Живчика вновь сложились в чужие слова.

— Встать! — резко скомандовал Айк. — Итак, твое второе имя — покорность! Твоя главная добродетель — послушание. Твоя вера — послушание. Твоя доблесть заключена в послушании, а мечты — лишь о верном служении Господину.

— Да, Извечный Господин, я раб твой.

— Хорошо, теперь смотри!

Костя по команде повернул голову и уставился во мрак.

Окружающее пространство проявлялось не сразу, глаза долго привыкали к темноте. Они находились посреди огромного, протянувшегося на многие десятки или даже сотни метров зале с высоким сводом. Как ни старался Живчик, он не мог разглядеть, где заканчивается это безразмерное помещение. Взору открылась лишь ближайшая боковая стена, грубо сложенная из неоштукатуренного кирпича, да за спиной ощущался вход.

Зал не был пустым, наоборот, почти на всем его протяжении он был заполнен неровными вертикальными колоннами, установленными близко друг к другу на массивных постаментах и не достающими до потолка. Все они резко сужались к вершине, оканчиваясь шишкообразными наростами правильной формы.

— Тебе нравится эта архитектурная композиция, мой юный раб?

— Да, Извечный Господин, — помимо воли пробасил Живчик низким грудным голосом.

«Господин, господин, господин…» — откликнулось эхо, как будто вторя ему сотней голосов.

— Ты еще не понимаешь, но величие этого места и не нуждается в чьем-то мелочном осмыслении. Тебе уготовано стать частью неземного величия, еще одним кирпичиком в общем деле… Знакомься, — Дядюшка Айк указал на ближайшие колонны, — это мои первые воители. Вместе с ними мы начали наш великий поход.

Тело Живчика пришло в движение и сделало несколько шагов к постаменту. Вблизи столбы оказались небрежно вылепленными статуями, каменными истуканами.

— Глупые люди называли их Безликим патрулем, но разве они безлики? Посмотри, какие тонкие, живые черты, внимательные, пристальные глаза!

Костя послушно вгляделся в лицо ближайшей статуи. Оно не было ни тонким, ни живым, но неправдоподобно широко раскрытые глаза смотрели с мольбой, безумным, безграничным отчаянием, и они… двигались! Живчик обомлел и весь сжался изнутри — перед ним стоял не бездушный болван из камня, а заживо замурованный в бетон человек!

— Ага! — торжествующе воскликнул сумасшедший зодчий. — Истина открылась твоему куцему мозгу! Теперь ты обретешь новый дом и новых друзей… Гляди, это Федя Топырев по прозвищу Лиходей, в прошлом знатный сталкер с твоей Ботанической. Вот отважные воины с Чкаловской, а это гости издалека — Уралмаш, Машиностроителей, Проспект Космонавтов, и, наконец, родные и милые моему сердцу жители Площади. Когда-то они изгнали меня, отправили умирать на поверхность, но мне совсем не хотелось расставаться с жизнью. Пришлось выживать назло им всем. Это очень интересная, поучительная и длинная история, но у нас обоих будет вдоволь времени, чтобы все обсудить, ибо я подарю тебе вечность! Да, тела быстро истлевают, но сознание… Оно заключено в клетку, когда-то изобретенную мной. Мысль теряет свободу, но обретает бессмертие. Результат всей моей жизни… наивысший триумф и проклятье, порожденное черной завистью… Но я ничего и никого не забыл и воздам сторицей. Когда-нибудь моя армия пойдет в бой. Пояс Щорса не выдержит такой мощи и падет, дорога к Площади будет открыта. И тогда каждый заплатит по счетам… А пока, — Айк остановился у пустого постамента и жестом указал на него Живчику, — прошу занимать свободные места. Небольшие цементные процедуры и…

Договорить безумец не успел. Что-то мелькнуло у него за спиной, а спустя мгновение Дядюшка Айк словно подкошенный рухнул на землю. В ту же секунду оковы паралича пали, и Костя в изнеможении осел на постамент.

— Как же ты вовремя, Ванька… — Живчик благодарно кивнул другу, стоящему над Айком и держащему в руках подобие деревянной палицы.

Иван в неизменной повязке на глазах выглядел растерянным. Он нервно, незряче озирался по сторонам, что-то бессвязно бормоча себе под нос.

Костя хотел спросить, как Мальгину удалось преодолеть наведенное оцепенение и вслепую обнаружить и вырубить инфернального маньяка, но тут он заметил тонкие ручейки крови, стекающей из-под повязки на щеки дозорного.

— Ванька!

— Тихо. — Иван предупреждающе поднял руку. — Я слышу… скоро здесь будет Князь Тишины. Надо уходить.

— Но эту тварь надо добить! — истошно закричал Живчик, брезгливо поддевая носком ботинка бессознательное тело Дядюшки. — И столько людей… нужно всех освободить!

Мальгин с удивлением «посмотрел» в сторону товарища и мотнул головой:

— Здесь некого спасать, а с этим эмпатом нам не справиться. Надо уходить.

Когда друзья покидали пределы проклятого зала, где-то вдалеке послышался грохот выламываемых ворот. Словно гигантский молот долбил по толстому листу железа, и тот неохотно поддавался, упираясь из последних сил.

— Князь Тишины, — ни к кому не обращаясь, негромко сказал Иван, и сотни беззвучных, обреченных на вечное заточение голосов повторили в ужасе эти слова.

Туннели: темные, одинаковые, нескончаемые. И пустые. Ни движения, ни крысиного писка, ни робкого ветерка.

Два человека пробирались через их бесконечность. Они не знали, где находятся и куда идут, не знали, чего ждать от грядущего, на что надеяться. Зато прошлое не оставляло людей ни на миг, мучая горькой памятью, грозя не желающими растворяться в ушедшем опасностями.

Живчик не знал, преследует ли их сумасшедший эмпат или злобный Князь Тишины, но задерживаться даже на привал или недолгий сон не хотел, да и не мог. Отчаянные, полные животного, адского ужаса глаза живых статуй стояли у него перед взором и не желали исчезать. Сотни обреченных на кошмарное безвременье пленников… А ведь он даже не попробовал им помочь, малодушно поверив Мальгину. Пусть Ванька и друг, пусть он спас его, но на другой чаше весов было столько судеб, безвинно приговоренных к вечным мукам!

— Почему этот упырь называл тебя зеркальным? — невпопад спросил Костя, хоть как-то пытаясь освободиться из-под гнета воспоминаний.

Иван равнодушно пожал плечами:

— Не знаю… Я постоянно чувствовал, что он пытается проникнуть мне в голову, но не может. А когда увел тебя туда, в проклятый зал, мое тело постепенно перебороло оцепенение. У этого человека… У этого нелюдя не было абсолютной власти надо мной…

Живчик задумался:

— Безмозглая гарпия легко окрутила тебя, а могучий Хозяин Безликого Дозора, одолевший стольких абсолютно разных людей, не смог?

Мальгин не ответил.

— Ванька! — не выдержал Федотов. — Да что с тобой такое творится?! Я понимаю, ты убиваешься по Свете, но сейчас не время для траура! Мы должны выживать — оба, вместе! Не надо замыкаться, расскажи, что происходит, и я помогу, черт тебя дери! Помогу!

Дозорный остановился и, никуда не глядя, нехорошо ровным голосом произнес:

— Я снимал повязку… Знаешь, она больше не нужна. Думаю… думаю, я ослеп.

— Но ты же сам нашел и вырубил Айка, какое, на фиг, «ослеп»?!

Ивана затрясло, он старался держаться, но…

— Ничего не вижу, Костик, вообще ничего. Даже света. И голова все время болит, словно от шума, голосов чьих-то… А когда страшно становится или совсем невмоготу и понимаешь, что сорвешься в следующий миг, словно подхватывает тебя кто-то и ведет. Не за руку, не за собой, а просто расчищая путь и указывая. Устал я, Костик, очень сильно устал. Ты не мучай меня, ладно? Нет никаких ответов…

Вольф пристально вглядывался в лицо вновь вызванного Гринько.

— Итак, некто Вячеслав Аркадьевич Гринько жаждал экспансии, рвался на свободу из душного подземелья, чтобы покорить поверхность. Закостеневшие старперы чуть было не подрезали молодому соколу крылья. Однако вовремя опомнились и решили поддержать инициативу, идущую с самых низов, дать юному поколению шанс показать себя и осуществить все мечты! Посему, мой друг, принимай поздравления: тебе выпала огромная честь оказаться в авангарде великого похода к Большому Метро. Будешь планировать наступательную операцию!

Ошалевший от нечаянной радости Славик сначала побледнел, затем лицо его пошло багровыми пятнами, а губы растянулись в улыбке.

— Но и это еще не все. Планирование операции будет не отстраненно-теоретическим, а самым что ни на есть прикладным, то есть полевым.

Гринько не успел осознать всей угрозы, скрытой в последней фразе, потому продолжал с глуповатым видом улыбаться.

— Я не совсем понимаю, Генрих Станиславович…

— Как? — Генерал делано удивился. — Такой умный, такой талантливый и не понимаешь? Тогда распахни пошире уши! — Голос Вольфа внезапно переменился, из него исчезли елейные нотки, а их место занял режущий металл. — Лично мной собрана разведгруппа, состоящая исключительно из доверенных лиц. Тебе сказочно повезло попасть в круг этих людей. Задача группы: проникнуть за внешний периметр Пояса Щорса. Пробраться в Большое Метро. Наладить контакт с нашими старыми союзниками на западных станциях. Договориться с ними о том, чтобы они встали под наши знамена. Потому что нам нужны преданные солдаты — в случае, если придется… Если придется напомнить Краснову, где его место.

— Так значит, товарищу Краснову…

— Товарищ Краснов должен ни слухом, ни духом о нашей операции! — рявкнул генерал. — Экспансия и покорение города будет осуществляться силами Бункера и наших союзников с западных станций! Точка! И ты отправишься через пояс Щорса, чтобы обеспечить выполнение операции! Командует лейтенант Никитина.

— Но… но… — до парня, кажется, только дошел смысл генеральского приказа, — я же не сталкер! И не солдат! Я н-не могу на поверхность… Как же улица Щорса? Он же непроходимая!

Вольф снова оскалился улыбке:

— Вот мы и подошли к сути. Головастик, или, если тебе угодно, мозг группы, отвечает за навигацию. Помнишь такое древнее слово? Правильно, за прокладку безопасного маршрута. У тебя есть целые сутки для подготовки плюс неограниченный доступ к архивам. Дерзай, молодежь!

— Генрих Станиславович! — почти вскричал Гринько. — Но я предполагал, что мы форсируем Пояс на вертолете Краснова, а не…

Нервы в очередной раз подвели старого военного, и он заорал не своим голосом:

— Какой, на хрен, вертолет, какой, на хрен, Краснов?! Ты, мозг на палочке, головой вообще, что ли, не думаешь?! Валя, кого ты мне в аналитики подсунул? Откуда вообще такие дауны берутся?! — Подскочив к бледному, как смерть, Славику, Вольф грозно прорычал: — Думай, башка чугунная, что несешь!

— Я в-все понял, Г-генрих С-станиславович! Операция тайная, Краснов и его люди не должны ничего знать, — выпалил теряющий остатки самообладания и сил аналитик.

— Ма-ла-дец, — шепотом, по слогам, произнес генерал и извлек из кобуры пистолет. По телу молодого человека прошла судорога, а когда холодный ствол коснулся виска, из глаз брызнули слезы.

— П-пожалуйста, н-не н-надо, Генрих С-станиславович! П-пожа-луйста…

Старик плавно взвел курок и плотоядно ухмыльнулся:

— Я смотрю, ты в случае опасности ловчее соображать начинаешь? Хочешь, прикажу всегда тебя под прицелом держать? — Вольф цедил каждое слово, почти прижавшись к уху несчастного аналитика. — Тебя бодрит холод металла, приставленного к виску, да? Хочешь почувствовать дыхание железа? Не бойся, только кивни.

Указательный палец генерала лег на курок и очень осторожно, буквально на миллиметр вдавил его.

— Слышишь, как бьется стальное сердце? Не надо обманывать старика, ты слышишь. Оно сейчас замерло в ожидании, в предвкушении! Оно жаждет собрать смертельный урожай, нужно только нажать немного сильнее.

Палец на спусковом крючке сдвинулся еще чуть-чуть.

— Ты чувствуешь, Славик? Чувствуешь его голод? Его нетерпение? Его дрожь? А ведь оружие нельзя мучить голодом, нельзя испытывать его терпение слишком долго! Хотя откуда тебе, штатскому, знать о таком? А вот я — человек военный, мы с оружием одной крови, у нас сердце бьется в такт. Ты должен меня понять и простить. — И генерал вжал курок до упора. Раздался щелчок, показавшийся Гринько оглушительным. Спустя мгновение молодой аналитик рухнул в обморок.

— Баба. Тряпка и баба, — презрительно заключил Вольф, убирая в кобуру незаряженный пистолет.

— А ты — старый идиот! — не выдержал Валентин Пантелеевич. — Все тешишь себя мыслями, что на западных станциях еще кто-то жив? Веришь, что помнят тебя? Что ждут? Что ты свистнешь — а они сразу и примчатся?

— Верю, — твердо сказал Вольф. — Ждут и помнят. Меня, Валентин, забыть не получится.

Гринько дернулся и тихонько застонал.

— Костик, где мы? И куда мы идем? — разорвал затянувшуюся тишину негромкий, почему-то охрипший голос Ивана.

Живчик ответил не сразу, а ответив, говорил медленно, будто подбирая слова:

— Что случилось после нападения Князя, мне неизвестно — попросту отрубился. Я не знаю, как мы оказались у Дядюшки этого несчастного, — он сказал, что отбил нас у гиганта, но так ли это на самом деле… Да и не важно, по большому счету. Главное, что местонахождение его обиталища — один сплошной секрет, поэтому куда мы движемся — тоже непонятно. Еще и компас сошел с ума — стрелка тупо наматывает круги вокруг оси.

Иван никак не отреагировал на услышанное, вновь погрузившись в изматывающее молчание.

Косте безумно хотелось сказать что-нибудь ободряющее, внушающее оптимизм, хотя бы и самую отъявленную ложь или бессмыслицу, лишь бы избежать гнетущей, давящей на сознание тишины. Однако Ваня внезапно заговорил первым:

— Знаешь, я много думал в последнее время над твоими словами… Что мы навсегда заперты в аду, и единственный путь — все ниже и ниже.

Федотов попытался вспомнить подробности той безрадостной беседы, которая, как сейчас оказалось, происходила чуть не в земном раю — на свободной и по-своему счастливой Ботанической. Но подробности разговора упорно ускользали из памяти, слишком уж абстрактной и отвлеченной была его тема.

— Живчик, а что находится ниже ада?

Костя замялся, не ожидая подобного интереса:

— Ну… насколько я помню, в Библии есть указание, что нижним пределом является Геенна огненная.

— И что там?

— Там? Там уже ничего, только огонь… Душам остается лишь гореть в этом вечном огне, без надежды на прощение и вознесение.

— А мы?

— Что мы? — не понял Федотов.

Мрачный, совершенно неуместный сейчас диалог начинал раздражать его, но предаваться в тишине собственным безрадостным мыслям было намного хуже.

— У нас… есть надежда?

Костя подавил порыв ляпнуть бездумные «да», «конечно», «а как же иначе?». На что лично он, Федотов Константин, надеется? Куда стремится? Что ждет от будущего, когда все прошлое — любимое, дорогое прошлое — полыхает погребальным костром? Когда за спиной лишь пустота, да и в сердце тоже, а ведет его лишь элементарный инстинкт самосохранения? Глупый и лживый ответ. Что тогда? Ответственность за жизнь друга? Стоит ли себя идеализировать…

— Нет у нас никакой надежды, Ванька. Одно упрямство, жажда мести и крови. Злоба и ярость. Лютая злоба и отчаянная ярость.

Иван задумался, а затем без всякого выражения произнес:

— Завидую я тебе. Потому что сам не ощущаю ни-че-го. Одного хочу, чтобы быстрее все закончилось. Без разницы, как, лишь бы поскорее.

Живчик с трудом сдержал стон. «Бедный парень, разве он заслужил такое…» Костя пытался представить, каково это — лишиться всего в жизни, ослепнуть и остаться запертым в клетке из боли и невыносимой памяти. Он не осуждал друга за слабость — разве самому удалось бы не сломаться? Но вслух сказал:

— Не надо так, Ваня. Разве Светик хотела бы видеть тебя таким? А что сказал бы дед? Он от рака умирал, мучился жутко, а тебя, да и всех нас, кто его любил, успокаивал, к мужеству призывал! Разве мы теперь вправе… Мы покуда живы, и жизнь свою так просто не отдадим. Так что заканчивай ты с этими пораженческими настроениями.

Но Мальгин, казалось, его не слышал.

— Впереди что-то очень-очень плохое, — прошептал он. — Темное. Ждущее. Голодное.

Повязка на глазах Ивана вновь намокла и побагровела, а по щекам заструились тоненькие кровавые ручейки.

Живчик выругался про себя, извлек из вещмешка кусочек ткани и энергичными, злыми движениями быстро протер лицо товарища, при этом приговаривая:

— Все они тут ненасытные и совсем не светлые. Прорвемся, дозорный! Нет у нас с тобой другого выхода…

Живчик так и не понял, как Ивану удалось уклониться от языка сказочной рептилии, но смертоносное жало пронзило пустоту, даже не зацепив никого из людей. А через мгновение мальчишка… исчез! Только что бежал, тащя за собой нещадно обдирающего колени Федотова, и вдруг пропал, растворился в темноте.

Не успел Костя ахнуть от удивления, как Ванька, никогда особо не отличавшийся силой, высунувшись из неприметного лаза в стене, резко подхватил его и выдернул из-под удара вновь атаковавшего языка.

Живчик ошалело вертел головой, силясь разглядеть, где он находится, и понять, как им удалось спастись. Фонарик выхватывал лишь небольшой кусок низко нависающего потолка и на невысказанный вопрос ответа не давал. Однако змея бесилась где-то совсем рядом, отыскивая внезапно исчезнувших жертв, а значит, расслабляться не стоило. Костя вскочил на ноги и тут же споткнулся обо что-то мягкое. На полу, прислонившись к стенке, сидел Мальгин. Иван никак не отреагировал на неловкость Живчика — потратив уйму сил на безумный спурт, он потерял сознание. Все лицо его было бурым от крови, и промокшая насквозь повязка терялась на страшном фоне.

— Ванька, очнись! Ванечка! — Пытаясь растолкать товарища, Федотов понял, что звуки за спиной стихли, и наступала полнейшая, могильная тишина, та, что страшнее любого шума. Живчик крутанулся на сто восемьдесят градусов и, быстро стабилизировав руками трясущийся фонарик, навел его в темноту перед собой. Проделав короткий путь всего лишь в пару метров, луч уперся в нечто блестящее, отражающее свет, словно зеркало… Огромный блюдцеобразный глаз змея!

Чудище победно взревело, и глаз исчез из ярко очерченного фонарем круга, сменившись клыкастой пастью. Упругий и тяжелый, словно стенобитный таран, язык врезался в грудь Живчика и отбросил того далеко назад, сильно приложив о землю. Моля самого себя не потерять сознание от боли, тот тяжело поднялся, шатаясь, подхватил Ивана и проволок несколько метров, прежде чем змей поразил его вновь. Второй удар отправил Костю в нокаут.

Боль увела его по ту сторону сознания, но она же и вернула. Возвращение получилось страшным. Живчику казалось, что все его кости не просто сломаны, а перемолоты в пыль, грудная клетка, превращенная в сплошной клубок нервных окончаний, словно побывала под многотонным прессом, сплющилась, не давая легким дышать, а сердцу биться. Каждый вдох или выдох сопровождался оглушительной, нечеловеческой мукой. Даже стоны и мольбы о помощи застревали в горле, не в силах преодолеть болевой барьер. Сквозь мутную, кровавую пелену, окутавшую слезящиеся глаза, мелькал призрачный, расплывчатый силуэт. До Кости доносился чей-то очень знакомый голос, он спрашивал, просил, кричал и даже угрожал, но слова терялись в тумане, разбивались на звуки и превращались в протяжную, вибрирующую тишину. А потом в плечо вошло длинное, тонкое жало, и мир покачнулся в последний раз, чтобы через мгновенье исчезнуть окончательно.

Первым в себя пришел Терентьев.

— Пошли! — не терпящим возражений голосом приказал он.

— Куда?! — тут же вскинулась Никитина. — Здесь отличная огневая точка, оба прохода идеально простреливаются. Мы можем долго…

— Не можем, — зло перебил старик и быстрым шагом направился к книжному шкафу, бурча под нос: «Бабы — они и есть бабы!»

— Генрих, — Терентьев обернулся, демонстративно не глядя на амазонку, — хотел я тебе перед смертью маленький секретик своего бывшего кабинета раскрыть, вот сегодня самый, что ни на есть удобный случай подвернулся.

Валентин Пантелеевич раскрыл стеклянные створки шкафа и принял совершенно неподобающую для ситуации и своего преклонного возраста позу. Широко раскинув руки, он поднял правую ногу и, отчаянно шатаясь на единственной опоре, навалился на книги таким образом, что руки его вдавили книги на верхней полке, а колено уперлось в корешок какого-то широченного фолианта на нижней. За стенкой раздался приглушенный металлический лязг и отчетливый вой сервопривода. Шкаф задрожал, потом резко дернулся, словно преодолевая значительное сопротивление, и с шумом отъехал на несколько десятков сантиметров вбок, обнажая узкий темный проход.

— Ну, это просто подло! — со смехом вскричал Вольф, первым бросаясь во тьму. — Я же все книги перебрал-передергал, но чтобы сразу три, да еще и цаплей…

Когда вся компания оказалась за пределами кабинета, а дверь в тайник вернулась на законное место, Генрих Станиславович укоризненно погрозил старому наставнику пальцем:

— Хотел я в коньячок слабительного подмешать, чтобы неизвестного расхитителя алкоголя наконец наказать, но, на твое счастье, наш нечистый на руку врач все запасы давно распродал. Да и пожалел я престарелого друга-выпивоху.

Терентьев виновато, хоть и несколько театрально потупился:

— Грешен… Каюсь. Осознаю. Исправлюсь. Считай это платой за аренду некогда моего «царственного» кабинета.

— Ну а папочку мою с материалами по Первой войне и о Хранилище зачем умыкнул?

Валентин Пантелеевич энергично замотал головой:

— Нечего на заслуженных пенсионеров напраслину возводить, чего не брал, того не…

Никитина наконец не выдержала и заторопила препирающихся стариков:

— Нужно уходить, как можно быстрей!

Терентьев посмотрел на молодую поспешницу и пробурчал:

— Помнится, минуту назад кто-то предлагал героически отстреливаться до последнего патрона… Никакого уважения и благодарности от недорослей!

Вольф, меж тем, прислушивался к своим ощущениям. То, чего он опасался и со страхом ждал многие годы, свершилось. «Акелла промахнулся» и тут же был свергнут молодым и удачливым «волкодавом». Наверняка в эти минуты по его — теперь уже тоже бывшему — кабинету рыскают вооруженные «красновцы», засовывая любопытные носы в каждую щелочку. И все равно, горечи не было. Равно как и ярости, бешенства или разочарования. То, что он поймал за руку воровавшего коньяк Валентина, подарило гораздо больше эмоций, нежели вооруженный переворот, устроенный залетным варягом.

Неужели он вдруг перегорел? Так долго цеплялся за власть, а под конец сдулся, сдался без боя? Нет, генерал слишком привык оставлять последнее слово за собой, да и поздновато меняться. Он пока не представлял, что будет делать через десять минут, куда поведет свою куцую, нелепую группу, состоящую из двух стариков и юной девицы. Знал только одно: пока Генрих Вольф жив, бороться он не перестанет. Не на того товарищ Краснов напал…

Терентьев пообещал, что доставит их в схрон с оружием и экипировкой, а затем покажет путь на поверхность. На этом ближайшие жизненные планы генерала заканчивались. Что делать на враждебной поверхности? Куда податься в новом, совершенно изменившемся за пятнадцать лет мире? Но даже в безнадежной ситуации надо закончить то, что другим оказалось не под силу…

— Катя, — позвал Генрих Станиславович воительницу, идущую замыкавшей: узкий коридорчик позволял перемещаться исключительно колонной по одному.

— Слушаю, товарищ генерал! — Взволнованная девушка уже пришла в себя и вернулась к уставной форме обращения к старшим по званию. Вольф отметил этот факт с удовлетворением и про себя похвалил смышленую и обычно выдержанную девчонку.

— Товарищ лейтенант, находится ли кто-нибудь из наших людей на поверхности?

— Вверенная мне разведгруппа сейчас отрабатывает на земле программу прорыва через зону повышенной радиоактивной опасности. Расчетное время возвращения группы с тренировки — около полутора часов. Если мы уложимся в это время…

— Молодец, — одобрительно кивнул генерал, и девчонка довольно зарделась.

Дорога во тьме казалась нескончаемой. Здесь не было метров, минут и секунд — все превратилось в бессмысленное движение без цели и причины, без начала и конца. Даже мысли, метавшиеся в страхе, замерли и лишь безвольно отсчитывали шаги, навевая благословенную дрему.

— Ваня, я больше не могу. Мы черт знает сколько времени без сна. Давай сделаем привал.

— Здесь нельзя спать, — упрямо, раз за разом, повторял дозорный. — Ты можешь не проснуться.

Но однажды, когда миновали тысячи лет, а за спиной остались миллионы километров, Иван ничего не ответил, и обессиленный Костя повалился на землю, заснув прежде, чем достиг пола.

Самые важные человеческие чувства, зрение и слух, исчезли. Растворились в ночи, бросив ослепшего и оглохшего калеку Ивана на произвол злой судьбы.

Он хотел закричать и не мог: язык не слушался. Неведомый голос выполнил свои обещания: мидзару, кикадзару, ивадзару. Не вижу, не слышу, не говорю. Причудливые, странные слова наконец-то обрели смысл. Однако плата за его обретение оказалась чрезмерной. Поколебавшись с секунду, дозорный осторожно приподнял ногу и сделал шаг. Тело, лишенное почти всех чувств, оставалось покорным — конечности безропотно выполняли все команды, а сам он двигался. Неизвестно куда и зачем, но двигался!

Эйфория, порожденная маленькой победой, неважно, над кем или чем, быстро сошла на нет, сменившись… клаустрофобией. Некогда огромный мир сузился до куцего осязания и обоняния. Во Вселенной, существующей лишь на ощупь, было тесно и неуютно. Запустение, отсутствие жизни, мертвенный покой — даже запахи ощущались лишь полунамеками. «Я» Мальгина стало иным. Оно определялось одним лишь движением без смысла и направления, а боль в усталых мышцах служила одновременно подтверждением бытия, напоминанием о «присутствии» среди живых и наградой за продолжение бесконечной борьбы. Идти, переставлять ноги, шаг за шагом, не останавливаться, идти! Левая рука Ивана уперлась во что-то влажное, склизкое, податливо-упругое. Дозорный в испуге отпрянул, но кончики его пальцев сохранили мерзкое ощущение от контакта с чем-то запретным и ужасным. В сознании закрутились всевозможные образы, порожденные только что полученным тактильным опытом. Мозг судорожно анализировал, сравнивал, подбирал единственно правильный ответ на незаданный вопрос. Когда Мальгин уже был готов понять и принять знание о том незримом, к чему он помимо своей воли прикоснулся, кто-то осторожно обхватил его правую руку и увлек за собой. И Ваня, к своему собственному безмерному удивлению, безропотно и доверчиво последовал вслед за ним.

Тепло человеческих рук… После холодной, тошнотворной слизи оно успокаивало, внушало доверие. Ивану просто хотелось идти вслед тому, кто вел его, аккуратно, но крепко сжимая ладонь. Ни о чем не думать, забыть обо всем, только идти…

В голове зазвучал тревожный звоночек: столь нагло и упорно внушаемая слепая вера заставила насторожиться и прийти в себя. Обманчивая, коварная нега, влекущая юношу в неведомые дали, пропала без следа — Мальгин попытался вырвать руку из чужого захвата, но ладонь уже была пуста, и его кулак сжался, не встретив ни малейшего сопротивления. Зато мощный толчок в спину заставил дозорного пролететь несколько метров. Чудом не завалившись лицом вперед, Иван со всей возможной скоростью развернулся и принялся наносить слепые удары по невидимому противнику. Ни один из них не достиг цели, зато последовал еще один толчок, теперь уже в грудь, далеко отбросивший беспомощного человека. А за ним — еще и еще. Целый град следующих друг за другом тычков загонял растерянного и более не способного к защите юношу все дальше и дальше. Каждую секунду Мальгин ожидал неизбежной встречи со стенкой, но вместо этого его ноги запнулись о выступ на земле, и Ваня, как подкошенный, рухнул наземь, весьма болезненно приложившись спиной о бетонный пол. Однако вместе с жуткой болью вернулись и некоторые чувства — теперь он отчетливо различал шелест скользящего невдалеке грузного тела. Что-то невыразимо ужасное, источающее невообразимые миазмы, с причмокиванием и утробным урчанием приближалось к нему. Услышал он и отчаянный, оглушительный крик:

«Вставай, беги!»

Забыв о боли, Иван вскочил и тут же получил новый толчок в грудную клетку:

«Шевелись, нам туда!»

Куда «туда», выяснить не удалось — его вновь схватили за руку и, развернув на сто восемьдесят градусов, потащили за собой. Дозорный больше и не думал сопротивляться — преследующее его слизистое нечто не оставляло никакого выбора.

Бегство прекратилось так же внезапно, как и началось. Безвестный спаситель резко остановился и с облегчением выдохнул:

«Все… прошли!»

Иван узнал голос говорившего — это он обещал провести дозорного через Бажовскую костницу. Только раньше голос казался бестелесным и бесполым, а сейчас ласкал слух красивым женским сопрано.

— А ты, Ванечка, молодец… я рада, что не ошиблась в тебе.

«Откуда она знает мое имя?!!» — немедленно встрепенулся с трудом приходящий в себя юноша.

— Иван Мальгин, не порти первого положительного впечатления от личной встречи! — засмеялась женщина.

— Но откуда…

— Значит, слышать голоса в своей голове, это в порядке вещей, а предположить, что они могут из этой самой головы информацию черпать, уже нечто из ряда вон выходящее? — Собеседница открыто потешалась над ничего не понимающим Иваном. Впрочем, злобы в ее словах он не почувствовал.

— Кто ты? — Дозорному отчаянно хотелось увидеть эту странную женщину, но зрение никак не возвращалось. Ее мелодичный, текучий, чуть насмешливый голосок очаровывал, заставляя фантазировать, насколько прекрасна может быть его обладательница.

— Ну-ка, ну-ка, особо воображению волю не давай, — читая его мысли, хохотнула «невидимка», явно пребывающая в отличном настроении. — Я, конечно, ничего так на вид, грех жаловаться, но и лишнего выдумывать не стоит. А то, если разочаруешься, когда глаза прозреют, я их обратно и выцарапаю, чтобы неповадно было девушек обижать!

Вся накопленная за последние страшные дни и бесконечные часы тяжесть рухнула с усталых плеч Ивана, и он засмеялся вместе с этой — наверняка очень симпатичной — хохотушкой. В ответ она обняла его и нежно потрепала по растрепанным волосам:

— Не буду врать, что все позади, но пока отдыхай. Ты заслужил…

Иван видел Ботаническую — безмятежную, свободную, счастливую. Там его ждали дед и Светик. Завидев внука, дедушка радостно замахал рукой, а девушка с криком бросилась навстречу.

Сон! Прекрасный сон, вместивший в себя все лучшее, что когда-то было у простого дозорного с самой лучшей на свете станции. Вот бы не просыпаться, навсегда остаться здесь, среди любимых…

Из дальнего туннеля раздался приглушенный, но явственно слышимый шелест. Что-то приближалось — огромное, смертельно опасное, ненасытное. Хлюпая, на станцию полилась зловонная жижа, а из темноты возникла склизкая…

— Проснись! Проснись, говорю! — Кто-то энергично тряс Ивана за плечи. Сбрасывая остатки сна, дозорный ошалело крутил тяжелой от увиденного кошмара головой.

— Ч-что?

— Ну и проняла тебя эта страшилка! Как говорят сталкеры, по самый костный мозг. — Черты сокрушавшейся женщины до сих пор оставались невидимыми, но силуэт ее тела, оказавшегося довольно миниатюрным, пусть и слабо, но различался. Значит, зрение возвращалось!

— Я тебя почти вижу, — кончиками губ улыбнулся Иван.

— Верну я тебе скоро твои драгоценные глазки, не переживай. Вот чудищем своим мерзопакостным грезить перестанешь, и сразу прозреешь.

— Не понимаю, — честно признался Мальгин.

— Ничего удивительного. Это же я тебя как облупленного знаю, а ты пока — словно ежик в тумане. Но это дело поправимое: спрашивай, отпираться и юлить не буду.

В голове Ивана роилась целая куча вопросов, причем хотелось узнать все и сразу, но приходилось расставлять приоритеты. На первом месте оказалось зрение и препятствующее его возвращению «мерзопакостное чудовище».

Женщина задумчиво вздохнула, собираясь с мыслями.

— Хмм… Ну, на самом деле, никакого нет чудища, — вздох повторился. — Ты какую версию хочешь услышать, банальную или красивую?

Уставший от загадок юноша без колебаний выбрал банальную.

— Тогда все просто. Бажовская костница — это ментальная аномалия. Могучая и гиблая… Народу здесь полегло — не счесть. А скольким еще дурачкам отважным предстоит буйну головушку сложить, даже думать не хочу. Костница извлекает из подсознания пробивающихся сюда смельчаков их самые потаенные, запретные страхи, а затем проецирует на органы чувств… Я понятно излагаю?

Иван отрицательно покачал головой.

— Ну, смотри, вот ты — очень сильно боишься слизняков. Даже не боишься, а прямо-таки истерически трясешься от одного их вида и впадаешь в глубокий транс. Аномалия тебе такую пакость и подсунула. Только в размерах увеличила, антуражу понагнала да хищным нравом наделила. Скажи спасибо, что я тебе зрение и слух отключила, иначе бы давно с инфарктом лежал и к прочим скелетикам потихоньку присоединялся. Так яснее?

Поморщившись от упоминания о ненавистных слизняках, Ваня неопределенно пожал плечами:

— Но я даже понять не успел…

Женщина перебила:

— А если бы успел, то все, кранты! Аллес гемахт, гитлер капут!

Непонятную фразу дозорный предпочел пропустить мимо ушей. Ему вообще не очень нравилась манера собеседницы выражаться. Как-то не очень все это шло красивому и мелодичному голосу.

— Скажи, пожалуйста, какие мы нежные! — огрызнулась разозлившаяся собеседница, в очередной раз прочитав не предназначенные для нее мысли. — Выражаюсь, как умею. Меня, сироту уралмашевскую, сталкеры с малолетства растили… Сталкершей я жила, сталкершей и…

Поняв, что сболтнула лишнего, она мгновенно напустилась на Ивана:

— И вообще, чего ты все время отвлекаешься?! Хотел слушать — слушай! Костница живых через себя пропускать не привыкла. Гадостное место, что тут скажешь… Так вот, обломавшись с защищенным мной зрением и слухом, она стала давить на осязание, а с ним я не работаю, не моя это специализация. И ведь почти, сука такая, продавила. Ты уже в двух шагах был от догадки, чего там руками нашелудил. Если бы сообразил, то со страху немедленно Кондратию пред светлые очи бы и представился. Я тебя гипнозом попробовала оттуда вытянуть, но ты взбрыкнул очень не вовремя… Молодец, конечно, что грубое вмешательство в сознание прочувствовал, но на тонкое да изящное никак не поспевала. Пришлось пинками и тычками из костницы выпроваживать — не до манерностей было. Так что извиняй, чем богаты…

Мальгин лихорадочно обдумывал услышанное:

— А ты аномалию, получается, не боишься?

В голосе женщины послышалась неожиданная горечь:

— У меня все страшное в жизни уже произошло… да и в смерти тоже. Нечем больше пугать… Давай про меня пока не будем, ладно?

— Ладно. — Иван спорить не стал, слишком уж глубокой и явственной звучала ее боль. — Кстати, я ведь до сих пор даже имени твоего не знаю, глупо как-то.

— Ха! — Настроение собеседницы мгновенно переменилось. — По имени меня только любимый-ненаглядный называл… Другие же все больше Хозяйкой величали. Хозяйкой медной горы, если полностью.

Перед затуманившимся взором Ивана промелькнули давние, крепко забытые воспоминания — дед с толстой книгой в руках, а на коленях у него маленький Ваня, единственный и обожаемый внук. Малыш водил по обложке крохотным пальчиком, повторяя вслед за взрослым: «Па-вел Пет-ро-вич Ба-жов. Ска-зы».

— Ты опять мне на сознание давишь? — догадался юноша. — Так я всякие «Малахитовые шкатулки» да «Каменные цветки» с детства терпеть не мог, потому что не понимал никогда.

— Ну и дурак! — похоже всерьез обиделась Хозяйка. Дальше шли молча. Наконец Ваня устал бороться с мучительным любопытством:

— Почему Хозяйка-то?

— Потому что Бажова, в отличие от глупышей всяких, взахлеб читала, это раз. Живу, если можно так сказать, вблизи станции Бажовская, это два. Во владениях моих, помимо прочих богатств химических, целые горы меди сокрыты, это три. — И, немного поколебавшись, добавила: — А может, никакой меди и нет вовсе… не сильна я в горном деле. Просто тот сталкер, что мне за батю был, покуда на Эльмаше однажды не сгинул, всегда свою дочу приемную красиво так звал, витиевато — Медной горы хозяйкой. Не помню… не знаю, за что. Но вот так с детства и повелось.

Маркус широко размахнулся и уже было, кинул зеркало в стену, но огромным усилием воли остановил занесенную для броска руку.

«Ты еще истерику устрой», — отругал он себя и крепче сжал зеркало, предусмотрительно держа его тыльной к себе стороной. Стоит развернуть проклятую стекляшку, и от праведного гнева ее не спасет уже ничто.

Конечно, старое, треснувшее в нескольких местах зеркальце ни в чем не виновато. Настоящий виновник страшных метаморфоз, случившихся с отражением Маркуса, в эти минуты спокойно разгуливает по поверхности и наверняка тихо или не очень радуется своему меткому выстрелу.

«Однако рано ты, безвестная тварь, радуешься. Маркуса так просто не возьмешь! Можно неловкой пулей разрыхлить ему половину лица, вырвать часть щеки, раздробить зубы, но ни одному сосунку не переиграть Тевтона в честном бою».

Рука само собой развернула зеркало. Если правильно повернуть голову, то отразится эффектная, породистая физиономия: блондина — дамского угодника, любимца всех девушек и женщин, настоящего красавца. Но стоит чуть не угадать с ракурсом, и станет видна чудовищная половина… Как мрачно пошутил Краснов, «Боюсь, до свадьбы такое не заживет». Впрочем, стоит ли себя обманывать? Такое не заживет никогда. Алексей Александрович, конечно, намекал, мол, у них там «пластику» могут сделать: и техника есть, и спецы остались, нужно лишь побыстрее закончить операцию в Ебурге, и тогда он заберет Маркуса с собой…

Верить в сказки Маркус не привык, но на этот раз реальность обошлась с ним чересчур сурово, чтобы можно было на корню отсечь саму возможность фантастического исцеления. Пусть маленькая, крохотная надежда живет где-нибудь в дальних закоулках души, авось и правда по-человечески залатают да подшлифуют… Только бы не видеть уродливого монстра в каждом отражении.

А пока — железная маска на пол-лица, довольно ладно и умело изготовленная кем-то из местных умельцев. Из зеркала за Маркусом неотрывно следили горящие, налитые кровью глаза, выглядывающие из-под ниспадающей пряди ухоженных светлых волос. Вся остальная часть лица была плотно укрыта стальными наборными пластинами, по форме напоминающими нижнюю часть рыцарского забрала. Надо признаться, выглядит не так уж плохо, даже, э-э-э, брутально. Милые дамы будут сражены преображенным Тевтоном. Они любят таинственность и мрачную обреченность, и они получат ее. Но сначала — работа. Слишком много времени оставлено в больничной палате, слишком много ненужных эмоций пережито в этих стенах.

Рыжеволосая девушка в зеленом старинном платье и погруженный в себя юноша в мешковатом костюме радзащиты медленно шли подземными туннелями. Они не разговаривали и вряд ли помнили о существовании друг друга — слишком далеко витали их мысли, слишком о разных вещах они думали и вспоминали.

Захоти Хозяйка проникнуть в сознание своего спутника, ей бы, как обычно, это не составило особого труда, но она опять была на Волгоградской, вновь и вновь переживая события давно минувших лет. И Ване, который первым пришел в себя, удалось застать ее врасплох.

— Ты не рассказала про дедушку.

— Ч-что? А, ну да, ну да. — Казалось, девушка неохотно возвращалась к реальности. — Твой дед был незаурядным человеком. Умным, образованным, интеллигентным, хотя таких даже в нашем скудном Метро довольно много. А вот действительно необычных — по пальцам пересчитать. Так вот, Александр Евгеньевич Мальгин был особенным, исключительным. Он умел видеть суть вещей и событий, разбираться в людях и их помыслах, а самое главное — пытался, причем весьма успешно, влиять на суть вещей, на события, на людей и их помыслы.

— Аня, ну почему ты всегда говоришь загадками?

— Потому что кто-то вечно куда-то торопится и совершенно не умеет слушать! — Хозяйка выглядела разозленной. — Вот в чем твой дед не преуспел, так это в воспитании у внука усидчивости и внимания. Видать, жалел непутевого и мало помогал ремнем!

— Молчу, молчу. — Иван принял игру девушки и придал себе сосредоточенный и даже немного покаянный вид.

— Вот так-то лучше. — Хозяйка наконец оценила рвение юноши. — Продолжаем. Ты знаешь, кто был автором идеи бескровного захвата Чкаловской? Изначально отец Живчика готовился устроить там настоящую мясорубку, а Мальгин смог выйти на чкаловского инженера и за определенное вознаграждение уговорил того испортить все питьевые фильтры на станции. Чкалы сдались без боя, да еще и были благодарны за чудесное, очень и очень своевременное спасение от жажды и отравления зараженной водой. А кто сомневался в искренности намерений великодушной соседки-Ботаники и пытался сопротивляться установлению дружески-покорных отношений, тот скоропостижно умирал или бесследно исчезал.

— Ты врешь! Это все ложь! — Иван заорал так, что испугался собственного оглушительного крика. — Добрее деда никого на свете не было и нет!

Хозяйка делано удивилась:

— А кто обвиняет его в злобе? Установление контроля над более слабой станцией диктовалось сложившейся на то время обстановкой — политические игрища шли по всему Большому Метро. Борьба за сферы влияния развернулась повсеместно: экспансионисты с Динамо рвались к власти и захвату всей старой ветки и ее новых «отростков». Ты бы знал, как ловко динамовская верхушка взяла все Уралмашевское направление… Правда, могущественная Площадь, тоже успевшая неплохо укрупниться и укрепиться, зубы ей пообломала и заставила поумерить аппетиты. Твой дед все процессы отслеживал и прекрасно понимал, что Ботанику до поры до времени спасает только удаленное географическое положение. Но уж больно сладким и притягательным для всех был «Дирижабль», да и весь богатый микрорайон. Александр Евгеньевич сыграл на опережение. Голодная и ободранная Чкаловская только и ждала, когда кто-нибудь приберет ее к рукам, что твой дед виртуозно и проделал, не пролив ни капли крови, если не считать насмерть отравившихся. Чкале предназначалась роль буфера, приграничной зоны между Большим Метро и зажиточной Ботанической. Отсюда у ваших соседей якобы сам собой родился культ силы, кодекс воина, самоорганизовались сталкерские отряды и прочие военизированные подразделения — их готовили на убой в случае отражения крупномасштабной агрессии. Конечно, с точки зрения несчастных чкаловцев Мальгин — манипулятор и расчетливый садист, зато для ботаников, тех, кто действительно был в курсе его настоящей роли в общественной жизни станции, — спаситель и отец нации.

Девушка прервалась, переводя дух:

— Что ты так на меня смотришь? Дурилка, это все взято из твоей памяти. Разве обычной сталкерше под силу такое придумать? Ты явно переоцениваешь мои умственные способности, я и половину слов-то подобных до недавнего времени не знала…

Видя недоверие Ивана, она продолжила:

— Дед повсюду таскал тебя с собой, ты присутствовал на куче самых разных переговоров и собраний просто потому, что он боялся оставить любимого внука хоть на минуту без присмотра, вообще не доверял тебя никому. Пока взрослые определяли судьбы мира, маленький Ванечка игрался своими нехитрыми игрушками… Вань, ну что мне толку врать? Хочешь, я назову твоих солдатиков поименно? Корнета и Игната, естественно, исключаю, ими вся детвора болела, а вот одноногий ковбой Йохан Морган? Разве такое кому-то еще под силу придумать?

Юноша смутился и побледнел — из уст девушки позывной самого главного его Героя звучал до ужаса нелепо, комично и даже кощунственно.

— Так что твой дед никакой не злодей, — заключили Хозяйка. — Вот о чем я талдычу уже битых полчаса. Покуда он жив был, Чкаловская даже рыпнуться не смела, крепко вы их в кулаке держали… Это потом начался разброд и шатание, приведшие к печальному результату. Но это лишь подчеркивает значение сильной и выдающейся личности. Ты должен гордиться, а не возмущаться, как малолетка. Пусть Живчик возмущается, его отец по всем статьям Александру Евгеньевичу проигрывал, хотя тоже далеко не последний был человек.

— Зачем ты это рассказываешь? — В голосе Вани не слышалось ни гордости, ни радости. — Я дедушку запомнил совершенно другим…

— Затем! — рубанула девушка. — Чтоб представлял, о каком человеке пойдет речь!

— Так это еще не все?!

— Пока только прелюдия была. — Хозяйка плотоядно улыбнулась. — Все самое интересное осталось на десерт.

Иван безнадежно махнул рукой:

— Добивай!

Крутящиеся лопасти стоящего на земле вертолета создавали вокруг него настоящую пылевую бурю. Потоки взбесившегося воздуха чуть не сбивали с ног бегущих к винтокрылой машине людей.

Ми-8. Коротко и емко, как все правильное в этой жестокой жизни, — М-16, АК-74, РГД-5… Маркуса искренне восхищала эта железная бескомпромиссная мощь. «Хорошо, когда цель далека настолько, что чувствуешь кончик ствола за тысячу миль от себя». Кто-то из «древних» сказал… Красиво, черт возьми, и очень верно. Знали те люди, что жили до, толк в силе: слова, оружия, размаха. Жаль, что так бесславно кончили…

Цель у Маркуса была предельно ясна и проста.

Найти и уничтожить Вольфа до тех пор, пока старик не успел перебраться через пояс Щорса и первым достичь Большого Метро, где, по слухам, ему хранили лояльность несколько западных станций.

В Большом Метро, понятное дело, бункерские не бывали с самой Войны. Может, бредит старик, и нет никаких больше западных станций. А может, он доберется до туда и поставит под ружье человек двести. Кранты тогда и Маркусу, и Краснову.

Но это так задача, официальная. Старика-генерала Маркус сместить, конечно, давно хотел, но чтобы лично его ненавидеть — нет, такого не было. Вольфа он, скорей, уважал.

Есть и другая цель.

Двое пацанов с захваченной Ботаники, проникшие в Бункер.

А в особенности тот, который своей неловкой пулей разворотил Маркусу его красивое лицо. Который его сделал уродом на всю жизнь.

Этого надо любой ценой отыскать и голыми руками придушить. Обязательно.

Тем паче, что у мелких подонков в руках теперь ценная документация с совершенно секретными сведениями о местонахождении Бункера и другого объекта…

Маркус слышал, как заверещал один из пацанов, когда девке вышибло мозги. Надо было вывесить тело бабенки на «Дирижабле» — он сам бы пришел. Это была его самочка, и тварь бы обязательно явилась за трупиком любимой шлюхи. Тут бы Маркус и повозился с его лицом…

Тевтон горестно вздохнул, натянул на голову массивный шлем с наушниками и махнул рукой пилоту: «Поехали!» Летательный аппарат завибрировал всем «телом», дернулся и тяжело оторвался от земли. Пятнадцать бойцов Бункера и их предводитель впервые в жизни поднимались в небо.

Как назло, всю округу заволокло густым, плотным туманом. Пилоты отчаянно матерились, но ничего поделать не могли. Маркус скрежетал зубами от обиды и злости, однако сквозь белесую пелену, как ни всматривался, не видел ни зги. Только остовы высотных домов выглядывали сквозь дымку, все остальное безнадежно тонуло где-то внизу. Выполнение второстепенных заданий оказалось под большим вопросом.

Блондин еще несколько минут гонял вертолет над районом, сверялся со старой картой, ориентируясь по высоткам и делал в ней какие-то пометки. По всему выходило, что путей для беглецов оставалось не так уж и много. На юго-западе Ботаническая граничила с Вторчерметом, облюбованным ордами мутантов, на юго-востоке находился еще не опустошенный торговый центр «Екатерининский», но его уже тщательно обследовали и взяли под охрану. На запад и восток уходила объездная дорога, идти по которой было чистым безумием: во-первых, до «жилых» кварталов добираться несколько километров, а во-вторых, она уводила в заманчивые, но слишком слабоизученные места, куда без тщательной подготовки соваться, явно не следовало. Оставалось северное направление: улицы 8-го марта и Белинского.

«Вот только Вольф, пронырливая сволочь, самыми очевидными и простыми путями ходить не привык, — рассуждал про себя Маркус. — Ему понятно, что Восьмое марта и Белинка перекроются в первую очередь, а „Екатерининский“ начали шерстить еще по его указанию. Что остается? Юг? Навряд ли, он никуда не ведет, делать там абсолютно нечего. Запад? Пустошь из уничтоженных кварталов, очаги радиации, агрессивная, расплодившаяся фауна. Решится ли? Этот может. Трудная задача, вполне в его духе. Восток? Восток интереснее всего. Идти туда гораздо дольше, но и районы открываются значительно более перспективные — Сибирский тракт выводит к центру города в обход Пояса Щорса; фабрики „Урал“ и „Конфи“, да и концерн „Калина“ толком не разграблены, а значит, генералу будет, где зализать раны, пересидеть „смутное время“ и пополнить припасы. Микрорайон Синие Камни опять же недалеко, он мародерами вообще не тронут…»

Маркус представил дорожную развязку: огромный мост у «Калины», заканчивающийся адской транспортной мешаниной из Объездной дороги, переулка Базовый, Сибирского тракта и улицы Куйбышева. И куда не кинь взгляд, повсюду «клондайк», где обязательно найдется, чем поживиться… Проблем у генерала возникнет ровно две — расстояние в десять километров для современного мира просто огромно, особенно по открытой, простреливаемой отовсюду местности. Это раз, так сказать, меньшее из зол. А вот пройти отрезок восемьсот метров от бывшего пивзавода до Базового — задача нетривиальная, требующая и удачи и смелости. В этом месте трижды проклятый ЦПКиО, рассадник всевозможной живности, пересекает Объездную, по которой выдвинется Вольф. Другого пути нет…

Блондин нахмурил тонкие, ухоженные брови и в задумчивости потер прикрытую противогазом переносицу. «Я бы не пошел, слишком там погано. Но ручаться за Вольфа… Безумный, отчаянный старик. Даже немного обидно, что он оказался по ту сторону баррикад».

Конечно за пятнадцать лет, что они просидели в изоляции, на поверхности многое могло измениться, но, как показывала жизнь, да и весь опыт Маркуса, в лучшую сторону не менялось ничего и никогда. Каждый новый год подводил человечество ближе и ближе к бездне. На этот раз — окончательной.

Итак, решение принято. Блондин тряхнул головой, подошел к пилотам и жестами показал: «Садимся там». Вертолетчики некоторое время отбивались: «Туман, не видно ни черта, можем задеть лопастями…» Оглушительный шум двигателей заглушал все возможное красноречие Маркуса, а потому тот, не тратя слов понапрасну, извлек из кобуры пистолет и продемонстрировал гладкий вороненый ствол одному из спорщиков, для пущей убедительности приставив оружие прямо к визору. Аргумент подействовал — уже через пять минут небесная машина не очень грациозно, зато точно в назначенное место опустила свое огромное железное брюхо. Перекресток улиц Луганская — Кольцовский тракт, идеальная огневая точка для засады. Если Генрих решится идти на восток, мимо он не пройдет…

Поколебавшись, Маркус отрядил на задание восьмерых бойцов. Для одинокого генерала, сопровождаемого от силы парой верных солдат — точного количества никто не знал, слишком быстро происходили события в последние часы, — восьмерка казалась явно избыточной, однако блондин знал реальную цену своим подопечным. Все боеспособные части находились сейчас на оккупированных станциях, и в Бункере оставался самый бесполезный сброд. Именно такие люди и составляли костяк собранной наспех команды Маркуса. Никакие.

«Может, хоть числом возьмут, криворукие да кособокие». — Блондин презрительно сплюнул и, повернувшись к напуганным его выходкой с пистолетом вертолетчикам, скомандовал:

— Летим через Щорса. Направление — станция Уральская.

— Все считали Мальгина глубоко религиозным и верующим человеком, что в условиях оголтелого большевизма казалось простым обывателям рискованным и смелым. Он действительно отличался сильной верой, но слепым фанатиком не являлся никогда и ни в чем. После Армагеддона многие, а то и почти все, в Боге разуверились. Не смогли простить Ему пережитого ужаса, нового, но, по их мнению, незаслуженного изгнания из рая. А Александр Евгеньевич, наоборот, в вере укрепился.

Хозяйка посмотрела на Ваню, но тот лишь непонимающе пожал плечами. Мол, верил и верил, что ж тут такого?

— Как всякий человек, несущий на своих плечах значительную ответственность, он знал, что за некоторые вещи — этих материй я совсем не понимаю — люди обязаны были когда-нибудь заплатить. И они заплатили по полной — своими душами и жизнями. А кто выжил, продолжили нести бремя и долг, даже еще больший, чем прежде. Ведь очень и очень немногим посчастливилось получить второй шанс. Во «вторых шансах» я очень большой специалист, так что понимаю, о чем говорю. Следующий «катарсис», или, что ближе к истине, потоп, станет для оскудевшего человечества последним. Никаких третьих шансов не предусмотрено, на кону стоит все. Есть вещь, о которой твой дед не знал, потому что просто не мог знать. И никто не знает, хотя очень скоро могут узнать абсолютно все, без исключений. Мы на пороге нового Апокалипсиса. Это Мальгин предсказал, пусть и не угадал причину — он ошибочно считал, что вскоре должна взорваться Белоярская атомная станция, которая окончательно похоронит город. Но сам «триггер» не так уж и важен. Главное — Екатеринбург обречен, а уж что его добьет, то дело десятое.

Слова Ани не произвели на Ивана какого-либо впечатления: разговоры о новом конце света велись на Боте постоянно и по популярности уступали лишь обсуждениям пищевого рациона на день. Равнодушие собеседника не укрылось от Хозяйки и, казалось, даже расстроило ее. Впрочем, вида она постаралась не показать.

— Основание моего могильника размывается с двух сторон: изнутри он разъедается токсинами, снаружи — подтачивается подземной рекой. Скоро в мою усыпальницу хлынет вода и разнесет заразу по всему городу, так что не спасут никакие фильтры.

Иван молчал.

— Это все… Когда придет очередь «Белоярки», она лишь сотрясет одну большую братскую могилу. Людей больше не будет. Совсем не будет, понимаешь?

Иван не проронил ни слова.

— Ты что, не слышишь меня?!

Юноша встрепенулся и, недобро глядя на кричащую девушку, раздраженно, выговаривая каждое слово, произнес:

— Думаешь, я буду жалеть о предательской Чкале? Или разоренной, теперь уже чужой Ботанике? А может, о проклятом подземелье, что отобрало у меня и родину, и любимую?! Да мне плевать!

Лицо Хозяйки стало прозрачным, заколебалось, пошло волнистой рябью. Страшная гримаса искривила ее губы в презрительном:

— Что же ты, трусливая тварь, сдаться решил? На память деда плюешь?! Руки на себя, живого, накладываешь? Таким, как ты, конец света не страшен — вы и так дохлые! Я, умирая в саркофаге, задыхаясь, захлебываясь ядовитым дерьмом, всеми забытая, брошенная и преданная, и то ручки кверху не поднимала, слезами от обиды не утиралась. Слышишь, мразь, я, простая уралмашевская девка, никогда не знавшая, что такое семья и родители, не имевшая своего настоящего, единственного дома, боролась! До последнего вздоха боролась, потому-то, может, сейчас здесь и нахожусь и слова напрасные на тебя трачу. Не смогло Небо уберечь мое тело, но душа из объятий смерти вырвалась, презрела все законы вселенной и зубами, когтями, яростью и ненавистью вытащила себя с того света. А ты… ты… ты убирайся! Вали отсюда, слизняк паршивый! Убирайся!!!

Иван остался один. Злые, колкие слова взбешенной Хозяйки Медной а горы растаяли вместе с ней, и вновь перед Ваней лежала лишь бесконечная пустота туннелей. Одинаковых, бессмысленных, ведущих в никуда, Он злился, безумно злился на взбалмошную, психованную Хозяйку. Мысленно спорил с ней, что-то доказывал, начинал кричать вслух, спохватывался и ругал себя.

Было стыдно, ужасно стыдно. Он пытался заглушить стыд и не мог. Это беспощадное чувство давило и жгло, не оставляя в покое ни на секунду.

Преодолевая глупую, но упорно сопротивляющуюся гордыню, он наконец прошептал:

— Аня, извини меня…

И… ничего не произошло.

— Аня, прости меня, я идиот. Тупой, ничего не понимающий идиот.

Тишина. Звенящая, безмолвная.

— Аня, я буду бороться. Ради оставшихся в живых… и ушедших. Ради деда, ради Живчика и его отца, ради Светы и ее смешного братика Тима, ради толстого противного завхоза Василича, ради сварливой поварихи Егоровны, ради отморозка Кирюши… ради всех… — Последние слова сорвавший голос Иван произносил уже про себя, но Хозяйка услышала его и так и улыбнулась одними глазами: «Молодец, вот теперь молодец».

Вольф с размаху опустил тяжелую руку на плечо закованного в радкостюм Гринько и рывком прижал того к себе.

— Вот уж не ждал, Славик, что буду так радоваться твоему появлению.

Молодой человек, даже сквозь противогаз выглядевший опешившим от горячей встречи, аккуратно выбрался из медвежьих объятий Генриха Станиславовича.

— И я… я рад… очень… — промямлил он подрагивающим голоском.

— Ты не ссы, нормально все будет! Всех врагов победим. За то, что старика не предал, сделаю из тебя настоящего мужика с яйцами в штанах и горячим сердцем в груди. Дедушка Генрих верную службу никогда не забывает.

Пламенное обещание произвело на Гринько незабываемое впечатление — теперь его дрожь стала видна невооруженным глазом даже сквозь толстый «защитник».

Можно было выступать. Команда, за исключением юного и до отвращения цивильного «яйцеголового», получилась весьма боевитой, пусть и в большинстве своем бабской: шесть амазонок во главе с Никитой — и видавший виды, но не забывший армейской выручки «старый конь» Генрих. Могло быть и хуже.

Генерал собрал всех в тесный круг и зычно, громко, чтобы дошло до каждого, заявил:

— Мои преданные волчицы… Ну, и волчонок… Меня трудно застать врасплох, поскольку от жизни давно ничего, кроме форс-мажора, не жду, а потому коварство пришлого гада Краснова не удивило. Враг хитер, но я хитрее. Потому путешествовать по нашему несчастному городу мы будем с ветерком и огоньком, как давно уже никому и не снилось. Идем в Большое Метро! Искать старых друзей и напоминать им, что за ними должок… Зададим врагу перца? Сунем ему под хвост…

Последний оборотец своей непечатностью вогнал Славика в краску, зато привычные к армейскому юмору и крепкому матерку амазонки дружно засмеялись: «Сунем, товарищ генерал!»

— Тогда, девочки… кхм… и мальчик, выступаем. Один верный железный друг давно меня заждался.

Где-то сверху и слева раздался странный, неясный гул. Он нарастал, становясь с каждой секундой все отчетливей.

Старый Вольф быстрее всех распознал природу этого звука и закричал, что есть силы:

— Вертолет! Все за мной, быстро! Укрываемся в ближайшем здании!

Возможно, предосторожность была излишней — висящий в нескольких метрах от земли туман надежно скрывал «волчью стаю». Однако на винтокрылом летательном аппарате, явившемся из далекой эпохи До, могли иметься тепловизоры, датчики движения и прочие давно забытые и вышедшие из употребления механизмы. Генрих Станиславович предпочел понапрасну не рисковать.

К своему удивлению, он понял, что все происходящее — свержение, побег, сбор боевой группы и предстоящее большое и без сомнений сложнейшее путешествие неимоверно возбуждает его, призывает к действию, вдохновляет на нечто за давностью лет превратившееся в тлен. Вольф чувствовал себя вновь молодым — тем безбашенным, сумасшедшим Геной, Генри, Хайнрихом, даже Фрицем — в армии у него была куча кличек, — что упивается адреналином, мечтает о горячке боя, рвется только вперед, не оглядываясь и не задумываясь ни о чем. Бешено ныл палец, лежащий на курке автомата, справедливая, кровавая ярость требовала жертву. Как же хотелось вцепиться в горло врагу, разорвать голыми руками пасть страшному мутанту, срезать длинной очередью набегающие полчища падали. Любой: людской, животной мутагенной — без разницы!

«Я жив, — щерясь, сказал Вольф сам себе. — Снова жив».

Первым зданием, куда они попытались вломиться, оказался некогда знаменитый на весь Свердловск и вылупившийся из него Екатеринбург бар «Хлебушко». Будь у команды в запасе хоть пара лишних минут, Генрих бы обязательно вспомнил те вечера, что провел здесь в теплой компании, распивая казавшийся в ту пору божественным пенный напиток. Но увы, время, как это часто с ним случается, подгоняло и торопило, не давая ностальгии ни малейшего шанса.

Дверь в злачное заведение отворилась на несколько жалких сантиметров и безнадежно застряла, упершись в нечто массивное и твердое, заворчавшее и заухавшее во сне. Любимый несколькими поколениями свердловчан бар отныне принадлежал совершенно иным существам.

Одна из воительниц, оторва Нютка, изготовилась было закинуть внутрь логова гранату, но Никита рывком отдернула подчиненную, молча вскинув указательный палец на барражирующий в тумане вертолет. В следующее мгновение указательный палец вернулся в плотно сжатый кулак, кулак же, в свою очередь, застыл у носа Нюты.

От греха подальше, решили отойти.

Амазонки легко преодолели покосившийся забор, отделяющий бар от пятиэтажки, гордо носящей на торце табличку с бессмысленным набором дат и числительных «8 марта 205а». Генрих ненадолго замешкался, но все же довольно ловко перелез через препятствие. Дольше всех возился Гринько, ни грацией, ни сноровкой не отличавшийся. Наконец сердобольная Ксюша Стрела, утомленная зрелищем его беспомощных кульбитов, перетащила брыкающегося юношу через непреодолимую для него преграду.

Укрылись в подвале, благо двери были раскрыты нараспашку. На первый взгляд дом выглядел покинутым и необитаемым; большего от него и не требовалось.

Гул вертолета затих уже через несколько минут, но предусмотрительный генерал покидать убежище не спешил. «Отдыхаем еще четверть часа, — приказал он. — Потом марш-бросок до цели. По моим расчетам, осталось не больше километра, однако места здесь нехорошие».

На все расспросы о цели Вольф отрицательно качал головой: «Не портите сами себе сюрприз, скоро все увидите». Однако марш-бросок к неведомому сюрпризу пришлось отложить: когда «волки» собрались на выход, никакого выхода не оказалось. Дверной проем исчез.

Он сидел на полу, застланном какими-то старыми тряпками, и держал в крошечных, по-детски пухлых руках самодельную машинку с неаккуратно выведенной на борту красной звездочкой. Ему снова было шесть лет — счастливых и беззаботных. А недалеко, в противоположном конце палатки, за столом сидел дедушка — улыбчивый, как всегда, но почему-то немного растерянный, и что-то объяснял сидящему напротив незнакомому дяде. Ванечка не понимал смысла взрослых слов, но он не нуждался в них. У него была новая машинка, и мир вокруг превратился в бескрайнюю игровую площадку.

К неудовольствию сосредоточенно гоняющего по полу машинку ребенка, взрослые вели себя странно: много шумели, спорили, громко хохотали и постоянно стучали стаканами. И чем больше раздавалось стеклянного звона, тем жарче становилась их беседа.

— Я благодарен вам, — сказал дед нетвердым голосом и тут же поправился. — Тебе, конечно, тебе. За добрые вести, мудрые слова и обещания, в которые очень хочется верить. Но знаешь, мы с тобой, два важных мужика, сидим здесь, вроде бы принимаем исторические решения, но все это в действительности так мелко… Посмотри на моего внука. Ваня — самый главный человек во Вселенной! У тебя есть дети? Были… значит, ты понимаешь, должен понимать. Нет в нем никакого греха, ни малейшего. Ни корысти, ни подлости, ни лжи, — ничего. А что это, как не святость? Через сколько-то времени все изменится-переменится, но сейчас, прямо сейчас перед двумя старыми грешниками на грязном полу сидит ангел, кроха-херувимчик. Только свет и никакой тьмы.

Гость с неподдельным интересом смотрел на распаляющегося, уже нетрезвого деда и искренне кивал, со всем соглашаясь.

— На мне кровь, на тебе кровь. И грехи наши будут только множиться, до самого неизбежного финала. Но грешим мы ради ангелов, вот ради них берем всю тяжесть на душу. Наверное, только этим и спасаемся, только так и оправдываемся… Они — чистые, они искупят все дерьмо, всю накопленную нами и предками дрянь! Их поколение. Если не они, то потом некому будет.

— Я знаю, Александр Евгеньевич, знаю, — у незнакомца был приятный, сильный голос, — время опять подходит к концу… В этот раз все произойдет быстро, и никаких тебе двух тысяч лет на «обдумывание».

Пришла очередь удивляться Мальгину:

— Вы… Ты из этих, из фаталистов, что ли? Вот бы никогда не подумал!

— Наоборот, Александр Евгеньевич, наоборот. Я — оптимист. Неисправимый. Побитый жизнью, но верить не переставший. Потому и отдаю все борьбе — есть за что биться, убиваться… и других убивать. Апокалипсис не пощадил никого из моих — беременная жена и близнецы остались по ту сторону… Когда-то и мне хотелось туда же… Но есть люди, ради которых нужно жить самому — не для себя, но жить. Мы с вами, уважаемый Александр Евгеньевич, должны дать шанс другим, зубами прогрызть для них дорогу, ногтями прорыть путь. Для Ванечки, для всех динамовских и уралмашевских детишек, да и вообще для всех станций, даже для разнесчастных площадников, будь они трижды неладны!

Гость ненадолго умолк, затем, взвешивая каждое слово, медленно проговорил:

— Я многое про вас слышал. Плохого, хорошего, очень хорошего и очень плохого. Где правда, а где ложь — не разберешь. Одно ясно, торговаться с Вами бесполезно. Вы человек твердой воли, захотите — сделаете, не захотите… Да, я немало пообещал Ботанической, и обещания свои не только сдержу, но и ничего не попрошу взамен. Тут я честен. Но…

— А вот и начинаются встречные «но», — Мальгин в шутку погрозил собеседнику пальцем. — Я слишком давно «в бизнесе», чтобы ждать чудес. Твой подход рискованный: получив дары, надо признать, щедрые, я не обязательно сделаю ответные, совсем не обязательно. Хотя он, подход то есть, мне нравится. Люблю безрассудство, построенное на тонком расчете.

Гость развел руками, изображая полнейшую невинность:

— Александр Евгеньевич, я знаю и уверен, что победа будет достигнута не на поле боя и не силой оружия. Настоящая война идет не между станциями или не в меру честолюбивыми людьми. Есть более тонкие материи — там все и решится… Я хочу найти Зеркало и Алтарь для героя.

Дед изумленно присвистнул:

— Вооот даже как… неожиданно, неожиданно. Поразили старика, неприятно поразили. Последний полководец, который умудрялся смешивать войну с мистикой и символизмом, чрезвычайно плохо кончил. Вы понимаете, о ком я?

— О ком же?

— О Гитлере, молодой человек, о Гитлере.

Незнакомец что-то резко ответил, но что именно, было уже не разобрать — маленький Ванечка уснул прямо на полу, крепко сжимая в руках драгоценную машинку.

Небо приняло не всех. Лишь двое бойцов из уполовиненного отряда Маркуса прилипли к иллюминаторам и жадно пожирали глазами белую пелену тумана, укрывшего микрорайон Ботанический, да слабо видимую вдали серую мглу Пояса Щорса. Оставшиеся пятеро наружу старались не смотреть — кого мучила совершенно понятная для «подземной крысы» боязнь высоты, а кого мутило в приступе морской болезни. Сам Маркус, казавшийся со стороны расслабленным и даже умиротворенным, в душе метал громы и молнии. Он проклинал туман, лишивший его возможности самолично выследить и наказать мятежного генерала и вражеских лазутчиков. Вдобавок, пришлось разделить и без того не слишком боеспособную группу, лишь бы изловить Генриха Вольфа.

На самом деле, Тевтон не особо нуждался во всех этих так называемых бойцах. Будучи по натуре одиночкой, он вполне мог обойтись без своры сопровождения, тем более такой калечной и неумелой.

«Ненавижу дилетантов!» — в очередной раз чертыхнулся Маркус и с нескрываемым презрением осмотрел вверенную ему «инвалидную» команду:

весящий более центнера Гера Кабан, больше похожий на жирную, отожравшуюся свинью, ленивую и вечно сонную;

смуглый, длинноносый Ираклий, основным достоинством которого являлось умение задорно выплясывать зажигательные восточное танцы и петь заунывные, протяжные песни на каком-то каркающем языке. Умения — одно важнее другого для настоящего солдата;

Сенька Лупень, имбецил, с трудом освоивший две команды — «бить» и «не бить». «Гамлет хренов»;

Леха Бердников по кличке Шкаф, обыкновенный «вышибала», здоровый, как прозвище, исполнительный, как ишак, и такой же умный;

Петрик, нытик, задохлик, классический криворукий неудачник;

Ион — Лев Ионников — недоразумение, непонятно как получившее в руки оружие. Неврастеник и натуральный псих, с кучей комплексов и тараканов в голове;

Борька Саблезуб, или просто Зубик, — страшилище с дефектом челюсти — неправильный прикус, торчащие во все стороны кривые зубы, вечная ухмылка на скособоченном рыле. От одного его вида становилось тошно.

Брезгливо морщась при виде слюны, стекающей из никогда не закрывающегося рта Борьки, Маркус с горечью вспомнил о своем «обновленном» лице и вынес вердикт:

«Летающий цирк уродов».

Утешало одно: оставленная внизу, в засаде, восьмерка воинов была еще хлеще. Тевтон честно признался себе, что, формируя эту команду, он попросту избавился от самых убогих бездарей…

А ведь все это детки непростых родителей: в Бункер рядовым гражданам дороги не было. Вот тебе и элита в новом поколении! Вырожденец на вырожденце. Да и сами «венценосные» предки, из тех, кто пережил Черное лихолетье, давно лишились прежнего лоска. Отчаялись, опустились, а потом смирились, признали свое поражение… Деградация, обратная эволюция. Самые лучшие и сильные представители ушедшей цивилизации утратили человеческий дух, психологию победителя, мироощущение венца творения, сдались, прекратили борьбу за выживание. Немудрено, что их потомки — бесполезные, ни на что не годные выродки. Это упадок, за которым не будет никакого подъема. Вечная дорога вниз.

Зато как же выгодно на общем фоне смотрится Краснов — энергичный, сильный, стремительный! У него есть цель и огромное желание достичь ее любой ценой и любыми средствами. Вот где свет! Предстоящая война перемелет в пыль всю накопившуюся за годы гнусь и гниль — ела-бакам не выжить. Новый мир будет создан на их костях, но руками таких, как Краснов и он, Маркус! И очень жаль, что Генрих Вольф не с ними, — он ведь живой, настоящий. Генерала есть за что ненавидеть, но не уважать его — невозможно. Если старик в одиночку уничтожит отправленных истребить его восьмерых дегенератов, никакой фантастики в этом не будет, а будет торжество силы и природы, которая не терпит слабости и упадничества.

Из тяжелых раздумий Тевтона вырвал окрик пилота:

— Командир, к Поясу приближаемся!

Маркус прильнул к иллюминатору — пропустить вид запретного места он был не в силах. Вертолет стремительно летел навстречу серой, казавшейся непробиваемой монолитной стене. Тевтон поежился: пусть пилоты уже летали сквозь нее, пусть Краснов уверял, что на такой высоте аномальная зона угрозы не представляет, легче не становилось. Инстинкт самосохранения бушевал, моля немедленно вмешаться и увести винтокрылую машину прочь, подальше от загадочного гиблого Щорса, уйти от неизбежного столкновения…

Блондин пересилил страх и назло трусливому инстинкту заставил себя смотреть еще пристальней, еще внимательной — неотрывно и не мигая, до боли в напряженных глазах. Жизнь — это преодоление: фобий, чужой воли, самого себя, злого рока. А кто думает иначе, тот гниет заживо. В Бункере, на Ботанической, Чкаловской, на любой другой станции Большого Метро, если такие еще остались. Для безвольных, идущих по вялому течению бесконечных и одинаковых дней зомби все равно, где встретить свою смерть, ведь они перестали быть уже очень давно.

Запрет и Тайна — два сакральных слова, и сейчас железная птица, созданная руками сгинувших предтечей, нарушит запрет и пересечет неизвестно кем установленную границу. Какой момент! Сердце Маркуса затрепетало — ради таких мгновений и стоило ждать пятнадцать безумно долгих лет, ради этого и стоило лелеять ускользающую надежду, ради…

Тупой нос вертолета на полном ходу врезался в непроглядную тьму и легко погрузился в нее всем своим мощным телом. Команда «тевтонцев» вошла в пределы Пояса Щорса.

Генрих Станиславович отогнал подбежавших к нему на помощь девчонок и самолично отпер тяжелые двери гаража. Противогаз на лице надежно скрывал эмоции старика, однако быстрые, суетливые движения выдавали охватившие его эмоции: железный, твердолобый, каменный Вольф… волновался, словно юноша на первом свидании! «Волчицы» растерянно переглянулись: таким старого генерала им видеть еще не приходилось.

Из-за царящей в гаражном боксе темноты рассмотреть что-либо было невозможно. Однако любопытство загнало всю команду внутрь, а вперед всех легко и упруго вбежал разом скинувший пару десятков лет генерал.

Одновременно включилось несколько фонарей, их лучи жадно забегали в поисках сокрытых сокровищ и наткнулись на застывшую посреди бокса массивную железную махину. Грузовик! Вольф обхватил руками его блестящее от пушечного сала крыло и, нежно поглаживая круглые обводы, прижался всем телом к бездушному металлу. Никита застыла прямо на входе в этот «волчий храм», недоверчиво разглядывая преображающегося на глазах старика.

Генрих, переставший обниматься с капотом только минуты через три, с неимоверной осторожностью потянул дверь в кабину и с видом жреца, совершающего древнее таинство, забрался внутрь. Как мальчишка, он гладил огромный руль с непропорционально тонкими спицами, тихонечко касался набалдашника «кочерги» от коробки передач, умилительно ерзал и слегка подпрыгивал на старом, потертом сиденье. Одним словом, старик вел себя абсолютно неадекватно ни возрасту, ни чину, ни сложившейся тяжелой ситуации. Но верные «волчицы» прощали своему предводителю все странности. Однако лишь Вальке Мехсе удалось полностью и искренне разделить ребяческие восторги престарелого «мальчишки»:

— Ершень-поршень, это же армейский «Урал»! Легендарная машина — мощная, надежная и красивая, как наша жизнь… Генрих Станиславович. — Валя, забыв от потрясения о всякой субординации, вскарабкалась на пассажирское место и совершенно пьяным от счастья взглядом пожирала суровое убранство салона. — Грузовик ведь на консервации? Вы разрешите… можно мне… я ведь механик… механик-водитель. Правда, водитель только в теории, но…

Вольф прервал сбивчивую речь восхищенного солдата и голосом доброго волшебника из старых сказок провозгласил:

— Не просто разрешу. Я приказываю тебе, механик-водитель Мехлис, оживить эту крошку. Слишком долго она ждала своего часа.

Некрасивая, неизящная, с мужской фигурой и невыразительным, сереньким лицом нелюдимка Мехса завизжала так, что у генерала заложило уши. Если бы в эту минуту кто-то мог видеть выражение ее глаз, которые, казалось, светились даже сквозь толстые окуляры противогаза, он бы понял, что женщина вот-вот достигнет вершины экстатического наслаждения.

— Ну-ка, цыц, — посуровел генерал. — Отставить визги! Идем со мной.

Девушка осеклась и настороженно, но без лишних разговоров последовала за Вольфом.

— Посвети мне сюда. — Тон офицера вновь изменился, став загадочно-торжественным.

Валентина послушно навела свой фонарь в указанном направлении. В дальнем углу гаража, среди россыпи канистр, запчастей и неопознанных ящиков, притаилось нечто странное — нелепой, асимметричной формы, округлое с одной стороны и как будто сточенное с другой. Мехсе понадобилось секунд пятнадцать, чтобы, наконец, осознав увиденное, слабеющим, трясущимся голоском прошептать:

— Мотоцикл… настоящий… с коляской… Боже…

И, не поддержи Вольф ее за крепкие, мускулистые плечи, — неизвестно, устояла ли бы механик Мехлис на подкашивающихся ногах.

В проеме чердачной двери показалась голова Лехи Шкафа, благодаря огромным размерам легко узнаваемая в любом противогазе. Здоровяк обыскивал взглядом крышу, усыпанную горящими останками несчастного вертолета.

«Меня, видать, ищет. Не иначе, злобная тварь надеется напороться на труп Тевтона. — Маркус из своего укрытия наблюдал за поисками солдата, но пока оставался вне поля зрения Лехи, обладающего узким, во всех смыслах, кругозором. — Хотя вряд ли. Любит, не любит, а без меня им с Ионом долго не продержаться, да и домой ни за что не вернуться. Уж это должно быть понятно даже самому крошечному мозгу».

Маркус понятия не имел, как выбираться обратно без винтокрылой машины, но это пока интересовало его в последнюю очередь. Впереди ждало невыполненное задание, а также странная, замеченная чуть ранее парочка.

«Неужели это в самом деле они? — Уверенность, владевшая Тевтоном минуту назад, неожиданно сменилась разумным сомнением. — Но как так может быть? Как эти двое прошли по Щорсу? Невозможно…»

Однако долгая и бессмысленная рефлексия никогда подолгу не мучила Тевтона. Цель, мнимая или реальная, была замечена, значит, пора в погоню!

— Эй, рядовой! — крикнул он, покидая укрытие.

Путь вниз сквозь десяток этажей мертвого здания занял неожиданно много времени — спуск выдался насыщенным. На самом выходе с чердака группа напоролась на стаю каменных, либо казавшихся таковыми птиц, бездвижно сидевших на задних лапах вдоль стены, плотно укутавшись в собственные крылья. Было совершенно непонятно, живы они или нет. Как можно не проснуться от оглушительного взрыва, раздавшегося тремя метрами выше и потрясшего все здание? Однако мысль «проверить пульс» у пташек, превышающих по размеру человека, не пришла даже в больную голову Иона. Зато верзила Шкаф попытался умыкнуть из кладки, обнаруженной в углу лестничной клетки, одно из яиц, за что получил от взбешенного Маркуса удар в бок.

Двумя этажами ниже горе-воздухоплаватели наткнулись на пирамиду, составленную из аккуратно сложенных в несколько рядов черепов. Основание пирамиды состояло из самых крупных «голов» невообразимой и совершенно неправильной формы, далее — смутно знакомых Маркусу то ли волколаков, то ли слепней, предпоследний ряд — целиком из человеческих черепков (именно черепков, потому как все они отличались небольшими размерами и могли принадлежать только детям или карликам). А венчала замысловатую пирамиду одна-единственная черепная коробка, внешне очень похожая на человеческую, однако ею не являющаяся. Слишком много в ней было отличий, пусть и мелких, но очевидных даже не искушенному в анатомии Тевтону.

«Какой-то мутант», — заключил он.

«Архитектурная композиция» повергла Маркуса в недоумение, густо замешанное на странном и необъяснимом трепете:

«Что-то ритуальное? Новая религия? Но чья?»

— Ну и мерзость, — брезгливо заявил Ион и прежде, чем блондин успел что-то предпринять, разворотил ногой ближайший угол пирамиды. Конструкция просела, накренилась, и ее составные части тут же покатились вниз, подпрыгивая по ступеням с неприятным, режущим слух хрустом. Несколько секунд люди заворожено наблюдали за странным зрелищем, а затем Маркус, без лишних разговоров и разъяснений, провел бойцу прямой удар в челюсть. Для назидания. Тот взвыл от боли, за что получил еще один «урок» под дых. Вой немедленно прекратился, а солдат, хватая воздух раскрытым ртом, беззвучно осел наземь.

Однако на этом показательная экзекуция не закончилась — теперь командир пинал беднягу, скорчившегося на полу, причем с явным и совершенно нескрываемым удовольствием. К полному недоумению Шкафа, не смеющего ни заступиться, ни даже просто задать лишний вопрос, вся сцена происходила в полнейшей тишине — Тевтон ничего не выговаривал провинившемуся, не угрожал, не предупреждал — он вообще не проронил ни слова. Лишь когда Ион окончательно затих, Маркус бросил Лехе короткое: «Идем».

В горле здоровяка застряло: «А как же этот?», но вслух ничего сказано так и не было.

Через два пролета люди нарвались на встревоженных шумом жабоподобных мутантов — те угрожающе ревели, клацали зубными пластинами, но при приближении Алексея, отправленного Маркусом вперед, немедля ретировались. Верзила хотел выстрелить им вслед, но, услышав злобное шипение командира, одумался.

— Вы, сученыши… — Тевтон еле сдерживал себя. Шкафу оставалось только радоваться, что основной пар уже спущен на беднягу Иона. — Обоих положу, к чертям собачьим. Головой надо думать, головой, драный ты гамадрил!

— Так точно! Есть головой! — Леха попытался изобразить смиренную покорность.

— Не есть головой, а думать ей! Имбецил хренов! — За бранью последовал тычок в грудь. — Ступай вниз. Автомат убери. Возьми пистолет с глушителем. Стрелять — только по команде. Понял, идиотина? Как слышишь меня, прием?

Леха не обиделся ни на толчок, ни на оскорбления, ни на издевательский тон — небось, сцена расправы над Ионом до сих пор стояла перед его глазами.

Затаился, гнида? Ждет возможности поквитаться? Может быть, все может быть. Но это все потом, а пока…

Запыхавшийся, с трудом переводящий дух Ион догнал остальных на втором этаже, через силу извинился перед избившим его командиром и пообещал впредь действовать осмотрительней. И Шкаф, и Маркус оглядели Ионникова с презрением — но каждый остался при своих мыслях.

Последний сюрприз ожидал группу прямо у выхода — вся лестничная клетка перед дверью и ведущие в подвал ступени были увиты красноватым плющом, активно реагировавшим на свет фонаря. Стены и пол словно ожили, зашевелились и распались на множество отдельных извивающихся отростков, немедля ринувшихся к людям. Шкаф не заметил, как лишился фонаря, и сам чуть не последовал за ним — в его руку вцепился самый ловкий и быстрый побег и поволок здоровяка за собой. Лишь меткий выстрел Тевтона, перебивший пополам растительное щупальце, спас солдата от незавидной участи. В следующую секунду командир схватил оторопевшего Бердникова за шкирку и поволок обратно на второй этаж.

— Да пошевеливайся же, придурок, не тупи!

Из многоэтажки выбрались через балкон второго этажа. Маркус торопливо оглядел дом снаружи, нашел табличку с названием улицы и с явным удовольствием отметил на карте мелким аккуратным почерком — «Перекресток улиц Серова-Фурманова. Опасная зона: аномалия флоры; следы разумной деятельности — пирамида из черепов, в том числе человеческих, вероятно, предмет культа. Требуется дополнительное изучение». Посмотрев на подчиненных, он развел руками:

— Тяжела нынче работа картографа.

Немного подумал и добавил уже серьезным тоном:

— Этот город принадлежит нам. И всех врагов мы должны знать в лицо, чтобы когда-нибудь очистить НАШ Екатеринбург от всякой швали. Мутантов, монстров, предателей. Все ясно?

Солдаты торопливо закивали.

— Если останетесь в живых, возможно, мы сюда еще вернемся.

Леха в испуге дернулся, и это не укрылось от цепких глаз Тевтона.

— Не боись, солдат, вернемся уже победителями… с огнеметами и спецбригадой чистильщиков. Сожжем гадюшник, как считаешь?

Шкаф до сих пор с содроганием вспоминал прикосновения хищного растения, но удивительное многословие обычно молчаливого Маркуса пугало не меньше.

— Так точно.

— Молодец! Отличный ты собеседник… Ладно, чего встали, остолопы? Двигаемся!

Планы пришлось перекраивать на ходу. Станция Уральская казалась теперь недостижимой — слишком далеко, слишком опасно. Вдобавок путь к ней проходил через самые дикие места — мертвую с самого Апокалипсиса Геологическую, уничтоженные в результате Первой войны Площадь и Динамо. А ведь где-то совсем рядом находилась и таинственная Бажовская… Подземного прохода сквозь эти проклятые Небом и самими людьми места попросту не существовало, наземный же для крошечной группы, на две трети состоящей из криворуких недоумков, был невозможен.

Маркус прекрасно осознавал, что оправдывается перед самим собой, увиливая от основного задания под весьма благовидным предлогом, пусть и сообразуясь с железобетонной, всем понятной логикой. Однако эмоции, далекие от прагматики и холодного расчета, перехлестывали — враг, столь ненавистный и желанный, совсем рядом. И задание подождет! Сначала нужно вернуть долг за изувеченное лицо. Выбирая между Долгом и Местью, вперед следует пропустить кровавую даму. Иначе покоя не будет уже никогда.

Люди перешли улицу Фурманова — блондин с подозрением отметил, насколько она пустынна, и без происшествий миновали целый квартал по Серова. Вблизи Дворец Спорта (а Маркус направлялся именно к нему) терял все свое очарование. Разбитые стекла, торчащие «ребра» железных, обильно покрытых ржавчиной свай, обнаженные жалкие внутренности — длинные коридоры вдоль фасада, усыпанные осколками и мусором. От величественного здания оставался лишь разлагающийся труп. Пройдет пара лет, и сгнившая изнутри конструкция рухнет, погребая память о себе под толстым слоем пыли и бетона.

Тевтон безжалостно вывел на карте прямо поверх изображения дворца могильный крест. Живым тут нечего искать.

«Обидно, — родилась вдруг несвоевременная мысль. — Отец был рьяным болельщиком хоккейного клуба „Автомобилист“, ему бы не понравилось зрелище разоренного, растоптанного спортивного храма, где проведено столько волнительных часов».

Маркус поморщился — воспоминания сбивали, отвлекали от главного. Враг. Где-то рядом. Короткий взгляд на карту. Вот парк справа от «Уральца», где была замечена подозрительная парочка. За парком военный госпиталь, кардиоцентр и церковь… Что им там делать? Или они пошли не туда, а спустились к улице 8-го марта, ведущей к сердцу города? Как же не вовремя взорвался чертов вертолет, сейчас бы не приходилось гадать понапрасну!

Бойцы нетерпеливо переминались с ноги на ногу рядом с застывшим над картой командиром. Его задумчивость и нерешительность смущали солдат, и без того пребывающих в не самых лучших душевных кондициях. Наконец Тевтон отвлекся от схемы и привычно сорвал зло на подчиненных:

— Едрену мать! Вы какого рожна на меня уставились, козлодои?! Мы стоим, как три тополя на Плющихе, — любой гад подкрадывайся и сгрызай! По сторонам надо смотреть, по сторонам, а не на мой затылок!

Интуиция подсказывала Маркусу, что люди, которых он собрался преследовать, вряд ли решатся пойти открытой всем ветрам, пулям и монстрам «Восьмомартой» — он сам точно бы ныкался по дворам и переулкам. Значит, остаются мелкие улочки вдоль многочисленных корпусов госпиталя.

— За мной, мозги! Нас ждет увлекательное путешествие по злачным местам!

Живчик нашел друга сидящим прямо на бетонном полу. Иван спал, привалившись спиной к стене. Его осунувшееся лицо казалось измученным, однако при этом появилась в облике Мальгина некая умиротворенность и даже сила. Сила человека, который проделал огромный и чертовски сложный путь. Путь испытаний и лишений. Он явно смертельно устал и, наверное, прямо здесь свалился с ног, но достиг чего-то неведомого и непостижимого для Костика.

Живчик поборол искушение разбудить друга и расспросить о многом, лишь опустился рядом, беззвучно прошептал: «Ну вот, мы снова вместе, Ванька», и прикрыл глаза. Ожидание обещало быть долгим. Бесконечное путешествие требовало такого же отдыха.

Еще один цикл завершен. Неутомимое время совершило виток и вернулось туда, где я впервые увидел разрывающие полотно неба винтокрылые машины. Тогда мне было неведомо, кто и зачем нарушил мертвенный покой города, кто вывел меня из затянувшегося беспамятства. И я пошел вослед железным птицам.

Путешествие на юг сквозь запретные пределы Щорса выдалось недолгим — обитатели Пояса признали во мне Отшельника, пусть и постаревшего на шестнадцать бесконечно долгих и бессмысленных лет, и помогли. Простым смертным неведомы тропы, открытые мастеру Биту, основателю Ордена Зеркала, и его верным служителям, навсегда переставшим быть людьми… Я не захотел верить в дурные вести, принесенные странными существами, и пошел дальше, в душе понимая, что уже слышал правду — горькую, ненавистную, пугающую.

Прося юношу с забавным прозвищем Живчик, что жил на «внутренней» станции Ботаническая, разведать интересующую меня местность, я знал, что рискую его жизнью напрасно. Еще один грех в бездонную копилку. Однако скоро за все воздастся. Уже не боюсь…

Жаждущий крови Бункер неистребимой гидрой вновь поднимал свою голову. Потрепанный, сумасшедший, но оттого еще более грозный. Я пытался искать помощи в Большом Метро, в местах, которые считал когда-то родными, — Конфедерации Уралмаша. До Первой войны она состояла из пяти станций во главе с казавшейся несокрушимой Динамо. Какая непростительная наивность! Руины Динамо до сих пор дымятся радиоактивным маревом, а в ее чреве копошатся гигантские черви. Начстанции Уральская, старый кадровый офицер, называемый всеми не иначе как Кремень, стоял передо мной на коленях и сам молил о помощи, заклиная именем моего верного, давно сгинувшего воина — Корнета, покровителя и заступника детей. С трудом сдерживая слезы, он показывал свои владения, превращенные в последний приют для малышей, эвакуированных со всех выживших станций ветки. Кроме детишек, нескольких женщин-воспитательниц и совсем дряхлых стариков, здесь никого не было — все остальное население держало оборону на Машиностроителей. Проспект Космонавтов уже был сдан Царю Грез — никем не виданному, но, несомненно, существующему кошмарному чудовищу, повелителю подземных тварей — кротов, саламандр и летучих крыс. Я прошел уралмашевской веткой, я заглядывал в глаза ее защитников и не видел ничего, кроме отчаяния и ожидания смерти, — они знали о предначертанной им участи. Отчаяние помогло пробиться дальше, на погибший Проспект. Там, хранимый судьбой, я узрел самого Царя Грез и его миньонов, но на Уральскую уже не вернулся: для отважного Кремня и его обреченных людей не было добрых вестей, как не было и надежды.

Я двинулся на восток. Про Втузгородок, ЖБИ и озеро Шарташ ходили легенды, одна страшней другой, но выбора уже не было. Сам город вел меня тайными путями, укрывал от врагов, являл картины былого и ужасы грядущего. Прах и пепел — покинутая, обезлюдевшая пустошь, населенная лишь блеклыми тенями, чьими-то истлевшими воспоминаниями…

Разуверившись найти надежду на востоке, я двинулся на запад. Но и там город оказался неумолим к моим поискам. Люди проявляли завидную волю, выживали в адских, невыносимых условиях, боролись до последнего вздоха — вот только яростный, бескомпромиссный инстинкт самосохранения почти всех превратил в диких животных, настоящих хищников, готовых на все. А кто попытался сохранить в себе человека, стал жертвой, пал от острых клыков и удлинившихся когтей своих бывших сородичей, а ныне падальщиков сумеречного Запада.

Когда я возвращался на Гео — мертвую станцию Геологическая, приютившую и ставшую домом, мне явилась призрачная женщина в старинном зеленом платье. Лица ее, укрытого дымкой-вуалью, рассмотреть не удалось, зато насмешливый голос показался смутно знакомым.

— Здравствуй, Отшельник.

— Кто ты?

— Ничего не меняется. Ты никогда не отличался вежливостью, а ведь когда-то было принято отвечать приветствием на приветствие. Впрочем, неважно. Я пришла не манерам тебя учить… Хочу немного поторговаться.

— Приступай.

— Мне нужна твоя смерть.

— Обычно все охотились за моей жизнью…

— Она уже ничего не стоит, тебе осталось недолго.

— Допустим. Что же ты предлагаешь взамен?

— Информацию. Ту, которой владел Игнат Москвич, но не успел передать тебе.

— Она неполная, а потому бесполезная. Раз он сам не смог ею воспользоваться.

— Молодец, Отшельник, все правильно. У Игната не было ключа, чтобы воспользоваться мощью. Я дам тебе его.

— Даже если ты лжешь, мне не нужна моя смерть, забирай ее. Как я получу свое?

— Двое ребят с той стороны Пояса — идут сюда. Ключ уже у одного из них, а дневники Москвича они скоро получат.

— Честная сделка, хоть и глупая. Так кто ты?

Но женщина уже покинула меня, оставив в тягостных раздумьях. Она предложила многое, затребовав ничтожное… Однако через минуту я забыл о странной встрече, слишком много их произошло в последнее время, слишком много вопросов, без единого намека на ответы.

Далеко уйти ребята не успели. Пройдя по узкому, не более метра шириной туннелю, они оказались на развилке. Два абсолютно одинаковых на вид коридора уводили в разные стороны: левый — на северо-запад, правый — строго на север. Задание Отшельника звучало подобно сказочному «Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что», а потому решили остановиться и поискать необходимые ответы в дневниках Игната.

Живчик трясущимися от волнения руками раскрыл вожделенные записи и, подсвечивая себе фонариком, немедленно углубился в чтение. Читал он очень оживленно, все удивлялся чему-то, иногда даже вскакивал и вышагивал в глубокой задумчивости из стороны в сторону. Тишина подземного мира то и дело нарушалась громкими «Ого!», «Вот это да!» и «Не может быть!». Пару раз Костя зачитывал наиболее интересные отрезки вслух, и Ваня, делая вид, что внимательно слушает, невпопад кивал. На самом деле он не слышал ни слова, вернее, не понимал, не мог продраться сквозь пелену боли, скрутившей тело. Она появилась не внезапно, Иван ощущал ее незримое присутствие с того самого момента, как покинул чертоги Хозяйки Медной горы. Но то была дремлющая боль, существующая где-то на периферии чувств. Сейчас же, стоило ненадолго прервать бесконечное движение и устало присесть на холодную землю, прислонившись к пыльной стене, и судорога пронзила мышцы острыми иглами, голова налилась мучительной тяжестью, а все внутренние органы словно заполнились кипящим свинцом. Сознание помутилось, в глазах замельтешила мучительная рябь, давящая на мозг, слабость овладела всем телом, не давая возможности что-либо предпринять. Хуже всего пришлось вискам — их сдавило многотонным прессом, до хруста, до треска. Сотни невидимых отбойных молотков врезались в нервные окончания и долбили, долбили, долбили…

Иван настолько глубоко погрузился в пучины боли, что не заметил, когда пол ушел из-под ног, стены задрожали, а с потолка посыпалась земля. Зато Живчик, испуганный и встревоженный, мигом вскочил, нелепо оглядываясь по сторонам.

— Ванька, что это было?!

Тот ничего не ответил, лишь привычно и совершенно не к месту кивнул.

— Ваня, ты спишь, что ли? — Костя навел на друга фонарик, и тот высветил белое, как лист бумаги, лицо и невидящие глаза с испещренными красными прожилками капилляров белками. Однако Живчик, поглощенный собственными страхами, ничего этого не заметил. — Кажись, сверху взорвалось что-то…

Не успела секундная стрелка дрогнуть, как страх ушел без следа. Туннели осветились призрачным светом и утратили всякую тайну — теперь Федотов неведомым образом знал, куда они ведут после развилки. Он отчетливо представлял, где находится и что укрыто от его взгляда толстым слоем почвы над головой и под ногами. Знание пришло нежданно, но не вызвало отторжения или недоверия — оно было таким естественным и очевидным, будто дремало в его голове всегда, проснувшись в тот миг, когда раздробленный на сотни осколков купол башни-ладьи обрушился на человека без имени… Живчик мог бы почувствовать присутствие странной нечеловеческой сущности, благосклонно и с надеждой взирающей на своего нового Хранителя, мог ощутить полный грусти и смертельной печали взгляд обреченного города, но он слишком увлекся полученным даром, чтобы увидеть главное.

Костя с трудом растолкал друга, пребывающего в каком-то отрешенном состоянии, и помог подняться, попутно отметив про себя, что Ванька совсем вымотался. И это нисколько не удивляло, наоборот, было чудом, что мальчишка, совершенно не подготовленный к тяготам кочевой сталкерской жизни, продержался столько времени.

— Иван, напрягись! Осталось недолго. Давай, я помогу тебе.

Хотя Мальгину стоило огромного труда подняться, он все же сумел это сделать, и вскоре друзья со всей возможной скоростью устремилась в северный туннель. На их пути то и дело встречались новые развилки, перекрестки и ответвления, но Живчик ни разу не усомнился в выборе верного направления.

— Костик, мы не заблудимся? Ты нашел карту? Знаешь, куда идти? — Голос Ваньки еще немного подрагивал и ломался, однако силы постепенно возвращались к нему, а боль отступала, пусть ненадолго, но все же давая передышку измученному человеку.

— Не переживай, не заблудимся. Сейчас идем подземельями Ново-Тихвинского монастыря, это очень старые ходы. Большая их часть вырыта в девятнадцатом веке, но есть и посвежей… Теми, что постарше, сейчас не пройти: многие туннели засыпаны специально, какие-то осыпались сами по себе, другие — в результате строительных работ, ну и так далее. Получается, что сеть хоть и разветвлена, но особого выбора у нас нет — сколько сможем, будем пробиваться по уцелевшему направлению, а дальше придется по поверхности.

— Куда дальше? — Ивана удивляла странная осведомленность друга.

— План такой: для начала доберемся до подвала дома купца Железного. Там достаточно уютно, есть мебель и минимальные удобства. Ты выспишься как следует, я же в спокойной обстановке изучу дневник. Возражения будут?

Тон Живчика — убежденный, напористо-веселый — успокоил друга. Спорить понапрасну не хотелось, к тому же, пока боль вновь не овладела всеми помыслами, нужно было подумать над словами Отшельника, припомнить каждую деталь, оценить странную и мимолетную встречу с легендой прошлой войны…

— Костя, ты ведь историей увлекаешься. Вот скажи, Отшельник — он какой? Хороший или плохой?

Федотов закашлялся:

— Ну, ты даешь… вот это вопрос! Не в бровь, а в глаз. Для Площади — однозначно плохой, для Динамо — отец родной. Ботаническая же всегда нейтралитета придерживалась, хотя благодаря твоему деду симпатии были на стороне Динамы…

— А дед тут при чем?

— Мне кажется, он очень плотно общался с динамовской верхушкой в попытке отвести угрозу от родной станции. Посмотри наши учебники по так называемой новейшей истории, понаблюдай за людьми — нейтралитет нейтралитетом, однако все мальчишки на Боте в играх хотят быть динамовцами: Корнетом, Москвичом или Пашей Гераклом и сражаться с Додоном, Агнией, Испанцем и прочими «площадниками». Если вспомнить, кто занимался составлением учебников, а это был как раз твой дед, то отпадут все сомнения. С его точки зрения Отшельник в большей степени был хорошим, значит, и для нас с тобой тоже, потому что переть против мнения Александра Евгеньевича я бы не стал.

Живчик улыбнулся, но Ивану было не до смеха.

— Костя, я не про учебники спрашиваю и не про дедушку. Считаться хорошим и быть хорошим — все же разные вещи.

— Ты только что его видел, сам можешь оценить…

— Я его не понял. Совсем, — признался Мальгин. — Почувствовал, что в нем есть сила, да не просто есть, а прямо-таки зашкаливает, рвется наружу… Но положительная она или нет — неясно.

— Знаешь, в древности говорили: враг моего врага — мой друг.

— Да забудь ты пока о Бункере! И о Боте с дедом тоже. Отшельник, как историческая фигура, какой? Сам по себе?

— Умеешь, ты, Ванька, кровь пить… Не хуже меня. Ждешь, что я скажу: «Отшельник добрый»? Так не добрый он ни фига! Был бы добрым, не продержалась бы Динамо так долго, да и вообще не подмяла под себя половину ветки. Хороший? Возможно, потому что в Конфедерации Уралмаша народ жил довольно сносно и организовано там все было достаточно грамотно. Злой, хороший, умный — вот так. Еще наверняка хитрый, беспощадный, отчаянный, смелый, кровавый, подлый — такие приставки к прозвищу «Отшельник» я слышал лично, а сколько их еще существует — одному Богу известно. Пойми наконец, он — настоящая Легенда с большой буквы! А плюсы и минусы не нам с тобой ставить — это уже во власти Времени и Истории…

Ваня, неудовлетворенный, покачал головой, но к другу с расспросами больше не приставал. Путь до подвала не занял много времени — совершенно безо всяких происшествий ребята добрались до него за пару часов. Похоже, в систему старинных туннелей не пробралась никакая нечисть, да и сами люди ею практически не пользовались, либо даже вовсе не подозревали о ее существовании. Живчик с готовностью подтвердил догадки друга:

— Ходами давно не пользуются. До Первой войны было несколько посвященных в их тайну, а потом, считай, один Отшельник и остался.

— А ты? Откуда ты все знаешь?

Костя не сразу нашелся, что ответить. Было заметно, что вопрос мучил его самого.

— У меня такое ощущение, будто всегда знал, только забыл на время. Знаю, звучит странно, но другого объяснения у меня нет. Иногда кажется, что раньше я уже бывал здесь… Бред, конечно, но уж как есть. Веришь?

Иван, разумеется, не удовлетворился неопределенными туманными фразами, но не доверять Живчику не мог — тот выглядел искренним и абсолютно растерянным. Похоже, он сам терялся в догадках.

Подвал и вправду оказался очень уютным. При виде хорошо сохранившейся широченной кровати глаза дозорного непроизвольно закрылись и сладкая, безмятежная нега на много часов овладела давно не ведавшим отдыха телом. Живчик с завистью покосился на друга, потом огромным усилием воли переборол настойчиво-навязчивую дрему и с головой погрузился в дневник погибшего сталкера.

Читать приходилось по диагонали — слишком объемной была тетрадь, чтобы за один присест одолеть ее от корки до корки. Проклиная все на свете, Федотов с трудом заставлял себя пропускать целые страницы с увлекательными рассказами о делах давно минувших, но еще не забытых дней. В очередной раз, увлекшись чтением, он одергивал себя и напоминал о цели исследования. Нужно найти, как уничтожить Бункер, все остальное — вторично. Выходило, что изучать наиболее целесообразно с конца, иначе процесс слишком затянется.

Постепенно распутывая историю в обратном порядке, молодой человек сложил целостную картину трагического окончания Первой войны. Конечно, часть происходившего шестнадцать лет назад осталась непонятна, мысли и страсти — причины поступков основных действующих лиц — остались за кадром, а вернее — в неизученном начале дневника. Однако механика второго или «малого», как называл его Игнат, Апокалипсиса шаг за шагом, строчка за строчкой раскрылась пытливому уму Живчика.

Торопливо, боясь упустить хоть малейшую деталь, он вел хронику последних, самых страшных дней войны, исписывая своим мелким кривоватым почерком листок за листком.

Ник улыбался. Широко, дружелюбно, открыто. Заполнившие лавку покупатели и не подозревали, что приветливый юноша за прилавком в эту самую минуту мысленно осыпает всех страшными проклятиями и насылает на их ничего не подозревающие головы ядерные армагеддоны, мировые войны и прочие вселенские катаклизмы. Экспрессивное выражение «чтоб вы все сдохли!» даже на сотую долю не отражало ту бурю эмоций, что сейчас бушевала в душе несчастного молодого человека.

– Хмм… а покажите, пожалуйста, еще вон тот сотовый телефон. Да, и вот этот желтенький тоже, – грузный пожилой мужчина ткнул пальцем в витрину с электронными гаджетами. Естественно, давно и безнадежно мертвыми. – Вы знаете, мой товарищ, большой любитель старины, имеет весьма эксцентричную слабость к такого рода безделушкам. По вашему мнению, что лучше преподнести юбиляру на его шестидесятилетие – сенсорную «Нокию» или клавишный «Сименс»?

Ник сделал вид, что погрузился в размышления, взвешивая достоинства и недостатки обоих аппаратов. На самом деле ответ давно был известен и звучал очень просто и убийственно для антикварного бизнеса. Примерно так:

«Уважаемые покупатели, это барахло не работает уже двадцать лет и ближайшее тысячелетие работать не будет».

Какое счастье для дядюшки (именно ему принадлежала лавка и весь собранный здесь бесполезный хлам), что до сих пор находились ностальгирующие чудилы и чудики (Ник четко различал данные категории покупателей), готовые платить вполне приличные деньги за весьма сомнительные товары. Ну зачем в подземелье планшетный компьютер, аккумулятор которого разрядился в нули еще до рождения самого Ника? А навигаторы? Одного законченного чудилу чуть было не хватил кондратий, когда он увидел на витрине пейджер! Де-би-лы!

– Я бы предложил «Сименс», – Ник качнул головой в сторону желтой, уродливой мобилы. – Она стала раритетом еще до Катастрофы, данную модель сняли с производства примерно за дюжину лет до… ну вы понимаете. Если цена не пугает…

– Конечно, конечно, – толстосум с гордостью и нескрываемым удовольствием продемонстрировал рюкзак, плотно набитый автоматными рожками.

«Знатный кошелечек, – мысленно присвистнул Ник. – Мужику есть, чем похвастаться».

– Это же Подарок. Другу. На Юбилей, – с нажимом на заглавные буквы пояснил свою щедрость покупатель.

– Прекрасный выбор! – улыбка Ника стала еще шире. – Желаете подарочную упаковку?

Расплатившись, посетитель долго вертел покупку в руках, доводя Ника до белого каления, – юноша готов был сорваться с места в любую секунду, закрыть лавку и бежать, наконец, по своим долгожданным делам.

– Молодой человек, вы же родились после Катастрофы?

Молодой человек, стараясь ни мимикой, ни голосом не выдать клокочущую внутри ярость, медленно, но верно переходящую в бешенство, мысленно досчитал до десяти и лишь затем произнес:

– Совершенно верно.

– До войны мобилы, так их все называли, являлись важнейшим атрибутом жизни, – продолжил словоохотливый господин, никак не желающий забрать баснословно дорогой кусочек пластика и валить отсюда на всех парах! Ник заскрежетал зубами и вознес молитвенное «помоги!» неизвестным богам долготерпения. – Это сейчас они превратились… – толстосум надолго задумался, подбирая нужные слова. Стрелка внутреннего барометра Ника скакнула еще на несколько делений и достигла опасной зоны. Дальше только взрыв. – …в фетиш, – покупатель оживился, подобрав удачно определение. – Вот именно, в фетиш, в тотем, в памятник самому себе. Памятники бесполезны, следующие поколения людей не интересуются этими каменными истуканами, не понимают их… Лишь старичье до самой смерти продолжает млеть от того, что хранит в себе воспоминания об их молодости…

Странный покупатель нахмурился, резко дернул седой головой с редкими волосами, словно приводя себя в чувство.

– Прошу прощения, юноша. Монолог старого болвана, которому показалось, что он вернулся в свое счастливое вчера, – посетитель обвел рукой лавку, заполненную предметами ушедшей эпохи. – Сорвался. В качестве извинений примите, пожалуйста, вот это.

На прилавок легла пачка сигарет. Старинных! В неповрежденной целлофановой упаковке!

– Берег до последнего, но лечащий врач даже думать о них запретил. Ка-те-го-ри-че-ски. Болван… Наверное, там одна труха. Я, конечно, хранил по науке, но два десятка лет… это много.

Смотря в спину быстро удаляющемуся человеку, Ник искренне сочувствовал ему: расстаться с фетишем, не глупой безжизненной игрушкой типа «Сименса», а настоящим, сохраняющим запретный аромат далекого прошлого… Наверное, он уже тысячу раз пожалел о поспешном поступке и теперь отчаянно ругает себя, борется с малодушием, лишь бы не вернуться и не потребовать драгоценность обратно. Бедняга! А может, никакой поспешности и не было вовсе, лишь давно запланированная церемония прощания с непозволительной более роскошью?

Ник понял, что хочет курить. Безумно, до одури, до дрожи в коленках! Нельзя – он дал слово дяде, а слов, данных дяде, не нарушал никогда. Но хочется так, что аж уши в трубочку сворачиваются. Черт побери, что за день такой?!

Юноша с пристрастием осмотрел двух оставшихся в магазине посетителей: аккуратного тихого старичка в скромной, но всегда опрятной одежде Ник знал, тот приходил почти каждый день и никогда ничего не покупал, только тяжело вздыхал у витрин о чем-то своем. Дядя строго-настрого запретил его выгонять или проявлять неуважение; впрочем, у Ника и в мыслях ничего против безобидного дедка не было. Ну, ходит и ходит, главное, на товар не покушается, работать не мешает. Чего не скажешь о втором покупателе: молодой пацан из пришлых доверия не вызывал. Такие ностальгией обычно не страдают, да и воровато бегающие глазки признаком честного человека не являются.

Ник в отчаянии взглянул на часы, в еще большем отчаянии закатил глаза к небу и, вместо приличествующей моменту мольбы, процедил сквозь зубы проклятье. Он безнадежно опаздывал.

Куда подевался болезненно пунктуальный дядя, не опаздывающий сам и не прощающий опозданий другим? Сколько раз не особо дисциплинированный Ник лишался премиальных лишь за то, что позволял себе выйти на работу на пять минут позднее положенного. Дядя задерживался уже на целых двадцать минут – такого раньше не случалось. Ни разу!

Ник принял решение. Если педантичный родственник допускает нарушение трудового порядка, то уж ему, подрастающему оболтусу, сам бог велел. Молодой человек присел за прилавок. В нише у самого пола в беспорядке валялась копеечная сувенирка – спичечные коробки, зажигалки, блокноты и прочее барахло. Схватив первый попавшийся календарик с изображением куполообразного здания на фоне высокой стреловидной башни и подписью снизу «Екатеринбург 2012» (как, интересно, уральский календарь оказался в Москве?), прикинул его стоимость – далекие города расходились исключительно плохо, даже со значительной скидкой – покупатели предпочитали тосковать по родным, или хотя бы знакомым местам. Итак, максимальная цена – три патрона, реальная – один.

Ник отсчитал из собственных запасов два компромиссных патрона и положил их в кассу. Дядя всецело доверял племяннику, и тот не давал поводов усомниться в собственной честности. С приобретенным у самого себя календариком юноша подошел к постоянному покупателю (вернее, постоянному непокупателю), старичок с отсутствующим видом завис у витрины с компьютерной техникой.

– Хмм… прошу прощения, – Ник осторожно тронул его за рукав. – Вы не присмотрите за магазином? Всего пять минут, мне нужно срочно отойти, но я быстро вернусь, обещаю.

Пока сомнение на лице деда не переросло в полновесный отказ, Ник быстро всучил ему презент:

– А это вам!

Старик жадно ухватился за календарь, его морщинистые, со вздувшимися узлами вен руки тряслись, пока он подносил подарок к подслеповатым глазам.

– «Екатеринбург, две тысячи двенадцать», – тихим, чуть скрипучим голосом прочитал он вслух. – Мальчик, но как ты догадался, – старик с искренним удивлением смотрел на продавца в упор и ждал ответа на непонятный вопрос, – что я из Свердловска?

Ник, задетый дурацким обращением – мальчиком его не называли давно, лет с тринадцати, лишь пожал плечами:

– Так вы присмотрите?

– Да-да, обязательно, но…

– Большое спасибо! – Ник рванулся к двери и уже через мгновенье оказался на свободе. Оставалось только добраться до места, где вставали на ночевку караваны.

С точки зрения любого «иноземца», не знакомого с географией конечной станции Серпуховского-Тимирязевской ветки московского метрополитена, стоянка для караванщиков и торговые ряды находились не на Бульваре Дмитрия Донского, а на станции Старокачаловская. В реальности же путь от самого центра Донской, где располагался антикварный магазин семейства Кузнецовых, до Старокачалки занимал всего пару-тройку минут. Слившиеся в противоестественном архитектурном экстазе, эти станции являли собой единое целое – нечто подобное в «живой» природе демонстрируют, например, сиамские близнецы, несчастные существа, сросшиеся телами. При строительстве Дон перерезал Старокачаловскую пополам, расчленив на две независимые платформы, вклинился в ее нутро, да так и остался на месте преступления: посредине композиции – мощная и неделимая Донская, помимо стандартных путей и единой платформы увенчанная длинными, широкими балконами, и два «аппендикса» по бокам – раздробленные половинки Старокачаловской: один путь и одна платформа за восточным краем Донской и то же самое, но – в зеркальном отображении – за западным. Чтобы добраться до места встречи, Никите нужно было пробежать совсем немного по донскому балкону и спуститься по лестнице, ведущей к узкому, темному перрону одной из частей Старокачалки. Сегодня он направлялся к западной «половинке».

– Оля, – Ник заметил ее стройную, соблазнительную фигуру издалека. – Оля!

Высокая, с длинными красивыми ногами Ольга выделялась среди гурьбы скучающих «чужеземных» девиц, прибывших сюда с других станций. Пережившие Войну утверждали, что подземное поколение, то есть рожденное в Метро, уже после Катастрофы, отличается исключительной низкорослостью и через пару генераций вовсе выродится в гномов и карликов. Так вот, Оля одним своим видом начисто опровергала злобные предсказания престарелых перечников.

– Никитос, упырь тебя дери, сколько можно ждать?! – Ольга злилась, и от этого ее симпатичное личико несколько теряло свое очарование.

Дядя, известный дамский угодник, говорил – и племянник никогда не подвергал его слова сомнению, – что девки нынче пошли страшные. Бледные, как непонятные Нику спирохеты, неухоженные, с отвратительной кожей и ужасными, паклевидными волосами (паклю Ник видел). Без косметики и парфюма, в чудовищной одежде, в которой нет ничего соблазнительного, позабыв об эпиляции и минимальном уходе о теле, женщины превратились в самок – вонючих и донельзя волосатых.

Дядя говорил об этом нечасто, только в состоянии тяжелого подпития, а пил он крайне редко. Но если уж пил, то обязательно проклинал тяжелую судьбу, лишившую его общества красивых шлюх и шлюховатых красавиц. «Настали беспросветные времена шлюховатых шлюх…»

Однако среди многочисленных Никитиных дам дядя неизменно выделял Ольгу, называя ее «похожей на человека» и навязчиво призывая Ника немедленно на ней жениться, «пока какой-нибудь гоблин с соседней станции не утащил бесхозяйную сексапилку в свою берлогу». Ник к замшелому институту брака относился крайне негативно, но о дядиных словах не забывал. Ему льстило, что подруга соответствует бескомпромиссным и чрезвычайно высоким стандартам любвеобильного дяди. В чем-чем, а в женщинах – настоящих женщинах! – его единственный родственник понимал толк.

– Юная леди, ну что за недостойные выражения? «Никитос», «упырь побери»… Разве благовоспитанная девушка может позволить себе выражаться столь неизысканным образом? – Ник попытался придать голосу степенную, размеренную мудрость, присущую книжным героям девятнадцатого века, однако утомительный спринт по станции сбил ему дыхание, и вместо нравоучительной сентенции получилась жалкая и неубедительная отповедь грубиянке.

– Радиоактивной пыли в своей лавке нанюхался? – с наигранным сочувствием поинтересовалась «благовоспитанная девушка», не забыв при этом весьма красноречиво постучать пальцем по виску. – Чего блажишь, головка бо-бо?

Времени на пикировку не было – обещанные любезному старичку пять минут подходили к концу.

– Ты нашла кого-нибудь?

– Да, у МЕНЯ все в полном порядке. А у ТЕБЯ?

Издевательский тон Ольги взбесил бы парня в любой другой день, но только не сегодня. Брошенный на произвол судьбы магазин (ну в самом деле, какой прок от престарелого божьего одуванчика семидесяти или даже восьмидесяти годов отроду?), вытеснил из головы все остальное.

– Поводи их кругами, потяни время, будь умничкой, а я в долгу не останусь.

Отчеканив это, Ник бросился обратно в лавку. Ольга что-то кричала ему вслед, судя по экспрессии, явно недружелюбное и вряд ли приличествующее благовоспитанной леди. Однако он слишком давно и хорошо ее знал и потому за просьбу свою не переживал. Обматерит, но сделает. Правда, счет потом выставит – ого-го!

«Но если есть в кармане пачка сигарет, – Ник, не снижая скорости, на ходу прощупал нагрудный карман, драгоценное курево было на месте, – значит, все не так уж плохо на сегодняшний день»[3]. Ему найдется, чем расплатиться с разъяренной, но исполнительной фурией.

Чуть слышно напевая одну из любимых дядиных песен, Ник на полном ходу заскочил в антикварный магазин. От увиденного там он едва не подавился «самолетом с серебристым крылом», стихотворная строка застряла у него поперек горла. Старичок-божий одуванчик гордо восседал на лежащем на полу юнце – Ник мгновенно опознал в поверженном второго, не понравившегося ему покупателя – и весьма искусно заламывал тому руки, при этом ласково приговаривая:

– Тюрьма по тебе, голуба, плачет. А будешь дергаться, дрочилы по локоть вырву. Тихо, гаденыш, тихо!

Заметив Ника, старик довольно заулыбался:

– Вот, молодой человек, вора задержал. С поличным взял, так сказать. Готов передать преступника органам юстиции и правопорядка.

– Старый, ты че бакланишь, сука, рамсы, в натуре, попутал?! – пленник отчаянно извивался, тщетно пытаясь сбросить с себя старика.

– Эвон, какой неугомонный попался, – словно извиняясь за неучтивое поведение подопечного, дед сокрушенно покачал головой. В следующее мгновение он вывернул юному правонарушителю правую руку так, что в плече у того громко и отчетливо хрустнуло. Вор заверещал от нестерпимой боли.

– Невежливо перебивать старших. Запомнил? Или закрепим пройденный материал?

– Запомнил-запомнил-запоооомнил! Чтоб ты сдох, тварь фашистская!

Старик тяжело вздохнул, виновато посмотрел на Ника – тот никак не мог прийти в себя – и загнул сквернослову левую руку под совершенно неестественным углом. На этот раз что-то затрещало в локтевом суставе. От раздавшегося затем визга у остолбеневшего продавца заложило уши.

– Урок номер два. Нельзя хамить старшим. Понятно?

Вор больше не сопротивлялся, он позорно, совершенно по-бабски разревелся и, судя по резкому неприятному запаху, влага пошла у него не только глазами.

– Евгений Александрович, что происходит? – Ник, увлеченный происходящим, не заметил, когда в магазине появился дядя.

Евгений Александрович – Ник впервые услышал имя старика – поднялся навстречу дяде, правда, сначала удостоверившись, что пленник не собирается чудить, но тому уже было не до чудачеств.

– Шура, сердечно рад вас видеть! – старичок протянул руку, дядя с улыбкой ответил на приветствие.

– Взаимно, Евгений Александрович, взаимно.

– Извиняюсь за небольшой кавардак, дурачок при задержании неудачно упал, витрину головой сдвинул. Надеюсь, ничего не побилось.

– Евгений Саныч, уж столько лет в отставке, а все преступный элемент узлом вяжете! Откуда только силы берете? – в голосе дяди слышались и укоризна, и удивление, но и то, и другое было щедро приправлено восхищением.

– Вор должен сидеть в тюрьме, – серьезно произнес дед. – Отставка, конец света и старость, будь они все неладны, ничего не меняют.

Дядя кивнул, соглашаясь, и поинтересовался:

– Что он стащил? Подождите, не говорите. По традиции и прямой воле пострадавшего собственника, украденное может быть конфисковано в пользу того, кто изловил преступника. Я ведь правильно излагаю нормы нового Уголовного Кодекса? Предлагаю согласно закону и поступить. А теперь говорите, не жалейте мою расчетливую «жабу», она у меня ручная.

Старик при упоминании жабы расхохотался:

– Шура, Шура, вы никогда не отличались знанием юриспруденции! Давайте пожалеем ваше ручное животное. Не стоит лишний раз гневить всемогущее земноводное, мешающее спать по ночам.

Ник растерялся, он совершенно не понимал, о чем говорят эти двое. Какая жаба? Дядя никогда не держал домашних животных, тем более – таких мерзопакостных на вид… Надо обязательно вызнать, где скрытный дядюшка прячет монстра!

– Тать (ну, вот еще одно неизвестное слово!) покусился на зеркальный фотоаппарат. Без объектива. Глупость, что называется, в квадрате. Некомплектная аппаратура ведь ничего не стоит, так?

– Не совсем. Сам по себе некомплект стоит не дороже того места, что занимает на витрине. Но если у тебя есть объектив… Придурок, у тебя есть объектив? – дядя брезгливо пнул вора под ребра. Тот вновь захныкал и в отчаянии замотал головой. – Предмет в сборе стоит уже нешуточных денег. А раздобыв подходящие аксессуары, например, вспышку, штатив, сумку и так далее, можно весьма значительно обогатиться. Потому серьезные коллекционеры, к которым отношу себя и я, никогда не выставят на продажу некомплект, это объект для обмена, но не для торговли.

Пока старик обдумывал услышанное, дядя закончил:

– Евгений Саныч, давайте отпустим уродца. Предъявлять обвинение за кражу копеечного товара бесполезно. К тому же, мне совершенно не хочется остаток дня провести, давая показания в полиции. Вы и так славно проучили недоумка, сделайте одолжение, прошу вас.

По всему было видно, что старик не одобряет решения дяди, но спорить и настаивать он не стал:

– Хозяин-барин. Ваше право, – Евгений Александрович носком ботинка ткнул вора. – Вставай, убожество, повезло тебе, нарвался на сердобольного человека… Вали отсюда, быстро!

Последние слова прозвучали резко и четко, как приказ. Когда-то у старика был хорошо поставленный командирский голос. Вот тебе и божий одуванчик…

Незадачливый правонарушитель мешкать не стал, быстро поднялся на карачки и тут же получил по заднице такого пинка – дядя и Евгений Саныч синхронно, не сговариваясь, от души пробили по выпяченной пятой точке, – что кубарем выкатился из магазина.

– Прекрасный удар, Шура! – сдерживая смех, похвалил дед. – Вы увлекались футболом?

Дядиного ответа Ник не расслышал – в отличие от деда, он сдержать хохота не сумел.

Когда Евгений Александрович ушел, дядя мгновенно переменился в лице. Ник ожидал заслуженной выволочки за то, что оставил магазин без присмотра, но, вопреки опасениям, суровая кара его миновала. Похоже, дядюшке было не до мелких провинностей племянника.

– Что с тобой?

Мрачный, погрузившийся в раздумья, дядя ответил не сразу. Он некоторое время собирался с мыслями и, наконец, выдавил из себя:

– Я встретил мертвого человека.

– Что?!

– Случайно увидел в толпе того, кто умер давным-давно. И очень далеко отсюда, – дядя говорил медленно, словно через силу выталкивая слова из горла. – Я почувствовал чей-то пристальный взгляд, обернулся… Он был далеко, но я сразу узнал его. Не поверил глазам, пошел за ним, пытаясь догнать…

– И? – Ник не выдержал очередной затянувшейся паузы.

– Не догнал, тот словно растворился.

– Может, обознался? Или показалось?

– Нет и нет.

– Дядя, я не понимаю…

– Я, Никита, понимаю не больше твоего. И меня это беспокоит.

Ник наморщил лоб, почесал в затылке – ритуал не помог, никаких дельных мыслей в голове не родилось.

– Это какой-то плохой человек? Вы враждовали с ним… ну, раньше?

– Совсем нет, отличный был мужик. Можно сказать, героический, кучу народу спас от верной смерти. Только себя не сберег, и семью свою тоже. Убили его. Чуть ли не на моих глазах. Ни за что… несправедливо убили.

– Ты расскажешь?

Дядя поднял взгляд на племянника, нехороший взгляд – тяжелый. Несколько долгих секунд смотрел в упор, не отрываясь. Явно колебался, стоит ли посвящать единственного родственника в тайны прошлого, о котором Ник не знал ровным счетом ничего. Все расспросы о родителях, детстве, о том, как они оказались на этой станции, пресекались на корню. «Не помню», «не приставай», «нечего старье ворошить» – всегда «не», «не», «не»… Не получилось и на этот раз. Дядя с заметным усилием согнал с лица озабоченность, заставил себя улыбнуться:

– Пропустим по кружечке? Проставляюсь за опоздание, – и, не дожидаясь ответа, отправился к сейфу, где хранились две початых бутылки раритетного алкоголя – коньяк и виски. Баснословная ценность, которую собиратель старины мог себе изредка позволить.

С алкоголем дядя познакомил Ника в день его совершеннолетия, которое в новом мире наступало в шестнадцать лет. Коварный змей-искуситель угостил юношу настоящим коньяком, и хитрость подействовала – пока сверстники напивались дерьмовой сивухой, бормотухой и прочей самогонкой, Ник, вкусивший незабываемого, истинного вкуса, ничего другого (ну, почти) пить уже не мог. Потому считался на станции практически трезвенником – а ты попробуй найди в баре что-нибудь довоенное! А если и найдешь, то последние штаны отдашь за крошечную, наполненную лишь до половины рюмочку. И помоги тебе бог не нарваться на подделку…

Дядя надолго застрял у сейфа, выбирая, чем порадовать себя и юного родственничка. Его указательный палец перемещался от бутылки к бутылке, при этом ритмично, по-дирижерски, покачиваясь. ́ В такт неслышимой считалке – догадался Ник, знал он за дядюшкой такую странность. Палец, наконец, застыл у коньяка, но волевым, слегка мошенническим решением все же переметнулся к виски. «Когда фортуна совершает неверный выбор, можно ей слегка и помочь».

– У тебя, кажется, сегодня бл…ая пятница? – Дядя протянул бокал племяннику, они звонко чокнулись и пригубили по чуть-чуть, растягивая удовольствие. Каждый глоток в денежном эквиваленте значительно превышал недельную зарплату Ника. – Заждались, наверное, страшные подземные мадемуазели своего ненаглядного принца?

Юноша вспыхнул:

– Дя, ну сколько можно? У тебя почему-то «романтические субботы» и «прекрасные внеземные гурии», а у меня и пятницы шлюхины (Ник осмотрительно избегал употреблять ненормативную лексику при старшем родственнике – тот злоупотреблял ею сам, но племяннику не прощал), и мадемуазели страшные!

– Да ладно, Никитос, не кипятись. Наши с тобой гурии подозрительно похожи на гарпий – тела все больше куриные, а рожи – крокодилии, – дядя страдальчески вздохнул. – Тебе-то по фигу, ты других никогда и не видел, а меня тоска по настоящим довоенным красоткам ой как мучает!

– Неужели все так плохо?

– Гораздо хуже, чем думаешь. Пожалуй, отобью у тебя Ольгу. Чего пригожая девка пропадает, с балбесом малолетним лучшие годы прожигает… Ей нужен опытный мужчина, понимающий толк в красоте и..

– Дядя!

– Шучу, шучу. Только клювом не щелкай, не один я такой на станции ценитель упругих ценностей… Все, молчу, не нервничай, вырастет женилка, сам поймешь.

Ник старательно делал вид, что привычные подколы задевают его. Разговоры об Ольге заходили у них частенько, но всегда с неизменным результатом – один советовал взяться за ум, другой неизменно все пропускал мимо ушей. Однако сегодня спор отвлек дядю от мрачных мыслей о мертвом человеке, и Ник был искренне этому рад.

– Ну, я побежал? Завтра выйду к обеду?

– Погоди, шустрила. Костюм надень.

– Неееет! Ну, дя! Ненавижу его, он неудобный.

– Цыц! Приказы вышестоящих не обсуждаются. А джентльмен даже на бл… пардон, на романтических пятничных вечерах, должен выглядеть, как джентльмен. Надевай!

Ник безошибочно научился понимать, когда сопротивление бесполезно. Пришлось позорно, без боя, капитулировать. В подсобке магазина он скинул с себя «рабочую» одежду (по меркам Метро она считалась более чем приличной, чуть ли не выходной) и с тоской заглянул в стенной шкаф с настоящей выходной одеждой. Здесь висело несколько дядиных костюмов в прозрачных чехлах: строгий черный – траурный, темно-серый, в темную же полосу – деловой, для переговоров, синий, с металлическим отливом – праздничный, для «выхода в свет». Что ни говори, а дядюшка был чертовски богат. До неприличия.

У Ника костюм был один, серый, на все случаи в жизни. Случаев, если честно, насчитывалось немного – деловые встречи, куда старший родственник стал брать его лишь недавно, до этого считая слишком мелким и безответственным, да еженедельные пятничные… хмм… калядки, пусть будет так.

Выглядел костюм шикарно и хозяина своего облагораживал до полной неузнаваемости. Нет, конечно, Ник выглядел представительно и без помощи бронебойных средств от кутюр и даже в заношенных джинсах весьма нравился девушкам, однако костюм делал его воистину неотразимым. Совершенно неотразимым – дамы буквально таяли на глазах. Говорите, женщины любят ушами? Ну-ну…

Портило благостную картину одно-единственное обстоятельство – дядя клятвенно обещал вырвать непутевому племяннику все конечности и отростки в случае порчи раритетной одежды. Уж лучше носить старые джинсы, чем таскать на себе мину замедленного действия – чуть посадил пятно, и ба-бах, полетели руки-ноги по закоулочкам!

– Так-с, повернись-покажись, – дядя вошел в подсобку и теперь разглядывал принарядившегося Ника. – Для местных шалашовок выглядишь вполне пристойно.

– Спасибо, наверное…

– Расслабься ты, костюм должен сидеть, это же вторая кожа. А пока я вижу перепуганного подростка в дорогой вещи с чужого плеча. Запомни: ты уже не подросток и не мальчишка, – это раз, и данная вещь твоя по праву, ты ее заработал – это два. Ну, а три…

Ник протестующее замахал руками – под номером три всегда шло напоминание о страшной каре, которая полагается за «арманивредительство».

На прощание дядя вручил преобразившемуся племяшу двадцатилитровую канистру с солярой:

– Отвези к генератору, чего порожняком гонять. Да стой ты, сам на тележку поставлю, угадишься ведь! Все, иди, веселись. Я мешать вашим гормональным игрищам не буду, дойду до соседней станции, дела кое-какие улажу. До завтра, спиногрыз!

Ник уже вкатил было тележку в любезно распахнутую дверь, как неожиданно вспомнил о подаренной пачке сигарет:

– Дя, я сегодня чаевые нефиговые получил, – он продемонстрировал презент.

– Богато, ничего не скажешь, – дядя присвистнул от удивления. – И что, претендуешь на всю пачку? Для некурящего…

– Не для себя, форсануть бы перед дамочками…

– Хороший понт дороже денег, – медленно протянул дядюшка, усиленно массируя наморщенный лоб. Знак глубокой задумчивости. – Давай так: для левых девиц это слишком круто, моя жаба такого расточительства не одобряет.

Нику хотелось узнать, наконец, что за жаба такая, упоминаемая второй раз на дню, но перебивать старшего он поостерегся.

– А вот Ольгу свою угости сигареткой, побалуй немного. Красавицы это любят. Ну, все, адьё, мой юный друг, гуляй!

Дорога предстояла недолгая. Прямо из подсобки магазина к месту назначения вел небольшой то ли туннель, то ли лаз шириной в полтора метра и высотой – чуть более метра восьмидесяти. Высоченному крепкому дяде приходилось здесь пригибаться, а вот щуплый и не особо рослый Ник чувствовал себя вольготнее. Однако чертов костюм, будь он неладен, держал в постоянном напряжении, заставляя беречь драгоценные рукава от контакта с шершавыми, неоднородными стенами. Зацепился одежкой – иди вешайся.

Через несколько десятков шагов туннельчик раздался до размеров небольшой комнаты. Здесь был установлен генератор, по соседству с ним расположилась батарея пустых канистр. Ник, растолкав пустую тару, аккуратно припарковал тележку. Свежую канистру со следами неподсохших масляных пятен снимать с нее не стал, логическая цепочка «грязные руки = испачканный костюм = вырванные с корнем конечности» убедила отложить физические упражнения до более подходящих времен. Лишь бы в генераторе осталось хоть немного горючки! Но ведь проверять уровень соляры значит вновь подвергнуться опасности четвертования… После некоторых колебаний Ник решил довериться судьбе и, соблюдая максимальную осторожность при обращении с не самым чистым механизмом, трижды дернул за ручной пуск. Ура, повезло! Привередливый агрегат завелся без ненужных сложностей.

Под ворчливое тарахтение дизеля Ник отправился дальше. Самое валидольное, по дядиной терминологии, испытание ждало впереди – после «генераторной» коридор вновь сужался. До очень некомфортных семидесяти сантиметров… Приходилось передвигаться боком, приставными шагами.

У коридора была своя история, о которой Ник узнал лишь недавно, и, естественно, не от маниакально скрытного дядюшки. Рассказал один из покупателей, а истинность его слов подтвердили многие. Этого прохода в прежнем метрополитене не существовало, коридор обрывался на техническом помещении, называемом ныне «генераторной». Узенький лаз в бетоне и земной породе пробили благодарные жители станции. Благодарные дяде – его, Ника, дяде!

Донская вымирала, целиком и полностью, всем своим населением. Медленно, человек за человеком угасала от эпидемии, которую научились лечить еще в двадцатом веке. На беду – исключительно антибиотиками. У бедной, захолустной станции их не было, как не было и средств, что приобрести у более везучих и зажиточных соседей. А кто придет на помощь умирающему бедняку, к тому же больному заразной, смертельно опасной дрянью? Кто отдаст ему последнее, самое драгоценное, что припасено на черный день для себя и своих детей?

Но появился на станции изможденный, израненный человек, который сам еле держался на ногах. Он истекал кровью, и, казалось, смерть уже заглядывает в его глаза. Единственное, что не давало ему лечь на землю и с облегчением принять неизбежное, – маленький, испуганный мальчик, его племянник. Ребенок, чья жизнь зависела от его жизни.

Пришедший на станцию отдал лекарства больным – у него была целая сумка медикаментов, и он не пожалел ничего. А когда лекарств не хватило, оставил племянника на попечение спасенным, собрал последние силы и ушел к соседям, где обменял все свое оставшееся имущество, среди которого попадались настоящие диковинки, на столь необходимые таблетки.

И вернулся. Исцелил целую станцию, а сам слег в больницу на долгие-долгие месяцы. Теперь спасенные боролись за жизнь своего спасителя. И обманули-таки безносую, вытащили его с того света.

Только ни один житель станции не посчитал долг возвращенным. Они спасли человека, он же – несколько сотен людей. И эти несколько сотен никогда не забывали и не забывают до сих пор, кому обязаны всем.

Ника распирало от гордости за своего дядю. Конечно, он не помнил момента, когда им подарили шикарное место под антикварный магазин в самом центре станции, не помнил, как сталкеры уходили в опасные экспедиции, лишь бы пополнить полки магазинчика новыми драгоценными товарами, не помнил, как, работая в несколько смен, без остановки, жители пробили в земной тверди проход, соединивший лавку с заброшенным техблоком, который позже стал их с дядей квартирой. Настоящей трехкомнатной квартирой! Не палаткой, не домиком из пластика и картона, а квартирой – с каменными стенами, потолком, железными дверьми и даже окнами, пусть и декоративными.

Дядя стеснялся и тяготился своим особым положением, даже пытался скандалить, выводить окружающих на эмоции, вот только к любимому герою люди испытывали одну-единственную эмоцию – благодарность. Бесконечную и неиссякаемую. Пришлось смириться, принять причитающиеся привилегии, однако почивать на лаврах он не собирался. Благодаря растущим из нужного места рукам превратил лавку со всяким хламом в магазин с дорогостоящими раритетами, а недюжинная деловая хватка помогла раскрутить бизнес, сделав его известным на всех соседних станциях и даже далеко за пределами. Сюда хлынули покупатели и туристы, желающие поглазеть на осколки прежней жизни. Приютившая героя станция внакладе не осталась.

Ник покачнулся и чуть было не шаркнул плечом по стенке. Не вовремя он в думки ушел, любимый герой Отечества на куски порвет за подобную расхлябанность. Осторожно, осторожно, без спешки, без суеты пройти последние метры! Ничего сложного, главное, не отвлекаться, держать равновесие, помнить об обещанной каре… Дядюшке проще, ему не приходится продираться по узким коридорам между магазином и квартирой в костюме – для приема посетителей (вернее, посетительниц) в домашних условиях у него припасена еще парочка смокингов.

Наконец Ник добрался до массивной двери, сшитой из нескольких железных листов. У финишной черты облегченно выдохнул, похвалил себя за ловкость да исключительные эквилибристские навыки и полез в нагрудный карман рубашки за ключом. Когда пальцы нащупали пустоту, а память услужливо подсказала, что искомый предмет остался в рабочей рубашке, тишину разрезал отчаянно непотребный крик.

Прооравшись от души и выматерившись всласть – неудобная одежда, доставшаяся от предков, собственная дырявая память, а также дядины причуды – все было обложено трехэтажным ненормативом с головы до ног, – несчастный юноша двинулся в обратный путь… Ник вскипал от ярости, которую никуда не мог выплеснуть – костюм не тронешь, дядю тоже, а срывать злость на себе – так он и без того нынче пострадавший.

Контуженные органы чувств приходили в себя долго – глаза резало, в ушах звенело. Для полноты ощущений – пересохло в горле, видимо, от пережитого стресса. Крикуну, вернее крикунье, повезло еще меньше – она бездвижно лежала на полу у его ног. Без сознания и признаков жизни.

– Эй, спящая королева, очнись! – Ник галантно припал на одно колено и взял притихшую девушку за руку. Пульс, слава богу, прощупывался. – Или ты ждешь соблюдения сказочных канонов?

Ее веки затрепетали.

«Вот тварь!» – с ненавистью подумал Никита и задумчиво побрел к оставшимся гостям. Случившееся не укладывалось в голове.

В ванной он застал благостную картину: Ольга с Марикой сидели в воде и живо обсуждали что-то между собой. Выглядели обе сообразно ситуации – весьма соблазнительно.

Однако, прежде чем присоединиться к прелестницам, Ник опасливо кивнул в сторону Марики:

– Никакой шерсти?

Ольга ухмыльнулась:

– Только там, где положено.

– Почему ты ничего не сказала про подругу? – Никита присел на край ванны и уставился на Марику. Глаза его никак не могли сосредоточиться на ее лице. На чем угодно, но только не лице.

– У нас на станции с этим проще. Категорический запрет якобы есть, как и везде, но наказание следует исключительно в случае беременности, и только носителю мутации. Говорят, наш главный сам не без греха… – девушка недовольно поморщилась, казенные речевые обороты давались ей с трудом. А вот лукавая улыбка, появившаяся в следующее мгновение на устах, смотрелась вполне привычно. – Да и мы с Лариской шли всего лишь на экскурсию, кто ж знал, что экскурсовод такой озабоченный попадется.

Ольга прыснула от смеха, Марика ее поддержала. Засмеялся и Ник, кажется, накопившееся напряжение и злость, наконец, отпустили его. Раздевшись без всякого смущения, он плюхнулся к девчонкам в воду. Тут же притянул их к себе – Ольгу чмокнул в губы, а Марику целомудренно – в мочку уха.

– Ты точно не мутант?

Та отрицательно мотнула головой, но как-то чересчур медленно и неуверенно. И эта медлительность не укрылась от юноши.

– Да, блин! Точно не мут?!

– Хуже, – Марика печально вздохнула и отвела глаза.

Волосы на голове Ника зашевелились. Нехорошее предчувствие, родившееся где-то в районе сердца, а затем рухнувшее в область пяток, их буквально наэлектризовало.

– Я несовершеннолетняя.

Ольга и Ник вылетели из ванны синхронно, оглашая тишину яростным:

– Твою мать, твою мать, твою мать!!!

Когда эхо, наконец, затихло (Ник раньше и не подозревал, что оно может быть в этом помещении), девушка горько добавила:

– Шестнадцать послезавтра стукнет. Приехала к вам на Донскую подарок выбирать… На совершеннолетие.

– Вы все на Лесопарковой отмороженные?! Одна под изгнание чуть не подвела, вторая – под смертную казнь. Дуры конченные! – Ника трясло. Он захлебывался словами, самые отчаянные и злобные ругательства застревали в горле, мешали дышать.

– Никита! Никита, успокойся! – Ольга схватила его за плечи, оттащила подальше от ванны. – Не кричи, девочка сама призналась, предупредила… Все нормально.

– Будьте вы людьми, – Марика вдруг заговорила уверенно и даже с нахальством в голосе. – Девочка первый раз в жизни принимает настоящую ванну! Дайте человеку кайфануть от души. – но закончила она уже с плаксивыми интонациями: – Ну, пожалуйста. На День Рождения… подарок…

Никита несколько секунд ошалело крутил головой, приходя в себя. Вот ведь охреневшая девица!

– Не будь ты букой, – добила его Оля, никогда ранее в сердобольности не замеченная. – Сделай ребенку приятное.

– Сама делай ей приятное. Потри спинку, например! – прорычал вконец обозленный Ник. – Развлекайтесь, жалко, что ли. Хоть детский утренник устройте – с клоунами-мутантами!

Ник сдвинул крышку сотового телефона, вытащил тонкий прямоугольный аккумулятор. Всмотрелся в цифры серийного номера, нанесенного на внутренней поверхности мобильника. Не все символы читались, многие утратили прежнюю четкость. Пришлось в очередной раз воспользоваться увеличительным стеклом и, сдерживая проклятия, восстанавливать номер буквально по миллиметрам. Каждую опознанную и дешифрованную циферку Никита аккуратно переносил в массивную тетрадь, а прямо сейчас заполнял строчку, обозначенную как: «пункт 43 мобильный телефон марки НТС, черного цвета, серийный №…, инвентарный №…»

Инвентаризация. То, о чем дядя всегда вспоминал со вздохом, с несчастным видом обещая самому себе и племяннику приступить к ней в ближайший понедельник, в крайнем случае, начать с первого числа следующего месяца. Ближайший понедельник проходил и становился прошлым, а потом и позапрошлым, первые числа месяца сменялись десятыми и двадцатыми. Затем цикл повторялся вновь: обещание – ближайший понедельник – следующий понедельник – просто понедельник – первый день нового месяца – середина месяца – конец месяца – обещание…

Замкнутый волшебный круг, наконец, разомкнулся. Понедельники продолжат чередоваться с месяцами, лишь обещания давать больше некому.

Инвентаризация. Ник дошел до полусотни предметов, но витрина, засыпанная всякой дорогой мелочовкой, никак не желала довольствоваться двузначными числами. Сколько здесь всего? Сто наименований? Двести? Больше?

Юноша откинул опостылевшую тетрадь, уселся на принесенный из подсобки стул. Черт, какое на редкость тупое и нудное занятие! Понятно, чего дядя открещивался от него. Открестился…

Какой прок в инвентаризации? Зачем и кому она нужна? Ник не знал, но раз дал самому себе слово закончить так и не начатое дядей, значит, придется выполнять. «Пункт 51, mp3-плеер Самсунг, цвет…»

В закрытую дверь магазина постучали. Нетерпеливо, настойчиво.

Кого там принесло? Ник ждал Евгения Александровича, того бойкого старичка, что задержал в прошлую пятницу вора. Постоянный посетитель вызвался самолично осмотреть место преступления, «раз уж местные сыскари ни черта не мыслят в этом деле». Однако старик никогда не долбился в двери с такой силой и энергией, его отличал неизменный такт и некая профессиональная, не утраченная на пенсии вкрадчивость. Кроме того, Евгений Александрович сейчас должен присутствовать на похоронах, вместе со всей остальной станцией. Тогда кто ломится внутрь? Один из тех неугомонных и непонятливых придурков, искренне убежденных в том, что Ник обязан присутствовать на прощальной церемонии? Возможно, даже толкнуть слезливую речь.

– Я не пойду туда, – голос сел, и слова прозвучали чуть слышно. Пришлось повторить громким тоном, не вызывающим ни сомнений, ни двойных толкований: – Я не пойду!

Стук не прекратился. Либо визитер был безнадежно глух, либо начисто лишен деликатности.

– Вашу мать! – не в силах больше терпеть этот нескончаемый долбеж, Ник с весьма однозначными намерениями отправился навстречу «дятлу».

Отпер замок, пинком распахнул дверь – с неудержимым желанием засадить ею по физии незваного наглеца. Наглец оказался прытким и успел покинуть зону поражения, а массивная железная дверь со свистом пронеслась мимо, чтобы на излете своей нехитрой, зато геометрически верной траектории встретиться с безвинно пострадавшей стенкой.

– Добрый день! – визитер не выглядел ошарашенным или оскорбленным весьма негостеприимным жестом.

– Охренеть, какой добрый!

– Прошу прощения за бестактность, – для наглеца он изъяснялся чересчур вежливо. – Я пытался узнать, кого хоронят всей станцией, но на меня лишь таращились, как на сумасшедшего, да презрительно шикали. Может, ты мне скажешь, по ком убивается весь местный люд?

– Вы за этим сюда ломились? – Ник вспыхнул. Он не любил панибратства и беспричинных переходов на «ты» от неизвестных персон. Что простительно для пожилых людей, которым он годился во внуки, то вряд ли можно извинить относительно молодому человеку, не отмеченному ни проседью, ни печатью прожитых лет. Гость выглядел от силы годков на пятьдесят – хороших таких пятьдесят, моложавых.

Не дожидаясь ответа, Ник потянул дверь на себя:

– Магазин закрыт.

– Малой, погоди! – мужчина успел засунуть ногу в щель между дверью и косяком. «Ну оборзевший тип!»

– Уважаемый, читай по губам. Повторяю специально для тупых и глухих, – юноша больше не церемонился. – Ма-га-зин за-крыт!

– Не гони лошадей, дело есть. На миллион патронов.

– Хоть на два. Ногу убери!

– Не получается разговор, – с грустью констатировал визитер, однако ногу так и не убрал. – Раз не помогают слова, переходим к бесстыдному подкупу.

Он извлек из-за пазухи ярко-красную картонную коробочку и протянул Никите:

– Это в качестве аванса.

– В качестве задатка, – автоматически поправил его Ник. Профессиональная торговая оговорка: задаток, в отличие от аванса, возврату не подлежит. Не все покупатели знают об этой тонкой грани и чаще всего не спорят. А постфактум выяснять терминологические особенности уже бессмысленно.

– Я думал, самый жадный народ в Метро – это ростовщики и бармены, однако антиквары, похоже, легко заткнут за пояс и тех, и других.

Юноша с интересом покрутил коробочку в руках. Крупная надпись на ней не оставляла сомнений относительно содержимого – антибиотик. Внутри оказалась пластинка с десятью продолговатыми капсулами. Богато!

– Неплохой задаток. Говори, чего хотел.

– Аванс, – гость продолжал настаивать. – Шикарный аванс.

– Ногу убери.

– Ну и молодежь пошла! – возмущению посетителя, казалось, нет предела. – Ладно, рвач, две таблетки в задаток, остальное аванс.

– Слушай, трудный дяденька, – проговорил Ник, устало и раздраженно, – магазин закрыт. И за две жалкие таблетки тебе его никто не откроет. За десяток я плюну на собственное дурное настроение и заставлю себя вытерпеть твое навязчивое общество в течение пяти минут. Одна минута – две таблетки, курс нынче такой. Иначе…

– Десять минут, и подавись…

– Не подавлюсь. Пять минут ровно. Заходи или вали.

Мужчина колебался секунд пять – поворчал, повздыхал, махнул рукой:

– Хрен с тобой, золотая рыбка!

– Что? Какая рыбка?

– Ничего, это фольклорное.

– А жаба? – внезапно вспомнил Ник. – Тоже фольклорное?

Визитер выглядел озадаченным. К неодобрению, с которым он смотрел на юношу после заключения непотребной сделки с антибиотиками, добавилось сомнение. В умственных способностях Ника?

– Я знаю двух былинных жаб. Одна после поцелуя превращалась в краснодевицу, другая – давила на грудь и отвечала за жадность. Тебя которая из них интересует?

Пока Никита вспоминал подробности недавнего разговора дяди с Евгением Александровичем, мужчина ответил за него:

– Судя по ухваткам, тебя должна интересовать та, которая за жадность отвечает. Грудь-то не болит по ночам, тяжесть великая дышать не мешает?

Поняв, что разобраться с древней земноводной тварью ему не суждено, Ник благоразумно и без особых сожалений эту идею забросил.

– Проходи.

– Вы очень добры, – съехидничал посетитель, но приглашением воспользовался.

Пока гость – теперь уже званый – недоуменно разглядывал творящийся внутри раздрай, Ник присматривался к нему самому. Солидный мужик, при деньгах. Хорошая одежда без следов ремонта, удобная и нестоптанная обувь, на правой руке часы – весьма красноречивый символ достатка, на шее крестик из какого-то белого металла, скромный, не кричащий, пальцы без «болтов» и наколок – еще один плюсик в личное дело. Теперь лицо: правильное и, как говорят, благообразное, внушающее доверие. Шрамов нет, значит, не военный и не сталкер. И точно не бандит – слишком интеллигентен. Не как ученый и иной «ботаник» в возрасте, скорее комерс. Из успешных. Следит за собой. Весьма ухоженная небритость, столь соблазнительная в глазах женского пола, но требующая постоянного внимания. Темные волосы аккуратно подстрижены и… «Оп-па! А виски́-то подкрашены! Седеет гражданин». – Ник похвалил себя за наблюдательность, старательно забыв о том, что чуть раньше отнес его в разряд моложавых и «не отмеченных проседью».

– Чего с магазином? Слон лавками ошибся? – задал непонятный вопрос визитер.

Какая-то полузабытая идиома про слона крутилась в голове, но Нику уже хватило непоняток с приснопамятной жабой.

– Инвентаризация. Учет. Магазин закры…

– Да понял я, понял. Хоть бы присесть куда предложил за такой-то аван… задаток.

Ник бесцеремонно указал на пол, сам же вытащил из-под кассы песочные часы и поставил на прилавок.

– Время пошло. Пять минут. Уже без трех песчинок.

Посетитель шумно выдохнул и скорчил такую физиономию, что Нику вмиг стало все о себе понятно.

– Ты со всеми покупателями так? Можешь не отвечать. По делу: головняк у меня один есть. Вернее, появился. С утра. Ты знаешь, что это?

На прилавок рядом с часами лег продолговатый черный предмет.

– На головняк слабо похоже, скорее, на диктофон.

– Не умничай. Эту херню я обнаружил в своем сейфе, хотя сам ее туда не клал. Ни у кого другого доступа к сейфу нет. Интересно?

– Не особенно.

– А мне любопытно до крайности. Сначала решил, что это бомба. Типа, происки коварных конкурентов, врагов и прочих фашистов. Нажимаешь кнопку – и ага. На одном ухаре проверил, «агы» не случилось, но приборчик так и не включился. Не фурычит, зараза.

– Работающих раритетов днем с огнем не сыщешь. Аккумуляторы давно разрядились и сдохли. С батарейками та же история.

– Мне ОЧЕНЬ нужно послушать, что там записано. Ты думаешь, я зря все дела бросил и помчался через несколько станций к ближайшему технарю-антиквару?

– Ближайший, по всем раскладам, на Лесопарковой. Разве только ты мчался через уничтоженные станции, – ухмыльнулся Ник. Бульвар Дмитрия Донского был тупиковой станцией, в северном направлении все соседи – начиная с Анино и заканчивая Чертановской – ́ в списках живых давно не значились. С запада же примыкала уже упомянутая Лесопарковая.

– Опять умничаешь? Там, говорят, не реставратор техники, а коновал криворукий. Хочешь, чтобы он мне единственную улику раскурочил?

Никита молча подивился нелестному эпитету в адрес конкурента – криворуким коновалом тот никогда не считался. С дядей, конечно, сравниться не мог, но и столь суровых обвинений не заслуживал.

– Ну, так что, малой, оживишь мне девайс по-быстрому? Оплата щедрая, на месте, все дела. Нехилый ава… задаток ты уже видел.

– Нет.

Гость выругался, коротко, но веско и красноречиво.

– Почему, черт побери? Цену набиваешь, рвач малолетний?!

– Потому что припоздал ты с заказом, дядя, – пропуская оскорбление мимо ушей, сказал Ник. – Сегодня хоронят «технаря-антиквара», которого ты искал. Это, кстати, ответ на твой вопрос «по ком убивается вся станция?»

– Мать! Мать! Мать! – визитер в сердцах бахнул кулаком по прилавку. К счастью, попал не по хрупкому стеклу, а по железному ребру. – Мать! Ну, что за непруха?!

Чтобы успокоиться, мужчине понадобилось минуты три, не меньше. Песок давно отмерил отведенную пятиминутку, но прерывать яростные стенания взбешенного посетителя Ник благоразумно не стал. – Погоди, малой, – наконец обратился к нему мужик. – Это что получается? Плюсом ко всей мороке и облому, я еще и упаковку «колес» просрал?!

– Задаток, что поделаешь.

– Слышишь, вымогатель хренов, реанимируй мне диктофон, дай послушать запись, и получишь… – гость задумался на секунду. – Не совсем по вашему профилю, но может заинтересовать… Пакетик специй. В герметичной упаковке, как полагается. Заманчиво, как считаешь?

Щедро, очень щедро! Старинные специи стоили баснословных денег, что и говорить. Ник и не стал говорить, только кивнул.

– Тогда по рукам. Три дня тебе даю. Я буду в ваших пикулях в четверг, надеюсь, сумеешь меня порадовать…

«Извини, дядя, но инвентаризация в очередной раз идет туннелем». Ник захлопнул тетрадь и закинул ее в черную дыру сейфа.

Раньше говорили «идет лесом», только кто нынче видел этот лес… «Я буду скучать по твоим смешным фразочкам и малопонятным старинным словечкам».

После похорон в магазин заходило несколько человек. Хороших человек, искренних. Они что-то говорили Нику – не успокаивали, это было бы глупо – просили обращаться к ним по любым вопросам, обещали во всем помочь. И делом, и советом, да и просто вниманием. Они не врали, не лицемерили… Хорошие люди. Вот только чем они могут помочь?

Никто не осуждал за то, что он не пошел на похороны, и за это Ник им был благодарен. А еще за слезы, которые хорошие люди не сдерживали. Сам он на людях не плакал, дядя бы этого не одобрил.

На платформе погасили свет. Закат подземного солнца вручную. Это его фраза, одна из многих. Красивая, хотя и горькая по своей сути.

Идти домой не хотелось. Огромная пустая квартира казалась чужой. Наверное, тоже осиротела, почувствовала себя одинокой и ненужной. Он – одинокий и ненужный, и она – одинокая и ненужная. Им теперь неуютно вместе, они напоминают друг другу об одиночестве и ненужности. Глупо, конечно…

Ник взял в руки диктофон, полученный от наглого заказчика. Поначалу он злился на него, а потом осознал чуть ли не с благодарностью, что непрошеный гость отвлек от тяжелых и безрадостных дум. Пусть ненадолго, но удалось переключиться на что-то иное.

«Дядя-дядя, ты бы в пять минут привел в чувства эту штуку, не то что твой оболтус-племяш», – Ник прислушался к себе, но самобичевание не принесло облегчения. А жаль.

Надо ложиться спать, завтра придется заняться дурацким заказом, и нет никакой уверенности, что он с ним справится.

Ник шел темным коридором, соединяющим магазин и квартиру, даже не включая фонарика. Зачем? Больше никто не пригрозит страшными карами за порванный костюм, да и какой смысл его вообще теперь надевать?.. Пускай себе пылится в шкафу до скончания времен.

Дядя умер, Ольга уехала… Нет смысла обманываться насчет Оли, она навсегда ушла из его жизни, точно так же, как и дядя. Их больше нет. Есть только Ник, один-одинешенек.

Юноша вздохнул: жалость к себе действовала не лучше самобичевания. То есть, никак. Как бы опустошить голову, прогнать все мысли и долго-долго не думать вообще ни о чем? Может, напиться?

Негромко звякнули ключи, тяжелая дверь отворилась, запуская внутрь квартиры младшего хозяина… нет. Теперь уже просто – хозяина. Так напиться или? Лучше «или»: лечь спать, провалиться в никуда и не быть целую ночь. Не быть – это хорошо, это то, что сейчас нужно. Только бы не видеть снов.

Ворочался в кровати он долго, блаженное «никуда» никак не хотело принимать его. Вспоминался вечер накануне похорон, когда Ник и попрощался с дядей. Без свидетелей, ненужных церемониалов и высокопарных речей.

– Привет, дядюшка! Мы никогда не обсуждали, как это будет, ты не любил говорить о смерти, так что мне пришлось решать все самому. Например, я передал похоронной команде твой любимый костюм. Сжигать такое сокровище глупо, знаю, но сжигать любимых людей гораздо глупее. И страшнее. Может, Костлявая, увидев такого красавца-мужчину в шикарном смокинге, поймет свою ошибку и…

Тогда он заплакал в первый раз. До этого держался, на что-то наивно и совершенно по-детски надеялся, но, увидев вместо любимого человека, полного сил и жизни, пустую оболочку, недвижимого мертвеца, слез больше не сдерживал. Все закончилось.

– Я положил во внутренний карман фляжку. Долго мучился, что в нее налить… Там виски, ведь его мы пили в тот день. Если увидишь ангелов, угости их настоящим скотчем охренительной выдержки, им должно понравиться.

Это очень странно – улыбаться, когда скулы сводит от боли, а влага из глаз солью разъедает губы.

– А если встретишь черта, заряженный пистолет в боковом кармане.

В холодную, ставшую чужой ладонь Ник вложил монетку:

– Для Харона. Ты же сам мне рассказывал, что этот злобный таксист никогда не подвозит бесплатно. Наверное, у него на груди сидит огромная жаба… Как думаешь, я все нужное собрал в дорогу? Не ругайся сильно, если что забыл… И передавай привет гуриям.

Перед тем как уйти, Никита оставил последний подарок. Любимые солнцезащитные очки дяди, которые лежали без дела уже двадцать долгих лет. От чего защищать глаза в подземелье, где царит вечный вечерний полумрак?

– Говорят, там всегда светит Солнце… Легкого пути!

Утро не принесло ни облегчения, ни отдохновения – очнулся Ник совершенно разбитым. Сны мучили всю ночь, почти ничего не запомнилось, осталось лишь тяжелое, давящее ощущение приближающейся беды. Как будто она уже не заглянула в этот дом…

Видел Никита и дядюшку, тот шептал разными, не принадлежащими ему голосами, что-то про мертвого человека.

– Помню, дядя, помню, ты говорил про него в свой последний день. Только что это значит? Ты встретил собственную смерть? Я не силен во всей этой чертовщине. Нашепчи мне лучше, как починить треклятый диктофон. Клиент, похоже, крутой перец, не хотелось бы лажануться со своим первым самостоятельным заказом. Поможешь?

Разговаривать с самим собой – не лучшая затея, но что делать, когда поговорить больше не с кем?

Никите понадобилось всего полчаса, чтобы поставить диктофону неутешительный диагноз: неремонтопригоден. На самом деле, диагноз относился скорее к самому ремонтнику, который из всего спектра «реставрационных» работ владел лишь единственным приемом – прямым подключением питания, минуя давным-давно разряженные батарейки и аккумуляторы. Приборчик отказался функционировать даже после подачи электричества, что и предопределило его судьбу. Хотя бы в отдельно взятом антикварном магазине. Без дяди его не оживить.

– Вот тебе и первый заказ, – горестно заключил Ник, когда поток бранных слов иссяк окончательно. – Не потянуть мне этот бизнес. Распродам все запасы и подамся через годик-другой в местные забулдыги.

Юноша оценил открывающиеся перспективы и остался ими недоволен. Подаваться в забулдыги отчего-то совершенно не хотелось.

– Ну и что мы с тобой будем делать, мой неподатливый друг? – Ник крутанул лежащий на столе диктофон, и тот сделал несколько ленивых оборотов вокруг своей оси. – Нехорошо скрывать ценную информацию от людей. Что в твоей памяти, признавайся! Иначе буду пытать: вскрою тебя, выпотрошу и обратно фиг соберу, даже если сильно захочу. Есть у меня такой «талантик», дядя его патологической криворукостью называл.

Бесстрашный приборчик на угрозы не реагировал и тайнами по-хорошему делиться не собирался. Сволочь!

– Ах, ты так?! Упираться вздумал, кибальчиша включил! Ладно-ладно, считай, ты разбудил во мне зверя. Знаешь, что, а отнесу-ка я тебя на Лесопарковую. Там живет злой и страшный конкурент, известный на все Метро криворукий коновал. Он любит развязывать молчаливым электроприборам их механические языки. Это не человек, это настоящий луддит[6], маркиз де Сад в мире машин.

Прежде чем решиться на нелюбезный сердцу вариант с передачей заказа конкуренту, Никита провел пару восстановительных процедур, больше похожих, по своей тщетной сути, на шаманские пляски с бубном. Увещевания и обращения к совести в принципе бессовестного диктофона результата также не дали.

– Гад ты. Из-за тебя придется тащиться на другую станцию и позорно сдаваться на милость вражескому антиквару. Когда он вытрясет из тебя всю душу, надеюсь, ты отправишься в механический ад. Там всегда сыро, пыльно и…

Что «и» Ник придумать не смог, не хватило знаний о фобиях строптивой техники. В размышлениях о том, чего боятся неорганические собратья, он и отправился в путь.

Путешествие до Лесопарковой не считается ни опасным, ни тяжелым. Безопасный туннель без дурной славы. Изменит ли его репутацию смерть дяди? Вряд ли, убийство человека человеком давно уже никого не страшит. Бытовуха подземного ада, рядовое происшествие для мира, погрязшего в смерти. А то, что убийцу не нашли, так это тоже дело житейское, главное, чтобы не маньяк здесь завелся и не разбойник лихой. Но маньяки не пускают милосердную пулю в сердце жертве, им же потребно хорошенько поглумиться над беззащитным страдальцем, а грабители не оставляют на телах ограбленных весьма богатых трофеев. Значит, «в Багдаде все спокойно», кому-то просто не повезло. Последние двадцать лет с удачей вообще плохо…

Ник шагал быстро, смотря прямо перед собой в одну точку. Боялся опустить глаза и случайно заметить на земле пятна запекшейся крови. Или лужи? Это ненужное знание, что изменится, если он найдет место, где пуля лишила жизни самого важного человека? Ничего, человека больше нет. Дознаватели с Донской все обыскали, а если что и пропустили, обязательно найдет Евгений Александрович, старый следователь с полувековым стажем. Но его, Ника, не интересует география смерти.

Наверное, это был какой-то защитный механизм в сознании, блокиратор опасных будущих воспоминаний, но юноше не хотелось разбираться в причинах. Весь путь он проделал, ничего не видя вокруг себя. И его это вполне устроило.

На лесопарковом пропускном пункте как всегда царило оживление. Очередь из челноков, прочего торгового люда, а также обычных «ходоков» выстроилась нешуточная. Народ упорно шел бесплатным гейтом, не отличавшимся скоростью обслуживания. В ожидании менее прижимистых граждан, либо более нетерпеливых, простаивал так называемый «зеленый коридор», где за полдюжины патронов тебя встречали гораздо приветливей, а багаж досматривали на порядок расторопнее.

Ник по обыкновению направился к «мажорскому» гейту, но на полпути туда напомнил себе, что в ближайшем будущем собирается совершить «головокружительную» карьеру забулдыги и, чтобы этот момент наступил как можно позже, стоит учиться экономии прямо сейчас. Короткий взгляд на длинную очередь привел к мудрому выводу, что менять привычки стоит постепенно (например, с понедельника, в крайнем случае, с первых чисел следующего месяца), не мучая организм напрасными стрессами.

С патронами расставался легко, ведь он платил за сэкономленное время и приличествующий его статусу комфорт. Быть собственником успешного (пусть временно) бизнеса значит принимать правила игры.

Самоудовлетворившись объяснением (дядины словечки, похоже, будут преследовать всю жизнь), Ник предъявил ненатурально любезному таможеннику свое нехитрое походное имущество – нож для самообороны, затушенный факел, нескромную горсть патронов и диктофон. Ничего криминального, все из дозволенных списков. Его попросили вывернуть карманы, снять обувь, предъявить именной жетон. Стандартная процедура, неизменная в течение многих лет.

Правда, в этот раз все закончилось не пожеланием счастливого пути, а очередными соболезнованиями по безвременно почившему родственнику.

«Вы очень любезны, спасибо, что ткнули в свежую рану» – но это про себя, а вслух с вымученной улыбкой:

– Спасибо. Я могу идти?

– Конечно, счастливого пути.

Родной Бульвар Дмитрия Донского никогда не отличался изяществом архитектурных форм и смелым дизайном, но Лесопарковая даже на его не особо выигрышном фоне выглядела ужасно. Гадкий утенок, даже не помышляющий стать лебедем. Теснота, грязь, шум и гам, очень условное освещение, на котором безбожно экономили, духота. Убогая архитектура недостроенной станции лишь подчеркивала унылый беспросвет этих мест. А ведь когда-то Бульвар ходил у Лесопарка в бедных родственниках! Теперь же дончане с нескрываемым злорадством объясняли упадок некогда зажиточных соседей карой за неоказание помощи во время эпидемии 2021 года. Парк отказался делиться с Дмитрием Донским лекарствами, за что и расплачивается до сих самых пор.

Кто-то объяснял причины упадка экономико-политическими причинами, однако версия с заслуженной карой или даже проклятьем находила гораздо больше сторонников. Как бы то ни было, лучшие дни станции остались позади, и теперь она служила лишь перевалочным пунктом для транзитников. В тесном мирке, застрявшем на южной оконечности московского метрополитена и состоящем всего лишь из одной крупной общины – Ясеневской – да горстки самостоятельных одиночных станций, Лесопарковой досталась незавидная роль нищебродки, целиком и полностью зависящей от более успешных соседей.

Конкурент квартировал где-то на отшибе, и найти его среди других мелких «торговых точек» (другого корректного слова для этих скворечников Ник подобрать не мог) оказалось не так-то просто. Впрочем, терпение и труд все перетерли, искомый магазин после недолгих мытарств был успешно обнаружен. Нечто под громким названием «Антиквариат от Ильича» более всего напоминал лавку старьевщика.

Не обнаружив внутри хозяина, Ник громко «постучал» по воздуху:

– Туки-туки!

Никакой иной стукабельной поверхности в помещении с картонными стенами не нашлось. Удручающее зрелище, особенно в сравнении с родным магазином.

Из-за прилавка послышался дребезжащий, похожий на старческий голос. Говоривший ловко и чрезвычайно нецензурно срифмовал Никитин стук. Получившийся образ оказался легко представимым, но совершенно нефизиологичным: ну не растет на брюхе упомянутый орган!

– Вы где? – юноша подивился цветастому приветствию (хорошо же здесь встречают гостей!), но виду не показал.

– То, что ты тупой, – заметно издалека, – «невидимка» вздохнул. – Но что слепошарый…

Голос шел откуда-то снизу, Ник опустил глаза и, наконец, узрел хамоватого собеседника. Больше всего тот напоминал безбородого гнома или карлика. Но тоже безбородого.

– Слышь, папа Карло, давай-ка повежливее с клиентами? – Ник слыл начитанным мальчиком и в бранном разговоре не чурался козырнуть своими знаниями.

– Папа Карло, говоришь? Это что-то новенькое, – гном призадумался. – За оригинальность на первый раз прощаю. Но не вздумай помянуть при мне хоббитов…

– Это был бы неприкрытый подхалимаж, вот Голлум – более подходящий персонаж.

Полурослик рассмеялся, похоже совсем не обидевшись на сомнительное сравнение. Однако в маленьких его ручках возник неприятно поблескивающий скальпель. Колюще-режущая неприятность приковывала взор, так как все время находилась в движении – хозяин лавки умело крутил ею между пальцев. Опасная ловкость, но завораживающая, в случае малейшей оплошности шаловливые крючкообразные пальчики с эффектным кровавым фонтанчиком посыплются на пол.

– Умный, значит? А хочешь, воткну тебе Оркрист[7] между ног, толкинист хренов?

Как сказал вчерашний гость Ника, «разговор явно не клеился».

– Мир тебе и твоему дому, добрый человек, – тональность разговора пора было срочно менять, и Ник воспользовался более подходящей фэнтезийной формулировкой.

– Опять Толкин? – карлик насторожился, даже «Оркрист» перестал крутить в руке.

– Фиг его знает, – честно признался Никита. – Пререкаться надоело. Может, к делам перейдем?

– Говори, кто тебе рот затыкает. – Скальпель, наконец, исчез. – Кстати, ты вовремя подсуетился, сегодня у нас для тупослепых акция: купи полбинокля, вторую половинку получи со скидкой!

– Бинокля не надо, – юноша не оценил «гномоюмора». – Мне бы диктофон починить.

– Диктофон? А ты не глухонемой, случаем?

– Случаем нет.

– Жаль. Для этой братии диктофоны за полцены идут.

– Ильич, угомонись, пожалуйста, – Никита сдерживался, как мог. Уговаривал себя, что «нельзя обижаться на маленьких, пинать их под тощий зад, бить кулаками по нахальной роже». Да многое нельзя, особенно когда от борзого «малыша» зависит судьба важного заказа.

– Ильич в мавзолее, дурень ты непролазный!

– А вывеска? – Ник вспомнил аляповатое произведение сомнительного искусства с надписью «Антиквариат от Ильича».

– А вывеска – над магазином, – рожица карлика разъехалась в омерзительной ухмылочке.

«Издеваешься, кусок упыря… ты только выполни работу, а потом я так тебя отделаю!» – однако угрозы стоило держать при себе, по крайней мере, пока.

– Значит, тебя не Ильич зовут?

– Нет.

Повторять вопрос о вывеске Ник благоразумно не стал, незачем зацикливать процесс. Шутка про Оле Лукойе, вертевшаяся на языке, так там и осталась.

– Ну и плевать. Диктофон сделаешь?

– Нет.

Никита молча схватил полурослика за шкирку и водрузил хамоватого инвалида на прилавок. Их глаза, наконец, оказались на одном уровне. Глядя в эти маленькие, свинячие зыркалки, он произнес медленно и отчетливо – так разговаривают с умственно отсталыми:

– Ты. Починишь. Мне. Диктофон.

– Нет, – уродец оскалился. Маленькая тварь веселилась от души.

Ник был хорошо воспитан: уважал старших, оберегал младших, ну и далее по списку. Но даже хорошо воспитанный человек не должен позволять другим смеяться над собой.

Юноша ударил просто, без размаха, но, видать, силу свою не рассчитал. Злость помешала. Хозяин лавки отлетел за прилавок, приложился затылком о заднюю стену (судя по звуку и останавливающей способности, она была сделана не из картона, скорее, из дерева) и, кулем свалившись куда-то вниз, затих.

– Карло! Ильич! Ты как там? Не ушиб тщедушные телеса?

Каким образом он успел среагировать на мелькнувшее в темноте лезвие, Ник и сам не понял. Рефлексы все сделали за него: рывок всем телом назад – чуть не дотянувший до цели скальпель блеснул в нескольких сантиметрах от бедра – и тут же, без подготовки, пинок с неудобной ноги. Не целясь, куда ты прицелишься впотьмах, зато точно в яблочко. «Меч» гнома со звоном упал на пол, а его владелец заверещал в такой невозможной тональности, что пришлось затыкать уши. Никита с бо́льшим удовольствием заткнул бы сам «громкоговоритель», но решил ограничиться в насилии, по крайней мере на сегодня, и потому терпеливо ожидал, когда «сирена» замолкнет.

Карлик успокаивался долго. Визг сменился вздохами и стонами, стоны – проклятьями и бранью, а брань… Брань ни на что сменяться не желала. Поверженный хозяин лавки оказался весьма искусным и не знающим устали матерщинником. Пришлось пригрозить ему отобранным «Оркристом». Помогло.

– Ильич, давай начнем заново. Уважаемый мастер на все руки, не будете ли вы столь любезны, чтобы починить один крооошечный приборчик, известный в старину как диктофон?

Пришла очередь сдерживаться гному. Он с заметным усилием проглотил какую-то колкость, явно матерную, и не своим голосом выдавил:

– Что с ним?

– Вот бы знать… Точно не батарейки.

Со вздохом была похоронена еще одна словесная гадость.

– Хорошо, я разберусь. Двадцать патронов вперед, остальное по готовности. Приходи в конце недели.

– Вот тебе полтинник, – Ник кинул на прилавок мешочек с патронами. – По готовности получишь столько же. Приду через час. Лады?

– Какой ты шустрый… – хозяин поморщился, но деньгами не побрезговал, мешочек быстро перекочевал ему за пазуху. – Если понадобятся детали, полтосом не отделаешься.

– Как скажешь, ты ведь здесь подгорных дел мастер. И еще одно, на всякий случай. Я буду тут недалече, если сквозанешь из лавчонки… – фразу Ник не закончил. Зачем портить негативом только-только налаженный контакт?

Обговоренный час Никита коротал в ближайшей едальне. Другого определения для этой «точки общественного питания» просто не существовало. Три стола, скученных вокруг невидимой оси, дышащие на ладан стулья, вместо столовых приборов нечто из разряда «хенд мейд по-лесопарковски»: шершавые палочки из неизвестного науке дерева, сплошь состоящие из заноз и зазубрин. Обслуживающий персонал насчитывал аж два человека – охранник-вертухай, зорко стерегущий вверенное столовое имущество, и бегунок-официант, безостановочно курсирующий между посетителями и неведомо где запрятанной кухней. Судя по замученному виду «гарсона», забеги он совершал нешуточные. Возможно, что кулинарили местные повара отнюдь не на станции, а (почему бы и нет?) в туннеле. «Экономика должна быть экономной», так зачем платить за аренду дорогостоящего пространства на куцей платформе, когда в проходах пропадает столько халявного места?

Где бы ни располагалась подпольная кухня, кормили здесь не так уж и плохо. Сушеные грибы, жареная крысятина – стандартный пищевой набор постъядерного человека. Однако приготовлено все с душой. Спасибо и на этом.

– Что такой молодой и красивый делает в нашей богом забытой дыре? – симпатичная чернявая девушка однозначной, немного потертой наружности неожиданно возникла перед его столиком и, сверкая глубоким декольте, подалась к нему навстречу. – Огоньком не поделишься?

– Молодой и красивый скучает в одиночестве, – Ник чиркнул зажигалкой. – Составишь компанию?

Услугами «жриц любви» юноша не пользовался принципиально: зачем платить за то, что интереснее и азартнее получить бесплатно, к тому же природная брезгливость здорово мешала насладиться прелестями «общественных» девиц. Однако за разговор денег не берут, да и никакая постыдная зараза от вербального общения его драгоценному здоровью не угрожала.

Девушка, немедленно воспользовавшись приглашением, дважды опровергла его наивную мысль о безвозмездности общения:

– Угостишь меня чем-нибудь, прогоняющим местную тоску?

Дождавшись утвердительного кивка, красотка продолжила мелочные вымогательства:

– За три патрона я могу предсказать твою судьбу на ближайшие минут сорок.

Ник хмыкнул:

– Я прорицательствую аж на несколько часов вперед. Тридцать минут мы поболтаем с тобой о том о сем, затем, в течение еще получаса, закончу все дела «в вашей богом забытой дыре» и с чувством выполненного долга отправлюсь к себе домой, а там…

Девушка энергично мотнула головой, не дослушав Никитино пророчество:

– Это не предсказание, это намерения. Я провижу, что реальность разойдется с планами быстрее, чем ты думаешь. – Она протянула раскрытую ладонь. – Красавчик, не будь жлобом, оно тебе не идет.

В голове мелькнул целый ряд несимпатичных образов, начиная от «лоха», заканчивая «дешевым разводиловом». Но любопытство все равно победило.

– Держи, близорукая сорокаминутная Пифия, и ни в чем себе не отказывай!

Девица на издевку не отреагировала (скорее всего, тупо не знала, что такое «Пифия») и сразу же перешла к делу:

– Не очень умно появляться в этом захолустье в дорогой одежде, с полными карманами денег, и главное – без охраны. Тебя уже пасет троица гопов. Слева от тебя. Да не верти тыковкой своей пустой! Они трутся около книжной лавки.

– Познавательно. И что мне с этим откровением делать?

– Мотать на ус. В следующий раз понтуйся поменьше. Сегодня поздняк метаться, уже засветился. Дага с пацанами сладенького фраера с крючка не упустит.

– Дага? – Никита хохотнул. – Отличное имечко! Аж завидки берут. Ну, спасибо за трехпатронную науку.

Она собиралась еще что-то сказать. Например, предложить передать все имеющиеся вещички ей на «депозит» – под предлогом, чтобы добро не попало в руки гопников. Старая схема.

Он слушать не стал. Схватил проститутку за подбородок и грубо, совсем не по-джентльменски притянул к себе.

– Значит, так, лярва драная. Передай своим дружкам: если хоть одна мразота дернется, переломаю загребущие руки по самые колени. Ясно, шаромыжница? Шипеть не надо, жало к чертям вырву. Башкой кивни, что поняла. Молодчинка. Теперь вали. А патроны верни, лажовая из тебя Пифия!

Настроение испортилось окончательно – вместо милой необременительной беседы ни о чем получилось… то, что получилось. Сначала выбесил карлик с мерзким характером, сейчас деваха, жадная до чужих денег. Что за народ! Ник не часто выбирался на Лесопарк, но впечатления с каждым разом становились только хуже. Хорошо, что основные дела велись не здесь – Битца и Ясеневская община представляли собой более радостное зрелище, и народ там жил относительно вменяемый. «Бытие определяет сознание», кажется, так?

Гномий час еще не истек, однако испорченная шлюхой трапеза подошла к концу, и оставаться в едальне дольше смысла уже не было. Праздно шататься по дурной станции значит наживать себе на пятую точку новые приключения. В связи с тем, что дневной лимит насилия Ник посчитал для себя исчерпанным, никаких приключений сверх меры не требовалось. Придется потревожить Ильича на пятнадцать минут раньше срока.

Вернувшись в антикварную лавку, Никита застал благостную картину: высунув от напряжения язык, карлик с отрешенным от реальности видом колдовал над вскрытым диктофоном. Процесс настолько увлек его, что прихода гостя он даже не заметил. «Ну и ладно, не очень то и хотелось».

Убивая время, юноша осматривал выставленный на витринах конкурента товар. Ассортимент богатством и разнообразием не поражал, и этот факт вызывал у Ника законную гордость за собственный магазин, а также чувство глубокого и немного гадостного удовлетворения. Злорадство – сильная эмоция, что бы ни утверждали добродетельные лицемеры. И крайне приятная.

Несколько сотовых телефонов, дюжина плееров, камеры, фотоаппараты… Стоп! Объектив «Canon»! У Ника перехватило дыхание. Сразу же вспомнились слова дяди: собрав из нескольких составных частей единый комплект, можно здорово обогатиться! Объектив был частью некомплектного фотоаппарата, выставленного в их магазине! Так, а теперь еще раз стоп!

Успокоив внутри себя разбушевавшегося коммерсанта, заметившего богатую поживу, Никита шаг за шагом восстановил детали недавнего разговора. Про комплекты дядя рассказывал Евгению Александровичу, тому старичку-покупателю, что задержал воришку, который, в свою очередь, пытался стащить из магазина зеркальный фотоаппарат «Canon» без объектива. Вот она – картина мира! Очень-очень интересная картина. Мог ли мерзопакостный карлик «заказать» недостающую часть? Легко!

Никита внимательно осмотрел экспозицию. Рядом с объективом обнаружилась одноименная вспышка, набор запасных батарей, фирменная сумочка. Для полного счастья не хватало только штатива (но из-за своих габаритов он просто не поместился бы на витрине, вполне возможно, что пылится где-нибудь в гномичьих запасниках) и, естественно, самого фотоаппарата – жемчужины коллекции. А то, что это коллекция, было понятно по отсутствию ценников: ни один из кэноновских аксессуаров не продавался. Вот так гномик, вот так сукин сын!

– Молодой, хорош шуметь, – хозяин лавки, наконец, заметил посетителя. – Не стой над душой, погуляй еще минут десять, я почти закончил.

На лице карлика Никита заметил весьма потешного вида круглые очочки с толстыми, совсем не по хрупкой оправе, стеклами («ну и кто из нас слепошарый?»). Вернее, одним стеклом, вторая линза отсутствовала.

– Симпатичный у тебя монокль, – отметил Ник и безропотно покинул помещение.

«Двое спереди, один сзади. Хреновый расклад», – Ник безмолвно выругался. Данный самому себе зарок о неприменении насилия в этот день оказался невыполнимым.

– Ти обидэл нашу сэстру, – у говорившего был сильный кавказский акцент. У него и лицо наверняка было кавказским, однако гопники стояли на небольшом удалении от Ника, и скудного факела не хватало, чтобы осветить мерзостные физии разбойников.

– Шалашовку из общепита, что ли? – уточнил Ник, не сдерживая презрения. – Сомнительные у тебя родственные связи, Дага.

Ждать ответа Никита не стал. Не для того он покупал у зловредного карлика, а затем с огромным риском для жизни и свободы проносил через таможню семнадцатизарядный аргумент в любом споре. Запрещенный аргумент, самый-самый последний. Разговоры – они для людей, для гопоты – лечебный свинец.

Рукоятка «Стрижа» удобно легла в руку, указательный палец нащупал спусковой крючок. Пистолет весил почти килограмм – увесистый аргумент! – однако тяжесть не давила, не заставляла напряженные мышцы дрожать. Наоборот, она дарила ощущение легкости, вседозволенности, всемогущества. Оружие создано, чтобы решать неравенства: один к трем – это еще не приговор!

«Достав пистолет, стреляй» – очень простой и мудрый принцип. Враги не ждали, что загнанная жертва способна дать отпор, они, наверное, даже не успели испугаться. А Ник не дал сомнениям ни единого шанса. Выстрелы оглушили – так и должно быть в ограниченном пространстве, выстрелы опьянили – адреналин дурманил кровь. Те, кто стоял перед ним, рухнули – один на колени, другого сбило с ног и опрокинуло на землю.

Огромным усилием воли юноша убрал палец со спускового крючка. Он не собирался прекращать стрельбу, но требовались секунды и мгновения, чтобы развернуться и прицелиться в третьего нападавшего. Казалось, будто пистолет ведет Ника, чертит дугу в воздухе, увлекая за собой послушное тело. «Стриж» прицелился в спину убегающего разбойника тоже сам, теперь он контролировал руки, держащие пистолет, глаза, совмещающие мушку и фигуру беглеца, указательный палец, вжимающий спусковой крючок. Никита видел себя со стороны: сильный, уверенный, сосредоточенный на цели стрелок. Гопник проиграл забег со смертью – три пули – одна за другой, без промаха – жадно впились в него, выпуская на свободу бурую кровь.

– А кровь такого же цвета, как и у людей… – в своем голосе Ник услышал укор и легкое удивление. Он глубоко и искренне ненавидел эту братию – не конкретных особей, а всех шакалящих выродков, – но серьезным кровопусканием раньше не занимался. Повода не было, да и возможности.

Эхо выстрелов стихло, стали слышны хрипы и стоны раненых охотников до чужих жизней и имущества. Неурожайный у них случился набег…

Ник подошел к стоящему на коленях, поднес к лицу факел. Безбородая морда, бледная кожа, нет, не тянул он на того «джигита», что говорил про сестру. Брезгливо морщась, Никита обыскал не способного к сопротивлению врага, на поясе обнаружил длинный нож, в кармане брюк – кастет. Откинул бесполезные находки подальше, а всхлипывающего, что-то лопочущего придурка ткнул кулаком в грудь. Не сильно, но достаточно, чтобы тот потерял хлипкое равновесие и с громким криком боли завалился на спину.

Остался последний бандит, слабо подергивающий в неровном свете факела.

– Так, что с сестрой? Я слушаю, Дага, – Ник склонился над умирающим. Тот не отвечал, только булькал кровью на губах. Как невежливо…

– Скольких людей ты, гнида неумытая, загубил? Признайся перед смертью, излей свою вонючую душонку, не стесняйся. Молчишь? А я вот ни одного, представляешь? Гопоту за людей, конечно, не считаю, вы – мутанты. Не понимаю, почему на блокпостах мутантов с поверхности отстреливают, а вас, местных упырей, не трогают? Может, брезгуют, как думаешь? Да перестань ты булькать, когда с тобой приличный человек разговаривает! «Сестренка» науськала тебя пощипать перышки богатому лоху, да? Но ничего, сегодня богатый лох сделал подземный мир немного чище. Дага, ты рад, что приобщился к этому радостному событию?

Адреналиновый угар подошел к концу, выдохся, оставив вместо себя опустошение и усталость. Никита обессиленно опустился на землю рядом с главарем гоп-компании. Бывшим главарем бывшей гоп-компании.

– Хреновый из тебя собеседник, гражданин убийца и душегуб. Ни красноречивых признаний, ни покаянных излияний. Скучно. Скажи-ка лучше, чего с сеструхой твоей названой будем делать? Преступление не должно остаться без наказания.

Этот день слишком сильно измотал его, он потерял концентрацию, расслабился, самонадеянно решил, что все плохое уже случилось. ́ И оказался не готов к новой атаке.

Врач Галина Николаевна качала головой и цокала языком – не поймешь, сочувственно или осуждающе.

– Тетя Галя, насколько все серьезно? – Ник стоически терпел, пока ему обрабатывали рану на боку.

– Рана – херня! – не отрываясь от манипуляций, пробасила врачиха. У нее был донельзя прокуренный голос, что неудивительно: с самокруткой пятидесятилетняя тетя Галя расставалась только в операционной, и то неохотно. Никто не знал секрет ее долголетия – с такими-то привычками! – но злые языки шептали о животворящей силе медицинского спирта. Им она тоже не брезговала, причем не брезговала ежедневно, без выходных и перерывов. – Главное, чтобы заражения крови не случилось. Тогда сепсис и полный…

За крепким словцом в карман врачиха не лезла. Это был третий, но не последний ее грех. Одним словом, колоритная дама, но Нику она нравилась – хорошая тетка, хоть и со всевозможными прибабахами.

– А что делать, чтобы не…

– Антибиотики жрать, что еще делать. При их отсутствии надеяться на удачу. Можно еще молиться или грибные отвары внутрь принимать. В качестве наружного – слюна волколака. Также народная медицина рекомендует спиртяжку и самогон – в качестве средства от всех напастей. Вариантов куча.

– И поможет? Слюна, отвар, спиртяжка?

– Не-а. Зато при смерти будешь ощущать удовлетворение, что сделал все возможное. При правильной дозировке спирта, вообще ничего ощущать не будешь – сдохнешь и даже не заметишь. Рекомендую как доктор!

Ник невесело улыбнулся. Вот он бизнес по-русски: заработал пачку таблеток и залетел на их курс во время выполнения заказа, оплаченного этими таблетками. Зашибись потрудились!

– Не дергайся, заканчиваю уже со швами. От сепсиса коньки откидывает только каждый четвертый, зато каждый первый и второй бегают потом бодрячками.

– Не понял, а каждый третий куда девался?

– Третьи бегают уже не так бойко, им заражение через ампутацию останавливают. Но это случай не твой – туловище-то не ампутируешь!

Врачиха заржала собственной шутке, толстые мясистые губы мелко затряслись и не удержали торчавшую изо рта сигарету. Та спикировала на пол, оставляя за собой дурно пахнущий шлейф дыма. Произошедшая неловкость нисколько не смутила тетю Галю, она привычным движением затоптала окурок и вытащила из кармана халата (когда-то белого, а нынче грязно-серого) новую самокрутку.

– К тебе все Куйло ломится, – доктор Галина по-всякому называла начальника станции, носившего редкую фамилию Буйно́, но оригинального паспортного варианта Ник из ее уст не слышал ни разу. – Долатаю тебя и сразу передам высокому руководству, так что мозгуй пока, чего о ранении брехать будешь.

Брехать Никита не собирался. Недосказать правды – не значит обмануть. Он уже прикидывал в голове, о чем стоит рассказывать начстанции, а о чем лучше умолчать.

– После вашей экзекуции сам пойду сдаваться, мне скрывать нечего.

– Нечего так нечего.

Лечебные мучения продлились еще минут десять, после чего тетя Галя, наложив на свежие швы повязку, со словами «будешь показываться каждый день» отпустила Ника на допрос.

Начальник станции – высшее должностное лицо на Донской, чья власть ограничивалась лишь коллегиальным, избираемым раз в два года Советом из пяти самых достойных граждан Старокачаловско-Донского Конгломерата (тяжеловесное официальное название государства так и не прижилось в народе и упоминалось исключительно в немногочисленной официальной документации) – встретил юного визитера хмурым, напряженным взглядом. Поднялся из-за стола навстречу Нику, но руки для приветствия не протянул, только кивнул неопределенно:

– Куда?

По всей видимости, это должно было означать «куда тебя ранили», но высокое руководство поскупилось на полную фразу.

– В бок, Дмитрий Борисович. Рана ерундовая, крови только ́ много…

Буйно шагнул к Никите и заключил его в медвежьи объятия:

– Вот ведь сучья семейка! Дядя в поганом переходе сгинул, теперь племяш там же на ножи лезет!

Отстранившись, начстанции погрозил опешившему «племяшу» увесистым кулаком:

– Чтоб с Донской ни на шаг. В туннель без сопровождения сунешься, сам тебя придушу, понял?!

– П-понял, но…

– Без «но». Садись и рассказывай обо всем по порядку, – суровый Дмитрий Борисович ткнул пальцем в стул для гостей. – Чай будешь?

Прихлебывая горячий грибной напиток, по старой памяти зовущийся чаем, Ник покорно излагал историю приключившейся с ним неприятности.

– Мне на Лесопарковую понадобилось…

– Зачем?

– По работе.

– Конкретнее.

– Без дяди не смог выполнить заказ…

– Какой?

– Починить диктофон.

– Хорошо, дальше.

– Пошел на поклон к конкуренту. Мы друг друга в лицо не знаем, потому обошлось все без унижений, я прикинулся обычным клиентом.

– Так.

– Конкурент обещал за час девайс отремонтировать.

– Девайс?

– Ну, устройство или прибор. Дядино словечко.

– Дальше.

– Пока суть да дело, я в едальне местной завис, на обед. Там ко мне подкатила шлюшка парковая, попыталась на понт взять…

– Подробнее.

– Предупредила, что меня гопота местная приметила, намекала, что проблемы решить может за определенное количество патронов.

– Старый развод. Деваха на испуг брала или гопота действительно была?

– Ошивались быдланы местные, круги вокруг меня наматывали.

– Откупился?

– Да ни за что! Проститутищу послал подальше.

– Смелый парень. К ментам обратился?

– Неа, пушку купил…

– Что?!

Деловито-озабоченное лицо начальника станции немедленно превратилось в изумленное, на смену удивлению пришла ярость.

– Ты совсем ненормальный или грибов объелся?! Какая, к херам, пушка?!

– Хорошая. «Стриж» семнадцатизарядный. Душевно шмаляет…

– Ты и пошмалять успел?! – Буйно вскочил с места, схватился за голову.

– Дмитрий Борисович, можно я по порядку расскажу? Вы же все время перебиваете…

– Да говори ты, щучий сын!

– Патроны разводилам отдавать – это совсем западло, не по-нашему, у меня б рука не поднялась. К ментам бежать – так они только на станции помогут, через туннель провожать не пойдут. Вот я и прикинул, что самому выкручиваться надо. Один на один, максимум против двух, может, и выстоял бы – дерусь-то я неплохо, дядя поднатаскал в этом деле. Однако уродов было больше, только на глаза мне трое попались, тут без вспомогательных средств уже никак…

– Дядя с холодным оружием обращаться не научил?

– Ну что ж вы все время сбиваете, Дмитрий Борисыч? – Ник врубил «нахаленка», но пока в достаточно мягкой и деликатной форме. – С ножами управляюсь пристойно, но против троих – особенно если учесть, что они тоже не с голыми руками на гоп-стоп собрались, – не выстою.

– Где пушку взял? На Лесопарке с этим строго.

– Строго. Спросил у антиквара, ходил слушок, что наш конкурент огнестрелом приторговывает, а магазин старья лишь для прикрытия легального. И слушок подтвердился, пистолет я получил.

На эту новость Буйно отреагировал довольно странно. Перестал расхаживать из угла в угол, вернулся за стол, сцепил могучие руки в замок и молча уставился в одну точку.

– Забрал я починенный диктофон, волыну подальше спрятал и отправился домой, – Никита запнулся, ожидая от начстанции обвинений в контрабанде, а также отборной ругани и проклятий на свою голову. Но не дождался, Дмитрий Борисович его больше не перебивал.

– Пока таможню прошел, чуть не поседел, но, слава богу, все обошлось. Зато с гопотой не обошлось, они ждали меня в туннеле. Окружили с двух сторон, предъявы какие-то левые кидать стали, я, недолго думая, «Стрижа» и опробовал в действии. Отличная машинка оказалась: двоих сразу на глушняк, одного ранил, не знаю куда, вроде несмертельно. Потом расслабился немного, пока в себя приходил, на этом меня шлюха парковая и подловила: выскочила откуда-то, черт знает где в темени пряталась, и пырнула ножом. Я от испуга и неожиданности так ее с колена приложил, что вырубил сразу же… Вот за это реально стыдно, нельзя на женщин, даже таких, руку поднимать, а уж ногу…

– Совестливый какой! – Буйно хмыкнул. – Жмуров наплодил, а из-за стукнутой бабы переживает. Чего с «трехсотым» сделал?

– С кем?

Начстанции закатил глаза:

– С раненым.

Ник потупился:

– Ничего не сделал. Умом понимаю, что всю банду положить стоило, чтоб потом мстить некому было, однако добить не смог – ни раненого, ни, тем более, шлюху.

– Ну и дурак! Сначала стреляет, потом сопли разводит… Ты либо мужик, либо гуманист хренов, в твоем возрасте пора уже определяться. Имена, клички, хоть что-то запомнил?

– Главаря Дагой звали.

Буйно одновременно зарычал, застонал и заскрипел зубами:

– Это же Диаспора! Отмороженные.

– В смысле?

– Чего непонятного? Заработал ты себе на шею мстительных и ничего не прощающих врагов. Недобитки твои сородичам Даги весь расклад дадут: кто стрелял по безоружным джигитам – беспредел на чужой территории творил, опишут тебя во всех подробностях, морду, рост, телосложение, особые приметы и все такое, полный фоторобот. А место нахождения даже вычислять не придется. Нравится картина?

Ник отчаянно замотал головой.

– Скажи спасибо себе и своей дурацкой несвоевременной жалости. Нашел, кого жалеть! Хищных зверей надо убивать, иначе они убьют тебя.

Дмитрий Борисович потер глаза, помассировал морщинистую переносицу, ладонью провел по небритому подбородку, пальцами одной руки стиснул щеки. В такой глупой позе и застыл. Полный набор говорящих жестов: усталость, неуверенность и задумчивая растерянность.

– Ладно, дрова уже наломаны, надо разгребать. За ликвидацию Даги тебе полагается награда, эта гнида многим путешественникам крови попортила. В качестве нее, награды, получишь на месяц персональную охрану. А дальше посмотрим. С пряниками все, теперь кнут. За покупку, ношение и использование огнестрельного оружия приговариваю тебя к месяцу домашнего ареста. Курсировать между магазином и квартирой можно, а вот принимать дома гостей или выходить за означенную границу запрещено. Еду будет приносить охранник, он же надзиратель. Пистолет подлежит конфискации в пользу станции. Есть вопросы?

Пришла очередь Нику усиленно тереть переносицу, чесать затылок и совершать иные задумчивые действия. Спорить с приговором бесполезно, начстанции заботится о его безопасности, это не наказание – одна видимость. Но… Это «но» в голове никак не желало складываться в единую и четкую мысль.

– Есть один. С конфискацией сложности, я волыну в переходе посеял, – первая серьезная ложь за весь вечер. Удачно дебютировавший «Стриж» ждал своего хозяина в сокровенном туннельном схроне. «Всяко еще пригодится!»

Тяжелый взгляд из-под кустистых бровей не обещал Нику ничего доброго:

– Насчет оружия я хотел поговорить отдельно. Слишком много вокруг него вранья накопилось.

Окончание разговора Ник несколько раз прокрутил в голове. Буйно весьма недвусмысленно заявил ему, что торговлю оружием прикрывали легальным антикварным бизнесом не только на Лесопарковой. А если учесть, что среди всех близлежащих станций антикварных магазина только два, то вывод напрашивался сам собой…

«Дядя оружием не занимался» – Никита упрямо опровергал чудовищный тезис, но с каждым новым доводом сомнения становились все сильней. Один магазин не мог приносить бабла в таком гигантском объеме, это раз. Откуда брался дефицитный товар, который местные сталкеры никогда с поверхности не приносили (например, алкоголь и парфюмы)? Это два. Что за частые и длительные командировки непонятно куда и почему оттуда дядя всегда возвращался с пустыми руками? Это два с половиной. Полновесное три же – что за поток посетителей следовал за этими командировками, когда неизвестные покупатели брали все подряд по совершенно баснословным ценам? Непоколебимое и неопровержимое четыре – «Никита, твой дядя занимался торговлей оружием с молчаливого согласия руководства Донской, и меня в том числе, станция буквально озолотилась на этом бизнесе, и теперь нужно, чтоб бизнес не пропал, если ты знаешь его связи…»

Обескураженный юноша пожаловался на слабость после ранения и отпросился домой. Никаких связей он не знал, да он понятия не имел ни о чем таком! Как дядя все эти годы мог скрывать от него подобное, зачем врал? Оружие не наркотики, ничего особо позорного, а то, что торговля под запретом, так Ник сам сегодня без лишних колебаний записался в прожженные правонарушители. Обиднее всего, что дядя не доверил ему важную тайну, не ввел в дело. Разве б он не справился, неужели не смог бы принести пользу? Продавец в магазинчике старинного хлама – это все, на что он способен?

Терзался Никита недолго, во-первых, быстро нашел оправдание любимому родственнику – тот просто ждал, пока племянник достаточно подрастет, чтобы влиться в опасный семейный бизнес, а во-вторых, у входа в лавку Ника ожидал посетитель. Евгений Александрович, отставной следователь на пенсии.

– Неважно выглядите, молодой человек, – печально-укоризненными голосом старичок подтвердил очевидное.

Ник развел руками:

– Чувствую себя примерно так же, как и выгляжу.

– Тогда разговоры подождут до завтра. – Евгений Александрович протянул юноше небольшой матерчатый мешочек. – Я, как и обещал, осмотрел место убийства, кое-что нашел. Посмотрите на свежую голову, а завтра вечером обсудим.

Никита с благодарностью принял «находку». С еще большей благодарностью он попрощался с деликатным стариком – сил для обстоятельной беседы действительно не оставалось.

Едва переступив порог магазина, он понял, что ни до какой квартиры сегодня не доберется. Доползти бы до подсобки и завалиться на…

Незаконченная мысль обернулась стремительным провалом в недра бессознательного. Момент перехода Ник пропустил, мгновенно погрузившись в глубокий и размеренный сон, почти без сновидений. К нему не приходили мертвые гопники, требуя сатисфакции, не всматривался в закрытые глаза бдительный леспарковый таможенник, не угрожала страшной местью шлюха из общепита, даже конкурент-карлик не обличал его за недостойное поведение в отношении полуросликов – Никита ждал кошмаров, но нечто или некто, отвечающий за ночные ужасы, сжалился над несчастным юношей и оградил его от мучений.

Только дядя в лихой «чегеварке» набекрень и огромной сигарой в зубах отчаянно махал ему рукой с зажатым в ней «калашом» и что-то кричал про мертвого человека. Это было странно – дядя не курил сигары и не носил береты, но у снов свои законы, и в этих снах торговцы оружием выглядят именно так…

Утро первого дня заключения началось с неожиданного визита Галины Николаевны.

– Незваный врач лучше… – задумчиво пыхнув Нику в лицо сигаретой, она несколько секунд промучилась с окончанием поговорки, наконец, заключила. – Лучше всех! – Галина Николаевна прошла в магазин, крутя во все стороны головой, может, от любопытства, а может, подыскивая место для медицинских манипуляций. – Буйло сказал, что ты нынче из дома невыходной? Придется осмотры проводить по месту жительства. Как самочувствие, гражданин арестованный?

Никита поморщился – обращение вышло совсем уж казенным и неприятным:

– Бок ноет, но в целом, вроде, ничего.

– Температура есть? – еще не получив ответа, врачиха приложила руку к его лбу. – Похоже, нет. Хорошо. Теперь рану показывай.

Осмотр места недавнего кровавого происшествия никакой негативной динамики не выявил, Галина сменила повязку и с чувством выполненного долга распрощалась с «сидячим» пациентом. Ник было последовал за уходящей врачихой, намереваясь позавтракать в станционной столовой, но на выходе из магазина ему попался недружелюбный мордоворот в форме донского дозорного. На лице мордоворота («экий каламбур!») застыло выражение сурового, пуленепробиваемого «не положено». Тупой, исполнительный Вадик Стоценко, идеальный надзиратель. К сожалению… Значит, приговор уже вступил в силу. Быстро же работает товарищ Буйно…

– Вадик, мне выйти надо.

– Приказано не пущать.

– Я есть хочу.

– Пересменка через четыре часа, тогда харчи принесут.

– Но есть-то я хочу сейчас.

– Не положено.

Дождавшись сигнальной фразы и поняв полную бесперспективность дальнейшего сопротивления, Ник позорно ретировался на рабочее место. Там, преисполнившись голодной злости, он решительно приступил к «допросу» дядиного гроссбуха: бухгалтерия должна была ответить на мучавший вопрос – приносил ли магазин ту гору денег, что с удовольствием тратили оба владельца – и стар, и млад, или Буйно не грешил против истины и лавка – лишь красочная витрина для сомнительных дел? Однако и на этом поприще потерпел фиаско – через пару часов натужного пыхтения над записями он окончательно запутался в хитросплетениях бухгалтерского учета и, в конце концов, сдался. Точные науки ему сегодня не давались (на счет «сегодня» Ник отчаянно льстил себе – обозначенные науки не выказывали к нему благосклонности и в прочие дни). Не найдя маломальской работы по магазину (инвентаризация и аудит откладывались на неопределенный срок, прочая деятельность требовала технических умений и навыков, отсутствовавших у Ника, как класс), он погрузился в тяжелую меланхолию, плавно перешедшую в мрачную беспросветную рефлексию.

Ник вспоминал события прошедших дней. Смерть дяди он старательно выводил за некие дозволенные границы, старался не думать о ней. Иногда это получалось, иногда нет… Однако рано или поздно любая мысль, совершив оборот вокруг неведомой оси, обязательно возвращалась к гибели единственного родного человека.

Сначала Ольга, потом дядя… заказ на диктофон, сумасшедший Лесопарк с придурочным карликом, шлюхой-наводчицей, нервотрепкой на таможне, стрельбой в туннеле. И в качестве прощального подарка – перо в бок. Родная Донская счастья не прибавила: домашний арест, мутные новости о торговле оружием и ожидание кровавой мести от сородичей свежепреставившегося Даги. Не слишком ли много всего на одну бедную, совсем молодую голову? Что еще паршивого готовит день грядущий?

По крайней мере, одно событие на завтра Никита предсказать мог: в четверг он ждал владельца диктофона. Дебютный заказ выполнен успешно (ранение, контрабанда, туннельный погром и кавказская вендетта не в счет) – маленькая победа в череде несчастий и бедствий. По нынешним временам, уже радость.

– Никита, к тебе посетитель! – окрик надзирателя, раздавшийся из-за двери, отвлек юношу от дум. Пришлось отпирать временно (или безвременно?) прикрытую лавку. Нарушителем спокойствия оказался старичок-следователь, только завидев которого Ник осознал, что совершенно забыл о вчерашнем мешочке с находкой.

– Евгений Александрович, совершенно из головы вылетело, – вместо приветствия покаянно простонал молодой «склеротик».

– Ничего страшного, – Евгений Александрович и не думал обижаться на короткую память подрастающего поколения. – Могу я войти?

– Конечно, конечно! Вы проходите, а я пока вам стул из подсобки принесу.

Удобно устроившись на совершенно неудобном стуле (Ник искренне подивился такому таланту. Он с удовольствием предложил бы старику нечто более подобающее его почтенному возрасту, однако с «седалищной» мебелью в магазине наблюдался определенный дефицит), Евгений Александрович благодарно улыбнулся. – Спасибо. ́ Я совсем не уверен, что моя находка имеет хоть какую-то ценность, а если говорить совсем откровенно, то она может вообще не относиться к нашему печальному происшествию… Впрочем, давайте сначала взглянем на нее вместе.

Ник мучительно вспоминал, куда накануне вечером закинул этот несчастный мешочек. Если тот потерялся, то позорная смерть от стыда гарантирована. К счастью, искомый предмет довольно быстро обнаружился на прилавке и тут же был передан законному владельцу.

– Вот!

Руки слушались старика неохотно, мелко тряслись и подрагивали, однако с тесемкой, опоясавшей горловину, он все-таки справился и продемонстрировал напряженно ожидающему юноше внутренности заветного мешка. В первое мгновение Ник ничего не увидел. Казалось, мешочек абсолютно пуст. Он попытался залезть туда пальцем, за что был немедленно бит по рукам:

– Осторожнее, стекло!

Бывший следователь со вздохом осуждения высыпал содержимое на ровную поверхность ближайшей витрины:

– Глядите сюда. Эти стекляшки я нашел метрах в пяти от… – он запнулся, – от того места, где нашли вашего дядю. – Деликатно избежав неприятное слово «труп», старик продолжил. – Не понимаю, почему эти улики не обнаружили те, кто осматривал место преступления до меня. Ну, да какой спрос с непрофессионалов? Оставим лирику. Стеклышки, если присмотреться, с секретом. Даже с двумя.

Никита изо всех сил пытался увидеть в мелких, хаотичных осколках хоть полсекрета, хоть намек на него, хотя бы отдаленный намек на нечто интересное. Но, как ни пучил глаза, как ни морщил лоб, ничего не добился.

– Сдаюсь, Евгений Александрович, глухо у меня с прикладной криминалистикой.

– С логикой, прежде всего! С логикой и наблюдательностью. Что ж, как говорили во времена моей молодости – «внимание, правильный ответ!» Я рассуждал так: некогда осколки представляли единое целое, некий предмет, либо его часть. Восстановить оригинал по имеющимся фрагментам весьма затруднительно – лично мне подобный пазл не сложить, однако получить информацию из частного об общем вполне возможно. Отдельные стеклышки могут красноречиво поведать о функции утраченного предмета. Возьмем осколок побольше и изучим его со всех сторон.

Ник послушно выбрал кусочек помассивней, покрутил его в руках, поглядел сквозь него и со вздохом вернул на витрину.

– Поспешность – смертный грех молодости! – старик скривился. – Если изучаемый объект скрывает свою природу, выяви истину через взаимодействие с другими объектами. Посмотрите на подушечки своих пальцев, видите концентрические линии, так называемые отпечатки? Молодец. А теперь посмотрите на них через большой осколок.

– Он увеличил отпечатки!

– В точку. Вот о каком взаимодействии я говорил. Стекло бесполезно само по себе, бесфункционально. И проявляет себя только через другие вещи. Это, надеюсь, понятно?

Ник кивнул. Поучительная, наполненная легкой иронией речь бывшего следователя завораживала.

– Теперь, зная особенность частного, предположите функцию целого.

– Это была лупа! – Никита выпалил правильный ответ со скоростью и прилежанием отличника. И попал впросак.

– Лупа – не функция. Это раз. Лупа – лишь вероятный вариант, но на каком основании вы исключили линзу от очков или окуляр в бинокле? Это два. А три…

– Кажется, дошло! Функция целого – увеличение!

– Вот теперь хвалю, пытливый ум – это зеер гут! Больше скажу – это вундербар и местами даже вундершён![8] – старичок предостерегающе поднял указательный палец, пресекая ненужные расспросы о древних идиомах. – Первый секрет раскрыт. Переходим ко второй части. Я еще не слишком утомил вас своей лекцией?

– Что вы, очень интересно, я слушаю! – поспешность Никиты, чуть раньше причисленная пожилым визитером к страшным грехам молодости, на этот раз вызвала одобрительную улыбку.

– Примерный круг подозреваемых предметов мы с вами уже обозначили: разбитое нечто при жизни могло быть лупой, очками, либо биноклем. Более экзотические варианты, типа микроскопа или телескопа, пока оставим. Теперь включайте соображалку: что объединяет стекла всех названных предметов, кроме общей функции?

Нику очень хотелось не протупить в очередной раз и выдать правдоподобную версию. Он крепко задумался.

– Они все рукотворные, обладают правильной геометрической формой, – робкий ответ прозвучал на грани слышимости, но старик его услышал.

– Отлично! А прикидывались полным идиотом!

Похвала вышла, конечно, сомнительной, но Никита все равно раскраснелся от внезапно нахлынувшей гордости.

– Частности лишены правильности целого, однако кое-какие следы потерянной геометрии в себе сохранили. Если поискать, кусочки с округлыми кромками найдутся в большом количестве, – Евгений Александрович отобрал несколько стекляшек и придвинул их Нику. – Вот, например, у этих идеально ровные края. Возьмем тот, что покрупнее, и попробуем с его помощью воссоздать первоначальную форму предмета. У вас найдется карандаш и кусочек бумаги? Спасибо.

Закусив нижнюю губу от напряжения, старичок несколько раз обвел карандашом краешек осколка. На бумаге осталась небольшая дуга.

– Никита, давайте дальше вы сами – мои клешни, будь они неладны, трясутся, как у алкоголика. Мысленно продолжите получившуюся линию. Представили? Теперь дорисовывайте.

Руки юноши должны были отличаться бо́льшей твердостью, однако возникший на бумаге кружок – кривой и кособокий – одним своим видом опровергал это заблуждение.

– Н-да, – Евгений Александрович не оценил его художественных способностей. А если и оценил, то очень невысоко. – Я с детства не любил овал, я в детстве угол рисовал…

– Что?

– Ничего, просто не те руки я обозвал клешнями. Хорошо, будем считать, что реконструкция удалась. Размер и форма предмета в общих чертах установлены. Теперь мы имеем внешний вид и функцию, осталось выяснить сущую мелочь: что это все-таки такое, как оказалось на месте трагедии и какую роль сыграло в преступлении? Есть соображения, мысли, гипотезы?

Ник крякнул – «сущая мелочь» совершенно не казалась ему таковой.

– И не надо ждать от меня верных ответов, – старик верно расшифровал растерянность в молодых глазах. – Я их сам не знаю. Немного предположений, это все, чем на сегодня располагаю. Судя по размеру – это не увеличительное стекло и не линза очков, слишком мелкий диаметр. Бинокль не исключаю, если память не подводит, то окуляры у них были невелики. Но на кой ляд нужен бинокль в темном туннеле? Оптический прицел отметаю по тем же соображениям. Вот и все, я в тупике. Одна надежда на молодые мозги, вдруг вы заметите нечто, ускользающее от моего пенсионного понимания.

– Я бы с радостью, но с ходу не…

– А вы и не торопитесь, покумекайте на досуге, глядишь чего и… – Евгений Александрович выразительно постучал себя пальцем по лбу. – Кстати, охрана на входе – это вас от общества охраняют или общество от вас?

– Похоже, оба варианта сразу. Хотя особой разницы не вижу: в любом случае я застрял здесь на целый месяц, – Никита обвел взглядом скромный торговый зал. – Безвылазно.

– Любопытно. Даже очень. Но сегодня я слишком устал и не готов усваивать новую информацию. Потому, с вашего позволения, откланяюсь. Обязательно навещу юного узника в ближайшие дни и послушаю душещипательную историю о домашнем аресте!

Они чинно раскланялись. Никита еще некоторое время находился под впечатлением от встречи. Старик ему понравился – умный мужик, да и почтенный возраст на башку особо не давит, рассуждает так, как многим молодым и не снилось, – ясно, четко, убедительно. Лишь спустя час Нику стало понятно, что найденная улика ничего нового картине убийства не добавляет, никаких страшных тайн не раскрывает. Евгений Александрович предупреждал, что находка может не иметь никакой ценности, однако так хотелось бо́льшего, получить хоть какую-то зацепку! Жаль, кроме пищи для ума, стекляшки, похоже, ни на что не годились.

Долгий разговор утомил не только следователя-пенсионера, юный узник (так, кажется, обозвался старик?), разморенный логическими упражнениями, очень скоро почувствовал, что засыпает прямо на ходу. А зачем спать на ходу, когда верная кровать до сих пор таит свою неорганическую обиду за ночь, проведенную вне ее ласковых объятий? Сегодня он будет спать, как белый человек: десять, или даже двенадцать часов крепкого, безмятежного сна наверняка искупят вчерашнее «прегрешение» с топчаном в подсобке!

Несмотря на всю браваду, засыпал Ник на удивление долго. Ворочался, считал сначала волколаков, затем перешел на вичух, потом пересчитывал и тех, и других. Иногда путался, когда особо настойчивые мысли дерзко пробивались в сознание, минуя толпы оккупировавших его мутантов. Он отбивался от назойливых нарушителей спокойствия, как мог, и почти одержал победу, когда перед его взором возникла четкая, почти кричащая картинка. Вторя ей, Ник вскочил на ноги и заорал: «Я полный идиот!»

Бессонная ночь, не дающая отдохновения. Как загнанный в клетку зверь, Ник носился по квартире из угла в угол. Он громко разговаривал сам с собой, беспрестанно чертыхался и сквернословил без устали. Великое множество самых разнообразных чувств и противоречивых эмоций перемешались в его голове в единое целое, в гигантский клубок. Он не находил себе места, он должен был что-то предпринять – немедленно, не теряя ни секунды, но не знал, не понимал, что делать, куда направить переполняющую его энергию, как погасить этот огонь.

Иногда он останавливался, замирал на месте с совершенно отсутствующим видом. И начинал самому себе говорить правду: ЧТО делать? Убить! КОГДА делать? Прямо сейчас, без раздумья!

Но затем вмешивался голос разума и задавал единственный вопрос, на который пока не находилось ответа: «КАК делать?»

В наиболее честном виде вопрос звучал «как убить?» Хороший, бескомпромиссный вопрос, требующий такого же прямого и четкого ответа.

Ник не знал, «как». Возможно, не знал только сейчас, а наутро способ обязательно бы нашелся. Однако невозможность отомстить в эту самую минуту, необходимость искать решение, либо ждать озарения, мучила нещадно. Как бежать из собственного дома, как прорваться через охранников – сначала здесь у квартиры, а затем на блокпосту? И это лишь самые простые, почти невинные задачи.

Почему нельзя ни с кем поговорить, обсудить, поделиться, услышать слова поддержки, встретить понимание и… любовь? Да, ему жутко не хватает этого бабского чувства, ему нужно любить самому и быть любимым другими! «Оля, дядюшка, за что вы так со мной? Я не хочу одиночества, я его ненавижу! Мне плохо одному. Я не вижу, что будет дальше, потом… Чего нужно хотеть, куда идти, к чему, черт побери, стремиться? Дядя, теперь я знаю твоего убийцу, зло будет наказано, обещаю, мне нужна эта месть, даже, наверное, больше, чем тебе… Но я боюсь заглядывать за нее, думать, что будет потом?»

Нет в жизни силы упрямее и могущественнее, чем сон. Только смерть, но она по ту сторону жизни. Ник забылся под утро, просто рухнул в беспамятную пропасть небытия. Не того небытия, что ведет на ту сторону, но того, что балансирует на грани яви и бездонного кошмара, увлекающего в пучины подсознательного, не подчиняющегося законам разума и реальности. У нисхождения в Тартар воспоминаний и страхов ступеней больше, чем мнил себе старинный провидец Данте, и в эту ночь Никита прошел их все.

Иногда не помнить – это благо. Когда Ник раскрыл глаза – красные, мутные, слегка сумасшедшие от недосыпа, – он не помнил ничего. Сознание сберегло от него ненужные детали и подробности ночных видений. Он плохо себя чувствовал, был разбит и подавлен, но такова плата за долгое и несвоевременное бдение. Темное время суток принадлежит снам, и не стоит оспаривать у них законное право.

Часы обеими стрелками уперлись в апогей, обозначенный тремя римскими символами XII. Сколько же он проспал? Судя по ощущениям – минут десять, но чувства врали, так уж у них заведено. Все тело ныло, руки и ноги затекли. Отрубиться за столом – не лучшая идея, и теперь организм, истерзанный неестественной для нормального отдыха позой, всеми возможными способами оповещал об этом нерадивого хозяина.

Секунд десять из крошечного динамика доносились посторонние звуки, что-то шуршало и хрустело, наконец раздался знакомый девичий голос:

– Раз-раз, запись номер раз, Элтон Джон – старый пи…с!

Никита нажал на паузу и прыснул от смеха. Он не знал ни элтонов, ни джонов, зато начало записи ему понравилось безумно. Голос был хоть и тот же, может, звучал чуть моложе, но прежней обреченности и тяжести в нем совершенно не ощущалось. Веселая, беспечная девчонка! Она уже нравилась ему – с первых слов. Возможно, работа будет вовсе не каторжной. Хорошо бы…

Ник тщательно перенес на бумагу услышанное, застряв лишь на нелестной характеристике престарелого бедняги Джона. Не знал он, как правильно пишется это неблагозвучное слово, а демонстрировать Володе свою безграмотность с первых же строчек отчаянно не хотелось. Может, заменить синонимом? Благо русский язык на такого рода словечки весьма богат. Но тогда пропадет рифма… Проблема решилась заменой спорных букв на точки – этакая форма самоцензуры. Пусть заказчик считает, что прилежный стенограф Кузнецов в своей письменной речи блюдет чистоту и непорочность.

Теперь на кнопку с треугольником юноша жал со спокойной душой.

– Идет, вроде, запись? Так, диод мигает… Приветствую тебя, о мой четвертый дневник! Должна сразу предупредить, все твои предшественники пали смертью храбрых. Первый, бумажный, сгорел. Ну, как сгорел, – сожгла я его. Я ж девочка психованная, разозлилась в пятом классе на одного красивого мальчика (это он тогда красивым был, а потом в прыщавого уродца мутировал) и устроила своим влюбленным записям аутодафе.

Никита сделал пометку на полях: «Узнать, что такое аутодафе».

– Четвертый, видишь, какие я умные слова знаю? Я не только психованная, но и начитанная. Повезло тебе с хозяйкой, гордись! Второй или потерялся, или в окно вылетел, честно, не помню. Третьего утопила Катька, дура криворукая. Не со зла, так-то она нормальная девка, но руки у нее совершенно точно из жопы растут. Представляешь, какое чудо-юдо неописуемое?

– Эль, козлица ты безрогая, чего на меня гонишь? Сама в бассейн диктофон уронила, а я опять виновата!

Ник напрягся. Во-первых, голос, звучавший глухо, будто он шел издалека, принадлежал другой девушке, а во-вторых, «бассейн»?! Откуда в Метро бассейн, что за глупость!

– Катюха, иди на фиг, не мешай, дневник – дело интимное. Четвертый, вот и познакомились, меня Эль зовут. Красивое имечко, тебе нравится? Сама придумала, гораздо баще того, чем родители наградили. Ладно, вечером еще поболтаем – мы с Катериной на речку, тебя с собой не беру, нечего «утопленников» плодить. Конец связи.

На речку… Никита почесал карандашом кончик носа. На речку. Меньше всего две легкомысленные девчонки напоминали отважных сталкериц (или сталкерш?), собирающихся на поверхность. Значит… впрочем, что гадать.

– Четверка, привет! Обманула тебя с вечером. Узагоралась так, что отрубилась раньше, чем кровать увидела. Надеюсь, ты не в обиде. Сейчас поедем с тобой в одно интересное место, отец давно звал посмотреть, но учеба, лямуры-тужуры, дела всякие, короче, недосуг было.

На полях появились новые вопросы: «узагоралась» и «лямуры-тужуры». Странно Эль выражается, нет-нет, да промелькнет неизвестное слово.

– Запись номер… Блин, Четверка, какой там номер? У меня с порядком полный бардак, но это с детства, уже не переделаюсь. Суженый волком воет, он-то весь из себя правильный, все по полочкам, аккуратненько, чин по чину, всегда в костюмчике, все дела. Красавец-мужчина, спору нет, но иногда такого зануду врубает, что хоть вешайся.

Суженый? Почему-то упоминание о женихе неприятно задело юношу. Впрочем, он предпочел необъяснимую ревность просто проигнорировать.

– Денис – младший партнер моего отца. Не по возрасту младший – Дениска мальчик взрослый, ему уже под тридцатник давит, батя его старше всего на двенадцать лет – а по доле в бизнесе. Пока минорит, годиков через пять, глядишь, и в мажоры выбьется.

«Минорит»… Ник вздохнул и отложил карандаш подальше. Непереводимые обороты начинали раздражать, как и аккуратный великовозрастный мальчик Дениска. Почему раздражал? А черт его знает, просто бесячий какой-то персонаж! Никита злился и не мог понять почему. Не любил лощеных карьеристов? Ерунда!

Что за штучка девушка с выдуманным именем Эль? Ему нравился ее голос, нравилась какая-то нездешняя легкость и беззаботность. Не бывает таких созданий, все вокруг носятся с бесконечными проблемами, думают о здоровье, пропитании, деньгах, о безрадостном завтрашнем дне, готовящем новые подлянки.

Перекусив на скорую руку и еще немного поразмышляв об Эль, Никита вернулся к стенографии.

– Они на троих – Дениска, отец и еще один мэн, про него в другой раз расскажу – мутят логистический центр для скоропорта[9]…

Чертыхаясь, Ник пометил непонятные «мэн», «логистический центр» и «скоропорт». Надо будет выспросить все у Володи при очередной встрече.

– Это подземные склады с естественным эффектом холодильника…

«Еще бы они наземные склады мутили. С парниковым эффектом печки и рентгеновской микроволновки», – юноша злорадно ухмыльнулся. Ему показалось, что таким образом он поддел педанта Дениску, и настроение немного улучшилось.

Кто же ты, Эль? Ник не единожды пытался вспомнить, что про нее говорил Володя. Он ведь как-то должен был объяснить свою более чем неадекватную реакцию на запись! Его тогда всего перекорежило, это запомнилось совершенно точно, но все последующие события и разговоры растворились в алкогольном муаре. Зачем он так надрался, до полной потери сознания и памяти?.. Обмыть выполнение заказа предложил Володя, он же потом принес несколько бутылок…

Очень скоро от упорной борьбы за воспоминания заныли виски, а перетрудившийся мозг запросил пощады. Однако умственная капитуляция настроения не испортила, брешь в стене забытья и апатии оказалась пробита.

Никита предпринял последний блицкриг перед тем, как насладиться обедом и полагающимся после него сном. Он отодвинул в сторону коротенькую стенограмму, вытащил из пачки чистый листок, начертал на нем большими буквами «НИК». Как и положено, родное имя расположилось по центру композиции. Чуть левее оказался «Гребанный карлик». Обе надписи соединила стрелочка, идущая от «Ника» к «Карлику». Стрелочка называлась «Месть».

Справа от «Ника» расположилась «предательница Ольга». Никита долго размышлял, как назвать связующую их прямую, наконец решительно перечеркнул линию жирным крестом и подписал размашисто: «иди ты на фиг, дура тупая!».

Прислушался к собственным ощущениям – подсознание мысленно (а как же иначе?) аплодировало детской выходке сознания и всячески демонстрировало солидарность в непростом межполовом вопросе.

– До свидания, милая, детев тебе побольше, желательно таких же тупорылых, как и троглопапочка. Бабы – это, конечно, нечто!

Простившись с красавицей, променявшей развеселую донскую жизнь на будни в пожизненной компании унылого ясеневского дебила, Ник вывел над своим именем надпись «Володя». Обоюдоострая стрелочка между ними носила название «Заказ». Юноша сначала колебался, не обозвать ли ее «бизнесом», но справедливо рассудил, что до таких высот их отношения покуда не дошли. Володя заказал стенограмму, а Никита – информацию о карле-убийце, вернее, о том, как можно без лишнего шума похоронить маленькую тварь. Постепенно разовые дела следовало перевести на постоянную основу, кое-какие задумки уже рождались в буйной голове, однако пока спешить не стоило, всему свое время.

«Володю» и «Карлика» соединила «информация». Тут все просто, пусть крутой дядя Володя тоже поработает.

Под «Ником» оказалась заглавная латинская «L». Эль. Таинственная девушка из диктофона. Прямая между ними осталась безымянной, обзывать эту связь «работой» Никита не захотел. Слово «интерес» подходило больше, но сути вещей также до конца не отражало. Взаимоотношения L и Володи обозначились большим знаком вопроса и отметкой в скобках: «вспомнить самому или выспросить при встрече».

Ник оценивающе оглядел получившуюся схему и остался ею доволен. В таком виде картина мира уже не представлялась неразрешимым клубком странностей и противоречий.

– Я – молодец, – юноша похвалил сам себя. Благосклонно ответил льстецу обнадеживающей улыбкой и тут же вынес долгожданное решение о награждении своего изнывающего от одиночества тела заслуженным даром.

– Эй, служивый! – он поманил охранника пальцем. – Ты патроны коллекционируешь? Получишь червонец, если дернешь для несчастного узника совести пару ладных и беспринципных девиц. Можно даже одну – ладную, а вторую – беспринципную, я упираться не стану.

Сговорились на дюжине патронов. Правда, горе-сводник подвел насчет ладной, но Ник на него зла не держал. Иногда умение закрывать глаза на проблему здорово облегчало жизнь – особенно подневольному затворнику.

– Кто это, таджик или узбек? Для меня и те, и другие на одно лицо – на одно смуглое, среднеазиатское лицо. Нежгучие брюнеты, антимачо. Антошка Бандерас такая лапа! Тоже смуглый и темноволосый, но весь состоит из секса, я раз пятьдесят его Деспераду [10] пересматривала и каждый раз с обильным слюноотделением! Эх, почему ж у нас калымят не знойные, горячие латиносы, а их жалкие подобия?

Отец бесится, когда я гастарбайтеров клонами зову, воспитывать начинает, про фашизм что-то орет, трудолюбием попрекает. Прям борец за права человека. Я ему как-то ради прикола соврала, что с Вахой встречаюсь, так он мне такой урок дружбы народов устроил, что «черножопый ваххабит» потом неделю в ушах звенело. Вот такие у нас дома двойные стандарты.

Что ж этот узбеко-таджик так на меня пялится? Работать надо, милейший, арбайт-арбайт, шнеллер-шнеллер! Нечего на русских девчонок зенки лупить, не по вашу трудолюбивую честь.

Как представлю, какое порно он сейчас в своей темной башке крутит («Дочка белого господина отдается экзотическому восточному красавцу-землекопу», что-то такое, Джамшут, да?)… Плейбой, блин, недоделанный!

Зря я сюда в шортиках и топике поперлась – тут озабоченных равшанов, обезбабленных на долгие рабочие месяцы, человек двести, если не больше. Понятно, чего их девки в паранджах по жизни ходят! ́ С таким контингентом я бы для верности маску Чубаки круглые сутки таскала. И свинцовые трусы Супермена – от греха подальше.

Четвертый, чего делать-то будем? Мне тут реально не по себе. По-хорошему, сваливать надо – если мысль материальна, меня уже всей интернациональной бригадой по третьему кругу пускают! Уроды! Но свалю – отец быканет: на месте была, а на Объект так и не зашла. Полгода уже зазывает…

Ща, позвоню ему, пусть бледнолицых делегатов на встречу высылает… Па, привет! Нарисовалась я. Куда-куда… яму вашу смотреть, сам же звал!

Ник запоздало щелкнул на паузу, поймав себя на том, что не записывает текст, а внимательно и с интересом его слушает. Черт, любопытство любопытством, но работу никто не отменял! Старательный юноша перемотал пропущенный кусок и на этот раз перенес все услышанное на бумагу. Не забыл он выписать все непонятное на поля. Особенно удивили его две вещи: слово «звонить» при разговоре по рации употребляли исключительно старики, а Эль на старушку никак не тянула. Ну и, конечно, не могли пройти мимо сметливого Никиты двести работающих над одним чем-то трудяг! Это же какой грандиозный проект, если требует для себя населения целой, пусть и небольшой станции! Что же у тебя за папа такой, дорогая Эль? Король подземного мира, не меньше.

Ник недолго поломал мозг, заскучавший за время заключения, но, не найдя приемлемых объяснений, справедливо заключил, что в записи все постепенно, рано или поздно, прояснится и пока зацикливаться на отдельных моментах не стоит.

– Пап, только давай быстрее!.. Четверка, все нормально, не волнуйся, отец до чертиков рад, что я, наконец, нарисовалась, да еще почти добровольно. Но мне про эту яму все уши прожужжали, надо лично проинспектировать, куда мужики весь семейный бабос вкладывают. Без нас, женщин, точно фигню какую-нибудь удумают. Вон смотри, бежит уже кто-то навстречу, конечностями мне машет, кажись, белый человек. Точно, за нами. Ну, пойдем, поздоровкаемся.

Ник несколько раз прокрутил момент, где неизвестный встречающий, приветствуя девушку, уважительно назвал ее по имени-отчеству, однако разобрать ни того, ни другого так и не смог, похоже, новоприбывший кричал издалека. Жаль.

– Давно ждете? Мне ваш батюшка только набрал, я сразу со всех ног…

Заискивающие, чуть ли не раболепные интонации сопровождающего вновь навели на мысль, что папа Эль, как минимум, очень серьезный начальник, а максимум… про максимум буксующая на месте фантазия отказывалась выдвигать какие-либо варианты.

– У нас ЧП! Видите центральные ворота? Нет, там, ниже! Где пробка из фур образовалась. Да, да, именно. На самом въезде бензовоз догнал длинномера с железом, сначала с перепугу эвакуацию объявили, вдруг соляра шарахнет, но, как разобрались, начали грузовики растаскивать, места мало, маеты много, вот и траха… в смысле, мучаемся второй час, хорошо заразы сцепились, от души. Если за тридцать минут не управимся, бетон в миксерах застывать начнет…

Никита выматерился, тоже хорошо и от души. Лобные доли вскипали от обилия непонятной информации. «Пробка из фур», «бензовоз», «длинномер», «миксеры» – что это за набор непереводимых на русский язык слов?! Может, правда узбек или таджик с Эль объясняется? Но по акценту и не скажешь… Срочно нужен перерыв, а заодно и перекус.

– Четверка, гутен абенд, как арийцы говорят. Беспонт с экскурсией вышел, промандыкались папиковские рабочие со входом еще полтора часа, а больше ждать мне религия не позволила. Не судьба, видать. Отец извиняется, но толку с его извинений, весь день коту под хвост. Больше на Объект я ни ногой. До открытия точно.

Работа продвигалась из рук вон плохо. Каждую более-менее длинную запись приходилось брать с боем. И дело осложнялось вовсе не обилием малопонятных слов, которыми Эль сыпала в изрядном количестве, скорее наоборот, они заставляли Ника отвлекаться от прослушивания жутко любопытного дневника и с неохотой вспоминать о том, что девичьи переживания нужно еще и записывать!

Эль делилась с бездушным диктофоном всем на свете, не утаивая от него ничего маломальски интересного. Некоторые детали заставляли Никиту хвататься за живот от неудержимого хохота (девушка была еще той оторвой и чудила не по-детски), многое озадачивало, кое-что вгоняло в пунцовую краску. Записи, касавшиеся Дениса, ненаглядного женишка красавицы Эль (а в том, что она красавица, Ник не сомневался ни на секунду), чаще всего хотелось пропустить, лучше всего посредством удаления. Но нездоровая ревность, помноженная на еще более патологичное любопытство (которое для самого себя объяснялось чувством долга перед клиентом – щедро проавансированного чувства долга!), буквально принуждали несчастного юношу выслушивать подробности девичьей любви. А Дэна этого девушка любила, обманываться на сей счет не приходилось. Злиться и взрываться от бессильной ярости – да, обманываться – к сожалению, нет. Эль измывалась над суженым отчаянно, с присущей ее фантазии размахом, но затем приходила ночь, и, по ее же собственному выражению, «наступало полное примирение враждующих сторон».

Как же Ник ненавидел сладострастные, с удовольствием потом вспоминаемые девушкой, «примирения сторон»! Его соперник по ту сторону диктофона – да, именно соперник, Никите все сложнее становилось скрывать от себя неправильную, какую-то извращенную привязанность к неведомой, но уже такой близкой и знакомой Эль! – соблазнил и не на шутку увлек прекрасную… Прекрасную кого? В минуты просветления, когда горечь ревности ненадолго оставляла воспаленное сознание в покое, юноша задавался этим вопросом. Кто она ему? Почему он так бесится из-за… Из-за кого, черт возьми?!

Ник не понимал. Пытался анализировать, думать, приводить доводы, хоть как-то объясняющие его ненормальную взволнованность, совершенно дурацкое нервозное состояние. Ну не влюбился же он в голос на диктофоне, в запись в дневнике, это надо быть полнейшим задротом! Никита знал на родной станции пару таких половозрелых идиотиков, презрительно называемых дядей «экзальтированными вьюношами» и «полупокерами», – оба определения явно были обидными, но смысл изощренных ругательств из прошлого, как обычно, оставался для Ника тайной. Так вот, лучше сразу убиться об стену, чем прослыть среди приятелей вьюношеподобным чудилой.

Эль, Эль, красивый голос, вещающий удивительную, часто непонятную историю… «Я хочу знать твою историю». Каждая новая запись раскрывала еще один фрагмент из чу́дной мозаики, никак не желающей пока выстраиваться в целостную картину – ясную и четкую. Любопытство, желание разобраться, в том числе и в самом себе, подгоняло его, но каждый раз спешка приводила к неизбежному результату: Ник забывал о стенографии, погружался всей силой воображения в те образы, что рисовал ему голос, живущий в старинном черном приборчике. Дошло до того, что впечатлительный юноша, все свои недолгие годы бывший здравым и рассудительным, а порою даже циничным, начал видеть сны о той самой девушке. Странные сны, как и положено странным образам, рожденным в сознании, мучимым странностями. Он не мог разглядеть ее лица, как ни вглядывался, не узрел того места, где она обитала, не обрел понимания, о котором мечтал, лишь сильнее разжег огонь в своей душе – огонь познания, как гласила официальная версия, оберегающая психику молодого человека от неутешительных признаний.

Один из снов едва не стал для него последним.

В тот день Никита покусился на святая святых – кабинет дяди. Простым смертным, – а сюда относились абсолютно все жители планеты Земля, за исключением самого хозяина, – вход в покои строго возбранялся. Для племенника, еще в глубоком детстве отученного от малейших поползновений в запретную зону, табу оставалось незыблемым вплоть до последнего времени. Ник даже не задумывался о том, что со смертью дяди его тайны передавались по наследству единственному родственнику. Генетическая память, когда-то закрепленная при помощи кожаного ремня и наставительного слова, казалось бы, навеки вечные отбила (в прямом смысле) тягу к запретному плоду. Однако ужас неизвестности пересилил страх древнего наказания, тем более в условиях трагического и безвременного отсутствия самого экзекутора. Ужас неизвестности заключался в звуках, которые с недавних пор все отчетливей раздавались из рабочей комнаты любимого дядюшки. Шорохи на грани слышимости, скрипы, кажущиеся призрачными, неясный шелест, едва достигающий ушей, – постоянный посторонний шум, особенно зловещий в ночи, едва не свел Никиту с ума, вынудив, в конце концов, пойти на отчаянные меры. Крепко запертую дверь – ключом и вбитым в детское сознание запретом – пришлось после недолгих терзаний ломать. Испрашивая у погибшего дядюшки запоздалое разрешение и моля о прощении, Ник с превеликой осторожностью проник в оберегаемое ото всех помещение.

Держа в одной руке боевой нож, другой он щелкнул выключателем. Неяркий свет после темноты коридора все равно ослепил, на несколько секунд заставив замереть на месте. В эти беспомощные мгновения что-то с негромким, но отчетливым писком юркнуло между ног и скрылось в неизвестном направлении. Когда зрение восстановилось, таинственного нарушителя спокойствия в пределах видимости уже не наблюдалось.

Ник, так и не успевший испугаться, растерянно вертел головой по сторонам. С чего начать? Искать источник писка или осмотреть таинственную комнату? Здоровая осторожность требовала безотлагательного поиска неопознанного пищащего субъекта, нездоровое любопытство – немедленного осмотра запретной территории. Головной мозг, выступавший арбитром меж двух страстей, писклявой опасности не убоялся («подумаешь, крыса какая-нибудь»), зато с нескрываемым воодушевлением поддался доводам любопытства, прикинувшегося ради приличия целомудренной тягой к знаниям.

Задержав дыхание, Никита вступил в область непознанного. Не сказать, чтобы он опасался мгновенной кары с того света, но нарушение непреложного и никогда не оспариваемого правила неприятно щекотало нервы.

В глаза сразу же бросился огромный письменный стол, явно начальственной породы: широкий, массивный, основательный. И, что повышало его стоимость в разы, явно не новодел или, того хуже, сложносоставной гибрид. К такой роскоши полагалось кресло из натуральной кожи доисторических животных (некоторые богатеи использовали кожу мутантов, но это среди знающих людей считалось кичем и несусветной пошлостью), однако вместо оного сиротливо стоял скромный по любым меркам стул – обычный, ничем не выдающийся. Странное сочетание… Из других примечательных деталей интерьера обращал на себя внимание высокий, под потолок, стенной шкаф, набитый толстыми папками с документами. Похоже, что реальная бухгалтерия находилась именно здесь, а не в том гроссбухе, что едва не взорвал несведущему в тонких бизнес-материях Никите мозг. Это «полное собрание сочинений» на тему финансовой отчетности легко вмещало в себя не один десяток гроссбухов, а потому представляло для юноши настоящую и неприкрытую угрозу. Ник, не в силах сдержать благоговейную дрожь, предпочел убраться от бухгалтерского кошмара подальше. Цифры – это зло, проводки – исчадия ада, дебет-кре́дит – порождение еще чего-нибудь нехорошего.

Напротив враждебного разуму шкафа на стене висела огромная карта метрополитена, утыканная разноцветными флажочками, фишками, кнопками и прочей канцелярщиной. К родной Донской станции, располагавшейся почти в самом низу и обведенной жирным красным кружком, из-за края карты шла неровная пунктирная линия. Откуда шла? Явно из-за пределов обитаемой части Метро, наземные станции бутовской линии были давно и безнадежно разрушены. Интересно. И совсем непонятно.

Странную линию, идущую из ниоткуда, Ник запомнил, но голову покуда решил не забивать – это можно обдумать и после. Дядина карта при ближайшем рассмотрении открыла много иных чудес, трудно поддающихся объяснению. Например, она сильно раздвигала известные юноше границы их маленького замкнутого мирка, до сегодняшнего дня спокойно вмещавшегося в рамки одной, сильно укороченной ветки метро. За Ясеневской общиной, в его понимании, находился край света света (конечно, Ник знал, что к северу от общины располагалось пять или шесть бандитских станций, но, по слухам, на них творился такой форменный Содом и Гоморрра, что иначе чем краем света это сборище криминальных элементов никто не называл). Дядина же схема утверждала совершенно обратное – милая сердцу Донская отнюдь не центр цивилизации, а, скорее, ее задница. Самая что ни на есть жопа вселенной, по-другому и не скажешь. Обидное географическое открытие, как ни крути…

Почему же единственный родственник скрывал столь важные сведения? Уж со своим племянником мог бы и поделиться…

Правда, сам Ник не особо и спрашивал, что ему какие-то далекие пикули, когда и на родине жизнь бьет ключом. Впрочем, легкую обидку на скрытного без меры дядю Никита все ж-таки затаил, ибо иметь тайны от своих – не по-братски, или как там относительно других родственников говорится? Неважно, главное, что поведение такое следует осудить, даже посмертно!

Очень несвоевременно вспомнились дядины жалобы, мол, «скоро на пенсию, а дело передать некому, в наследниках один оболтус числится, которому лишь бы только девок целый день портить да на печи валяться». Неужели правда за такого несмышленыша его держал? Обидно, коли так, и совершенно незаслуженно!

Данный вывод настолько не понравился сделавшему его мыслителю, что пришлось безотлагательно продолжить изыскания на заданную тему – ну не мог дядя так к нему относиться! Не мог, и все тут! Десятиминутные размышления помогли выработать значительно более корректную и самоуважительную гипотезу: мудрый и чрезвычайно ответственный родственник не решился вовлекать юного и до крайности любимого наследника в преступную деятельность – а какую иную деятельность можно скрывать от всех за семью замками! Здесь явно дело нечисто. Но исполнилось бы племяннику Никитке годиков так двадцать три – двадцать пять, и вот тогда обязательно и непременно…

Верный (естественно, верный, как может быть иначе!) ход мыслей вполне удовлетворил молодого человека, и он, наконец, обратил свое отвлеченное внимание на последний любопытный экспонат в открывшейся ему «кунсткамере». Самодельная клетка с деревянными прутьями, установленная на низенькой тумбе в углу кабинета. Вернее, так: пустая самодельная клетка с прогрызенными в одном месте деревянными прутьями. Судя по всему, томившийся здесь узник сбежал. ́ И кого это приютил здесь не терпящий сантиментов дядюшка? Уж не сюда ли он заточил легендарную жабу, о которой так много и часто вспоминалось совсем недавно? Метафоры метафорами, но чувство юмора старшего родственника вполне могло позволить ему подобную выходку. Мини-монстр изголодался до крайности за время затянувшегося одиночного заключения и от невыразимого отчаяния прогрыз толстые прутья решетки («вот у жабы зубищи страшенные»), и теперь это пищащее создание (Ник был уверен, что ужасный мутант должен, как и все порождения ада, рычать – и тут уверенность с реальностью никак не сходились) разгуливает на свободе! По его квартире!

– Интересно, чем питаются жабы? – сам у себя спросил Никита и себе же ответил без запинки: – Одинокими племянниками!

Смех смехом, но… Юноша решительно отогнал от себя все тревожные мысли, особенно ту, что касалась потенциального ночного нападения беглого монстра на беззащитного спящего человека. Прежде чем искать неведому зверюшку, Никита проверил ящики письменного стола. Даже не из любопытства, а сугубо из нежелания охотиться на зубастое писклявое нечто – лучше еще немного пошариться в безопасном предмете интерьера, чем изображать из себя укротителя жаб.

Из шести ящиков открытым оказался один-единственный – верхний правый, до которого, в случае чего неприятно-непредвиденного, легче всего дотянуться. Как Ник и предвидел, в «быстроудобном» ящике оказался заряженный пистолет незнакомой модели. Дядя, дядя… Каких нежданных гостей ты ждал в своей собственной крепости?

Запрещенное на станции Бульвар Дмитрия Донского оружие приятно легло в ладонь, ощущение силы, заключенной в убийственном металле, успокаивало, внушало уверенность и чувство защищенности – от той же мерзкой жабы, например! С такой подмогой можно и на охоту выходить, карликовые мутанты больше не страшны.

Ник покидал вскрытый кабинет со смешанными эмоциями: с одной стороны, находка, несмотря на всю ее потенциальную криминальность (а он ни на секунду не забывал, за что мотает месячный срок под домашним арестом), однозначно радовала – ну, любят нормальные мужики оружие! По другую сторону баррикад расположились недоступные для понимания дядины тайны, над которыми еще предстояло хорошенько поломать голову, ведь первичный осмотр секретного помещения, по большому счету, ничего не дал. Странная карта, центнеры непонятной бухгалтерии, незаконный «ствол» – что все это значит? С ходу и не разберешься, хоть разбираться обязательно придется. И, не дай бог, даже в талмудах с ненавистной цифирью!

Осторожно пробираясь по неосвещенному коридору с пистолетом наизготовку, Никита все больше преисполнялся жалостью к себе: вот он какой на все руки мастер – и потомственный антиквар, и умелый (уже!) стенографист, и подающий надежды сыскарь по родственным схронам, и, что уж говорить, отважный охотник на мелкую мутировавшую живность! И такого молодца держат под замком… где ж справедливость?

В насмешку над последним талантом юного молодца – сталкерским – охота сегодня не задалась. Предполагаемая жертва не ныкалась по темным углам, не пряталась в засаде, не готовила каверзы в отношении бесстрашного Никиты. Она нагло, урча от удовольствия, жрала остатки хозяйского ужина прямо из его тарелки. А еще мутагадина всем своим беспардонным видом опровергала гипотезу Ника о прирученной дядей жабе – вместо уродливого нечта на столе восседала значительно уменьшенная копия крысы, к тому же несуразного белого цвета.

– Ты кто? – Ник не ждал от миниатюрной крысы вразумительного ответа, потому дал его сам, процитировав старое дядино изречение, – «чудо-юдо, весьма похоже на верблюда».

На древнего горбатого коня, виденного на картинке, чудо-юдо не походило ни капли, но ради красного словца…

– Ты ядовитое? Признавайся, хуже будет!

Чудо скосило маленькие глазки на приставучего человека, но вновь удержалось от комментариев.

– Культурные мутанты так себя в людском обществе не ведут, – укорил Ник недокрысу. – Они при виде царя природы с большой пушкой в руке либо бегут в ужасе, либо от голода и межвидовой неприязни нападают на него. Предлагаю придерживаться заведенного природой алгоритма. – Подтверждая сказанное, юноша угрожающе навел на зверя пистолет.

Животное неохотно оторвалось от трапезы, что-то пропищало на своем языке и, больше не обращая на двуногого никакого внимания, презрительно повернулось к нему тощим хвостатым задом.

«Сбой алгоритма», – со вздохом констатировал Ник и опасливо приблизился к белому мутанту. Глупое любопытство в очередной раз подталкивало к глупым действиям.

– Дядя у меня умственно отсталым экстримом не страдал, – юноша с расстояния в метр изучал не по-метрошному ухоженную белую шерстку изголодавшегося до потери приличия гостя. – Значит, ядовитую или заразную гадину держать подле себя не стал бы… Верно? Надеюсь, что так.

Ник приблизился еще на шаг. Ненужный более ствол он сунул в набедренный карман.

– Для кровожадного хищника ты размерами не вышел. Так? Пасть вон какая негероическая, да и зубы так себе, мелочь, а не зубы, одно название. Как только решетку смог перегрызть, а? Зализал, наверное, ее до смерти, страшный зверь. Когти… когтей не видно. Прячешь, стало быть, агрессию не проявляешь? Это правильно, очень разумно с твоей крохотной стороны. Что же ты такое, на вид совсем не боевое? – нараспев произнес «юннат» Кузнецов и решительно потрепал мутанта указательным пальцем по загривку. Тот и не подумал сопротивляться, приняв нежданную ласку как должное.

– Я думал, все муты на вид уродливые, настоящие образины, но ты ничего, симпатяга в сравнении с другими страшилами. Как звать-то тебя? Молчишь? Ну, дело твое, молчи. Только вот что мы дальше будем делать со всем этим негаданным счастьем? Тут отмолчаться не получится, даже не надейся. Заколбасить тебя нельзя – дядина вещица, к тому же одушевленная. Выкинуть за порог? Пожалуй, вариант – насилия не надо и лишнего жильца в квартире терпеть не придется. Не смотри так, на жалость не дави, я вашего мутабрата терпеть не могу, скажи спасибо, что вообще не пристрелил. Никита Кузнецов – парень суровый, монстров на дню десятками кладет, и это только в дневную смену, – Ник горделиво стукнул кулаком себя по груди. Зачем он так беззастенчиво врал крысиному лилипуту, никаким объяснениям не поддавалось. Мальчишеское бахвальство в целом штука труднообъяснимая, а когда оно нападает на великовозрастных мальчишек, логика и вовсе пасует.

– Слышишь, обжора, у тебя ж заворот кишок будет! – юноша устал ждать, пока ненасытное чудище набьет свой безразмерный желудок, и немилосердно оторвал подопечную животинку от бесконечной трапезы. Ник побоялся брать его за худосочное тельце, мало ли, еще сломает ненароком хрупкие косточки, потому оттащил от тарелки за длинный и, на первый взгляд, вполне крепкий хвост. Не деликатно, конечно, зато с заботой о здоровье.

Он поднес недовольно брыкающегося в воздухе зверька к глазам:

– Хорош возмущаться! Неугомонный какой… Твоя судьба, считай, висит на волоске – толстом и мохнатом.

Юноша покрутил пойманного, рассматривая со всех сторон. Четыре лапки, два глаза, два уха, один хвост, все симметрично – странный мутант, неправильный. Вернее, слишком правильный для мута. Надо будет показать редкий экземпляр знакомым сталкерам, пусть разбираются, кто таков и с чем его едят. А пока…

– А пока, мой хвостатый друг, пора возвращаться за решетку. И не надо так пищать! Уши закладывает. У каждого свой дом, твой – с небом в клеточку, так что не обессудь.

Ника нельзя было назвать особым любителем живности, однако общение – пусть даже одностороннее – с новым соседом его забавляло: какое-никакое, а развлечение. Пока он приводил в порядок клетку, пострадавшую от клыков голодного «хищника», оживленный разговор не прекращался ни на секунду. «Обсуждали» все подряд, начиная от неведомого рациона нового-старого постояльца, которого теперь придется кормить, и заканчивая жалобами человека на практически собачью судьбу.

– Все, дружище Хвост, принимай работу! – Ник горделиво представил утомленному людской болтовней полукрысу отреставрированную клетку. – Готова твоя конура, пуще прежней получилась.

Сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Так и вышло, от свеженареченного Хвостом мутанта никаких хвалебных од в адрес Ника не последовало, впрочем, и претензий тоже. Крохотный зверь, презрительно сморщив длинный усатый носик, обнюхал всю камеру, произвел ритуальное опустошение набитого желудка в одном из углов и тут же забылся безмятежным сном, комично завалившись на спинку.

– Ну и характер! – юноша уважительно покачал головой. – Знатная зверюга, дядино воспитание налицо. Как такого в туннель выбросишь? Пропадет же нахаленок…

Промаявшись какое-то время с дневником, Ник решительно, не покидая магазина, последовал примеру Хвоста. То есть уснул, не сходя с места. Когда голова его с гулким стуком встретилась с неласковой поверхностью стола, он, не приходя в сознание, переместился в подсобку, где окончательно забылся на топчане, погрузившись в приятную, по-настоящему расслабляющую летаргию.

Пока тело перемещалось в автономном режиме, мозг демонстрировал самому себе красочные, почти живые и реальные сны. Там была Эль, весело щебетавшая на русском, но отчего-то совсем непонятном языке. Она пряталась от него, на миг возникая в поле зрения, но тут же куда-то пропадая. Ник шел на ее голос, который звучал поначалу, как шелестящий шепот, но постепенно становился все отчетливее и громче. Казалось, он вот-вот настигнет ее, темный, замерзший силуэт уже не исчезал, стоя на месте и будто выжидая чего-то.

«Эль!» – имя со вздохом вырвалось из легких. «Эль». Силуэт покрылся рябью, сливаясь с навалившейся со всех сторон тьмой, и прыгнул ему навстречу. Сильные, нечеловечески сильные руки обхватили его беззащитную шею стальными тисками, загоняя так и не родившийся крик ужаса внутрь.

– Убью! – Чужой голос, который не мог принадлежать хрупкой и женственной Эль, повторял обрекающие слова вновь и вновь. – Убью! Убью! Убью!!!

Ник бился в удушающих объятьях сна, пытаясь сбросить его оковы, вырваться из кошмара, открыть глаза и вобрать в горящие легкие целое море живительного воздуха. «Эль». Не крик, хрип…

Неподъемные, каменные веки разомкнулись, прогоняя пугающее видение, но темнота не отступила вместе со страшным сном, осталась по эту сторону реальности. Никуда не делось и удушье, неослабевающий хват сомкнувшихся на шее пальцев продолжал выдавливать из Ника жизнь – по капле.

– Йа убью тиба!

Исковерканный каркающим акцентом голос, совсем рядом, возле уха, и темный силуэт, перекрывающий все вокруг, прямо перед глазами.

– Убью рюсскую сюку!

Шипение, смрадный запах, бьющий в ноздри, безжалостные пальцы на шее.

– Рюсский Ванька, ти атветиш за смэрть Даги!

Дага! Знакомое имя, объясняющее многое…

Убийца навалился всем телом, не давая пошевелиться, колени врага уперлись в локти Ника, обездвиживая, лишая возможности защищаться.

Воздуха! Дышать! Жить! Кисть правой руки, вытянутой и зафиксированной вдоль тела, изогнулась и, оттянув книзу набедренный карман на брюках, скользнула в него, немедленно ухватившись за рукоятку дядиного пистолета. Есть!

Предательский карман никак не хотел расставаться с оружием, пистолет цеплялся за ткань, постоянно застревая. Быстреее!

– Убью тиба!..

Выстрел застал врасплох обоих. Нападавший не ожидал, что жертва еще способна на сопротивление, жертва так и не извлекла пистолет наружу – палец самопроизвольно надавил на спусковой крючок.

Ник не знал, куда угодила шальная пуля, – от недостатка кислорода сознание помутилось, и, попади он даже в себя, боли бы, наверное, не почувствовал. Зато ослабшее давление на шею ощутил мгновенно, вместе с первым за долгое время глотком воздуха. Правая рука, которой ничто больше не мешало, взлетела вверх, пистолет уперся стволом в висок убийцы.

«Сдохни, тварь!» – мысль родилась, но в слова оформиться не успела – палец вновь вдавил спусковой крючок. Второй выстрел оглушил юношу, а хлынувшая на лицо кровь, залепив глаза, ослепила…

– Ник! Ник, твою мать, очнись!

Знакомый голос, совсем не вражеский… Кто-то тормошил его, мешал спать.

– Уй… ди…

– Живой! Да где врач?! Уберите это дерьмо, наконец!

Что-то тяжелое, все время давившее сверху и не дающее свободно дышать, исчезло.

– Ну и срань, полбашки снесло…

– Осторожнее, дебилы, кровью все зальете!

Вокруг бегали и суетились люди, ругались, кричали, но юноше не было до них дела. Немного покоя и тишины – вот все, что сейчас нужно.

– Галина Николаевна, где вас черти носят?

– Дмитрий Борисович, на вызове и носит! Пьяная драка…

– Не важно, вот новый пациент. Здесь просто кровавая баня!

– Не слепая, вижу. Этому, со стреляной дырой в черепе, ничем не помогу, попа́ зовите. А на лежанке кто?

– Кузя это, Никита Кузнецов!

– Не узнать паренька… хоть бы лицо от кровищи протерли. Ник, малыш, слышишь меня?

Никита почувствовал на щеках осторожные, но становившиеся все настойчивей шлепки. Покоя не будет… Веки слиплись, и не было сил, чтобы их открыть. Губы не слушались, проклятья никак не желали складываться в слова.

– Тихо, малыш, не дергайся, добрый доктор тетя Галя сейчас все излечит, исцелит.

Ник ощутил, как его щек коснулось что-то влажное, приятно холодящее кожу.

– Дай оботру тебя, а то выглядишь, как сожравший полгорода зомби.

Приятная процедура, как и свойственно всему приятному, не продлилась долго.

– Ну слава богу, кровь не твоя, так я и думала. Попробуй открыть глаза.

Ник послушался. Сопротивляться доброму доктору тете Гале не хотелось.

– Молодец. Моргни, если слышишь меня.

«Слышу».

– Отлично. Теперь будем разбираться, чего с тобой приключилось.

– Га… – имя врачихи не далось юноше с первой попытке, он закашлялся.

– Тише-тише! Успеешь еще наговориться.

На этот раз Никита и не думал подчиняться.

– Галина… Николаевна… со мной… все… нормально…

В подтверждение своих слов дернулся, пытаясь подняться, и не смог двинуться с места. Сведенные судорогой мышцы отозвались лютой болью.

– Черт!

– Не дергайся… На шее-то какие гематомы знатные! Безголовый тебя душил?

– Когда душил, вполне головым был.

– Ну, значит, добро победило, с чем тебя поздравляю, – суровый врач Галина чуть улыбнулась. – Облегчи мне задачу, скажи сразу, что еще болит?

– Тетя Галя, честно, не знаю. Все болит или ничего… не пойму.

– Это шок, плюс кислородное голодание. Хорошо тебе досталось. Но пройдет быстро, не переживай. Давай другие раны искать, нога мне твоя не нравится, тоже вся в крови.

Ник терпеливо ждал, пока докторша разрезала его любимые камуфляжные штаны, обрабатывала бедро смоченными в чем-то спиртосодержащем тампонами и смазывала рану зеленой, резко пахнущей мазью.

– Ерунда, – закончив манипуляции, Галина Николаевна успокаивающе похлопала юношу по плечу. – Пуля по касательной прошла. Похоже, и здесь не твоей кровью все залито. Но с ранами безголового пущай патологоанатом разбирается, – она вновь улыбнулась, на этот раз гораздо шире. – Думаю, обойдешься без госпитализации. Обойдешься ведь?

Ник поспешно подтвердил:

– Еще как обойдусь!

– Вот и правильно. Ну, все, отпускаешь меня? А то другие подранки заждались.

– Спасибо вам, Галина Николаевна, – Ник благодарно кивнул женщине, прощаясь.

Уже выходя из подсобки, где и проходила вся операция, врач пригрозила молодому пациенту кулаком:

– Никита, что-то зачастил ты ко мне. Сделай перерыв на годик или два! А не угомонишься – кастрирую, как кота, ты меня знаешь!

Из торгового зала, куда на время операции докторша выгнала охранников, раздался дружный мужской гогот.

«Никакой мужской солидарности». Ник в притворной ярости закатил глаза к потолку.

– Галя дело говорит, – не прекращая смеяться, в подсобке появился начстанции Буйно. – Не прекратишь нас пугать, будем принимать меры.

– Дмитрий Борисович, да в чем я виноват-то? Пожалели б лучше пострадавшего.

– Пострадавший вон на полу лежит, с отстреленной башкой, а ты – победитель, – начальник Донской уважительно посмотрел на Никиту. – Догадываешься, кому черепушку снес?

– А что тут догадываться? – Ник приподнялся на локтях и, свесив ноги на пол, сел. – Мститель даговский. Диаспора…

– Почему-то я совсем не удивлен, – Дмитрий Борисович нервно теребил себя за мочку уха, которое постепенно наливалось красным, горящим цветом. – Это надо было сцепиться с самыми отморозками…

– Я не выбирал, кто меня в туннелях грабить будет, а потом еще и по ночам душить, – Ник с трудом удерживал собственное тело в вертикальном положении. Голова у него отчаянно кружилась.

Начстанции кивнул:

– Так-то оно так, да не так. Твой дядя со всякой швалью умудрялся уживаться и мир блюсти, а ты на первой же самостоятельной вылазке нажил смертельных врагов, да не шелупонь какую-нибудь, а сразу диаспору безбашенную.

При слове «безбашенный» оба, не сговариваясь, посмотрели на труп, действительно, лишенный «башни».

Ник коротко хохотнул, Буйно же было не до смеха.

– Имбецилы! – призывно закричал он, вероятно обращаясь к оставшейся в торговом зале охране. – Долго тут этот мешок с дерьмом будет валяться?! А ну, живо унесли к едреням, на хрен!

Несмотря на довольно расплывчатый и неопределенный адрес, указанный начальником, исполнительные работники спешно бросились выполнять команду.

– И пришлите сюда прибраться кого-нибудь! Ваххабитские мозги по всей стене, пол в кровище, кровать в говнище! Что за на..!

Уборщики, начисто лишенные брезгливости, нашлись далеко не сразу, и, судя по их виду, обитали они в местной кутузке, причем довольно давно. Пока бомжи и преступники наводили благочестивый порядок, начальник станции в третий раз выспрашивал у раздраженного Ника все подробности случившегося.

– Дмитрий Борисыч, сколько можно? Одно и то же, из пустого в порожнее! Все рассказал, от и до. Хватит меня мучить!

– Когда хватит, не тебе решать, – начстанции вошел в роль следователя и, похоже, наслаждался ею. – Еще раз спрашиваю, чей это пистолет?

– А я еще раз повторяю, пистолет убийцы…

– Тогда возникает целых два вопроса: почему он им не воспользоваться и каким образом оружие оказалось у тебя?

Ник недовольно цокнул языком, устало затряс головой, всем своим видом изображая оскорбленную невинность:

– Не стрелял он, чтобы всю станцию не перебудить, как сейчас вышло, а пистолет я у него в кармане нащупал, пока тварюга меня душила.

– Кузя! Вернее, заключенный Кузнецов, отбывающий срок за незаконное ношение и использование огнестрельного оружия! Хватит лепить горбатого, у нас усиленная охрана при входе на станцию и повальный досмотр всех пришлых, кавказцев – особенно. Огнестрел к нам не пронести!

– Дядя Дима, вы меня навечно под замок упечь хотите? Не мог пронести, значит, здесь купил или у местных пособников получил!

– Купил, значит? Хорошо, а зачем?

– Как зачем? – растерялся сбитый с толку Никита. – За Дагу отомстить, зачем же еще!

– Так что же он за Дагу голыми руками мстил, а не пистолетом? – Буйно сверкнул взглядом из-под кустистых бровей.

Никита тяжко вздохнул, фыркнул презрительно, насколько вообще владел этим искусством, и, как ни в чем не бывало, улегся обратно на топчан.

– Товарищ следователь, – пробормотал он, отвернувшись к стенке, – заключенный Кузнецов только что перенес покушение на свою жизнь, и ему необходим постоянный покой. А с ваххабитами и их оружием разбирайтесь уж как-нибудь сами. И кстати, – заключенный, оскорбленный в лучших чувствах, на миг повернулся. – А где были ваши доблестные вертухаи, обязанные охранять узников совести?

Теперь фыркнул Буйно, и презрение у него вышло гораздо лучше, нежели чем у молодого сидельца:

– Вертухай, как ты говоришь, убит твоим дружком-душителем. За тебя пострадал рядовой Кириленко…

Ник припомнил толстожопого Кирю, существо злобное и до отвращения жадное, так и норовившее выцыганить у богатенького заключенного пару лишних патронов, и, вместо полагающегося сочувствия, ощутил совсем не подобающее хорошему человеку и гражданину злорадство. Фразу «а не фиг жирдосу на посту спать» он, конечно, оставил при себе – о мертвых, как известно, либо хорошо, либо никак, – но мстительную ухмылку от собеседника пришлось спрятать. «По заслугам упырек получил, одним дегенератом в Метро стало меньше…»

Убив ваххабита, юноша за одну ночь увеличил число дегенератов, покинувших подземную родину, вдвое. «Если бы они еще исключительно друг друга резали, а на добрых людей не бросались…» Последнюю мысль Никита сопроводил громким печальным вздохом в надежде, что начстанции примет это несдержанное проявление эмоций в качестве сострадания к погибшему на посту спящему «герою».

– Кузнецов, малолетний ты засранец, давай без протокола! Откуда ствол? Обещаю, санкций не будет.

Ник без труда справился с возникшим было предательским желанием пооткровенничать с высоким руководителем – на выручку пришла очередная дядина мудрость «чистосердечное признание облегчает вину, но увеличивает наказание» – и театрально развел руками:

– Да кто ж его знает, может, убийца пистик с тела Кириленки и снял?

Буйно выматерился, кратко и емко обрисовав свое отношение к «завравшемуся вконец молокососу», и, грохнув на прощание дверью, удалился.

Вскоре ушли и уборщики с охранниками (кроме того, что занял место покойного Кириленко у входа в магазин), оставив молодого человека в столь долгожданных тишине и одиночестве.

На топчане, где совсем недавно разыгралась не самая приятная для памяти и воображения сцена, Ник, само собой, спать не стал. Не спеша доковылял на все еще слабых ногах до квартиры, улегся в нормальную человеческую кровать без следов крови и вышибленных мозгов. В отсутствие пистолета, конфискованного Дмитрием Борисовичем, беззащитность перед незваными ночными гостями ощущалась чересчур остро, что, понятно, сонливости не добавляло. Усталый организм молил о нескольких часах заслуженного отдыха, а взбудораженное сознание, идя наперекор телесным запросам, требовало непонятно чего, лишь бы не остаться снова наедине с опасностью. Ко всем прочим бедам, сильно болели шея и горло, даже слегка раненное бедро умудрялось напоминать о себе неприятной пульсацией.

Девку бы какую-нибудь дернуть, да забыться с ней на часок-другой… Хотя какая ему сейчас, на фиг, девка, когда дышать-то получается через раз. Эх… преждевременная старость – не радость!

Никита бесконечно долго ворочался на месте, призывая на свою неуемную голову животворящий сон. Все было напрасно, сон нынче ночевал где-то в совершенно ином и, вероятно, очень далеком месте.

Чертыхаясь под нос, юноша встал с кровати, что так и не даровала ему сладостного забытья. «Даже ты меня обманула!» Сомнамбулой прошелся по мрачной, пустой квартире, зашел даже в запретный кабинет, чтобы проведать хвостатую скотинку, но та, словно издеваясь, храпела во всю свою невеликую мутантовую пасть и ни на какие внешние раздражители не реагировала. «Неблагодарная!»

До самого утра Ник так и не сомкнул глаз.

Володя, возвращения которого Кузнецов не жаждал в силу черепашьих темпов выполнения заказа, появился в районе полудня и бесцеремонно растолкал несчастного юношу, забывшегося долгожданным сном в торговом зале магазина.

– Привет, экстремал, чего не на витрине спишь? На стульях спят только тру́сы!

Несмотря на бодрый тон раннего гостя, выглядел Володя плохо и на себя, обычно подтянутого и опрятного, совершенно не походил. Усталый, даже замученный, весь какой-то взъерошенный, в грязной, пропахшей по́том одежде. И под впалыми глазами огромные синяки, какие остаются после бурной пьянки, либо продолжительного недосыпа.

Правильно поняв удивленный взгляд Ника, Володя насмешливо хмыкнул:

– Гляжусь в тебя, как в зеркало.

– Все так плохо?

– Один в один, только ты еще плюсом помятый, побитый и порезанный. Натуральная бомжара. А хаер у тебя крутой, стои́т так, что любой хипарь обзавидуется!

Последнюю реплику Никита пропустил мимо ушей, этому полезному умению он научился при прослушивании дневника Эль: предложения, целиком состоящие из незнакомых слов, приравниваются к междометиям и переводу не подлежат.

– Я только уснул, трудная ночка выдалась…

– Уже наслышан о твоих приключениях, – Володя скривился. – Уверен, что это был привет от Даги?

– Скорее, от его дружков. Жмуры редко снисходят до приветов с того света, – ввернув блатной оборот, Ник почувствовал себя крутым, однако визитер его лингвистической крутости даже не заметил:

– Насчет жмуров ты сильно заблуждаешься, эти беспокойные товарищи обожают беспокоить живых… Ладно, мистика пусть идет лесом, есть у нас дела и поважней. Пои своим болотным чаем дорогого гостя.

– У меня грибной, – искренне оскорбилсяНикита.

– А есть разница? Оба на вкус, как помои…

За неимением другого подходящего места, чаевничать устроились на месте вчерашнего преступления, в хорошенько вычищенной подсобке. Володя внимательно осмотрел помещение, но вопросов задавать не стал, сразу перешел к делу:

– Я с вестями. Все как на подбор дурные. С какой начать?

– Славный выбор… с любой.

– Как скажешь, – Володя шумно отхлебнул из кружки грибного отвара и поморщился, не скрывая брезгливости: – Ну и пойло!.. Короче, так: я собираюсь за Эль. Не знаю, каким образом ко мне попал диктофон, ясен пень, что не случайно, но ей нужна помощь, это, надеюсь, тоже очевидно? Спокойно сидеть, зная, что с ней беда, не могу. Вооот, если в двух словах. Доходчиво?

– Почти. Но что тебе до нее? Не похож ты на человека, который, забыв обо всем, может сорваться с места и броситься кому-то на выручку.

– Ну, спасибо, мой юный друг, уважил так уважил! Это уметь надо, назвать черствым и бессердечным прямо в глаза… Но насчет бессердечности ты как раз ошибаешься, как-нибудь обсудим при более удачных обстоятельствах.

– Как скажешь, – юноша вернул гостю его фразу. – Но я пока не разобрался, где она находится, стенография продвигается крайне медленно, я половины не понимаю, Эль говорит на каком-то неправильном русском…

– Сам ты неправильный русский! От тебя и не требуется знать ее местоположение, ты должен дать мне конкретный расклад – ЧТО ей угрожает, КОГДА все случилось и ПОЧЕМУ все случилось. ГДЕ – не твоя забота, география мне и так известна.

– Так где она? – Ник не сдержал возбуждения.

– Долго объяснять. Позже. Сейчас другое важно. Я пытался набрать группу сталкеров для экспедиции, но…

– Сталкеров? Она что, на поверхности?!

Володя не на шутку разозлился на вечно перебивающего его юношу:

– Будешь слушать или нет?!

– Да, буду, буду, но…

– Без но! Слушай молча, не беси меня. Группу я не собрал, вообще ни одного человека. Предлагал любые деньги, но все ссутся идти через Топь…

– Топь? Это же где-то рядом с нами…

– Малой, – Володя отставил кружку с остывающим чаем, положил свои большие и сильные руки на стол так, чтобы они были хорошо видны собеседнику. – Еще раз перебьешь, я вот этими самыми руками вырву тебе язык. И догадайся, куда засуну!

Обещание прозвучало убедительно, и Ник плотно сжал губы, пряча болтливый орган.

– Молчание не только золото, но и не вырванный с корнем язык, – Володя одобрительно улыбнулся, но тут же посерьезнел. – ́ С первой дурной вестью покончили. Группы нет, и каким образом ее набрать, я понятия не имею, все уже опробовал…

Никита бессловесно ждал следующих вестей, благоразумно не вмешиваясь в переживания скорого на расправу гостя.

– Переходим к новостям криминального мира. Твои непримиримые отношения с Диаспорой оказались гораздо сквернее, чем мне представлялось. Разворошил ты осиное гнездо, кавказеры рвут и мечут и мамой друг другу клянутся, что добудут твою голову, невзирая на покровительство и защиту всей Донской станции. Я долго не въезжал, чего они из-за какого-то ухаря переполошились, пока не копнул глубже.

Володя замолчал, буравя глазами того, кто вызвал переполох в ваххабитском гадюшнике. Но юноше нечего было сказать, да и чреваты разговоры с садистами, покушающимися на чужие языки.

– Выяснилось, – гость, наконец, продолжил прерванную речь, – что некто по фамилии Кузнецов, а по имени Александр, совсем недавно кинул Диаспору. Жестко так кинул, по-взрослому. Прилипла черная братия на очень нормальный бабос. Но весь фикус в том, что твой дорогой дядюшка, земля ему пухом, видать, в самом деле головастый был мужик, и кидок этот так изящно провел, по всем понятиям, – комар носа не подточит. Вахи от подобной постановы охренели в полный рост – на них и долг бешеный повесили, и предъяву в ответ кинуть нельзя: понятия не нарушены, все честь по чести. Кто в теме, над Диаспорой угорает до рези в животике, кавказеры же от ярости последнюю щетину на жопе выдирают – репутация суровых парней катится под откос. Бородатые клоуны с эпилированным седалищем, не иначе.

И вот в разгар всеобщего веселья некто по фамилии Кузнецов, а по имени Никита, расстреливает «ни в чем не повинных» бойцов Диаспоры. Планку у отморозков срывает окончательно… За дела Кузнецова-старшего ответит его племянник-беспредельщик – уже по всем понятиям. Крайним назначили тебя.

– Это они дядю убили? – Ника совершенно не волновала собственная судьба, о ней он подумает позже, пока – самое главное.

– Напрямую нет. Беспредел – очень серьезное нарушение понятий, вахи и без того опозорились дальше некуда, – гость откинулся на стуле, изучая реакцию Никиты. – Раз уж мы заговорили об убийстве дяди, переходим к третьей дурной вести. Ты был прав, в него стрелял карлик, все улики указывают на лесопарковского антиквара. С мотивом сложнее: конкурентная борьба, коллекционирование древних предметов, или что-то еще – например, его могли натравить ваххабиты… Но в последнее я не верю: карлик в качестве наемного убийцы – это слишком экстравагантно для бородатых горных братьев, у них фантазии не хватит.

– Мотив не важен, – глухо выговорил юноша. – Я хочу отомстить, а не в следователя играть.

– С местью проблемы как раз и возникают. На Лесопарковую ты больше не ходок, сам понимаешь, почему. Карлик, в свою очередь, никогда не сунется на Донскую. Трудно вам будет встретиться…

– Что предлагаешь?

– Смириться, Никита. Смириться.

– Ты серьезно, да? Просто взять и от всего отказаться? Извини, дорогой и любимый дядюшка, не с руки мне справедливость восстанавливать, сложно это оказывается!

– Молодой, не кипиши. Есть один вариант из области взаимовыгодных, – Володя по-хулигански подмигнул ему. – Смотри, ты в тупике с местью, я в полной заднице со своей спасательной экспедицией, одним словом, мы с тобой братья по несчастью. А братья должны помогать друг другу. Я готов решить твой головняк с карликом.

– Каким образом? – Никита насторожился, не понимая к чему клонит гость.

– Прямым, каким же еще. Есть у меня знакомые люди для грязной работы. Специалисты узкого профиля.

Юноша уставился на визитера так, будто видел его впервые в жизни.

– Я правильно по…

– Все ты правильно по! Хватит бабу из себя корчить, жеманство устроил на ровном месте. Самостоятельно убить карла ты не сможешь, Лесопарковая для тебя сейчас чуть ли не дальше Луны. А я без особых сантиментов с проблемой разберусь.

– Что же взамен? Какую проблему должен решать я? Рекрутировать тебе бойцов в поход?

Володя отрицательно мотнул головой:

– Глухо с рекрутами, совсем глухо, никого ты не наберешь.

– Тогда…

– Мне нужна информация, которой владел твой дядя.

Голова пухла, трещала и шла кругом. Если Володя не шутил, а ведь он совсем не шутил… Пронырливому гостю удалось узнать о дядином бизнесе многое – особенно в сравнении с Ником, который, получается, о жизни и делах единственного родственника знал чуть ли не меньше всех окружающих. Он больше не злился на скрытного дядю, злость – слишком слабая эмоция. Юношу трясло от обиды и непонимания. Ну почему, черт возьми, все делалось за его спиной?! За столько лет – ни слова, ни намека!

«У твоего дяди был, да и сейчас, наверное, остался схрон с оружием, – объяснял Володя. – Судя по объемам контрабанды – неиссякаемый склад огнестрела. Где все спрятано, что конкретно и в каком количестве – неизвестно никому, твой родственник умел хранить тайны».

Вот это абсолютно точно! Никита стукнул кулаком по столу, лежащие на нем карандаши весело, практически издевательски, подпрыгнули. Хранитель Тайн, Мастер Молчания! Черт, черт, черт!

«На какой-то огромной машине, мой источник слишком молод, чтобы разбираться в древних машинах, оружейный барон Кузнецов доставлял стволы и боеприпасы в заранее оговоренное место, где передавал либо сталкерам Донской, которые затем самостоятельно переправляли запрещенный груз адресату, – как правило, Ясеневской общине, – либо непосредственно заказчику».

Володя был уверен, что машина хранится где-то совсем рядом со станцией, иначе бы одинокий путник слишком сильно рисковал, каждый раз совершая затяжные марш-броски по не самой спокойной местности. Схрон с товаром также не мог находиться далеко отсюда: машина машиной, но есть твари, которых не остановит никакое железо, даже на колесах, а водитель-одиночка слишком уязвим без огневого прикрытия.

«Ник, мне нужна эта тачка! И небольшой арсенал хороших стволов в дорогу. Обеспечь мне то и другое, и мы в расчете. Если удастся вернуться, получишь все назад, обещаю».

Вот так… Склад боеприпасов, оружейный барон, машина. Дядя, ты полон сюрпризов, буквально фонтанируешь ими! Что еще? Самолет, баллистическая ракета, подводная лодка на ходу или МЗКТ[11] с ядерной боеголовкой? «Я уже ничему не удивлюсь».

Никита подпер голову руками и немедленно погрузился в тягостные раздумья. Принять предложение Володи? Начать искать в дядиных бумагах сведения о машине и схроне? Если честно, ему хотелось обнаружить древнее транспортное средство, обнаружить и покататься, как это делал дядя. Хотя бы после его смерти немного приобщиться к тому, чем он занимался.

«Мой дядя – контрабандист и торговец оружием… А кто я? Продавец безделушек в фиктивном магазине? Хватит!»

Приняв решение, Никита тут же успокоился. Его ждет кропотливая работа над архивами, а в перерывах – записи Эль. Скучать не придется, на скуку просто не останется времени. И это, вашу гребанную матушку, круто до умопомрачения!

Быть архивным кротом оказалось не так уж и круто. Ник с утра до вечера пропадал в дядином кабинете, изучая бумаги, но единственное значимое открытие он совершил в первый день – ключи от машины нашлись в закрытом ящике стола. Длинное металлическое жало с прямоугольным пластиковым набалдашником, на котором высечен непонятный символ в виде морды то ли волка, то ли волколака. Значит, Володя не соврал!

Первоначальный успех, так вдохновивший юношу, долгое время никак не хотел сменяться новыми достижениями: среди бесчисленных бумажек, испещренных вдоль и поперек цифрами, диаграммами и расчетами, ничего путного не содержалось, сплошная финансовая заумь.

Зато с дневником Эль дела обстояли с точностью до наоборот. Забавные, но совершенно не информативные девичьи переживания, которыми были заполнены последние записи, перешли, наконец, в нечто более конкретное.

– Четверка, привет! Извини, что совсем забыла о тебе… Во всем виноваты мои бесячие мужики, отец и Денис. Они что-то скрывают от меня, оба стали жутко раздражительными, слова без психов не вытянешь. Денис дома через день появляется – я уж решила, что он маромойку себе завел какую-нибудь. Хотела даже скандал с рукоприкладством закатить, но мама говорит, что отца чаще раза в неделю не видит, он круглыми сутками пропадает на Объекте, там сплошной аврал, работа в три смены, без перерывов и выходных. Значит, мой козлинушка там же пропадает. Приползает ночью чуть живой, до кровати еле добирается и тут же вырубается. С утра же сваливает на свой ненаглядный Объект еще до первых петухов… Петухи, Четверка, это птицы такие, с функцией встроенного в одно беспокойное место будильника.

Трудоголики фиговы! Со своим складом дурацким совсем из ума выжили! Я о личной жизни скоро напрочь забуду, суженый трахает работяг, которые «еле шевелятся», и «тупых» начальников участков, ́ а мне что делать? Неделя-другая, и полезу на потолок. Или поддамся на Катюхины уговоры, зависнем в какой-нибудь злачности, и там таких рогов ненаглядному наставлю, чтоб головы поднять не мог, не пробив этот самый потолок.

Но потолок жалко, потому пока держусь из последних сил.

Хоть замысловатые угрозы девушки про злачность и рога прошли мимо сознания Ника, основное было понятно: с таинственным Объектом ее отца (ну и жениха, будь он неладен) что-то происходит или вот-вот должно произойти.

Никите приходилось разрываться между архивами, гнусными в своей безнадежной муторности, и дневником Эль, где определенно намечались весьма активные подвижки. К сожалению, первостепенной задачей значился дядин автомобиль и схрон с оружием, история девушки отодвинулась на задний план. Но…

Особых «но», чтобы оправдать любопытство, у Ника не находилось: как объяснишь занудной совести и вторящему ей чувству долга, что дневник в тысячу раз познавательнее глупых бумажек с глупыми цифрами?

Компромисс, невзирая на происки внутреннего врага, именуемого добропорядочным термином «совесть», нашелся. Сначала Никита перестал дотошно, слово в слово, записывать услышанное от диктофона, затем перешел к вольному и весьма краткому пересказу, а кончилось все тем, что на бумагу теперь переносилось лишь самое важное, содержащее крохи полезной информации. Таким образом, за то куцее время, что было отведено дневнику, он, более не обремененный обязанностями писаря, прослушивал в несколько раз больше записей, чем обычно. И волки сыты, и овцы целы, что в переводе с дядиного на человеческий означало: архив на месте не стоит, и дневник изучается ударными темпами.

– Были вчера у родителей, в это время к ним офицер какой-то нагрянул. Я в родах войск полная дура, в форме не разбираюсь, но сразу видно, серьезный мужик – старый, весь седой, но суровый, ужас просто. Мой Дениска чуть не в струнку вытянулся, да и отец уважительно с ним, хоть и по имени звал, обнимал, но без панибратства, это точно. Давно не видела, чтобы батя на кого-то снизу вверх глядел, он ведь шишка еще та, с министрами за ручку здоровается, но офицер, видать, пошишковитей будет. На порядок.

Заперлись мужики в кабинете часа на три и безвылазно до вечера просидели. Только и слышно было, как военник басит – он, похоже, тихо разговаривать в принципе не умеет… Правда, как мы с мамой ни прислушивались, все равно ни слова не поняли. Я ее потом еще долго мучила, что за гость такой, но та только отмахивалась: то ли из ФСО генерал, то ли из ФАПСИ, а может, и вовсе из СВР. Ну по мне все одно, набор букв какой-то.

Дома погуглила, что за органы такие, только еще больше запуталась: охрана, разведка, связь… Да и ФАПСИ это давно расформировано. Короче, сам черт ногу сломит.

Так вот, когда мои мужики с генералом прощались, на обоих лица не было, да и сам генерал еще суровее стал, хотя дальше, казалось, некуда. Не человек, а гранитный монолит, самому себе памятник прижизненный. Но даже его, каменного, проняло, точно тебе говорю – неспокойный он был.

Такие дела… Тревожно как-то. Может, с бизнесом что не так идет? Надорвались мои на Объекте поганом, деньги кончились?

И Денис, гад такой, молчит, слова из него не вытащишь. «Все нормально, не дергайся, не приставай», вот и все отмазки. За «отстань» он еще, конечно, ответит, совсем попутал, так со мной разговаривать, но… Ох, Четверочка, не знаю я, что и думать…

Эль была права, каждая последующая запись становилась все тревожнее и тревожнее. Ее обычная веселая беззаботность исчезла без следа, а записи превратились в поток жалоб безответной Четверочке.

– Четверка, привет! Буду в тебя плакаться, хоть на жилетку ты слабо похожа. Вообще не похожа. А похожа ты на черную бездушную коробочку, которая никак не хочет пожалеть свою хозяйку!

Четверочка, мне плохо, мне страшно… Катьке хорошо, она с ровного места реветь умеет, а у меня никак не получается, хоть и очень хочется.

Денис пришел в три часа ночи, у меня нервы сдали, набросилась на него, прооралась от души… А потом смотрю, он весь бледный, белее белого, и губы дрожат мелко-мелко, будто еле сдерживается… не знаю, от чего. И меня совсем не слушает, в чем-то своем… трудно сказать, словно здесь человек, с тобой, и одновременно в другом месте, далеко-далеко отсюда!

Обнял меня, прижал к себе, и по волосам гладит, и шепчет – не мне, самому себе! – «вот и все, вот и все, вот и все».

Четверка, меня саму затрясло, от испуга зубы свело. Денис ничего не объясняет и вообще не говорит ничего, лег на кровать и как сознание потерял. Я его как только не тормошила… А потом стонать начал, во сне, да жалобно так, только что в голос не воет!

Четверка, меня такой ужас взял… Сейчас пять утра… нужно кому-то позвонить, но я до шести дотерплю. Надеюсь, дотерплю. Не хочу, как истеричка, людей посреди ночи поднимать… Надо с мамой поговорить, может, ей отец что-то сказал…

Четверка, пожалей меня, успокой, что все нормально будет, иначе за час с ума сойду…

Шестой день, предпоследний. Без аппетита поглощая легкий утренний завтрак, Ник пришел к очевидному, но совершенно неутешительному выводу: он лажает по всем фронтам, сроки практически сорваны, а результат близок к сокрушительному, позорному нулю.

Нужно срочно включать форсаж, но ни сил, ни резервов для него не осталось. Что делать? Ник не любил вопросов без ответов, но этот назойливый вопрос, похоже, обожал общество юноши и не отставал от него ни на секунду. Попросить у Володи еще времени? И что? Еще неделю просидеть над пыльными архивными папками, а потом вновь развести руками? Так дела не делаются, несолидный подход: есть срок, есть задача, есть обязательство ее решить. Есть все, кроме пути назад. Пусть продавцы плачутся, а он, достойный наследник своего непростого дядюшки, найдет выход!

Накачка помогла, вернула утраченную было мотивацию, возродила желание бороться до конца. Дядя жил ярко, никого и ничего не боялся, особенно трудностей и неразрешимых задач, не будет трусить и он, Никита Кузнецов!

Теперь бы только кипучую энергию по делу приложить… Расхаживая по дядиному кабинету с грудами просмотренных и забракованных папок, Ник четко видел, что выбранная стратегия поиска оказалась ошибочной. Можно до скончания века листать распухшие от обилия бумаги талмуды, но так и не разобраться, что в них зашифровано. Если забыть об этой документации, что останется? Стол, который уже исследован вдоль и поперек, даже на предмет ящиков с двойным дном. Карта – как наиболее интересный предмет изучена на два раза. Познавательно, увлекательно, жаль, для поставленной задачи абсолютно бесполезно. Отметок о местоположении транспорта и схрона нет. По крайней мере, на первый взгляд. И на второй тоже. Попялиться на разноцветные значки в третий раз? Только не сейчас, в состоянии цейтнота, – ситуация требует чего-то более продуктивного. Чего, черт возьми?

А если развернуть картину на сто восемьдесят градусов, посмотреть на все с другого ракурса? Включить, в конце концов, голову, а не уповать на усидчивость и терпение. До сих пор он искал объект и место – машину и, соответственно, схрон. Если оттолкнуться от метода? Отвечать не на вопрос «что», а на вопрос «как»! Как дядя выбирался на поверхность? И как возвращался обратно?

Способа для этого существует ровно два: стандартный, через гермоворота, и нестандартный – вентшахты, тайные ходы, лазы и прочая такая романтика. При стандарте в одиночку покинуть станцию и, тем более, вернуться на нее невозможно. Нужны помощники, кто выпустит-впустит, то есть откроет ворота. Учитывая, что герма – особо охраняемый объект, помощники должны быть из числа охраны, причем, сразу три человека, именно столько дежурит на этом посту. Слишком много для сохранения секрета, а учитывая, что смен у караула далеко не одна, цифра три умножается еще на количество смен. Какие уж тут секреты! Какой вывод следует из всего этого? Простой. Дядя выходил с санкции уполномоченного человека, который ведает допуском к поверхности. «Ключи от внешнего мира, фигурально выражаясь, у начальника станции, только высший чин на Донской владеет столь внушительной и исключительной компетенцией. Вывод из вывода – ́ с Борисычем есть что обсудить!

Нестандартный исход со станции, к сожалению, возможен. Но, уже к счастью, крайне маловероятен. Все ходы, помимо основного, представляют серьезную потенциальную опасность для Дона. Через них может пробраться враг – человек или мутант, про радиацию и отравленный воздух даже не стоит упоминать. Потому все известные нестандарты засыпаются, обрушиваются, баррикадируются и подвергаются прочим деструктивным воздействиям. А то, что засыпать или уничтожить нельзя (например, вентшахты), охраняется не хуже гермы. Конечно, дядя оказался еще тем ушлецом и пару секреток вполне мог держать про запас для своих нужд, но это уже совсем не вязалось с его патриотизмом по отношению к Донской, которую покойный искренне любил и не стал бы подвергать излишней опасности.

Ник приказал себе остановиться, сила мысли гоняла его из одного конца кабинета в другой, заставляя нарезать бесконечные круги по замкнутому пространству. Он, как зомби, вышагивал туда и обратно, в полный голос проговаривая идеи, пришедшие в голову. Хватит метаться, как крыса в клетке («я кормил сегодня Хвоста или нет?»), надо сесть, успокоиться и принять решение.

Юноша сел, постепенно успокоился и принял очевидное решение. У Буйно, который наверняка что-то знает, необходима безотлагательная аудиенция. Об этом Ник спустя несколько минут, которые заняла дорога от квартиры до магазина, и поведал охраннику. Тоном, не терпящим возражений.

Однако толстокожий страж тональность не оценил, к тому же перепутал требование с просьбой. И в том, что он принял за просьбу, по обыкновению отказал коротким «Не велено».

Мнимую просьбу пришлось заменить на долгие уговоры, а те, в свою очередь, подкрепить убедительными «призами и подарками за отзывчивость». Получив незаслуженную девятимиллиметровую мзду в весьма нескромном размере, вертухай смилостивился и действительно проявил отзывчивость и внимание к чаяниям несчастного заключенного, мечтающего поговорить по душам с высоким начальником. Позвякивая выманенными патронами и тряся на бегу жировыми складками, алчный вояка скрылся в направлении начальственных хоро́м. Ник, раздосадованный незапланированными расходами, а больше тем, что дядя в подобном положении, скорее всего, обошелся бы одним добрым словом, без унизительных дополнительных трат, вяло послал в спину «бегуну» пожелание «кончить свои убогие дни так же, как жадная козлина по фамилии Кириленко». Вяло, потому что был воспитанным и интеллигентным молодым человеком, не желающим людям зла. Разве что вяло и неохотно.

Лишние килограммы не помешали хорошо проплаченному курьеру побить мировой рекорд в беге на короткие дистанции с препятствиями и обернуться туда-обратно за фантастические пять минут. Еще никогда в новейшей истории пробег корреспонденции от адресанта к адресату не занимал столь исчезающе малое время. Жаль, но причину подобной резвости Ник установить так и не смог – была это природная исполнительность или боязнь оставить вверенный пост – ближайшую четверть часа он наблюдал безрадостную картину, как толстопузый рекордсмен, мучимый нещадной одышкой, пытался отдышаться. И стоило ли так носиться? Рожденный жрать в три горла, порхать не может, жопа мешает. Народная мудрость в переложении понятно кого.

– Слушай, мечта диетолога, пока тебя инфаркт за филей не схватил, мотни головой, Буйно меня скоро примет? – вежливый юноша не стерпел затянувшейся процедуры восстановительного дыхания.

Охранник решительно мотнул головой и снова закашлялся. Снова надолго. Жирная тварь!

– Он сам тебя навестит, – пояснения все же последовали, хоть и не сразу. – Пока шибко занят. Но к вечеру обещался.

Снова потеря времени, дефицитного и невосполнимого. Непозволительная роскошь.

Освободив себя от работы с архивами, Ник переключился на дневник: в ожидании Борисовича можно посвятить несколько плодотворных часов интересной девушке Эль.

– Меня опередили. Телефон Дениса зазвонил в половине шестого, и мой суженый соскочил с кровати как ошпаренный, будто и не спал только что мертвецким сном.

Личный телефон? Ник завистливо присвистнул: вот уж точно всем роскошам роскошь. Не жирно ли для молодого выскочки?

– Это был Мечтатель. Четверка, я рассказывала тебе о нем? Основной компаньон отца. Не минор, как Дениска, а равноправный партнер. Возможно, даже «равноправней» папы. Говорят, идея Объекта принадлежит ему. Он и весь проект начинал поднимать в одного, отец с Дэном присоединились далеко не сразу, долго не верили в окупаемость и целесообразность склада, считали напрасной тратой бабоса. Тогда и появилось прозвище Мечтатель, уж больно рьяно серьезный, жутко богатый мужик взялся за сомнительное дело. Однако мечтатель мечтателем, а мои скептики теперь все свое свободное и несвободное время проводят на Объекте, они одержимы своим подземным царством! Сумасшествие бывает очень даже заразным.

После звонка Денис, не умываясь и нацепив первую попавшуюся одежду, пулей выскочил из дома. Мне он ничего не сказал, но Мечтатель так кричал в трубку, что я все прекрасно поняла без объяснений: у мужиков намечается срочное собрание. ОЧЕНЬ СРОЧНОЕ!

И знаешь, Четверка, как бы странно ни звучало, но я успокоилась… Что бы там ни случилось, мои мужчины во всем разберутся, справятся. Раз заседают, что-то решают, значит, не все потеряно. Не буду дергаться и гробить свои девичьи нервы – раз уж сильный пол взялся защищать нас, прекрасных, то пусть и занимается своими прямыми обязанностями! А мне красоту надо беречь, после бессонной ночи выгляжу, как лахудра конченная. Посплю часов двенадцать – семнадцать. И когда проснусь, все проблемы останутся позади – так в сказках положено! Про спящих красавиц – особенно.

Никита усмехнулся. Девчонки – они есть девчонки, всю грязную работу вечно оставляют принцам. Он не верил, что Денис, во-первых, справится с работой, а во-вторых, вообще является принцем. Ботаны на правильных принцев никак не тянут.

– Ну, давай, спящая красавица, послушаем, как твой псевдогерой справился с непонятной бедой, – Ник нажал на «плей».

Следующая запись с первых секунд ошарашила его, настолько она отличалась от всех предыдущих. Привычного голоса не было, только оглушительный вой сирен. Страшный звук, он даже близко не напоминал станционную тревогу, пару раз включавшуюся на Донской в случае крайней угрозы для безопасности жителей. А он-то, наивный, до сегодняшнего дня искренне считал, что ничего более пугающего, чем баззеры тревоги, на белом свете не существует. Даже запись «тех» сирен, переданная диктофоном со всевозможным помехами, заставила Ника мгновенно покрыться холодной испариной. Если у Большой Беды есть голос, он звучит именно так… Нет, поправился Никита, не у беды. У самой Смерти. Старуха, изголодавшаяся, давным давно ждущая щедрого урожая, нетерпеливо взвывала на все лады, предвкушая богатый пир, захлебываясь слюной…

До юноши не сразу дошло, что сквозь адский шум, заполнивший собой все окружающее пространство – и там, с той стороны диктофона, и с этой, реальной, существующей здесь и сейчас, – доносится едва слышный, практически неразличимый шепот. Борясь со слабостью, с трудом управляясь с трясущимися пальцами, Ник перемотал запись на самое начало. Проклятые сирены вновь ворвались в затихшую на мгновение комнату, барабанные перепонки нервно завибрировали где-то в глубине черепной коробки. Черт, аж поджилки трясутся!

Закрыв глаза и, насколько было возможно, отстранившись от ужасающего воя, Ник вслушивался, стараясь вычленить из общей какофонии один-единственный звук – ее шепот. И он смог.

Запись длилась не дольше пяти минут, но чтобы понять все, о чем шептала Эль, у Ника ушло почти два часа. Он вновь и вновь перематывал неразборчивые, заглушаемые творящимся где-то совсем рядом неимоверным адом, слова, пытаясь вникнуть в их смысл.

Смысл оказался простым и описывался кратким, чрезвычайно емким термином – «эвакуация». Денис и отец Эль усадили ее в какой-то автобус (Никита смутно помнил, что это некое транспортное средство, давно не используемое людьми), куда немедленно набилось еще несколько знакомых семей, живущих поблизости. Перепуганные женщины и дети, ничего не понимающие мужчины, их куда-то увозили на огромной скорости, в нечеловеческой спешке. Камуфлированные бойцы ничего не объясняли невольным пассажирам.

До смерти перепуганная Эль насчитала еще несколько десятков таких же автобусов, двигавшихся друг за другом в сопровождении грузовых «Уралов» (Ник сделал себе заметку, узнать, что такое «грузовой Урал») и армейских внедорожников. Ехавший им навстречу транспорт джипы сгоняли на обочину, самых неуступчивых без жалости сбивали в сторону массивными бамперами (здесь юноша поставил аж три вопросительных знака: джипы, обочина, бампер). То же касалось и попутного транспорта, идущего медленнее колонны. Эль с непередаваемым ужасом в голосе уже не шептала, кричала, как «Урал» протаранил маршрутку (еще вопрос!), никак не желавшую уступать дорогу. От сокрушительного удара она слетела с дороги в кювет, где, несколько раз перевернувшись через крышу, загорелась и спустя секунды взорвалась вместе со всеми людьми, находившимися внутри. С этого момента в автобусе, где сидела Эль, поднялась самая настоящая паника. До людей, наконец, дошло. Беда!

На этом запись обрывалась.

В ушах не переставая звенело от грохота, и даже тишина, воцарившаяся после выключения диктофона, ничем не могла помочь. Ник утер пот со лба, осторожными круговыми движениями пальцев помассировал виски. Голова разболелась – и от шума, и от напряжения, и от пережитого вместе с бедной девушкой кошмара. Если ему здесь, в полной безопасности, было жутко до дрожи, а ведь он даже толком не понял, что случилось, до него только долетали обрывки невнятных, трудно представимых, но очень пугающих образов, а Эль оказалась в центре этого… Знать бы еще в центре чего.

Все должно разъясниться, нужно только слушать дальше. Но как заставить себя? Голова не выдержит нового двухчасового испытания, взорвется к чертям собачьим и дымящиеся мозги разлетятся по стенкам. На ум пришел ваххабитский наемник, который ошметками своих куцых мозгов изгадил всю подсобку. Никита поморщился от неприятного воспоминания. На диктофоне ужас, в жизни ужас – где сейчас хорошо? Может, Ольга наслаждается законным браком в Ясеневской общине? Она ведь что-то говорила о детях, глядишь, прямо в эту самую минуту беременеет изо всех сил… Представив процесс, возлежащего на хрупкой красавице ясеневского огра, пыхтящего и похрюкивающего от удовольствия, Ник в сердцах сплюнул. Сомнительное счастье. Зачем он вообще вспомнил об идиотке, променявшей… Ладно, хватит. Разбираться в женского логике – немужское занятие. Ольга, конечно, задела его самолюбие, сделав неадекватный выбор в пользу убогого троглодита, но не более того. Сделала и сделала, теперь пусть пожинает плоды.

Юноша обреченно посмотрел на прямоугольную коробочку, хранящую дневник Эль, перевел взгляд на часы, в очередной раз помянул недобрым словом ускользающее сквозь пальцы время и решительным щелчком включил диктофон.

Сирен больше не было, из крошечного динамика доносилось тихое дыхание девушки. Эль не говорила ни слова, лишь всхлипывала и глотала слезы. Несколько раз она пыталась что-то сказать, однако в последний момент так и не могла решиться. Через минуту запись кончилась.

Ник прикрыл глаза. Бедная, бедная девочка… Кто оказался рядом с тобой в невыносимо сложные мгновения? «Надеюсь, хоть Денис проявил себя принцем и утешил…» Ревность испарилась, осталась только искренняя жалость и забота. Бедная девочка…

Плей.

– Четверка, прости, ты вся в моих слезах. Я два дня пыталась выдавить из себя хоть что-то другое, но словно ком в горле, не могу дышать, не могу говорить. Только слезы текут не переставая… Я слабая дура, которая ничего не может сделать со своими эмоциями… Всегда думала, что сильная, ничего не боюсь, случись что, сумею за себя постоять. Не сумела, сил едва хватило на тихую истерику, да и то быстро задохнулась…

Я жива, Денис твердит, что надо радоваться, отец твердит, что надо радоваться, все друг другу твердят, что надо радоваться. Все пытаются убедить друг друга… Кому-то даже удается. Завидую им, я бы с удовольствием перестала видеть, как автобус, в котором ехала Катька, ее сестра с двухмесячной Соней, вся ее семья, и еще несколько десятков других людей… но они чужие, они не в счет… Их должно быть жалко, я понимаю, но мне не жалко, не жалко и тех миллионов и миллиардов чужих людей, что остались с той стороны… Я плохая, да? Равнодушная? Эгоистичная? Но мне жалко только Катьку и Соню. Когда их автобус не вписался в поворот, я еще не знала, что там Катька и Соня, автобусы шли огромной колонной, они могли оказаться в любом из них, но оказались именно в этом…

Мечтатель и отец всех спасли, весь поселок, до Объекта не доехал лишь один-единственный автобус… Четверка, автобус просто лег на бок и остался лежать в овраге, он не загорелся, как та маршрутка, не взорвался. Кто-то утверждают, что видел, как из окон вылезали люди. Но никто не остановился, не помог, не подобрал их. Дикая, смертельная спешка… Мы все очень спешили. Еще не знали, куда, но неслись так, будто за нами гналась сама Смерть.

Так оно и оказалось, мы играли с ней в догонялки. Горизонт вспыхнул, когда наш автобус только въезжал в распахнутые гермоворота Объекта. Когда последний транспорт влетел в убежище, земля содрогнулась и мир сошел с ума… Одна женщина все время кричала «мир сошел с ума, мир сошел с ума». Наверное, она сошла с ума вместе с ним, никто не мог ее успокоить. А может, никто и не успокаивал, все смотрели, как медленно сдвигаются навстречу друг другу створки гермоворот, закрывая от нас горящее небо…

Когда мы остались в темноте… не совсем в темноте, над головой без конца мерцали красные лампы, они очень сильно давили на глаза, у меня слезились глаза и страшно болели – не от страха или отчаяния, тогда я ничего не понимала – только от монотонного, выжигающего сетчатку мерцания красных ламп. Но в сравнении с тем, как пылало небо, мы остались в кромешной, адской темноте…

Потом… потом земля ушла из-под ног и откуда-то извне пришел гул, сначала негромкий, он все время нарастал! Люди падали на бетонный пол, который беспрестанно дрожал, будто бился в конвульсиях, закрывали уши руками, орали, пытаясь заглушить этот гул. Мне показалось, что я оглохла, но все равно продолжаю слышать его…

Когда пришла в себя, рядом сидел седой старик. Он тыкал кривым пальцем в потолок и повторял: «Солнце взорвалось, совсем взорвалось, я знаю, я видел, Солнце взорвалось».

Знаешь, Четверка, я думаю, он прав…

Вот и все. Можно долго и даже успешно обманывать себя, однако обман не бывает вечным. Однажды приходит пора для сокрушительной и безжалостной стервы – правды. Ник старательно, очень искусно ее избегал, не замечая очевидного, игнорируя реальное. А неизбежная реальность состояла в том, что записи, которую он самонадеянно считал, вернее, заставлял себя считать современной, было почти двадцать лет, она чуть-чуть не дотягивала до страшного юбилея… Уже очень скоро наступит день, называвшийся с легкой дядиной руки Праздником общей беды. И праздник отмерит двадцатилетний рубеж между тем, что только что услышал Ник, и настоящим днем.

Спустя столько времени он стал свидетелем мировой Катастрофы, пережил ее вместе со своей ровесницей, замечательной девушкой Эль. Жаль, что ровесничество это разнесено на целую жизнь…

Несвоевременные мысли. С той стороны диктофона в ужасных страданиях умирала родная планета, а он думает лишь о том, что между ним и Эль разверзлась непреодолимая пропасть длиною не в расстояние, все гораздо хуже – во времени!

Всемирная Катастрофа. Она не могла не поразить его. Чудовищный апокалипсис, посекший судьбы целых народов и государств в мелкую щепу, перемоловший великую людскую цивилизацию в порошок… Однако Катастрофа давно стала частью реальности, история, рассказанная стариками на тысячу разных голосов, слилась в неразборчивый гул из неясных полуснов-полувоспоминаний – как ни цинично звучит, – беда стала чужой. Он – дитя эпохи Атома, ему не дано ощутить сопричастность с болью, с невосполнимой потерей людей прошлого. Чужая беда.

Сегодня он слышал Смерть. Не рассказы о Ней, а Ее саму, голос и дыхание. Прижавшись ухом к диктофону – замочной скважине в ушедшее, он подслушал ее безумный хохот, ее утробное, вечно голодное урчание, подслушал, как она чавкала, пережевывая миллиарды ни в чем не повинных душ… Он не мог не ощутить опустошение и холод. И он ощутил. В полной мере.

Вот только у Вселенской Беды оказался привкус терпкой горечи, остающейся после расставания с той, которую уже не суждено встретить никогда. Двадцатилетнюю Эль…

– Здравствуй, Никита, – Буйно пристально посмотрел на молодого человека. – Надоело начинать каждую встречу с дежурной фразы, но ты, как обычно, выглядишь донельзя хреново. И даже хуже. Раны мучают?

Ник отрицательно мотнул головой:

– Нет, Дмитрий Борисович, с ранами все нормально, заживают потихоньку, не волнуйтесь. Скоро оклемаюсь, обещаю.

– Ловлю на слове. Так и будем стоять на пороге или все же пригласишь внутрь?

– Да, конечно, проходите, – юноша отодвинулся с прохода, пропуская в магазин высокого гостя. – Чай будете?

– Чего ж не буду, буду. Угощай, коль не жалко.

– Для хорошего человека ничего не жалко. Особенно мерзкого чая.

Покончив с приветствиями и наполнив две глубокие чашки дежурным напитком, быстро перешли к делу.

– Дмитрий Борисович, я хотел поговорить о дяде. После его смерти вы намекали относительно нашего семейного бизнеса, настоящего, имею в виду. Однако в тот момент я не был готов обсуждать столь щекотливые темы. Слишком уж…

Буйно понимающе кивнул:

– Теперь готов?

– Теперь сгораю от нетерпения, – без тени улыбки произнес Ник.

– Что конкретно тебя интересует? – а вот Дмитрий Борисович усмешки не сдержал.

– Машина и схрон с оружием.

– Ого! – начстанции выглядел удивленным. – Бьешь не в бровь, а сразу в глаз! Откуда про машину узнал?

– Я вообще исключительно догадливый мальчик…

Буйно буравил его взглядом, но юноша больше ничего объяснять не собирался.

– Ну, хорошо, – Борисыч сдался. – Машина действительно есть.

– Где она?

– Шустрый какой… Машина есть, но мы не можем ее завести, там какой-то хитрый иммобилайзер. Твой дядя умел подстраховываться.

– Где она? – Ник продолжал гнуть свою линию. Дядина «страховка» в виде ключа спокойно дожидалась своего часа в кармане брюк.

– Здесь, на станции.

– Под землей?! – брови у юноши поползли вверх.

Его реакцией старый лис явно остался доволен, уголки губ еле заметно дернулись, намекая на ухмылку:

– Скорее, между подземельем и поверхностью. Она, скажем так, припаркована у самого выхода наружу – за гермой, в переходе.

– Но почему о ней никто не знает? – в голосе Никита послышалось недоверие.

– Ошибаешься, молодой человек. Кому надо, те знают. Другое дело, что тем, «кому не надо», они не расскажут. Проверенные сталкеры, умеющие держать язык за зубами.

– Я могу забрать свою машину? – с нажимом спросил Ник.

– Мешать тебе никто не будет, – немного подумав, ответил Дмитрий Борисович. – Твои права никто не оспаривает. Кстати о правах: ты водить-то умеешь?

Сдерживая раздражение, Никита произнес с каменным лицом:

– Чтобы владеть, не обязательно уметь использовать.

– Не обязательно, но очень желательно, – казалось, Буйно подначивает его.

Впрочем, юноша был не в настроении поддаваться на чужие провокации. Дело прежде всего, потому он предпочел издевку «не заметить».

– С машиной разобрались. А что с оружием, где тайник?

– Ты плохо понимаешь суть взаимоотношений – я говорю про твоего дядю и станцию. Шура любил Донскую – это факт. Сделанное им для всех нас… – Борисыч допил чай и отставил пустую кружку. Ник заметил, что начстанции мучительно подбирает слова. – Он настоящий герой, которому Дон обязан и жизнью, и благосостоянием. Без дураков. Но при всем при этом твой дядя оставался бизнесменом до мозга костей. Он многое делал для станции, но при этом не хотел зависеть от нее или, того хуже, стать нахлебником. Он зарабатывал сам и давал зарабатывать нам – вот его формула.

– Дмитрий Борисович, я действительно плохо понимаю, как это связано с…

– Тайной схрона, вернее, его местоположения, он не собирался ни с кем делиться. «Монополия на товар – основа процветания». Его слова. Шура доверял мне, прекрасно знал, что на Донской его никто и никогда не обманет, но предпочитал все нити держать в своих руках. Да что я тебе рассказываю, сам прекрасно знаешь.

– Получается, что не очень-то и знаю, – Ник сокрушенно развел руками. – О родном человеке узнаю, уж извините за прямоту, от третьих лиц.

– Не извиняйся, все правильно, Шура в делах был до ужаса скрытен и точно так же щепетилен. Потому и берег тебя от… не совсем законных операций, назовем это так. Не сомневаюсь, со временем он передал бы бразды правления в твои руки, но именно времени нам всем и не хватило.

Никита всем пятерней прошелся по волосам, яростно расчесывая затылок. И произнес разочарованно:

– Значит, схрон с оружием так и останется тайной.

– Скорее всего. Только там не оружие, твоя информация не совсем верна. – Предвосхищая вопросы, Борисыч продолжил: – В схроне медикаменты.

Короткий, оценивающий взгляд на юношу, тот выглядел смущенным и рассеянным, что-то явно не складывалось в молодой голове.

– Очень специфическое лекарство. Антирад. Выводит всякую гадость из организма, серьезно пораженного радиационным излучением. До Катастрофы вся партия предназначалась для отправки на Фукусиму. Не слышал о ней? Это в Японии, там после землетрясения и цунами взорвалась атомная станция, перетравив кучу народа в окрестностях. На наше счастье, лекарства застряли где-то здесь, в Москве, неподалеку от Дона.

– Дмитрий Борисович, а как же оружие? Вы же сами говорили…

– Не спеши, молодежь, будет тебе и оружие. Еще раз повторяю, товар специфический, достаточного рынка сбыта для него в столице нет.

– Как же нет?! Весь метрополитен, это же сколько людей нуждается… – Ник буквально задохнулся от глупости начальника станции. Но тот даже слушать не стал:

– Не спеши! И не перебивай старших, иначе в угол поставлю. Усек? – Буйно, похоже, разозлился по-настоящему. – Все, кто получил «дозняк», давно уже отбыли в лучший мир. Оставшимся антирад без толку, мы ж не фоним, в Метро все в пределах нормы. Изредка передоз ловят сталкеры, слишком заигравшиеся на поверхности, торгаши да прочие караванщики, но такого люда в принципе мало, на них особого бизнеса не сделаешь. Другое дело, патроны и стволы – идеальный товар, самый ходовой, нужный всегда, везде и абсолютно всем.

Получивший взбучку Никита еле удержал рвущийся на свободу вопрос, но Дмитрий Борисович заметил его порыв:

– Твой дядя, честь ему и хвала, нашел возможность конвертировать неликвид в… – Буйно потер лоб, нужное слово никак не хотело подбираться. – В ликвид, короче. Антирад не нужен жителям метрополитена, но те, кто выживает на поверхности или в недостаточно защищенных от радиации убежищах, а таких в Подмосковье великое множество, его разве что на завтрак не едят. Иначе никак. В обмен на лекарства «подмосквичи» несут оружие – многие общины буквально сидят на воинских складах. Так что торговля выходит взаимовыгодная, ко всеобщему благу. Теперь уже «выходила»: не стало Шуры, не стало и торговли. Такие, брат, дела…

– Хреновые. – Начстанции замолчал и Ник решился подать голос. – Что же теперь будет с Доном?

– Некоторый жирок за годы процветания мы отложить успели, пока его проедаем. Параллельно ищем схрон с лекарством и выходы на подмосквичей, но, как я и сказал, твой дядюшка все контакты на себя замкнул, монополист хренов… Приходится все с нуля начинать.

– А если схрон не найдете?

– А если схрон не найдем, – Буйно вновь посуровел, – то к тяжелым временам будем готовиться, новую специализацию искать. Однако это крайний вариант: схрон не иголка, должны раскопать рано или поздно. Жаль, опасное это занятие, сталкеры уже гибнут… Дорого станции ваша семейная монополия обойдется.

Упрек? Ник посмотрел на собеседника. Скорее, констатация, нет в глазах Борисыча злости или осуждения. Усталость и… наверное, страх. «Он боится за будущее, он не верит в то, что говорит». Опасная мысль, очень тревожная. Юноша предпочел от нее отмахнуться, слишком много других забот, чтобы забивать себе голову новой бедой.

– Дмитрий Борисович, я не претендую на лекарства, пусть принадлежат станции… если все-таки найдутся. Должны найтись, я уверен. Но хочу попросить вас об одном одолжении.

– Слушаю, – Буйно напрягся, явно в ожидании худшего.

Юноша поспешил его успокоить:

– Ничего особенного. Мне для выхода на поверхность нужно несколько комплектов оружия, соответствующую амуницию, боезапас, ну и все такое. Поможете?

– Помогу, – начстанции даже не думал скрывать облегчения. – Далеко собрался?

– Пока сам не знаю, – чистосердечное признание Кузнецова не вызвало у высокого начальника никакой ответной реакции, в том числе доверия, но углубляться в расспросы он не стал. Всему свое время.

Вот и все. Никита потянулся, выпрямляя спину и плечи. Задача выполнена. Транспорт найден, оружие тоже. Даже в дневниках Эль он продвинулся дальше, чем хотелось. Первый шок от услышанного уже прошел, но… Думать о событиях двадцатилетней давности Ник себе запретил. Незачем себя мучить. К дневнику он еще вернется, заказ того требовал, но уже с совершенно иным настроением. Это работа, обычная работа. Больше никаких нервов, неадекватных реакций и, упаси Боже, дебильных влюбленностей. Только бизнес.

Осталось с толком провести последний день перед возвращением Володи, и можно отдыхать в свое удовольствие. Ник старательно избегал расшифровки обтекаемого термина «отдыхать в свое удовольствие», решив разбираться с удовольствиями по мере их поступления. К тому же, записи займут еще некоторое время, не давая расслабиться в полной мере, но этот факт настроения уже не портил. Он справится.

Может, отметить маленькую, но целиком заслуженную победу? Девчонки, немного виски, все дела… Или много виски, и ну на фиг этих девчонок – лечь и выспаться по-человечески? Нет, нельзя, сначала надо сдать работу, а потом уж отрываться как душе угодно. Ник похвалил себя за проявленную стойкость в борьбе со сладостными соблазнами и с чувством глубокого удовлетворения отправился на ́ боковую.

Однако глубокое удовлетворение не принесло спокойных снов. Ночь унесла Ника в недра неведомого Объекта, где два десятка лет назад оказалась красивая девушка Эль. Вместе с ней он бродил по темным коридорам, расчерченным всполохами аварийных огней, спускался все ниже и ниже под землю, чтобы укрыться от нестерпимого жара, рвущегося с поверхности сквозь железные затворы и бетонные стены. Но чем глубже они оказывались, тем сильнее вскипала земля под ногами, уплотнившийся воздух дрожал, превращаясь в обжигающее кожу марево.

Никита проснулся оттого, что не мог дышать. Открывая глаза, он боялся вновь увидеть над собой темный силуэт и почувствовать чужие руки на своей шее. Страх удушения проник в подкорку, навсегда засел в сознании.

Никого не было, никто не нападал на него. Лишь сжавшиеся в тугие мешочки легкие никак не желали расправляться, не желали гнать через себя живительный кислород. Ощущение невыносимого жара, пришедшего из сна, охватило юношу, сковало его изнутри. Ник запаниковал, раскрыл рот, пытаясь вдохнуть, пытаясь закричать, и… проснулся по-настоящему. Он лежал в своей постели, а по лицу его стекал горячий липкий пот.

– Вашу мать… – в горле пересохло, и слова, с трудом покидая его, больно резали гортань. Но молчать не хватало сил, необходимо было немедленно нарушить вязкую тишину, затаившуюся вокруг. Она пугала. Она что-то скрывала в себе, неведомую и пока призрачную опасность.

– Вашу! Мать! – крепкие выражения приносили неожиданное облегчение, давая передышку между вспышками молчания. Никита сел в кровати, зажег лампу, стоящую на тумбочке. Ее слабенького свечения едва хватало на то, чтобы осветить саму себя, но и этого маячка в ночи было достаточно – долгожданное успокоение пришло вместе с прорезавшим тьму огоньком. Все нормально. Дурной сон внутри дурного сна. Ничего страшного, это усталость и напряжение, но скоро все окажется позади. Он победит, он справится. Только видений больше не надо, пожалуйста.

Никита не знал, к кому обращал свою мольбу: не так важен адресат, как само послание. Он не хотел видеть страшные сны, не из трусости, его нельзя было в ней упрекнуть, из инстинкта самосохранения. Разрушительный, убийственный морок не должен пересекать границы реальности, не должен проникать в настоящий мир! Сон во сне – это угроза для сознания, для ощущения непризрачности существования…

К собственному удивлению Ника, утро, немного более позднее, чем обычно, застало его отдохнувшим и довольно бодрым. Вот как благотворно влияет на молодой организм лишний (на самом деле совсем и не лишний!) час сна. Ни тяжести в голове, ни лености во всем теле – такая небывальщина случается по утрам только раз в сотню лет, и то не со всеми!

В отличном расположении духа – о ночных кошмарах в памяти остались только лоскутки воспоминаний – он отправился в магазин, не забыв перекусить на скорую руку. Кипящая энергия рвалась наружу, не давала усидеть на месте и требовала срочно заняться делом. Воистину, удивительное начало дня! Ника будто подменили: вместо привычной утренней зомби-версии, он превратился в неусидчивого живчика, алчущего работы трудоголика.

Впрочем, подмена, несмотря на всю ее иррациональность и невероятность, нравилась юноше – лучше ощущать себя полным жизни неадекватом, чем мудрой, но еле дышащей (да и то – на ладан) сомнамбулой.

Переквалифицироваться, что ли, в «жаворонка»? Провокационная мысль, но не лишенная смысла. Никита уверенно шагал по темному туннелю, соединяющему квартиру и магазин, и на ходу прикидывал прелести и недостатки «утренних бодряков». Сказать по чести, будучи убежденной и даже прирожденной «совой», «жаворонков» он недолюбливал. Его не на шутку раздражали их сонные рожи по вечерам, когда жизнь только начиналась, а уж как бесили радостные физиономии в ранние часы, когда всему доброму и приличному полагается спать крепким и безмятежным сном, а не слушать «треклятые трели» будильника…

Дядя говорил, что вся довоенная цивилизация подстраивалась под распорядок дня именно «жаворонков», вероятно, потому и закончила столь плачевно. Но сейчас, ощущая нездоровую и совершенно несвоевременную бодрость во всем теле, Никита испытывал некоторое подобие зависти к врагам просвещенного человечества – под просвещенным человечеством, само собой, подразумевались добродетельные, исполненные вселенским знанием о смысле бытия, «совы».

Не закончив внутренний спор, Ник добрался до записей Эль и тут же начисто забыл о всем, что не касалось напрямую дневника. Вчерашний настрой на необременительность предстоящей работы, из которой самоудалился элемент глупой и ничем не объяснимой влюбленности, сегодня уже не казался легкой, ничего не значащей прогулкой по широким и безопасным проспектам прошлого. Указательный палец, нацеленный на «плей», дрожал и отказывался подчиняться! Может, влюбленность и ушла, но страх, будь он трижды неладен, остался на месте! Ему до жути страшно погружаться в воспоминания девушки… И непонятно, что хуже всего – страх за себя или за нее…

Записи, сменявшие друг друга на протяжении пары часов, содержали крайне скудную новую информацию, зато с невообразимой силой погружали подневольного слушателя в пучины того отчаяния и безнадеги, что завладели сознанием несчастной Эль.

Никогда еще с таким облегчением он не отставлял умолкший диктофон подальше от себя. План работ, понятно, не выполнен, но еще и весь день впереди, а пока хватит, нужен перерыв, иначе мозги окончательно съедут набекрень.

Ник выбрался по свободу, которая ограничивалась расстоянием в пару метров от входа в магазин, дальше бдительные охранники его не пускали. Да он и не рвался, кара за нарушение домашнего ареста значительно превосходила тяжесть самого домашнего ареста. Сегодняшний охранник, кажись, его звали Вадимом, помимо обязательной бдительности отличался еще и мрачностью, а также крайним недружелюбием, если не сказать открытой враждебностью. Ник долго пытался понять причину столь явной неприязни, однако ничего, кроме дежурного объяснения – «чересчур тесно познакомился с его подружкой», – придумать не смог. Как бы то ни было, перекинуться парой фраз со служивым не получится, зря только выходил «на улицу».

– Обед скоро? – есть пока Никите не хотелось, но других тем для бесед со злобным Вадимом попросту не существовало.

Вопрос почему-то вызвал у охранника замешательство, тот вздрогнул и заметно побледнел. Затем с заминкой, чуть заикаясь, произнес:

– Ч-через два ч-часа.

Подивившись внезапному не замеченному ранее заиканию, юноша, вздыхая и жалея себя, вернулся к прерванному занятию. «Милая Эль, быстрей бы кошмар для тебя закончился. Ну и заодно для меня».

– Четверка, здравствуй, родная! Отец насильно затащил меня к священнику, отцу Павлу. Я тебе о нем ничего не рассказывала, но что там было рассказывать, если и имени-то его до сегодняшнего дня не знала. Не складывается у меня с религией. Атеисткой проще живется – ни раев, ни адов, ни геенн огненных, греши, сколько влезет, в свое удовольствие. Однако с попом этим пообщались в охотку, нормальный парень, молодой, даже младше Дениски. За религию меня не агитировал, морали не читал, уму-разуму не учил, адекватный, короче, чувак. Знаешь, что мне в нем понравилось? Вокруг люди сходят с ума, – да что люди, весь мир в тартарары провалился! – а он спокойный, доброжелательный, улыбается, слушает тебя внимательно… А кто я ему – чужой человек, сбоку припека, что называется.

Мы разговорились, и я первым делом спросила: как же его Бог такое допустил, за что всю планету, ему подведомственную, жестоко покарал? Думаю, сейчас начнет нести околесицу невнятную, от прямых ответов уходить, непереводимыми цитатами и прочей заумью прикрываться, но нет, честно признался, что не знает. Слишком мало прошло времени с Катастрофы, слишком сильна боль, которая и разум, и веру застилает. Оказывается, отец Павел на Объекте случайно оказался: дом в нашем поселке освящал, когда Эвакуация началась… Его никто не спрашивал, под белые ручки – и в автобус. Вот и получается, спасли попа помимо воли, а он все к семье рвался, в Москву, к жене и троим детишкам… Меня аж в пот бросило, когда он это рассказывал. Я себя жалела, а тут человек, который все потерял, сочувствие ко мне проявляет, и вижу, что искреннее, не показное совсем. Заботится о других, о себе совсем не думает. А если думать начнет, вспоминать, то разума точно лишится, так и сказал. Уважаю честных мужиков, кто слабостей своих не боится.

Не поверишь, Четверка, стыдно мне стало, даже не перед ним, а перед силой его и мужеством. Куда ни плюнешь, один истерики да истерички, а этот стойкий, не только сам держится, но еще и другим помочь норовит… Поставила я за Катьку свечку, научил батюшка. Хотя какой там батюшка, в старшие братья мне годится…

Думаю над его словами: «Раз Господь жизнь тебе оставил, когда все вокруг умерло, значит, растратить этот дар попусту никак нельзя. Живи и о смерти не вспоминай». До сих пор была у меня просто жизнь, а тут вдруг стала волшебным даром… Странно как-то. Но вспоминать о смерти постоянно нельзя, прав он. Ничего в ней доброго нет, только беда и несчастье. Зачем их множить?

Никита посмотрел на часы. Стройная минутная стрелка передвигалась по циферблату с огромным трудом, а ее толстая подруга застряла на одном месте и покидать его, похоже, не собиралась. Дневник отнимал у юноши уйму сил, но время, казалось, издевается над ним – обед, ставший уже вожделенным, никак не желал приближаться.

– Служивый! – юноша окликнул охранника, не выходя из магазина. Наглость, конечно, но злыдень на посту иного отношения и не заслуживал.

– Чего тебе? – злыдень в долгу не остался, вложив в вопрос максимум презрения и ненависти.

– Может, сообразишь обед чуток пораньше? Желудок с голодухи сводит. А с меня магарыч за беспокойство, все как полагается.

Стандартное, совершенно предсказуемое «не положено» послышалось далеко не сразу, охранник, как и утром, замешкался с ответом. Да и сама заученная фраза прозвучала невнятно, без полагающейся резкости. Придурочный этот Вадим, то от злобы пухнет, то мямлит себе под нос.

– Ну, как знаешь, – Никита с нескрываемым разочарованием отмахнулся от неспособного к компромиссам дуболома. – Не хочешь помогать страждущим, черствая ты душонка, и не надо.

Вадим невнятно огрызнулся, но юноша уже утратил к нему всякий интерес. С идиотами каши не сваришь.

– Четверка, привет! Только что заходил отец, просит меня помочь. Мол, вменяемых людей катастрофически не хватает, а от тех, кто нюни до сих пор распускает, толку никакого, один вред и лишние заботы, которых и без того выше крыши.

Кстати, крыша нынче у нас невысокая, вровень с землей. Но это я так, к слову, – учусь себя кротыней ощущать. Или кротессой? Денис настаивает на «кротихе», но сам он кротиха, ничего в изящной словесности не рубит!

На чем я закончила? Так вот, отец уговаривает заняться детьми, у которых родители дурку гоняют. Я с детьми ладить умею, ордой спиногрызов меня не напугаешь, потому согласилась не раздумывая. Все лучше, чем без дела сидеть, депрессией упиваться, да и малышню жалко.

Никита перевел дух. Кажется, Эль потихоньку восстанавливала душевное равновесие. Шутить пытается, на месте не сидит. Хороший знак. Такая девушка не должна пропасть, гонору много, но и стержень в ней чувствуется. Молодец, девка, быстро оклемалась!

Следующие несколько записей только усилили его оптимизм: Эль окончательно победила апатию и с головой окунулась в работу. Ежедневные занятия с десятком малышей быстро сменились заботами по организации детского сада, добровольно взятыми на себя инициативной девушкой. В самые короткие сроки ей удалось сформировать три группы для детишек в возрасте от годика до шести лет и с помощью других активных женщин наладить полноценный «учебно-воспитательный процесс».

Не все шло гладко, пассивная часть убежища, заслуженно прозванная «болотом», в жизни новообразованного сообщества участия принимать не желала. И мало того, что не оказывала никакого содействия в общих делах, так и препятствовала многим весьма разумным начинаниям. Эль жаловалась Четверке, что несколько особо истеричных мамаш наотрез отказались отдавать своих чад в детский садик, хотя детям к тому времени требовался не только вменяемый воспитатель, но и, зачастую, – опытный педиатр. Волевым решением руководства таких детишек отбирали у безответственных родителей силой.

– Н-никита? – негромкий окрик последовал после деликатного стука в дверь. В силу его, стука, чрезмерной деликатности Ник не сразу понял, что это за посторонний шум отвлекает от работы. Охранник Вадим и деликатность совершенно не сочетались между собой, представляя двух полнейших антиподов, потому вертухай в третий раз на дню поразил юношу странным поведением.

– Что тебе?

– Обед п-принес.

Часы на руке засвидетельствовали, что время обеда еще не наступило, Вадим приперся на полчаса раньше положенного срока. Совесть замучила? Совесть и Вадим – еще один оксюморон.

– Сейчас открою.

На весь месяц, что длился домашний арест, охранники получили ключи от магазина, но у Вадима руки были заняты подносом с едой, и самостоятельно одолеть замок он никак не мог.

– Проходи.

Охранник медленно дошел до «обеденной» витрины, служившей Нику столом («суп расплескать боится? Какой заботливый!»), и в таком же небыстром темпе сгрузил на нее три тарелки и одну чашку. Процедура сопровождалась раздражающим лязгом металлической посуды – руки у него дрожат, что ли?

– Приятного ап-петита.

Если слова способны убивать, то это были именно те слова! Удерживая сползающую в сторону пола челюсть, Ник ошарашенно уставился на охранника. Гортань Вадима не приспособлена к подобным выражениям, юноша искренне верил в этот культурологический факт. А вот своим ушам поверить не мог.

Бледный Вадим подозрительно шустро рванулся к выходу, неуклюже задел ногой острый угол соседней витрины, да так энергично, что его форменные брюки затрещали по швам. Но охранник не обратил на дыру ни малейшего внимания, лишь прокряхтел на прощание: «мой сменщик заберет грязную посуду».

– Может, он мне в суп нассал? – юноша искал объяснение неестественному поведению вертухая и не находил. А ведь ничто так не портит аппетит, как непонятки. Особенно непонятки, касающиеся еды. Он обнюхал каждое блюдо, с пристрастием оценил цвет жидкостей и состав баландообразной каши, также довольно жиденькой. Пальцами ощупал каждый гриб, выискивая небольшие иглы или другие острые металлические предметы, – слышал он и о таком способе смертоубийства. Ничего. Вроде бы…

Желудок – непокорный и совершенно неуправляемый орган – бесился от близкого присутствия долгожданной еды, которая по идиотской прихоти хозяина все еще не попала внутрь. Доводы недоверчивого разума с каждой минутой все сильнее заглушались утробным урчанием, однако тандем из брезгливости и инстинкта самосохранения все же перекричал громогласного нарушителя спокойствия и отправил Никиту в поход за хвостатым экспертом в области здоровой пищи и нездоровых ядов.

– Хвост, привет! – юноша извлек из клетки недовольного мутанта, еще секунду назад наслаждавшегося крепким и безмятежным сном. Мини-крыс на своем языке пропищал глупому двуногому все, что он думает о наглых людях, и вновь задремал, совершенно не тяготясь неудобной позой, – мудрое животное может спать даже в ладонях примитивных прямоходящих гигантов.

– Хвост, хорош массу давить, – вернувшись в магазин, Ник вновь покусился на покой зверька и пощекотал ногтем толстое брюшко отъевшегося за последнее время обитателя дядиного кабинета. – Говорят, такие, как ты, имеют хороший нюх на отраву… Правда, я до сих не знаю, что ты за зверь такой, но раз уж похож на крысу, то не откажи в любезности…

Никита поочередно сунул в крошечную пасть Хвоста по кусочку от каждого блюда. Малыш было возмутился столь безапелляционному обращению, однако, распробовав «экзекуцию» на вкус, смилостивился и без лишних уговоров отведал человеческой каши, похлебки и грибов, отказавшись только от напитка. Но отказ сопровождался столь бурной реакцией – мутанта буквально передернуло от одного запаха данного «отвара», – что последние сомнения относительно качества этого продукта исчезли без следа.

– Спасибо, дружище, выручил. Вечером получишь двойной паек, премиальные, так сказать.

Пока юноша относил на место героическое животное, он беспрестанно прокручивал в голове обстоятельства неприятного открытия. Нервозное поведение Вадима – это раз, обед, поданный не вовремя, чего раньше в принципе не случалось, – это два, а три – еду должен был подать заступающий на пост охранник, то есть сменщик Вадима, но никак не он сам. Нестыковочка получается…

– Вадик, дружище, – Ник появился на платформе с чашкой в руке, – отведай вкусного напитка, раздели со мной скромную трапезу.

Охранник отмахнулся от протянутой чашки с такой силой, что она отлетела в сторону метров на десять и со звоном покатилась по бетонному полу. Ник секунду разглядывал перекошенное от ужаса белое лицо Вадима, а затем без замаха ударил его кулаком в челюсть. Хорошо поставленного прямого удара хватило, чтобы сбить вертухая с ног, тот беззвучно завалился на спину. Тут же завозился на полу, пытаясь подняться, но юноша его опередил. Оседлав лежащую жертву, Ник осыпал ее градом ударов: справа, слева, справа, слева, кулаки только мелькали в воздухе, обрушиваясь на отравителя.

Когда прибежавшие на шум дозорные оттащили Никиту в сторону, Вадим, лежащий в луже собственной крови, уже не двигался.

– Кузнецов, ты понимаешь, что натворил?!

Дознаватель с именем, которое Никита никак не мог вспомнить, вышагивал вокруг привязанного к стулу пленника, и было по всему заметно, что сдерживается безымянный от привычных методов допроса только благодаря фамилии задержанного буяна. Нельзя на Донской безнаказанно избивать Кузнецовых. Даже младших.

– Он пытался отравить меня…

– Хорош врать, маленький сученыш! Нападение на дозорного при исполнении – этого уже хватит для серьезного наказания, но ты еще и избил его до полусмерти! Это, твою гребанную мать, высшая мера! Расстрел, тупой ты ублюдок! Молись, чтобы Вадика откачали: если он ноги протянет, никакой Буйно от «вышки» уже не спасет.

– Он хотел убить…

– Неважно, кто что хотел! Убил, или почти убил ТЫ! При куче свидетелей! Ты позоришь имя своего дяди. И именем этим уже не прикроешься от заслуженного наказания, даже не надейся! Кончилось веселье за счет станции, ответишь за все сполна, упырек.

Оказывается, список недоброжелателей одним Вадиком не исчерпывался, следак тоже явно имеет на него, Никиту Кузнецова, огромный такой зуб. «Интересно только, за что? Зависть? Или и с его женой я тоже похулиганить успел? Вряд ли, скорее, с дочкой…»

– До возвращения Буйно посидишь в карцере. А там и скорый суд, и быстрая расправа. В смысле, справедливое и объективное рассмотрение дела по существу.

Дознаватель даже не думал скрывать злорадства. Что ж он ему такого сделал плохого? Неужели рога так на мозг давят… Надо завязывать с беспорядочными половыми связями, круг врагов растет на глазах.

– А когда он вернется?

– Торопишься на тот свет? По дядюшке соскучился? Ничего, ждать недолго осталось, скоро свидитесь.

– Четверка, я опять забросила тебя… Даже извиняться не буду, сколько ж можно. Каяться каюсь, но исправится не обещаю. Погрязла в делах и заботах. Кто бы мог подумать, что из меня выйдет трудоголик. Молчишь? Вот и правильно, я в себе этой болезни вовремя тоже распознать не успела. А теперь, когда инфекция поразила все жизненно важные органы, в основном, конечно, мозг, поделать ничего нельзя. Тружусь круглыми сутками аки большой полосатый мух!

Отца и Дениса практически не вижу, им еще хуже меня приходится. Я отвечаю за вопросы материнства и детства… Прикольно звучит? Если с детством у меня еще более-менее нормально, не так давно проходила через малолетство, да и с мелкими всегда общий язык находить умела, то с материнством полный швах. С другой стороны, отцу верховным властелином всего человечества (на отдельно взятой территории) императорствовать тоже не приходилось, и ничего, справляется, всех в узде держит, железной рукой наводит порядок. Даже Дениска и тот на неведомой ранее ниве тирании неплохо себя зарекомендовал. Батрачит нынче первым заместителем деспота. Окончательно спелись мои мужики, самодурят в полный рост без перерывов и выходных, денно и нощно сосут кровушку трудового народа… Но раз трудовой народ не ропщет, революционных настроений не проявляет, дурью и бездельем не мается, значит, все путем.

После подавления восстания и справедливого суда брожение в умах мгновенно прекратилось. Помянешь Мечтателя убийцей или узурпатором – на первый раз получишь недельный карцер, упрекнешь Управляющего (на людях батюшка так себя величать распорядился) в недемократичности – трудовой норматив увеличивается вдвое, а дневной паек срезается на треть. Повторное нарушение… блин, Уложение о наказаниях изучала, это теперь всеобщая повинность, но санкцию забыла, не в ходу она, строптивым и одного раза для повышения сознательности с лихвой хватает, рецидивисты в нашем зоопарке не водятся…

Голос Эль прервался гулким, надтреснутым басом громкоговорителя:

«Начальник Департамента материнства и детства, немедленно явитесь в Управление, повторяю…»

– Бюрократы хреновы, зачем изгаляться и выдумывать всякие департаменты?! Хочу быть царицею над бабами, отроками малыми, да девчинами неразумными. Четверка, как по-твоему, лучше ведь звучит? Ты пока подумай, а мне бежать надо: ни Тиран, ни его верный Подтиранник опозданий не терпят!

Ник откинулся на стуле и выдохнул с облегчением – казалось, на время, что длилась запись, он забыл о дыхании, боясь шелохнуться и выдать (кому?!) свое присутствие. Однако ничего не случилось, все прошло спокойно. Слава богу! Опасения о повторении печального опыта с трансом и последующим мороком не оправдались, лишний раз подтверждая случайность странного инцидента.

Эль стала большой начальницей… Мысли юноши, свободные от напрасных тревог, вернулись непосредственно к дневнику. Забавно, такая молодая, и уже при власти. И не важно, что дочка Управляющего, добилась-то всего сама, доказала окружающим, что способна в тяжелых условиях, когда даже сильные мужики ломаются, на многое. Ник ощутил гордость за свою… хмм, а действительно, кто она ему? После такого близкого знакомства с личным дневником, которому доверялось многое, чужой Эль точно не была. Странное ощущение: он столько всего знает о ней, а Эль даже не подозревает о неком Никите Кузнецове. Его даже не существовало, когда отважная девушка боролось за выживание…

– Четверка, я начинаю исправляться, с предыдущей записи прошло всего часа четыре. Мне нужно выговориться, а кроме тебя поделиться больше и не с кем. Катастрофа все перевернула с ног на голову – раньше было столько друзей, знакомых, приятелей. Большинство из них никуда не девалось, слава Мечтателю, он спас очень и очень многих, однако невидимая грань разделила нас: нет больше друзей, только коллеги, сотрудники, подчиненные. Мы теперь не общаемся, мы сотрудничаем, работаем вместе. От прошлых отношений не осталось ничего, все выстраивается с нуля. Сын успешного бизнесмена, знатный тусовщик и транжира, стал неквалифицированным рабочим – это такой эвфемизм для самых бестолковых и беспомощных криворучек. Случайно спасшийся вместе со своим боссом водила возглавил важнейший отдел по Хранению боезапасов (его предшественник за передачу оружия «болотным» был приговорен к высшей мере) и в нынешней иерархии занимает место значительно выше того, которое в новой жизни обрел его недавний шеф. Великая социалистическая революция свершилась: кто был никем… ну, и далее по тексту. Естественно, грамотные спецы нашли себя и в новой реальности, а вот иждивенцам и прочим «пассажирам» пришлось тяжко. Нашей семье, считай, повезло… Впрочем, заслуженно, среди нас халявщиков нет.

Но речь не о том, без подруг и товарок пока как-нибудь обойдусь – работа заменяет и тех, и других, а скоро, видать, и любовника замещать начнет – вытрахивает прям до потери сознания. Личной жизни никакой, и, что откровенно пугает, – ничего и не надо, выматываюсь так, что… Блин, че я с мысли все сбиваюсь?!

По существу: отец всегда умеет «порадовать». Только что признался, что в части систем Убежища разбирался только Мечтатель. Объект проектировал и вел на начальном этапе он, потому эта часть знаний о подземелье со смертью главного идеолога оказалась утеряна. Слава богу, не безвозвратно, во многом можно разобраться, что-то восстановить, до чего-то дойти и понять, нужно лишь время, толковые люди, да море усердия. Одним словом, не фатально, хоть гемору на ровном месте много, но нам не привыкать. Беда только с одним компонентом – главные и единственные ворота. Они запечатаны. Доступ к управлению имелся лишь у понятно кого… Сверхзащищенная электронная система, пароли, логины, коды и биометрические данные… Отец неделю бился над этой проблемой и не преуспел. Как и спецы информационного отдела. Мечтатель замкнул герму на себя!

Такие дела, Четверочка. Я давай паниковать поначалу: «замуровали, демоны!», «мы все передо́хнем, как кроты!» и все такое, но теперь, чувствую, немного отошла. Понятно, что само ощущение – быть похороненным заживо – не из приятных. Однако если эмоции задвинуть куда подальше, то переживать особо не о чем: наверху ад, полный и беспросветный, в этом не сомневается никто, и нам, по большему счету, туда на фиг не надо. Автономно мы можем существовать чуть ли не полвека, а то и дольше – запас прочности у Объекта – дай бог каждому, продовольствия, топлива, медикаментов хватит на несколько поколений вперед, так что головняк с неоткрывающейся гермой можно переложить на плечи внуков, пусть в своем прекрасном далеке разгребаются.

Простой трудовой народ пока решили понапрасну не стращать, незачем смуту в неокрепших мозгах разводить. Меньше знаешь – крепче спишь. Все данные о воротах засекретили, несколько спецов, получивших доступ, будут и дальше заниматься проблемой, до полного успеха. Или провала, как уж повезет.

Вот, Четверка, ввела я тебя в круг посвященных, поделилась страшной тайной, и стало мне значительно легче. Только никому ни слова, договорились? Иначе мой суровый батюшка тебя и меня на этих самых воротах и подвесит за болтливые органы! Меня – за язык, тебя – за динамик. Взять бы с тебя подписку о неразглашении, да не знаю, куда бланк засунуть. Никак с твоей механической физиологией не разберусь…

Значит, замурованы… Ник побарабанил пальцами по столу. Экспедиция Володи с этого самого момента находится под очень большим вопросом – если с тех пор ничего не поменялось, то операция по спасению теряет смысл. Герму снаружи не вскрыть при всем желании! Однако что без толку гадать, если все ответы должны содержаться в дневнике Эль.

Зная правильный вопрос, Никита с удвоенной энергией продолжил изучение записей. Роль пассивного слушателя, который тратит невообразимое количество энергии лишь на то, чтобы разобраться в непонятной истории, порядком наскучила ему. Чего нельзя сказать о роли искателя: такая работа, помимо удовлетворения любопытства, обретает дополнительный смысл. От его изысканий зависит экспедиция – быть ей или нет.

К сожалению, девушка из прошлого не спешила облегчать жизнь пареньку из настоящего. Эль рассказывала обо всем: о заботах, маленьких радостях, больших победах и обидных неудачах, но тема запертых гермоворот всплывала исключительно редко и в единственном контексте: открыть их не получалось. Хотя попытки не прекращались…

Жизнь обитателей убежища никак не могла войти в обычный ритм, именуемый буднями и рутиной. Когда произошла Катастрофа, Объект не был завершен – как ни спешили его создатели. Мелкие и крупные недоделки здорово осложняли существование и быт выживших, значительные силы отвлекались на устранение неполадок, либо, если позволяли возможности, на окончание прерванных апокалипсисом работ. Однако борьба с «незавершенкой» оказалась не единственной напастью в новой реальности. Насильственная смерть патологоанатома, замкнутого человека без друзей и врагов, положила начало целой череде жестоких, необъяснимых убийств. От рук неизвестного убийцы гибли никак не связанные между собой люди – специально сформированная следственная группа не выявила ни мотива преступлений, ни их логику. За несколько месяцев расследования в деле не появилось даже подозреваемых, а если кого-то и задерживали, то очень быстро отпускали. Маньяк не оставлял следов и улик, нападал внезапно, в совершенно разных местах, в любое время дня и ночи. ́ И не жалел никого.

– Здравствуй, Четверка! Устала… ты не представляешь, как мне надоело успокаивать людей… Все напуганы, живут в постоянном страхе, но почему они ищут поддержки у меня? Я не железная, не бесстрашная, и Убийцу боюсь не меньше, чем все остальные! Но приходят даже здоровые и сильные мужики… Они просят за своих детей, чтобы я их сберегла, не допустила того, о чем все думают, но больше вслух не говорят. Тихая, безмолвная паника. Могучая охрана с оружием бессильна, народ чувствует свою беззащитность, каждый остался со смертельной угрозой один на один и ждет, когда придет его очередь.

Ты знаешь, я понимаю мужиков… некоторые из них не могут сдержать слез… нет ничего ужаснее для мужчины, настоящего мужчины, чем неспособность защитить свою семью. Они – не способны. Не потому что слабы или трусливы – это неправда, им просто нечего противопоставить тому, кто появляется из ниоткуда и, нанеся убийственный удар, исчезает в никуда.

Но напрасно они ищут утешения у меня… Я, в отличие от них, слаба и труслива, безобразно труслива, зачем обманывать себя и тебя? ́ Я могу соврать, что садик или школа гарантируют безопасность самым важным, самым маленьким человечкам в подземелье, но мы все знаем, что это ложь…

Я все равно вру, а они делают вид, что верят, самым везучим удается поверить по-настоящему. Целительная сила самообмана…

Четверка, вот бы знать, сколько все продлится и сколько мы продержимся? Не думаю, что долго, нервные срывы случаются все чаще, люди вымотаны до крайности…

Убийства, о которых рассказывала Эль, прекратились так же неожиданно, как и начались. Почти целый месяц маньяк никак не проявлял себя, и в душах людей зародилась робкая надежда – неужели все закончилось?

Надежды были напрасными: зло никуда не делось, да и куда ему деваться из замурованного убежища?! Теперь убийца выходил на охоту раз в месяц, в один и тот же день. Следствию, наконец, удалось обнаружить хоть какую-то логику в действиях маньяка – нападения неизменно совершались в тот день, в то число, когда власть подавила восстание «болотных». Месть! Похоже, кто-то из поверженных мстил за себя и за своих родных, пострадавших либо погибших в смуту.

– Стало ли нам легче, Четверка? Теперь страх одолевает лишь единожды в три десятка дней. Наверное, это означает, что легче стало в тридцать раз. Только математика лукавит, ужас не исчез, не растаял, не уменьшился в размерах, он загнан в глубины подсознания, чтобы в Тот Самый День вырваться наружу и сполна отквитать двадцать девять дней пустоты и ожидания.

Лютый ужас, такой, что поджилки трясутся… На долгие, тягостные часы мы становимся стадом беззащитных овечек, безропотно ожидающих, кого же мясник выберет на этот раз? И когда выбор происходит, все выжившие овцы облегченно вздыхают (не вслух, конечно, нельзя в открытую радоваться чужой смерти), они пережили еще один Тот Самый День и до следующего месяца можно вновь превратиться в обычных людей… Одно плохо, Четверка, овца в сознании постепенно вытесняет оттуда человека. Мы – уже не общество, а стадо, мы привыкаем к такой жизни, соглашаемся терпеть и унижаться один день, лишь бы остальное время не испытывать жгучий страх… Жаль, жгучий стыд никто не отменял.

Наступил, Четверка, Тот Самый День – сегодня Убийца заберет свою жертву. Мы в очередной раз сделаем вид, что готовы отразить нападение врага, повсюду дежурят вооруженные отряды, перемещение поодиночке строжайше запрещено, родители запираются с детьми в свои жилища, кто-то прячется в церкви, кто-то в казармах в окружении бравых, но таких же перепуганных, увешанных бесполезным огнестрелом овец. Овца – жертва, в какую шкуру ее ни ряди… Камуфляж не спасает, это факт.

Сегодня я отправлюсь на охоту. Не на овец – на волка, что превратил нас в дрожащих, безвольных тварей. Мне надоело! Если не победить страх, он, в конце концов, победит тебя, а я жутко не люблю проигрывать!

Пришлось пойти на разные ухищрения, зато нынче я экипирована по высшему разряду: легкий броник, пистолет, «укорот», два рожка к нему, десантный нож, ПНВ [12] . Несколько практических уроков с опытным инструктором в придачу. Воительница из меня еще та, зато уже и не овца. Как бы то ни было, яйца любому маньяку оторвать успею!

Пришлось обмануть отца и Дениску. Сказала, что пересижу весь проклятый день вместе с вояками, но это простительная ложь, как считаешь? Узнают – безо всякого маньяка секир башка сделают… а я люблю свою красивую башку!

Ну, давай, Четверочка, пора мне. Надеюсь, еще свидимся. При большой удаче позвеню тебе в микрофон вырванными маньяческими трофеями. Жди меня!

Никита вскочил на ноги и громогласно прорычал совершенно непотребное проклятье в адрес безбашенной девчонки. На крик в магазин немедленно заявился бдительный охранник и, убедившись, что проблемный заключенный дуркует в полном и безопасном одиночестве, выразительно покрутил пальцем у виска.

Юноша, полностью проигнорировав заботливо-оскорбительную пантомиму вертухая, на все нецензурные лады склонял отмороженку Эль. Возмущению его не было предела – так рисковать собственной жизнью! Ну баба – дура! Редкостная, непроходимая и неизлечимая дура!

Слегка отдышавшись, молча и очень-очень осторожно, чтобы не шокировать самого себя, восхитился ее совсем не женским бесстрашием и силой воли. Вот ведь упрямая стерва! Он, парень с восемнадцатилетним стажем, чуть не обоссался после небольшого инцидента с диктофоном, а эта… как ее назвать-то лучше? – фурия, амазонка, валькирия! – чуть не с голыми руками на маньяка пошла. Не девка – кремень, мать ее за ногу!

– Четверка, таких люлей мне еще никогда не навешивали… Вдвоем на одну! Джентльмены, блин! Иногда словами можно отметелить гораздо больнее, чем руками и ногами… Отец и Денис орали чуть не в унисон, аж уши закладывало… Истерики хреновы! Узнаю, какой упырь меня сдал, – кол осиновый в жопу вобью!

И не надо на меня так смотреть, я не из института благородных девиц, блюсти чистоту речи не подписывалась! Узнаю – убью ректально. Так лучше?

Если честно, в глубине души я чуть-чуть, совсем чуть-чуть рада, что патруль меня отловил: сама бы ни за что охоту не бросила… Столько страху натерпелась, пока по туннелям да закоулкам темным шастала, – взмокла вся. Не вру, одежду выжимать можно, вся вонючая, в поту, любой маньячина за версту учует…

И что заботятся обо мне так, тревожатся… Четверка, ты бы видела лица мужиков моих – бледные, без кровиночки, сами орут, голоса срывают, аж колотит их от… бешенства и любви. Классное сочетание? Чистое садомазо… А я… бабы-дуры, что тут еще скажешь? Расплакалась – и от обиды, что охоту завалила, и от счастья, что рядом со мной любящие люди есть… Хреновая я охотница на маньяков, да? Хреновая, знаю.

Правда, с наказанием перемудрили, впаяли три дня тюремного заключения за нарушение особого режима… Ну да я не в обиде, отоспалась зато, мысли в порядок привела, отдохнула даже. Детишки мои навещать приходили… от горшка два вершка, а туда же – ругали меня и тут же жалели. У меня опять глаза на мокром месте, видать, расклеиваюсь. Так и обабиться можно в один прекрасный момент.

Только «откинулась», сразу к тебе, Четверочка, с новостями. Переживала за меня? Спасибо, милая. Нужна я, значит, кому-то: отцу, Дениске, детворе, даже тебе. Может, все не так и плохо?

Про жертву забыла рассказать. Не обошлось и в этот раз. Правда, охранники смеются, что не маньяк нынче позверствовал, а кто-то из своих, – завалили мужика дюже говнистого, которого иначе чем «презерватив» (естественно, в менее литературной форме) не называли. Так что никто особо и не расстроился. У «контрацептива» этого ни семьи, ни детей не было, кручиниться по нему некому. «Ежемесячная лотерея прошла, к всеобщему удовлетворению, успешно».

Я тоже обрадовалась, что незнакомого убили… Малодушно? Я в курсе, на широту души не претендую, до своих дело есть, а до чужих… Не осуждай меня, Четверка, все понимаю, но облегчения сдержать не могу: еще один Тот Самый День пережили…

Никита осуждать девушку точно не собирался, по крайней мере, не за облегчение. Зачем лицемерить? За несусветную идею с охотой она свое получила, и вряд ли в следующий раз мужики оставят ее без присмотра. Инцидент исчерпан.

Судя по следующим записям, жизнь Эль вернулась в привычное русло. Девушка вновь погрузилась в свою ответственную работу, вновь жаловалась дневнику на вечную усталось и еще более вечное отсутствие ненаглядного Дениса рядом. Они не отдалились, как бы того исподволь ни желал Никита, но виделись крайне редко – забот хватало на всех.

Миновало несколько «тех самых дней», гибли люди – разные, и хорошие, и плохие, но Эль и ее семью «лотерея» обходила стороной. Девушка не призналась, но Ник почувствовал, что Убежище постепенно смирилось с безумным ритуалом, он стал частью страшной новой реальности. Его ждали, его боялись, с ним пытались бороться, но восприятие его изменилось. К убийствам стали относиться, как к неизбежному злу, стихийному бедствию, которое невозможно предотвратить.

«Если не в силах победить, прими это, живи с этим» – защитные механизмы организма сработали безотказно. Трусливый, подленький принцип восторжествовал.

Ник и не думал осуждать обитателей Объекта за их смирение. Он не был идеалистом, но отношение к ним невольно поменял. Что-то похожее на разочарование… юноша не имел на него права, но все же ощутил его. Даже сильная духом Эль заставила себя принять чудовищную данность… Люди слабы – неужели так оно и есть?..

Ник слушал диктофон практически без перерыва, только изредка делал пометки, выписывал непонятные слова и фразы, которые позже собирался уточнить у Володи. Калейдоскоп сменяющих друг друга событий из другого подземного мира, называвшегося «Объект» и существовавшего много лет назад… Годовщину подавления восстания «болотных» маньяк «отметил», устроив настоящую бойню. Он вырезал семью из пяти человек в хорошо защищенном жилище, двери которого были заперты изнутри. Следователи так и не смогли объяснить, как убийца проник внутрь, а позже покинул помещение… Беременность Эль, незапланированная и нежеланная, она не хотела давать жизнь человечку, обреченному на вечное заточение, зато Денис прыгал от счастья… Никита стоически перенес эту новость, хотя пропасть между ним и девушкой из прошлого увеличилась до предела… «Это к лучшему, – объяснил он себе, – с необъяснимой, противоречащей разуму, влюбленностью давно пора было заканчивать».

Эль, отлученная от всех дел отцом и мужем (теперь уже мужем, церемонию провели сразу после того, как стало известно о беременности), погрузилась в свои мысли и переживания. Записи в дневнике превратились в настоящие исповеди напуганного, не знающего, что делать, человека. Она много времени проводила в церкви, беседовала со священником, пытаясь найти себя, оправдать то, что «подарит» своему будущему ребенку. «Мир без неба, консервная банка из свинца и бетона».

Вопреки ее опасениям, сын родился здоровым. Изменившаяся, противоестественная среда обитания никак не сказалась на нем – и молодая мама, наконец, обрела себя… Отстранилась от всего, что не касалось маленького и беззащитного мальчугана, жила только им. И лишь одно событие смогло вернуть ее к жестокой реальности.

В ночь накануне возвращения Володи Никита спать не собирался. Чувствовал, что записи Эль подводят его к чему-то важному, что-то вот-вот должно произойти… Он позволил себе часовой сон после быстрого ужина – короткий отдых должен был восстановить силы перед ночным «блицкригом». Выпив бодрящего грибного чая, юноша вернулся к дневнику. Его слегка колотило от предвкушения и ожидания, «горячо, уже горячо». Интуиция не обманула.

– Четверка, у нас ЧП! Мы гуляли по верхнему уровню – там недавно оборудовали хорошую детскую площадку, когда внезапно на всем этаже вырубилось нормальное освещение и включилось аварийное. Завыли сирены. Я даже не успела испугаться, Дениска мигом прилетел и вывел нас оттуда… Однако баззеры отлично слышны и в жилых подуровнях. Люди не знают, чего ждать, все встревожены. Авария? Какая? Насколько серьезная? За четыре года такого не было ни разу, с самой эвакуации, – тогда тоже выли сирены и работал красный «стробоскоп» вместо обычных ламп.

Вот оно! Ник догадался, что происходит, раньше, чем Эль, но, боясь спугнуть удачу, радоваться не спешил.

– Четверка, ты не поверишь! Пять минут назад забегал Дениска – на себя не похож, весь растрепанный, взбудораженный, но вижу, что довольный, еле сдерживается. У меня от сердца отлегло, значит, ничего страшного! Он обнял нас, прошептал два слова и тут же умчался куда-то. А знаешь, какие слова? Скажу по большому секрету: «герма открывается».

– Да! – Ник вскочил. – Есть!

Теперь будет, что рассказать Володе. Экспедиция, черт возьми, не бессмысленна!

– Управление спешно собирает группу, наружу отправляют восьмерых человек. Представляю, сколько добровольцев рвется на свободу… Эх, хоть бы одним глазком взглянуть, что на белом свете творится… Да кто ж меня отпустит, я нынче курица-наседка с дитем малым… Готовятся серьезно: антирадиационные костюмы, измерительная аппаратура, вроде бы даже передатчик с собой тащат, связь с внешним миром устанавливать. Интересно, есть еще где-нибудь выжившие? Ведь должны быть, Четверка? Люди ко всему приспособятся, мы тараканам еще фору дадим, у них нашей воли к жизни нет! Я уверена, не одни мы в нашей радиоактивной вселенной…

Никита потянулся к кружке с остатками холодного чая и почувствовал, что не может удержать ее в руке. Пальцы онемели, он почти не ощущал их – лишь легкое покалывание в подушечках. Крепко обхватив кружку, он с все нарастающей силой сжимал ее, словно пытаясь раздавить, смять.

Онемение быстро передалось от руки к плечу, затем к шее, голове и туловищу. Мышцы свела мучительная судорога, но вместо крика боли изо рта вытекла струйка слюны – челюсти не разжимались, неестественно изогнутые губы не двигались. В мозгу, который еще отчаянно сопротивлялся параличу, тревожно билась единственная мысль. В детстве он видел, как умирал старик, которому станционный врач посмертно поставит диагноз «инсульт». Инсульт… сознание вспыхнуло в последний раз и погасло.

Восемь человек в нелепых, мешковатых костюмах радиационной защиты. Один из них оборачивается и машет рукой. Его одергивают, «оглядываться – плохая примета». В открытых воротах не видно неба, все застилает грязно-желтый туман, надежно скрывающий пространство вокруг. Люди нетерпеливы, четыре года заточения под землей не прошли даром. Они хотят увидеть солнце, облака, горизонт, все, о чем столько лет мечтали. Но проклятый туман, отделяющий от мечты, встал на пути!

Это ничего. В эфире слышны их переговоры, люди шутят, перебрасываются необидными матерками, подбадривают друг друга. Свобода совсем рядом. И никакой Нил Армстронг не чувствовал себя так, как чувствуют сейчас они, вернувшись после долгого отсутствия на Землю, на оставленную когда-то поверхность. Они нервничают, не зная, родная ли планета сокрыта желтой дымкой, но они верят в это! Потому спешат, не в силах больше ждать.

Их фигуры давно пропали из виду, исчезли, поглощенные туманом, есть лишь голоса в радиоэфире.

«Двадцать метров от Объекта. Все чисто, идем дальше».

«Пятьдесят, продолжаем движение. Из-за марева ничего не видим».

«Сто метров, разрешите установить аппаратуру?»

«Фонит от души. Сейчас, секунду…»

Секунда затягивается на минуту, на две, на пять. Убежище вызывает группу, повторяя одни и те же команды. «Приказываю немедленно возвращаться на базу. Как слышите меня? Приказываю немедленно…» Но в ответ только тишина и треск помех.

Пять минут сменяются десятью, на двадцатой раздается приказ: «Аварийное закрытие гермоворот. Повторяю, закрыть затвор в аварийном режиме».

Огромный проем ворот, через который когда-то проезжали груженные до отказа фуры и наполненные топливом бензовозы, дрожит, гигантские створки медленно сдвигаются навстречу друг другу, оставляя поверхность с той стороны реальности. А еще восемь смелых человек, невольно принесенных в жертву… поверхности? свободе?

– Ворота открылись ровно через четыре года с момента Катастрофы.

– Я так и знал! – несмотря на одолевающую его усталость, Володя вскочил с места. – Я так и знал!

– Как знал, что знал? – реакция гостя потрясла Ника: он столько бился, чтобы вытащить эти сведения из дневника, а заказчик, оказывается, все знал!

– Не грейся, юнга, никто твой труд не принижает. Я знал, но не был уверен. Нужно было точное подтверждение, и ты все подтвердил, за что тебе честь и хвала, а также причитающийся гонорар!

– Володя, я ни хрена не понимаю, давай по порядку? – Никита насупился. Еще бы, столько сил вгрохать и лишь «подтвердить», но не стать «первооткрывателем»!

Володя вернулся на место, нетерпеливо застучал пальцами по ́ столу:

– Кое-что я уже рассказывал в тот раз, когда ты соизволил накачаться до поросячьего визга. Но, по ходу, придется все повторять?

Юноша скромно кивнул, отгоняя позорные воспоминания.

– Ох, малой, есть рассеянный склероз, а есть пьяный… Хорошо, поехали по второму разу.

Я работал в компании, которую возглавляли Мечтатель, отец Эль, ну и Денис подвязывался в то время к руководству. Шустрый был пацанчик – из «золотой» молодежи, но не дебил и не бездельник, ухватистый, фишку, что называется, рубил. Вы с ним чем-то похожи, кстати, только его не жизнь заставила вертеться, а сам он на месте не любил сидеть, обожал движуху, чтобы кровь не застаивалась.

Никита поморщился, его покоробила не столько подколка собеседника, сколько сравнение с персонажем, в чей адрес он посылал тонны проклятий. К тому же выходило, что сравнение не в его, Ника, пользу.

От внимательного Володи гримаса юноши не укрылась:

– Я его тоже с трудом выносил. Из-за Эль. Многие были в нее влюблены, не девушка была – огонь. Даже ураган… Или цунами. ́ Я пробовал к ней подкатывать, но сам понимаешь, дочь босса, да еще и бдительный женишок невдалеке ошивается… Кстати, Эль хоть раз упоминала Володю из Снабжения?

Ник задумался на секунду, затем отрицательно покачал головой. Не хотелось расстраивать гостя, но против истины не попрешь.

– Оно и понятно, – Володя горестно вздохнул. – Вот и говорю, что без шансов… А я до сих пор ее помню. Как услышал голос на диктофоне – дыхание свело, прошлое перед глазами встало… Ну, да ладно, в баню розовые сопли! Как уже сказал, служил я в отделе Снабжения – начальником. Тоже не последний человек в фирме. Ближе к Катастрофе Мечтатель перебросил мой отдел на обеспечение Объекта складскими запасами. По официальной легенде Объект являлся именно складом, перегрузочным центром в подбрюшье мегаполиса. Лажа, конечно, полная, не строят «перегрузы» в жопе мира, вдалеке от нормальных дорог, да еще и без «железки»…

– Железки? – перебил рассказчика Ник.

– Железнодорожной ветки. Это нонсенс – крупный склад без человеческой логистики. Стоп, не грузись, уже не в ту степь понесло. Хочу сказать, склад этот липовый изначально странным показался. ́ А когда мне выкатили перечень закупок, вовсе за голову схватился. Компания много чем занималась, но, например, мёд в промышленных масштабах не запасала никогда! А сколько неликвида пришлось вытаскивать у вояк с СДХ…

Ник деликатно кашлянул.

– Складов длительного хранения, – Володя быстро поправился. – Короче, просек я тему, что Мечтатель, в ту пору он один вел Объект, мутит что-то, и начал копать. И докопался до того, что СБ… служба безопасности за этим не слишком достойным занятием меня и повязала. Предстал я пред светлые очи бигбосса, думал, память мне будут неприятными способами отбивать. А Мечтатель возьми и сказани, мол, раз ты, уважаемый Владимир Аристархович, и так до всего сам дошел, не желаешь ли поработать на благо фирмы в открытую?

«Аристархович», – мысленно отметил Ник. Редкое отчество, но раньше он его где-то слышал. Еще бы вспомнить, где…

– Выбора особого у меня не было, да и не криминал оказался, как я поначалу решил. Не особо законным закупом оружия занимался другой человек, а мне поручили дефицит труднодоставаемый искать, причем – в самые сжатые сроки. Впрочем, меня трудностями и работой не испугаешь.

За все труды обещал Мечтатель мне и моей семье место теплое на Объекте, в Убежище то есть. Кстати, в приватных беседах он Объект иначе чем Обителью не называл… Точно, блин, мечтатель… Хотел оборудовать рай подземный, чтобы с комфортом переждать приближающийся ад земной.

– Откуда он знал, что Катастрофа приближается? Она ведь для всех стала полной неожиданностью.

– Выходит, не для всех. Высоко сидел, далеко глядел… Думаю, кто-то из высших чинов, с кем он общался, шепнул по дружбе. Скорее всего, в самом начале Обитель задумывалась как коммерческий объект, уже потом Мечтатель сориентировался по ветру и ее перепрофилировал.

– Если тебе место в Обители обещали, почему ты здесь?

– Не повезло, – Володя закусил нервно губу. – Точный день не знал никто… Накануне мне позвонили, сказали срочно прибыть с семьей и вещами в поселок, где жило все руководство компании и их приближенные люди, – эвакуация планировалась оттуда. «Велика вероятность удара в течение двенадцати часов» – на всю жизнь эти слова в память врезались… А я в то время в Европе был. Проклятая командировка… Домой вылетел первым рейсом, но время потерял.́ И семью тоже. Они без меня ехать не хотели, ждали до последнего… Мне кажется, до конца и не верили, что такое возможно. А когда началось… Извини, Никитка, тяжело все это… Не хочу лишний раз душу терзать, раны, вроде, и зажили давно, а чуть ткнешь – кровоточат…

– Извини.

– Обитель не так далеко отсюда, правда, дороги нормальной к ней и до Катастрофы не было, успели только гравийку засыпать, но теперь все одно… Напрямки километров десять, не больше. Вкруголя побольше, но не смертельно.

– А что с воротами, ты так и не объяснил…

– Вот неугомонный, у меня уже в горле пересохло. Будь человеком, налей что-нибудь покрепче, – Володя сделал характерный жест из оттопыренного мизинца и поднятого большого пальца. – От чая мерзостного уже тошнит.

– Есть коньяк и виски, – без сожаления предложил Никита. Скоро дом опустеет и пить древний алкоголь станет все равно некому.

– Ого, богато живешь! – гость искренне порадовался проявленному радушию. – Если жаба не задавит, плесни чуть-чуть «конины», век буду благодарен.

Юноша достал из сейфа обе бутыли с предложенными напитками и продемонстрировал ошалевшему от невиданного зрелища компаньону:

– Точно коньяк? – самому Нику хотелось виски, однако пить вразнобой казалось невежливым.

– Ну, даешь! Зеленый змей-искуситель! – Володя продолжал восторженно таращиться на жидкие драгоценности. – Я ж сейчас слюной изойду, ирод ты малолетний. А можно по капле того и другого, а? Иначе от необходимости выбора башню сорвет к чертям поганым!

– Легко. Хоть дядя бы и не одобрил.

– Согласен, но я себе не прощу, что отказался от вискаря, выбрав коньяк. И наоборот.

Никита разлил (а не накапал, как поступил бы более прижимистый хозяин!) по бокалам виски:

– Давай за моего дядю, раз уж мы покусились на его запасы?

– Земля ему пухом!

«Чокаться» не стали, гость жестом остановил Никиту – «не принято». Прежде чем пригубить вожделенный напиток, Володя долго и с наслаждением его обнюхивал, а когда, наконец, отпил, от удовольствия закатил глаза:

– Кайф! Напиток богов… Спасибо, юнга, уважил.

– Если горло промочил…

– Все, рассказываю, слушай. Мечтатель некоторые важные системы Обители замкнул на себя. Таков уж человек был, любил все контролировать, руку на пульсе держать. Но осуждать его не за что, считай, проект процентов на семьдесят – восемьдесят его, отец Эль присоединился лишь на последних этапах. Так вот, открытие гермозатвора относилось к исключительной компетенции Мечтателя. Закрыть ворота можно и вручную, система позволяла, но только не открыть. После его преждевременной кончины допуска к управляющему гермой компьютеру не стало… Как ты мне сам поведал, обойти электронику не смогли, что совсем не удивительно, учитывая, что в Обители все делалось на совесть. НО! – Володя многозначительно поднял указательный палец: – Но Мечтатель учел возможность собственной смерти, подконтрольные лишь ему системы должны были продолжать работать в автономном режиме, без вмешательства извне. Для гермы он в свое время выставил таймер, и автоматика раз в четыре года самостоятельно открывает ворота… Я ответил на твой вопрос?

Вместо ответа Никита разлил коньяк по опустевшим бокалам.

– Продуманный мужик, – задумчиво протянул он, «чокаясь» с Володей.

– Не то слово. Видел бы ты эту Обитель! Отгрохать такое, даже имея денег в достатке, далеко не каждому под силу. Серьезное убежище.

– Надеюсь, еще увижу, – алкоголь неожиданно быстро ударил юноше в голову, подарив сладостное ощущение легкой, ненавязчивой эйфории.

– Ты уже понял, когда Обитель вскроется в следующий раз? – гость крутил бокал с коньяком перед глазами, любуясь игрой света в магическом напитке.

– Это просто. Ворота впервые закрылись в день Катастрофы, значит, открывают в тот же самый день, спустя четыре года.

– Продолжай, – Володя ободряюще улыбнулся хозяину.

– 2017 год, двадцать первый, двадцать пятый, – начал считать вслух Никита, – двадцать девятый, наконец, тридцать третий… До Праздника Общей Беды осталось девять дней. Через девять дней ворота откроются в пятый раз. Мы снова работаем в цейтноте.

– Праздник Общей Беды? – гость многозначительно хмыкнул. – Никогда не слышал, чтобы день Катастрофы так называли… Но мне нравится. Это же из какой-то песни?

На все сборы отвели ровно два дня. Володя хотел осмотреть машину, на которой предстояло добираться до Убежища, и детально проработать маршрут, исходя из ТТХ[13] транспортного средства. Никита, порядком утомленный непереводимыми аббревиатурами своего гостя, в подробности вдаваться не стал и без лишних разговоров свел его с местными сталкерами. С благословения Буйно те обещали машину показать и с маршрутом подсобить.

Сам Ник занялся «консервацией» жилища и магазина. Ключи от того и другого он договорился передать на хранение начальнику станции – Дмитрий Борисович клятвенно обещал приглядывать за временно бесхозяйным жилищем. Ему же Никита вручил написанное от руки завещание. В случае смерти последнего Кузнецова, все движимое и недвижимое имущество переходило в собственность станции. Бумажка была чистой формальностью, в отсутствие других наследников имущество все равно переходило станции, но этим символическим жестом Ник хотел подчеркнуть, сколь много значит для семьи Кузнецовых когда-то приютившая их Донская. Любимый Дон…

Вопрос с досрочным освобождением из-под домашнего ареста решился довольно просто: остаток заключения Буйно милостиво заменил исправительными работами. Долговременный выход на поверхность – чем не исправработа?

Борисыч осторожно интересовался целями Никиты и его странного компаньона, но юноша определенного ответа не давал. Попробуй расскажи в двух словах, куда они собрались и зачем… Да и смысл в этом рассказе? Предупредил только, что велика вероятность невозвращения. Для хорошего мужика Дмитрия Борисовича последний факт перевешивал всякое любопытство, и, повздыхав о неразумности юного Кузи, связавшегося непонятно с кем, с расспросами он отстал.

Со своей частью дел Ник управился за день, и чем занять следующие совершенно пустые сутки, даже не представлял. Напрасное время… «Долгие проводы – лишние слезы», так, кажется?

Пошатавшись с утра по квартире и не найдя себе никакого занятия, он отправился по обычному маршруту в магазин. Не то что дел там было больше, но все к людям поближе.

Выйдя поздороваться с охранником – пришла Нику на ум нечастая блажь, – он застал на завалинке старичка-следователя, мило беседующего с дозорным.

– Добрый день, Евгений Александрович!

– Здравствуйте, юноша, здравствуйте! А я как раз вас дожидаюсь. Слышал, покидаете нас?

В очередной раз подивившись осведомленности старика – про отбытие Никиты знало всего несколько человек, начстанции да сталкеры, консультировавшие Володю, все не из болтливых, – он кивнул, признаваясь:

– Так и есть, готовлюсь к «отплытию». Зайдете в гости?

Сидя в каморке и попивая неизменный грибной напиток, они обсудили рацион Хвоста и особенности ухода за ним. Старик здорово сдружился с мышом и теперь был жутко благодарен Никите за щедрый подарок. Ник в долгу не остался и поблагодарил отставного следователя за то, что тот приютил животное. От благодарностей перешли к магазину и квартире, старичок взял на себя обязательство дважды в день проверять целостность замков и дверей.

– Евгений Александрович, вы человек сведущий, не припомните некоего Владимира Аристарховича? Я всю голову сломал, вспоминая, где слышал это звучное отчество, но так ничего и не…

– Отчего ж не припомнить, припомню, – довольный тем, что может быть полезен, старик заулыбался. – Это как раз по моему ведомству. Есть такой криминальный авторитет по кличке А´рех, обитает где-то за Ясеневской общиной, точнее не скажу. Считается, что кличка его именно от отчества и произошла.

Ник насторожился:

– Криминальный авторитет? И чем же он знаменит?

– Вменяемостью. Умеет договориться и с отморозками, и с нормальными людьми. Потому и ведет бизнес и с теми, и с другими.

– Так что же в этом криминального?

– В этом – абсолютно ничего. Криминал в том, как он власть свою взял. В той версии, что довелось слышать мне, допекала ясеневских банда братьев-разбойников. Люто они буянили, караванщиков убивали-грабили, торговле здорово мешали. Несколько раз рейды на них устраивали, но без особого результата. Тогда и появился некий Володя Аристархович, который взялся проблему «урегулировать», да так успешно с обещанием справился, что банда эта в один день вдвое сократилась. Бойню, говорят, страшную учинил, форменную мясорубку. Те, кто из бригады выжил, в один миг нового пахана признали.

– Сурово…

– Сурово. Но Община на север теперь исключительно через Ареха торгует, получил он от ясеневских монополию. И свое право Володя этот перед другими авторитетами отстоять сумел, причем уже без стрельбы, дипломатией. Одним словом, на все руки мастер – и врага в капусту покрошить, и за словом в карман лишний раз не полезть…

На прощание старик взял с Ника слово на рожон не лезть и беречь себя, а еще обязательно вернуться домой. Пусть цели путешествия бывший следователь так и не вызнал, юноша сразу же пресек все поползновения, но тревожился за Кузнецова он не на шутку, чем весьма тронул юное сердце.

Оставшись в одиночестве, которое нынче казалось особо тягостным, Ник решился было прогнать последние записи Эль, которые слушал под самое утро, перед возвращением Володи. Эти записи после бессонной ночи воспринимались непросто, уставший мозг буксовал на ровном месте, отказываясь понимать очевидные вещи с первого раза. Однако поглядев на мрачную черную коробочку, юноша от своего замысла наотрез отказался: сил на изнурительную борьбу с собственными фобиями не осталось. Древнего приборчика он, черт побери, боялся – сейчас, когда заказ был успешно выполнен и сдан, признаться в позорном факте стало чуть проще. Боялся. До жути жуткой боялся…

Дневник заканчивался на полуслове, не давая четкого ответа, есть ли у экспедиции хоть какая-то перспектива или нет. В подобных случаях те, кто не ищет оправдания своей трусости, трактуют сомнения единственным возможным способом: раз неизвестно наверняка, значит, шансы есть. Ник осознал далеко не сразу, насколько сильно он рвется в неведомую Обитель, как страстно хочет спасти чужую и незнакомую девушку с красивым именем Эль. Чужую и незнакомую… но – после многих часов, проведенных на дневником, – почти родную.

Незадолго до второго открытия ворот, в тот самый день, когда маньяк приносил жертвы в честь подавленного много лет назад восстания, его безумная жатва выдалась наиболее кровавой и ужасной за все время подземного заточения. Отец Эль и ее муж, а также несколько охранников были перебиты в прекрасно защищенном зале Управления. Никто из крепких, здоровых, хорошо подготовленных мужчин не оказал убийце сопротивления… Оружие не сделало ни единого выстрела, на телах ни ссадин, ни синяков от борьбы, лишь тонкий разрез под горлом. У каждого. Одинаковый, смертельный разрез.

Эль захлебывалась от горя, отказывалась поверить в случившееся. Когда происходила неописуемая, не поддающееся пониманию резня, она спала в соседней комнате с шестилетним Колей, и ни единый шорох или вскрик не нарушил их сна…

Она сходила с ума, разум молодой девушки, в одночасье потерявшей «своих старших мужиков», не выдерживал. Эль балансировала между забытьем и бредом, только изредка возвращаясь в реальный мир, чтобы после очередной истерики вновь погрузиться в пучины одолевающих сознание кошмаров. Эти записи, которые девушка начитывала в совершенно невменяемом состоянии, дались Никите особенно мучительно. Много раз он ловил себя на том, что готов разделить с Эль ее ужас и отчаяние.

Вспоминать больше не хотелось. И переживать вновь – тоже. Если возможно, он спасет ее, а если нет…

Никита не принимал вариант «если нет», не мог диктофон оказаться в Метро просто так, здравого объяснения его появлению в Володином сейфе не находилось, но о случайности речи просто не шло. У истории Эль будет продолжение, и он сделает все, чтобы финал у этой страшной истории был счастливым! Девушка из прошлого, пережив ад, заслужила немного покоя…

Володя появился под вечер, по его собственным словам – «усталый, но довольный, как пионер после сбора металлолома».

– Юнга, ты знаешь, что за тачанка в автохозяйстве твоего дядьки?!

– Я не знаю, что такое «пионер» и «тачанка». А «металлолом» – это что-то из мародерской терминологии?

Вместо ответа Володя выдал новое, явно оскорбительное непотребство – «ну, тундра, ты даешь!» и без всяких объяснений восторженно выпалил:

– У него, ершь твою медь, «Волк»!

– Животное?

– Никитос, ты сам животное! Темное и необразованное! У твоего дядюшки цельный броневичок, Ленин бы удавился от зависти!

Никита устало закатил глаза, едва сдерживая раздражение:

– «Ленин»-то что за зверь?

– Красная бешеная зверюга. Неужели дядя ничего про Красную Линию не рассказывал? Но к делу это не относится. К делу относится, что машина – нереальная умница и красавица, ты б ее видел! На такой мы влет домчим до Обители, никакой зубастой и клыкастой гадине такое чудо не по… – поток восторгов на миг прервался, Володя перевел сбившееся дыхание, – не по зубам и не по клыкам. И не по когтям тоже. Говорю же, чудо чудесное, я с первого взгляда влюбился!

Гость действительно радовался, как ребенок. Ник с удивлением и недоверием взирал на старшего товарища: видеть его таким еще не приходилось… Словно мальчишка, увлеченно рассказывающий о новой игрушке. Криминальный, блин, авторитет…

– А´рех?

– Что? – Володя автоматически отозвался на кличку, не ожидая подвоха. А сообразив, что попался на провокацию, смачно выругался. – Подловил, значит? Ушлопан! Не вздумай меня Орехом назвать, за это сразу ухи режу!

Он скорчил злобное лицо, но тут же рассмеялся:

– Чего про Ареха плохого слышал? Выкладывай сразу, чтоб после недомолвок не было.

– Бандит. Воровской авторитет. Жестокий убийца.

– Пиар – бронебойная штука! – Володя серьезно покачал головой. – Чего конкретно брешут? Мол, дядя Володя в одну каску шайку братьев-разбойников поголовно вырезал?

– Типа того.

– Прикольный расклад. Герой-одиночка Вовчик супротив тридцати вооруженных рыл…Некоторые мифы с легендами и развенчивать неохота, честное слово. Никитос, скажи, если я для тебя останусь мегакрутым криминальным авторитетом, это сильно помешает нашему совместному предприятию?

Юноша неопределенно пожал плечами. Ему и так слишком долго пришлось привыкать к мысли, что его родной дядя – могущественный оружейный барон и знатный контрабандист. Особо расстраиваться из-за темного прошлого своего компаньона и его морального облика он не собирался.

– Информация совсем свежая, определиться с отношением к ней я еще не успел. Единственно, Владимир Аристархович, хотелось бы знать, чего можно ожидать от такого попутчика?

– Только давай без отчеств, просил ведь уже, – Арех поморщился. – Ничего нового ждать не нужно, как до сих пор работали, так и продолжаем работать. Я – не отморозок, если ты об этом. О ликвидации братьев-разбойников распространяться сейчас не буду, и не потому что стыдно, наоборот – операцию я провернул славную, от редкостных гнид Метро избавил. Но вкратце рассказать не получится, так что давай в другой раз? А пока верь на слово, другого выхода не вижу.

– Ну, в другой так в другой, – Никита настаивать не стал. – Во сколько завтра выдвигаемся?

– Выспимся, перекидаем вещи в машину и с первыми сумерками стартуем. Есть возражения?

– Выспаться – это мы завсегда мастера. Приступаю прямо сейчас!

День отъезда выдался суматошным. Нужно было получить у начстанции оружие и боеприпасы, на складе продовольствия – сухпаек и воду на несколько дней, у сталкеров – горючку в бак и несколько канистр в запас. Где выдают костюмы радзащиты, Ник и вовсе не знал, что, впрочем, совсем не отменяло надобности в их получении.

На каждом этапе возникли сложности и разного рода «проволочки». Буйно «при свете дня» наотрез отказывался светить оружие на станции. «Зайдешь после общего отбоя, приготовь, во что стволы завернуть, нечего гражданским по Дону с огнестрелом наперевес расхаживать». Завпродскладом раскудахтался, требуя письменных оснований за подписью Борисыча для выдачи пайка сверх установленных нормативов. Сталкеры и вовсе покрутили у виска: «Соляру таскать через дежурящие у гермы дозоры? Они ж не подозревают о существовании броневика! Спалиться хотите?! Чтоб вся станция про чудо-машину узнала? Ждите ночного дозора, там свои люди на пост заступят».

Повезло лишь с радиационной защитой – сталкеры пообещали два костюма в придачу к соляре выдать: «За гермой фон, даже не вздумайте голыми топливо до машины таскать».

– Ишь, как у вас тут все непросто! – неприятно удивился Володя по кличке Арех и тут же укорил своего молодого компаньона: – Тебе, юнга, «минус»: если знал, что у вас сплошь бюрократы сидят и перестраховщики, заранее должен был обо всем позаботиться.

– Я и не знал. Этим всем по жизни дядя занимался, а он дюже скрытный оказался.

– Все равно минус, – гость не думал униматься. – Твоя станция, значит, обязан знать. Невнимательность и равнодушие к деталям ничего не извиняет. Время отбытия ты сорвал, пока после отбоя оружие получим, пока соляру натаскаем да заправимся – уйма времени уйдет. Путешествовать можно только по ночам, а тут полночи волколаку под хвост… По уму, переносить выезд надо на сутки, да только нет этих суток. Сам понимаешь, опоздаем хоть на минуту – опоздаем на четыре года.

– Дядя Володя, без тебя тошно! Местные крючкотворы и так весь мозг вынесли, и ты туда же!

– Не гунди, Никитос, – Арех немного смягчился. – Не идет тебе. В эту ночь выходить надо, выбора не осталось. Только первую ночевку нужно на более раннее время смещать. Я рассчитывал марш-бросок часов на пять, но реально сократимся до двух. Перекумекивать буду первый привал.

– Так ты сам говорил, что до Обители ходу километров двадцать от силы! С какой же скоростью твой броневик ползает? Неужели за один присест расстояние не покроем? – уязвленный юноша пошел в атаку при первой возможности.

– Шустрила Мудрый, – непонятно съязвил гость и, уподобляясь сталкерам, покрутил пальцем у виска. – «Волк» до ста двадцати разгоняется, только это совсем не значит, что мы двести сорок километров на всех парах проскочим. Дорог в прежнем смысле слова не существует, одни только направления, да и те уставлены брошенным и сгоревшим при Катастрофе транспортом. Это раз. Два: ехать придется не по выжженной пустыне, а по густо населенной всякой нечистью местности. И нашему визиту вряд ли кто будет особенно рад. Три: маршрут не знаком ни тебе, ни мне. До войны я, конечно, частенько здесь путешествовал, да, боюсь, вряд ли хоть что-то узнаю. Тем более, срезать лишние километры нам придется по полнейшему бездорожью, такими путями я в прошлом не увлекался, предпочитая ровное шоссе. Четыре: сталкеры в один голос утверждают, что в интересующем нас районе появилась некая труднопроходимая Топь, и я пока не в курсе, как мы будем ее форсировать. В худшем случае – пешком.

– Звучит совсем хреново, – Ник нахмурился, услышанное его напрягло. Похоже, увеселительной прогулки на неуязвимом бронеавтомобиле не получалось.

– Верно замечено, мой торопливый друг. Я рассчитывал добраться до Обители дня за три, с учетом сдвинутого старта, добавляем еще сутки. Оставшееся время идет в резерв, на всякие непредвиденные случаи.

В полутьме перехода юноше никак не удавалось рассмотреть чудо-автомобиль, спрятавшийся в углублении в стене, где до войны располагались небольшие магазинчики. Вначале помешала спешка, с которой они таскали канистры с солярой, курсируя от станции к «парковке» и обратно, затем – накопившаяся после забегов усталость.

– Юнга, не стой истуканом, полезай в кузовок.

– Владимир Аристархович, – Ник мстительно проговорил нелюбимое компаньоном отчество, – давай по-русски уже разговаривать, древние словечки утомили по самое немогу.

– Можно подумать, все древние словечки сплошь на иврите.

– На чем? – автоматически переспросил Никита.

– Вы, дети Метро, словно незнайки неразумные, – Володя натянул на лицо противогаз, и слова его зазвучали совсем глухо. – Кругозор узенький-узенький, знаний хрен да маленько…

– Спасибо вам, пенсионерам цивилизации! Планету угробили, потомков в норы загнали! – Ника взбесил пренебрежительный тон Ареха. – Лучше уж незнайкой быть, чем уродом, просравшим все на свете!

Идеологические конфликты между поколениями периодически вспыхивали: старичье обвиняло молодежь в дремучести и отсутствии «исторической памяти», молодежь посылала «шибко умных» пенсионеров подальше и матом благодарила за оставленное им радиоактивное «наследство». Никита в эти споры не лез, оставаясь в стороне от глупых разборок. Какой смысл разбираться в вечном «кто виноват», если ничего уже не исправить? Только время и нервы тратить. Однако в этот раз не сдержался и поддел наглого представителя поколения «лузеров». И тот предсказуемо окрысился.

– Мелочь, не борзей! Лично я ничего не просирал, Землю не гробил и потомков-неучей в катакомбы не загонял. Сдались вы мне… Не по адресу накат. Зато все твои сверстники по уровню интеллекта не шибко отличаются от морских свинок. Ничего не знают и знать не хотят, деграданты. Ты, правда, поумней – дядюшкина дрессура налицо, да соображаешь неплохо, задатки кое-какие имеешь…

Володя замолчал. Через правую пассажирскую дверь он залез в салон автомобиля (с водительской стороны было не подобраться, левым бортом «Волк» вплотную притерся к стене) и, перешагнув через центральный тоннель в полу, уселся за руль. С комфортом устроившись в кресле, Арех жестом позвал своего компаньона: «Присоединяйся». По этому поводу Ник спорить не стал и без возражений последовал за старшим товарищем.

– Машина сама по себе немного фонит, так что противогаз не снимай.

Юноша понимающе кивнул, шутить с радиацией его поколение не привыкло.

– Движок прогрею немного, и поедем. – После манипуляций Володи по кузову броневика пробежала ощутимая вибрация, а откуда-то спереди раздался металлический рык, постепенно успокоившийся до чуть менее угрожающего воя. «Волк» ожил.

– На чем мы остановились? – Арех повернулся к спутнику. – ́ Я говорил, что ты не такое тупое чмо, как прочие «метреныши». Слышал такой термин?

Уничижительное название того, кто рожден после Катастрофы, слышал в свой адрес каждый человек, чей возраст не превышал двадцати лет. Двадцати лет от конца света… Старики деликатностью по отношению к «новоделам» не отличались.

– Но даже ты, невзирая на совсем не хилый словарный запас, знаешь преступно мало. Своим детям, если таковые народятся, передашь еще меньше, а до внуков дойдут уже совсем жалкие крохи информации, все остальное пропадет за ненадобностью. Накопленное человечеством за несколько тысяч лет безвозвратно сотрется из памяти новых людей за жалкие десятилетия… – Арех окинул взглядом приборы перед собой, постучал по одному из них пальцем. – Через пару минут выезжаем, пристегивайся.

– Это как? – юноша непонимающе уставился на водителя.

– О том и речь, – тот сокрушенно помотал головой. – Информация, не подкрепленная каждодневной практикой, исчезает… В следующем веке будут жить полнейшие троглодиты.

Арех перегнулся через трансмиссионный тоннель и помог Нику сначала найти привязной ремень, а после – защелкнуть его.

Он еще что-то долго говорил, вновь качал головой, раздосадованно жестикулировал, но Никита больше его не слышал. Со щелчком ремня в карабине некий тумблер в мозгу юноши переключился – секунду назад еще пребывал в положении «ВЫКЛ.» и вдруг, совсем неожиданно, принял противоположное значение «ВКЛ». Детская память, хранившая от повзрослевшего хозяина свои тайны, выдала одну-единственную: этот щелчок карабина маленький Никита Кузнецов слышал. Он уже сидел в этом самом кресле, перевязанный не во возрасту большим ремнем, а рядом, за рулем, дремал его дядя, перемазанный кровью – своей и чужой в вперемешку. Маленькому Нику было до жути страшно, что его дядя больше не очнется и они останутся здесь навсегда…

– Малыш, понимаешь, о чем я? – Володя, кажется, закончил затянувшиеся разглагольствования и теперь ждал ответа на неведомый вопрос.

Подавив недостойное желание поддакнуть обидной речи, скорей всего окончившейся еще более обидным и несправедливым выводом, Никита сквозь зубы огрызнулся:

– Ты где малыша увидел, деда Вова?!

Арех безнадежно махнул рукой, пробурчал что-то неразборчивое в свой противогаз, и, наконец, отставив неразумного собеседника в покое, вплотную занялся машиной.

– Ну что, красивая, поехали кататься?..

«Красивая» задрожала всем корпусом, ее железное сердце возбужденно забилось, стрелки на циферблатах поползли вверх. Долгий сон механического зверя закончился, впереди ждала охота!

Выкрутив руль до упора вправо, Володя, осторожно работая газом, сдвинул многотонную махину с места. Та покорно проследовала по заданному курсу, массивный капот за передним стеклом, избежав контакта с боковой стеной ниши, где только что стоял броневик, нацелился на длинный туннель, ведущий на поверхность.

– Могучая кобылка! – Володя перевел дыхание и осторожно провел ладонью по рулю. Словно погладил – нежно и уважительно.

Даже сквозь резиновую маску противогаза было заметно, как сильно волнуется Арех. Он своих чувств и не скрывал:

– Тысячу лет не водил… А уж ТАКОЕ – никогда!

– Какое «такое», дядя Володя? – волнение передалось и Никите. Волнение и нетерпение! Застоялась машина на одном месте, пора ей в бой!

– Непростой автомобиль – по массе, по габаритам, по движку и управлению. Я крупнее и тяжелее «Крузака» ничего в жизни не водил, а тут такой зверь… Страшно, чесслово!

Никита милостиво простил напарнику так и не объясненный «крузак» и даже немного подбодрил его:

– Но ведь принцип один и тот же, верно?

– Много вы, молодежь, в принципах понимаете… Трактор легковушке не ровня… Фуф, хорош рассусоливать, пора делом заниматься. Как думаешь, Никитос, зададим мы жару мутантам поганым на таком-то агрегате?

– А то! Давай, дядя Володя, не трави душу!

– Слушаюсь, товарищ юнга! Есть полный вперед!

«Волк» хищно зарычал и рванул с места! Не ожидавший такой прыти Володя в панике ударил по тормозам, осадив хищный броневик.

– Ох и дура! – в голосе его смешались испуг и восхищение. – Держите меня семеро, на «волчаре» мы таких люлей всем окрестным гадам навешаем, что мама не горюй!

Автомобиль вновь тронулся, на этот раз без резких рывков и судорожных торможений.

– Послушная зверюшка, послушная, – нашептывал Арех себе под нос, по-новому обучаясь работать с газом. – Плавненько, аккуратненько, без фанатизма. Давай, миленькая, потихоньку, помаленьку.

Внезапно движение прекратилось.

– Никитос, будь другом, протри зеркала. Из-за пыли ни хрена сзади не вижу.

– Слушаюсь, капитан! – Ник с преувеличенной готовностью взял под воображаемый козырек, но тут же растерялся, – а где они, кстати?

– Тупизна – друг молодежи, – привычно-невразумительно процедил сквозь зубы Арех и, чертыхаясь, полез наружу.

Одно из зеркал обнаружилось сразу за стеклом водительской двери, именно его сейчас надраивал озлобленный Володя. Точно такой же «лопух» Ник заметил со своей стороны, и, пытаясь загладить вину за свою ненаблюдательность, он, по примеру старшего товарища, приступил к очистке загрязненной поверхности.

– Дядя Володя, а зачем эти зеркала вообще нужны? Мы же вперед поедем, какой смысл задом любоваться? – Никита буквально источал любезность.

– Задом любоваться – никакого! – ворчливо проговорил Арех. – Другое дело, знать, что в тылу творится, не преследует ли кто. Плюс маневрировать придется, машины не только вперед ездят.

Ответ Никиту не удовлетворил. Подумаешь, преследователи, что они сделают бронированному чуду? Необходимость маневрировать тоже казалась надуманной, на таком вездеходе направление движения может быть только одним – прямо к цели. Настоящим героям из кевлара и стали маневры не к лицу! Однако озвучивать свои соображения не стал, чего лишний раз набычившегося компаньона бесить?

– Протер, как полагается, – похвалил Володя каким-то странным тоном, – по-молодежному, через пень-колоду.

Так и не уяснив смысла сказанного, юноша сомнениями мучиться не стал. Ну, любит старичье побухтеть, их уже не переделаешь.

– А как тут свет включается?

– Какой свет?

– Юнга, для тебя этот вопрос – чисто риторический, не грузись, – Арех что-то искал на приборной доске.

– Сам с собой разговариваешь?

– Так, а с кем тут еще разговаривать? Хочешь, могу с тобой побеседовать? Подскажи мне, друг любезный, фары здесь как у «немцев» включаются или как у «японцев»?

– Как у русских, наверное, – Ник не растерялся, хотя сути вопроса не понял совершенно.

– У ВАЗов было, как у «немцев», тумблером сбоку. Здесь пока нужного тумблера не наблюдаю… Есть соображения?

– Предлагаю поискать получше.

– Ценный совет, молодежный.

– Дядя Володя, какая тебя муха укусила?! – взвился парень, уставший от порядком затянувшегося смирения. – Ты водить не умеешь, а виновата во всем молодежь. Так, что ли?

В этот момент туннель осветился ярким светом, и смелое заявление Ника осталось безнаказанным.

– Ура, Никитос, живем! Только все равно что-то не то… Светит неравномерно

– Дядя Володя, сколько можно?!

– А ну, цыц! Доведем машинку до ума, тогда и поедем.

– Ты же со сталкерами с ней весь день возился…

Но Арех уже не слушал, он в очередной раз выбрался наружу и теперь рассматривал передок автомобиля. Ник на месте сидеть тоже не стал.

– Что там?

– Ты оптимист или пессимист?

– Оптимист, наверное…

– Тогда у нас радость: одна фара светит!

– А если бы был пессимистом?

– Тогда – горе: одна фара не светит!

– Это сильно плохо? Только ерничать не надо.

Володя задумчиво почесал закрытый резиной подбородок.

– В городе фары нам, в принципе, не понадобятся. Слишком демаскируют, а лишнее внимание совсем ни к чему. Пойдем на ощупь. ́ А вот за городом без света делать нечего, пропадем… Можно передвигаться и с одной фарой, но если ее потеряем, то кирдык.

– Отремонтировать сложно?

– Тут нечего ремонтировать, поменял лампу, и все. Только где ж мне такую лампу взять? Господин антиквар, не подскажете?

– Вот бы знать! – Ник дернул плечами. – Но если фара поломалась при дяде, и он ее так и не починил, значит, как ты говоришь, кирдык ей пришел. И лампу нужную хрен где найдешь.

– Удобная позиция. В духе современной молоде… – оборвав себя на полуслове, Арех отвернулся от слепой фары и решительно зашагал к кабине. – По коням, юнга! Ты был прав, мы зря теряем время.

Когда оба устроились в салоне автомобиля – со второго раза Ник пристегнулся сам, что вызвало у него законное чувство гордости! – Володя приподнял резиновую маску противогаза и, глядя на юношу, быстро извинился:

– Не серчай, молодой, волнуюсь я, аж колотун бьет. Не со зла на ваше поколение погнал… Не ваша вина, что… Короче, проехали, лады?

– Лады, – не задумываясь согласился представитель незаслуженно оговоренного поколения.

– Вот и славно, – противогаз вновь скрыл сосредоточенное лицо водителя, и тяжелый броневик, освещая себе дорогу единственной фарой, двинулся в путь.

Первый преодоленный отрезок равнялся нескольким жалким десяткам метров, они даже не выехали на поверхность. Володя остановил машину перед поднимающимися вверх ступенями – именно ими закончился подземный туннель.

Арех пробежался по лестнице вверх-вниз, у выхода на поверхность проторчал несколько минут. Наконец подал сигнал Нику – «поднимайся». Как только Никита показался из салона, тут же услышал Володин крик: «Автомат не забудь!»

Однако же быстро понадобилось оружие – открытие совершенно не порадовало юношу, настроившегося провести весь путь в безопасной утробе бронированного монстра. Вряд ли это была трусость, скорее, некая форма лени во спасение.

Прихватив «калаш», Ник шустро взбежал вверх по ступеням. Суровый взгляд одноглазого «Волка» давил в спину и подгонял. Юноше казалось, что механический зверь насмехается над ним, и, довольно урча мощным двигателем, давится железным хохотом. Неприятное ощущение…

Добравшись до выхода, Ник обернулся, чтобы встретиться взглядом с «Волком», показать, что не боится. Но широкий луч, бьющий из единственного здорового глаза бронемашины, светил куда-то вбок и на храбрящегося юношу совсем не обращал внимания.

– Никитос, слушай свою задачу. Вход заложен металлическими панелями, я их сдвигаю, освобождаю путь нашему танку, ты прикрываешь. Увидишь движение или тень – ори и стреляй, друзей с той стороны у нас нет.

– Понятно.

– Еще не все. Освободим проезд – я возвращаюсь в машину, ты пока следишь за поверхностью. Алгоритм чуть меняется: увидел херню – дал очередь и быстро назад, в броневик. Усек? Если все нормально, ждешь, пока я проеду…

– Ты по лестнице хочешь забираться? – Ник давно и упорно боролся с дурацкой привычкой перебивать старших, но в минуты душевного волнения начисто забывал об этикете.

– Конечно, для «волчары» она не преграда. Глянь, многие ступени сколоты, твой дядя здесь активно катался… Так вот, ждешь, пока я выберусь на поверхность. Затем прикрываешь мой выход. Как только я верну панели на место, прыгаем в броневик и мчимся на всех парах до первого привала. Есть вопросы? Отлично!

Для Ника этот выход на поверхность оказался далеко не первым. Военная подготовка на станции включала несколько обязательных вылазок наверх, да и дядя не гнушался устраивать для племянника небольшие «прогулки». «Нельзя отвыкать от неба» – так он говорил.

Оставшись на поверхности в гордом одиночестве, юноша принялся изучать окрестности. В условиях более чем ограниченной видимости разглядеть удалось немногое. Но самое главное, движения на очень сильно укороченном теменью горизонте не наблюдалось. Любоваться древней архитектурой он будет после, пока нужно ловить врага еще на дальних подступах. Во избежание, так сказать…

Если глаза давали Володе довольно куцую информацию, то уши трудились не покладая… чего могли не покладать уши? Одним словом, им отдыхать не приходилось. Где-то вдалеке выл волколак, в другой стороне раздавались вопли сошедшихся в смертельной битве неведомых существ, где-то совсем рядом жалобно постанывало смутно знакомое существо… «Moscow never sleeps» – Катастрофа сильно изменила столицу, однако новые ее обитатели все так же бодрствовали в темное время суток. Ночь жила, не прекращая течения этой новой, странной жизни ни на секунду. Ночь дышала – опасностью, хищной уверенностью в своих темных силах, дикой необузданной страстью… Снизу чуть громче затарахтел двигатель броневика – Володя пошел на штурм лестницы.

Лестница капитулировала практически без борьбы – тяжелая машина взбиралась по ней уверенно, с вызывающей восхищение механической грацией. Ник не мог оторвать восхищенного взгляда от массивного четырехколесного чудовища, медленно, с достоинством ползущего по довольно крутому ступенчатому склону. Горящая, задранная вверх фара слепила его, не давая рассмотреть боевую машину в подробностях, Кузнецов видел только смутные очертания мощного передка в абрисе яркого света, но вот Володя выключил фару, и древний монстр исчез в наступившей темноте, выдавая свое присутствие только порыкивающим мотором. Притаившийся в ночи хищник, голодный и опасный… какое же счастье, что он на их стороне!

Железная туша преодолела последние ступени и выехала на ровную поверхность.

– Ник, прикрой мне спину! – Арех выскочил из броневика и теперь торопливо устанавливал сдвинутые панели на место, маскируя и закрывая подземный переход к станции Донская. Управился он за три минуты.

– Все, прыгай в кабину!

Просить дважды не пришлось: в сумраке Нику мерещились подступающие со всех сторон тени, замерзшие перед смертельной атакой силуэты. Только захлопнув за собой тяжеленную дверь, он, наконец, перевел дыхание.

– Непривычно в такой темени, не видно ни хрена…

– На поверхности лучший твой друг – это слух. Либо – прибор ночного видения, – Володя хрипло рассмеялся, видать, трехминутные упражнения с металлопанелями не прошли для него даром: повернуться спиной к опасности и полностью положиться в защите своей жизни на необстрелянного молодого бойца – занятие из разряда экстремальных и крайне нервических.

Продолжая смеяться, Арех подтянул к себе вещмешок и вытащил из него… Ник не сразу понял, что это, лишь присмотревшись, охнул от зависти:

– ПНВ!

– Он самый, – довольный произведенным эффектом, Володя нежно погладил драгоценный прибор. – Бешеных денег стоит, и даже за них черта с два достанешь! Пришлось немало побегать за этим экземпляром.

Водрузив себе на голову «редкий экземпляр», компаньон развел руками, не очень убедительно извиняясь:

– К сожалению, всего один. На правах водителя награждаю девайсом себя, любимого, мне оно нужнее.

– Кто бы сомневался! – с затаенной обидой буркнул Ник и отвернулся к своему окну. Рядом с такой игрушкой трудно сохранять хладнокровие, но нужных доводов для мирной, ненасильственной смены владельца чудо-прибора не находилось, отчего обида только множилась.

Не добавляла оптимизма и уныло-однообразная картина за бортом. Непроглядная тьма изредка сменялась сумраком, который, в свою очередь, быстро переходил во мглу, а та, завершая цикл, вновь превращалась в полную темень. Другими словами, все, что видел в окне юноша, – это собственное нечеткое отражение, в редких случаях украшенное смутными силуэтами разрушенных зданий.

Володя напротив весьма активно крутил «башней» – иначе эту конструкцию, состоящую из головы и нашлепки прибора ночного видения, целиком закрывающего верхнюю часть лица, Ник назвать не мог, слишком уж получившаяся композиция напоминала ему башню танка с сильно укороченным стволом-окуляром. Арех усиленно маневрировал по дороге, объезжая невидимые юноше препятствия, а иногда и вовсе останавливался, чтобы сдать назад и по большей дуге миновать нечто, мешающее передвижению. «Охренительная яма», «гребанный разлом», «чертов затор», «долбанный завал» – время от времени скупо комментировал он происходящее, постепенно переходя на русский народный или вовсе выражаясь одними междометьями.

Скучающий Ник, ожидавший от поездки гораздо более вразумительных ощущений, следил за компаньоном, который, несмотря на неудержимый поток мата, выглядел до отвращения счастливым. Респиратор, надетый им взамен мешавшего прибору ночного видения противогаза, не мог скрыть внеземной благости на светящемся от довольства лице. Зрелище чужой радости не принесло обычно независтливому юноше никаких положительных эмоций, и, дабы решительно покончить с унынием, он попросил сквернословящего счастливчика рассказать о «Волке»: что это за агрегат такой, от управления которым взрослый мужик готов прямо-таки обделаться?

– Обделаться, не обделаться, но кайф словить можно, без базара, – приступил к рассказу Арех. – Понимаешь, юнга, настоящему мужику вождение хорошего авто завсегда доставляет удовольствие, ́ а если за руль садишься после долгого перерыва, то кайф увеличивается в разы! У меня водительский стаж прервался двадцать лет назад, так что перерыв получился более чем внушительным… Но это еще не все. Я говорил про управление хорошим авто, «Волк» же – не просто хорошее авто, «Волк» – бог среди машин. Без шуток! До Катастрофы мало кто водил его, все же вещь редкая, можно сказать, штучная, к тому же сугубо военная. В серию, насколько мне известно, запустить его не успели, а жаль – я себе гражданскую версию, будь такая, обязательно бы прикупил! Это не говнохаммер вражеский, а наш ответ Чемберлену!

– Кому? Какой говно… кто?

– «Хаммер» – американский аналог русского «Тигра», прародителя «Волка»… блин, давай оставим эту увлекательную зоогенеалогию, не то совсем запутаешься. Если коротко, «Хаммер» – страшный урод, совершенно ужасная на вид дерьмовозка, дизайнерский аборт. А вот «Волк» – настоящий красавец, после сам увидишь при свете. Я хоть при той жизни ярым сторонником отечественного автопрома никогда не был, но за «волчару» душу бы точно отдал! Без колебаний.

– А сложно… – Ник запнулся, не решаясь задать мучивший его вопрос. Наконец выпалил: – А сложно научиться водить?

Арех усмехнулся:

– Молодец, парень! Значит, не моча в венах, а бензин! Обещаниями разбрасываться не люблю, но если живы останемся, научу. Как тебе такой стимул к победе?

– Спасибо, дядя Володя! Всех победим к едреням собачьим! – восторгу вмиг забывшего о недавней хандре Никиты не было предела. – Разнесем Обитель в клочья, маньяка повесим на тюбинге, освободим и спасем… а сколько нам еще ехать?

– Хмм… – невинный вопрос заставил Ареха задуматься. – Если честно, я тут немного увлекся… за направлением не особо следил… Нужно остановиться, проверить по табличкам на домах, где мы.

– Увлекся?! И старики после этого молодежь дебилами считают? – на этот раз Ник не сдержался.

– Заболтал меня ты, значит, ты и виноват, – но ничего обвинительного в тоне водителя не прозвучало, скорее – плохо скрываемая досада и даже стыд – в легкой форме.

– Или кто-то из древнего поколения заигрался в машинки? – неудержимый юноша продолжил успешное наступление на оконфузившегося старшего товарища.

– Отстань, блин, налетел, как стервятник! Раз накосячил, сам табличку и найду.

Поставив машину поперек дороги, Володя на несколько секунд включил фару. Ее луч осветил фасад ближайшего многоэтажного дома. Не удовлетворившись увиденным, он с замысловатым матерком погасил демаскирующее освещение и с явной неохотой полез наружу.

– Прикрывай, чего пнем сидишь?

Ник покидал уютное нутро «Волка» с еще меньшим желанием, чем его компаньон, – у того хоть ПНВ был, а у юноши только собственные глаза, да мешающие и без того убогому обзору толстые стекла противогаза.

Спускаться на землю он не стал, приоткрыл дверь и занял позицию на высоком пороге. Автомат водрузил на крышу, в такой позе и замер.

Володя свою дверь распахнул пошире и оставил в таком положении – видимо, на случай экстренного отступления, чтобы запрыгнуть внутрь как можно быстрее, не растрачивая драгоценные секунды. Сам он осторожно двинулся в сторону ближайшего дома.

«Умеет старшее поколение создать проблемы на ровном месте… сам за дорогой не следил, теперь героически исправляет дурные ошибки», – Ник осуждающе мотнул головой. А если героя сейчас за жопу кто схватит, что ему, Нику, делать? Запереться в броневике, который он при всем желании с места сдвинуть не сможет, и сидеть в бронированной клетке до скончания века? «Старики не случайно мир просрали. Чертовы эгоисты, о других совсем не думают!»

К Никитиному счастью, Арех покончил с вылазкой довольно шустро. Дойдя до торца дома, он совсем недолго покрутил «башней», затем сфокусировался на одном месте и спустя секунды уже бежал обратно, к машине. Бежал спокойно, без суетливости, значит, все нормально.

Приблизившись к броневику, Арех размашистым жестом пригласил всех присутствующих занимать свои места. Все присутствующие – в количестве двух человек – с нескрываемым облегчением заперлись в кабине «Волка».

– Это мы удачно заехали! – Володя стянул респиратор, чтобы отдышаться после недолгого спринта. – В хорошее место я тебя завел! Старики, даже ошибаясь и сбиваясь с пути, все равно приносят пользу обществу.

– Ну-ну, – Никита скептически хмыкнул. – Слышал я историю об Иване Сусанине. «Куда ты завел нас, проклятый старик?»

– «Идите вы на фиг, – в тон ему отозвался Володя, – я сам здесь впервой».

– Так в чем удача?

– Не одна удача, а целый их выводок! – Арех принялся загибать пальцы. – С дороги мы практически не сбились. Это был намбер ван. Под намбером ту идет то, что мы уже достаточно близко подобрались к Варшавскому шоссе, по нему напрямки пройдем порядка семи километров, неслабый марш-бросок. Но его оставим на завтра. Нумер драй – я нашел, где нам заночевать. Нумеро де кватро – ночлежка совсем рядом, в квартале отсюда. Если мне память не изменяет, а она мне не изменяет, есть там здание с подземным паркингом – для наших целей самое оно!

– Но ведь ночь еще в самом разгаре, можем немало проехать…

– Мистер торопыга, ты ночевать посреди шоссе вздумал?

– Что нам сделается в такой машине?

Володя продемонстрировал юноше свою пятерню, готовый вновь загибать пальцы:

– Все возможные беды перечислить? Или тебе достаточно будет дневного света – давно на Солнышко не любовался, глазастенький?

Железобетонный довод… И не возразишь против него, оказаться в дневное время на улице – врагу не пожелаешь. Никакой броневик не спасет, безжалостное светило сквозь окна доберется до неосторожных путников.

– Ладно, убедил.

До предполагаемой «ночлежки» добрались за несколько минут, Володя больше не расслаблялся и верную дорогу из виду не терял.

– Прибыли. Здание, кажись, правильное. Осталось найти, где у него въезд в гараж, таких интимных подробней я уже не помню.

Арех тут же опроверг собственное утверждение, подъехав с первой же попытки к будке с надписью «Паркинг». Дальнейший путь броневику попытался было преградить покосившийся, упершийся в землю шлагбаум, однако Володя на подобные недоразумения внимание обращать не стал – легонько подтолкнул препятствие бампером, и древний шлагбаум развалился на части.

– Старость не радость, – он негромко прокомментировал собственный акт вандализма и не спеша покатил дальше к темному проему в цоколе здания. А подъехав к нему вплотную, включил фару. Впрочем, помогла она не сильно, луч, прорезав темноту метрах в двадцати, уперся в точно такую же темень за пределами освещенного сектора. Единственное, что смог разглядеть Никита: за провалом дорога резко уходила вниз, под довольно серьезным углом.

– Ссыкотно тебе, юнга? – Арех ткнул рукой в черный провал, ведущий неизвестно куда. Возможно, к самому центру земли. Или в ад. Ник не делал различий между этими двумя абстрактными понятиями – если не можешь себе что-то представить, то о каких различиях вообще идет речь?

– А что там?

– Если по уму, то подземный паркинг. Но тебе, вероятно, слово «паркинг» не много говорит?

– Не много, ага. Практически ничего, – юноша обрадовался простой и неунизительной возможности признать собственную неосведомленность. Надоело выслушивать от «старичья» любого возраста смешки и многозначительные вздохи. Ну, не знает он слова «паркинг», что за беда? Скоро, вероятно, восполнит досадный пробел.

– Большая площадка, на которой люди оставляли свои автомобили. Паркинги бывают… были одноуровневыми и многоуровневыми, то есть – в несколько этажей. Тип этой стоянки не помню, точнее, ведать не ведаю, сюда ни разу не заезжал, только надпись издалека видел. Если нам повезет, данное подземелье окажется одноуровневым – быстро проверим все закутки на предмет ненужного соседства и спокойно запаркуемся. В противном случае…

– Что?

Володя завозился с ненужным более ПНВ, стянул массивный прибор и несколько раз качнул головой из стороны в сторону, разминая уставшую шею.

– А хрен его знает! Проверять несколько этажей – морока страшная. Да и шансы обнаружить что-то недружелюбное возрастают в разы – прямо пропорционально количеству этажей. Честно тебе скажу, устраивать здесь маленькую войнушку мне совсем не с руки. Я жрать хочу, взголоднулось от впечатлений новых, а пиф-пифы устраивать на голодный желудок – дурной тон.

– Так что будем делать? – Никита не мог взять в толк, куда клонит компаньон.

– Не знаю! Не видишь, Чапай думу думает… – раздраженный Арех выдал очередную тарабарщину.

– Есть в «Волке» один косяк серьезный, – начал «Чапай» после паузы. – Косяк есть, а бойниц нет. В кабине, имею в виду. В кузове аж пять или шесть штук, а здесь шиш на постном масле. Вместо бойницы некий дизайнерский мегамозг удумал люк в крыше сделать… Скажи, любезный товарищ компаньон, если придется паркинг зачищать, ты откуда желаешь огонь вести – высунувшись на полкорпуса из дыры в крыше или через небольшие, хорошо защищенные бойницы в кузове?

– Бойницы. В кузове. Защищенные, – повторил Ник, выделяя каждое слово. Торчать из люка, представляя со спины идеальную мишень для любого супостата, ему категорически запретил инстинкт самосохранения.

– Тогда, стрелок Кузнецов, позывной «Кузя», дуй назад и гляди из кузовка в оба. Твоя задача – отстрел противника по бортам. И не торчи только с одной стороны, крути башней, секи обстановку. Андестенд?

– Что?

– Усек, спрашиваю?

– Усек. Разрешите выполнять, товарищ самопровозглашенный командир?

– Слова-то какие знает! «Самопровозглашенный»… а все под дурачка косишь… Только скажи, умник, ты врага как собрался отстреливать? На ощупь или на запах?

– Так фара ведь…

– Так фара ведь вперед светит, – передразнил его Володя, – а ты борта держишь!

– Ну я не…

– Зато я – да! Все за мелких додумывать надо. Бери ПНВ. Пользоваться умеешь?

Получив краткий инструктаж, Ник водрузил на голову вожделенный ПНВ, о котором он совсем недавно мечтал, а теперь побаивался непонятно-тревожной зеленой картинки, выдаваемой чудо-прибором, и отправился в кузов. После непродолжительных мучений устроился возле одной из бойниц, затем кулаком стукнул по переборке, отделяющей кузов от кабины:

– Трогай!

Машина дернулась и покатила куда-то вниз. В неизвестность. Все, что мог видеть Ник, – это стена в полуметре от него. В окне напротив – то же самое. Больше ничего. Странное, жутко неприятное ощущение, когда не знаешь, что творится спереди. Хорошо Володе, он хоть что-то наблюдает в свете фары, смотрит, как и положено человеку, прямо перед собой. Ему же досталось роль… Дерьмовая ему досталось роль, надо было соглашаться на люк, а не на консервную банку с дырками в боку.

«Волк», наконец, выбрался на ровную поверхность, и картина в бойнице немного поменялась – с одной стороны стена отдалилась от Ника, с другой полностью исчезла из виду. Еще некоторое время полюбовавшись стеной – она хоть и отдалилась, но интересней от этого не стала, – юноша перебрался к другой бойнице. Отсюда открывалось более познавательное зрелище – на глаза ему попались несколько приземистых легковых машин и пара высоких внедорожников. Вся техника, покрытая толстенным слоем пыли, казалась совершенно не пострадавшей, и уж точно не шла ни в какое сравнение с теми искореженными и изувеченными остовами, что заполнили все виденные Никитой улицы.

Обычно безжалостное время лишь укутало оставшиеся здесь машины серым саваном из пыли, но металла не коснулась коррозия, никто не покусился на хрупкие стекла, не нарушил прямую линию крыш и капотов. Внутри уснувших автомобилей никто не умирал и не истекал кровью – хозяева оставили их однажды и больше уже никогда не вернулись.

Нику стало жалко брошенных, никому не нужных машин, которым не суждено встретиться с теми, кого они напрасно ждут столько лет. Хозяева не придут, они сгорели в ядерных вспышках, умерли от лучевой болезни, превратились в прах… Умом юноша понимал, что жалости достойны именно люди, а не бездушные железные агрегаты, которых смерть пожалела и обошла стороной. Но люди давно мертвы, а их верные слуги заканчивают свой век в бесплодном ожидании… Было в этом что-то неправильное, неимоверно жестокое! Автомобили на поверхности, ставшие саркофагами для своих хозяев, умерли с ними в один день. Может, в этом заключается механическое счастье – не пережить того, кому ты служишь?

«Сиротский приют». Не дурацкий «паркинг», а последняя обитель для осиротевших механизмов…

Сквозь навязчивый гул двигателя, который в замкнутом пространстве усиливался эхом, Ник услышал посторонний шум. В царстве из металла и бетона, щедро припорошенных пылью, родился совершенно чужеродный звук, не принадлежавший этому месту! Шорох – словно что-то скользнуло по земле, коснувшись бетонной крошки, треск, похожий на трещотку. Никита закрыл глаза, транслируемая ПНВ зелень только отвлекала. Рычащий низкими оборотами мотор, сердитый и недовольный, – человек за рулем не дает ему насладиться свободой и скоростью, по венам топливной системы вяло струится солярка, но этого мало, горючее должно течь стремительной неукротимой рекой, водопадом энергии, двигатель соскучился по адреналину… По гладкому полу однообразно шуршат резиной колеса, тоже на что-то жалуются, но Нику не разобрать их речей… Еще звук, должен быть еще звук! Мотор, колеса, что еще? Шины замолчали, протестующе заскрипели тормоза, двигатель заворчал на холостых оборотах. Стукнула дверь. Володя, стой!

Ник забарабанил по перегородке. Стой! Нельзя! Чье-то осторожное присутствие – здесь, совсем рядом, вокруг…

– Юнга, чего шумишь?

Темный силуэт напротив бойницы с водительской стороны!

– Арех, в кабину! Быыыстро!!!

Торопливый топот ног, щелчок замка на двери, лязг металла, бьющего по металлу – Володя внутри, в безопасности, все нормально!

Ник превратился в слух: шорох снаружи повторился, бетонная крошка, шелест. Тишина. Шорох, хруст крошки, шелест, тиши…

Стук в переборку. Нетерпеливый, настойчивый. «Володя, твою мать, сиди в машине! Не услышит. Наверняка, злится, оглядывается по сторонам, ничего не видит, проклинает дурную молодежь… Ответить на стук? Но как Арех истолкует сигнал? Лучше молчать и ждать, пусть злится, если не дурак, то… Шелест! Рядом совсем рядом! С какой стороны?! Ник бешено вращал головой, пытаясь определить направление. Рядом, но где?! А Володя не унимается, все стучит и стучит, чертов дятел!» Никита сильно ударил по переборке. Один раз, без повторов. Пусть поломает голову, только не мешает.

Двигатель заглох, напористый бас дизеля прервался в один миг. Молодец, дядя Володя! Слушай, что вокруг творится.

Тишина. Абсолютная. Все звуки умерли, даже сердце перестало колотиться в груди. Тишина.

Минуты сменяются минутами, но тот, кто притаился рядом, ничем не выдает своего присутствия. Он – охотник – выжидает, он у себя в логове, и ему некуда торопиться. Ник буквально кожей чувствовал, как вскипает не терпящий бездействия Арех, его терпение на исходе.

Сквозь переборку послышались невнятные звуки. «Что Володя там делает?» Легкое шуршание, звук перемещался: возник с одного края перегородки, сместился к центру, ушел на противоположную сторону. «Что затеял компаньон? Зачем он прощупывает переборку, ищет чего-то?»

Никита повторил маневр Володи, тщательно проверив поверхность переборки. Металлическая стенка с рельефным тиснением, видимо, для усиления конструкции, но ничего такого, что может пригодиться в сложившейся ситуации. Если Арех рассчитывал обнаружить дверку, то попытка не удалась… Стоп! Не дверка, переговорное окно! Ведь должна быть хоть какая-то связь между кузовом и кабиной!

Ник вновь осмотрел переборку. Теперь он знал, что ищет. Увлекшись поиском, юноша едва не пропустил новый посторонний звук. Еле слышный, он пришел спереди, но не из кабины – снаружи. Никита не знал, пригрезилось ему или нет, но на какое-то мгновение показалось, что машина чуть присела на переднюю ось, быстро выровнялась, но не вернувшись в прежнее положение, а уравновесившись с задней! Что-то давило на крышу, что-то чертовски тяжелое! Да что это за херня, которая может заставить многотонный броневик… Движение! Над головой и под ногами! Это прямо под днищем и на крыше! Твою мать, твою мать, твою мать!

Слышит ли Володя? Может, даже видит в окна? В кабине тишина… Ник нервно побарабанил по переборке:

– Володя!

В ответ одиночный негромкий удар, и опять тишина. Черт!

Юноша бросился к одной бойнице, потом к другой, осмотрелся – пустое пространство без намека на чье-либо присутствие. «Ник, без паники, успокойся!» Мантра не помогла, он чувствовал себя зажатым в железную банку, которую вот-вот сожмет в кулаке невидимый великан. Старший, многоопытный товарищ совсем рядом, до него меньше метра, но все, что он может, лишь ударить в металлическую стенку, разделяющую их! Арех, что происходит, да постучи ты хоть в ответ!

«Не дергайся», – приказал себе Никита, в очередной раз обежав все бойницы. Раз Володя затаился, значит…

Машина покачнулась. Ник не услышал удара, но «Волк» дернулся, чуть накренившись на правую сторону. Руки у юноши затряслись, автомат полетел на пол, гулко ударившись об днище. Через мгновение автомат чуть подпрыгнул и заскользил к борту – это пол ушел из-под ног, что-то резко рванулось прямо под ним, заставив броневик податься всем корпусом уже в левую сторону. Ник отреагировал без промедления: подхватил «калаш» и выпустил беспорядочную очередь в бойницу. Выстрелы в замкнутом пространстве прозвучали столь оглушительно, что он на краткий миг «поплыл» – не потерял сознание, но оказался полностью дезориентированным. В ушах звенело, перед глазами плыл зеленый муар, в голове набатом бу́хала пустота. Придя через несколько секунд в себя, он понял, что машина едет. Беззвучно! Не рокотал пробудившийся дизель, не… Твою мать, машина не ехала, она… перемещалась! Вбок! Что-то тянуло могучего «Волка». Стоявшие на его пути машины отлетали в стороны, когда плененный, безвольный бронеавтомобиль, влекомый неведомой силой, таранил их своим мускулистым корпусом.

– Володя!!!

Заработал стартер, движок завелся с пол-оборота. Заревев трансмиссией, «Волк» рванулся что было сил вперед, провернувшиеся на месте колеса засвистели резиной по бетону, пытаясь нащупать точку опоры. Задняя ось подпрыгнула, наехав на неведомое препятствие, под огромной массой броневика что-то зачавкало, захрустело и, наконец, не выдержав напора взбесившегося «Волка», с хлюпающим звуком разлетелось в клочья.

Двигатель, захлебнувшись запредельными оборотами, взвыл, но колеса, обретя сцепление с дорогой, уже понесли машину прочь. «Волка» занесло, Володя слишком резво пошел на разворот, но успел поймать семитонную махину в скольжении, выровнять и пустить по нужному курсу. Ник припал к бойнице, до боли в глазах всматриваясь в темноту, и, когда броневик пронесся мимо того места, где оказался пленен, парень заметил пузырящуюся слизь (кровь?) и стелющийся по земле неясный силуэт. Нечто уползало в глубину паркинга.

Машина на полном ходу влетела на пандус и, не сбавляя хода, отправилась на поверхность. Появление ее во внешнем мире сопровождалось эффектным прыжком – разогнавшись по пандусу, слово по трамплину, она оторвалась от дороги всеми четырьмя колесами, а при приземлении тяжело и совсем не грациозно просела на обе оси. Пока водитель исполнял эквилибр с транспортным средством, совершенно не предназначенным для полетов, Ника тряхнуло так, что он не удержал равновесия, свалился с ног, и его отбросило на задние двери. Контакт с дверьми вышел настолько тесным, что от удара юноша потерял сознание.

– Очнулся? – Респиратор болтался у Володи на шее, бледное лицо осталось совсем без защиты. – Как ты?

– Паршиво, дядя Володя… – боль сконцентрировалась в затылке и не давала как следует сфокусировать взгляд.

– Башкой приложился? – послышавшееся в голосе Ареха сочувствие быстро сменилось озабоченно-деловым тоном. – Вставай, юнга, некогда разлеживаться. Торчим, как два тополя на Плющихе.

Превозмогая крайне неприятные ощущения в пострадавшей голове, Никита послушно приподнялся на локтях и, ухватившись за протянутую Володей руку, встал. Он все еще находился в кузове, а через раскрытые задние двери виднелся черный провал подземной стоянки.

– Недалеко мы уехали… – укоризненно заметил он.

– Недалеко, – компаньон даже не думал оправдываться. – Зато отсюда хорошо просматривается… – не закончив, он махнул в сторону въезда.

Опираясь на плечо товарища, Ник добрался до кабины и с трудом залез в нее. Голова кружилась, всем телом овладела слабость.

– Больше я в кузов ни ногой.

– Я и в кабине чуть не обосрался, – Володя утешил напарника весьма своеобразно. Сам он позволил себе перевести дух, только оказавшись за рулем. – Гребанные матушки! Вот это усрачка! Вот это я понимаю, выдалось начало пути!

– Удачное место для ночлега, ага, – злопамятный Никита мстительно хмыкнул.

Володя ни оправдываться, ни спорить не стал, после дикой встряски он медленно приходил в себя. Лишь убедившись, что с младшим товарищем все нормально, старший дал волю чувствам.

Юноша сидел в кресле, прикрыв глаза, и терпеливо ждал, когда водитель выпустит весь накопившийся пар. А пар Володя выпускал неизменным способом – через лютый, сложносочиненный мат. Особо забористые фразочки парень пытался запомнить, чтобы впоследствии применить по назначению, но память, как и вся голова в целом, работала из рук вон плохо, изящные словесные обороты исчезали из сознания в неизвестном направлении.

– Сотряса хоть нет? – проматерившись, Володя вновь обратил свое внимание на спутника.

– Бог его знает, диагнозы ставить не умею… дядя Володя, что это было?

– Писец к нам приходил. Пушной зверек с дурным нравом.

– Ты его тоже не рассмотрел?

Арех отрицательно мотнул головой:

– Поначалу решил, что ты дуркуешь, приготовил волшебного пенделя в твой адрес, но когда по капоту прямо передо мной проползло неизвестно что, понял – пендель не понадобится… А уж когда броневик вбок потащило, решил, что дедушка Карачун таки настиг нас с тобою. – Заметив растерянный взгляд юноши, Володя добавил: – Ни о чем подобном даже не слышал. Может, гигантская змеюка, может, с щупальцами кто… В Бутово, молва утверждала, всякие черти обитали, правда, о гадах морских сарафанное радио никогда не упоминало.

– Страшно, – невпопад сказал Никита.

– Страшно, – поддакнул ему Володя. – В Метро хотя бы знаешь, чего ждать, здесь же… – он неопределенно обвел рукой пространство перед собой. – Видать, хреновые из нас сталкеры…

– Раз выжили, значит, не такие уж и хреновые, – теперь Ник успокаивал старшего товарища. Перемена ролей вызвала у Володи нервный смешок:

– Согласен. За то, что исподнее в чистоте сохранили, нарекаю нас героями! Вернемся – за дядюшку твоего свечку поставлю: не будь его тачанки, люлей огребли бы по самое не балуйся…

– Куда теперь?

– Славный вопрос, – Арех пожал плечами. – Точно знаю: больше никаких паркингов! Ни за какие коврижки. А в остальном… В свете последних событий, я бы выбрал открытое, хорошо просматриваемое и простреливаемое пространство. Скажу ересь, но твой вариант с ночевкой посреди Варшавского шоссе – не самый худший вариант.

– А как же солнце? Ты сам убеждал, что…

– Помню. Убеждал. Теперь передумал. Стекла в кабине закроем железными створками, так спасемся от дневного света. «Волка» бросим посреди какого-нибудь затора на шоссе, чтобы не привлекать внимания. Кабина в броневике герметичная, ни одна тварь унюхать нас не должна. Правда, самим надо не задохнуться, придется периодически люк открывать. Что еще?

– Шоссе так шоссе. Все не в городе. Хуже точно не будет.

На том и порешили.

На Варшавское шоссе выбрались быстро, как и обещал Володя. Однако его уверенность в том, что прорываться придется через сплошные заторы, оказалась напрасной. Попутное направление в самом деле представляло собой сплошную пробку, а вот «встречка» приятно удивила Никиту, Володю же просто поразила до глубины души – одна полоса была полностью свободна для движения!

– Чудеса, да и только, – приговаривал Арех, выруливая на пустую полосу. – Если еще гаишник по пути попадется, расцелую гада! Пусть за встречку права отбирает, слова поперек не скажу.

– Что-то не так, – наблюдательный Никита – страх сделал его таким – ткнул пальцем в соседний ряд. – Смотри, машины, как-то очень странно стоят, сбились в одну кучу, друг на друге висят.

– Ничего странного. Им помогли скучковаться. Помнишь, ты рассказывал, что твой дядя торговал антирадом с «подмосквичами», менял лекарства на оружие?

– Ну, – Никита напрягся, не в силах связать воедино дядину торговлю и странное расположение автомобилей на дороге.

– Я все думал, как же в Москву доставлялось это оружие? Ведь единственный доступный путь забит сгнившим транспортом. Признаюсь, я недооценил «подмосквичей», они решили проблему с дорогой жизни.

– Ну? – Ник успешно справлялся со всем спектром доступных эмоций одним-единственным междометием, которое могло служить утверждением, вопросом или, например, как в данном случае, – нетерпеливым вопросом, побуждающим собеседника к немедленному ответу.

– Баранки гну! – Володя не оценил лаконичности компаньона. – Расчистили они дорогу. Может, бэтэр прогнали, может, грейдер где нарыли, но путь свободен, за что неведомым благодетелям честь и хвала!

– Бэтэр и грейдер! Не объяснишь, что такое? – любопытство пересилило отвращение к непонятным словечкам.

– Юнга, не забивай голову, она сегодня и так пострадала… И не надо на меня смотреть умоляющим взглядом! Ладно-ладно, это техника такая, типа нашего «Волка», только еще мощнее.

– Еще мощнее? – крайнее удивление и обида за ставшего родным «Волка» слились в голосе Ника воедино.

– Ха! Бэтэр – вообще смерть всему живому. Чисто военная машинка, с героической историей, между прочим. «Волчаре» и не стоит равняться на таких дальних родственников, для него ставились иные цели. Не волнуйся, наш зверь еще всем покажет, на что способен…

Закрыв окна кабины защитными ставнями, путники оказались в кромешной темноте.

– Объявляю двенадцатичасовой отбой, – несмотря на все заверения о сне, которого «ни в одном глазу», Володя вырубился, едва закончив фразу. Его с головой выдал молодецкий храп.

Позавидовав способностям старшего товарища к «управляемой потере сознания», Ник приготовился к длительному и мучительному переходу в блаженное царство сна – неудобное пассажирское кресло не располагало к быстрым перемещениям от реальности к грезам, – но впал в беспамятство, отстав от Ареха на жалкие полминуты.

– Юнга, ты был прав насчет девчонок. У нас здесь такой устойчивый и непередаваемый запах пота, что, боюсь, ни одно прекрасное создание не согласилось бы составить никому из нас пару.

– Не надо прекрасных созданий, сил нет. И желания. Пить хочу, ́ в ванну с холодной водой окунуться хочу. Да просто засунуть голову в ведро с чем-нибудь прохладным и, желательно, утоляющим жажду.

– Эстет, блин!

– У нас точно воды больше нет?

Володя развел руками:

– Ни капли. Недельный запас на себя вылили. – Высунув от напряжения язык, он пытался натянуть костюм химзащиты, но в тесном пространстве кабины это занятие превратилось в изощренное самоиздевательство. К тому же ему здорово мешал руль. – Юнга, да не сиди ты безучастно, помоги! Видишь, маюсь.

– Трудности учат нас терпению, закаляют характер и… – окончание плохо заученной фразы из школьной программы давно выветрилось из головы Никиты, пришлось импровизировать. – И заставляют десять раз подумать, прежде чем устраивать ночлег на адском солнцепеке.

– Поможешь или нет? Довыделываешься, потом в одного будешь с химзой дрочиться!

– Ну, это занятие интимное, компании не предполагающее, так что справлюсь как-нибудь в одного. – Когда жара спала и повеяло прохладой, Никита вновь ощутил себя человеком. Крайне измотанным, уставшим до чертиков, мечтающим о нескольких (желательно многолитровых) глотках воды, но человеком.

– Веселись-веселись, напомню еще про интимные занятия…

Предсказание Володи сбылось. Изрядно намучившийся со своим костюмом, Ник забыл о гордости через десять минут безостановочного садомазо и взмолился о помощи. Злорадствующий Арех, сославшись на недопустимость вмешательства в чужую интимную жизнь, от помощи уклонился:

– Я дрочился, теперь и ты не побрезгуй. Не парное это занятие.

Непонятно, что случилось вперед – то ли сердце Владимира дрогнуло, то ли терпение лопнуло, но на двадцатой минуте он все же вмешался в действо, которое обещало затянуться на всю оставшуюся ночь.

– Вот ведь неловкий! Жаль, я про молодежь зарекся язвить, так бы обязательно заметил, что вы даже рукоблудите через жопу!..

– В путь? – лицо Ареха вновь скрылось под респиратором и массивной нашлепкой ПНВ.

– Куда мы теперь? Только, если можно, давай без экстрима?

– Вчера я планировал добраться до Щербинки, оттуда – еще несколько километров на юг, а потом уходить на запад, но сегодня возникли сомнения. А что, если после своротки расчищено не Варшавское шоссе, а Симферопольское? Кто знает, откуда «подмосквичи» ездят… Но это мелочь, основное – нам до питьевой воды быстрей добраться надо. Ближе всего срезать дорогу до деревушки Новокурьяново, сталкеры уверяли, что там есть жизнь, в беде не бросят, чарочку чего-нибудь живительного обязательно преподнесут. А за соответствующий «рахмет» еще и помоют, накормят, да спать уложат.

– Кто такой «рахмет»?

Володя в очередной сто первый раз театрально закатил глаза (из-за надвинутого на лицо ПНВ процесс нельзя было наблюдать воочию), подивившись примитивности тех, «кого нельзя называть после неосторожно данного зарока».

– Дословно «спасибо». А еще подарок, подношение, ценный и памятный сувенир. Взятка, откат, бакшиш. Хорошее слово, многозначительное. Дарю, владей!

– Спасибо, но мне до сих пор бесхитростной «платы» с лихвой хватало. Это старым словоблудам лишь бы воду в ступе толочь. – Ник сделал собеседнику предупреждающий знак указательным пальцем, – а ты молчи про молодежь, зарекся – страдай!

– Гад ты малоле… гад незначительного возраста, с нулевым житейский опытом и полным отсутствием мудрости, – дипломатично вывернулся Арех.

Лавируя среди навеки застрявших машин, броневик выбрался с трассы и аккуратно, на предельно малой скорости, выехал на обочину.

– Сейчас проверим внедорожные качества нашего «Волка».

Пока тяжелый бронеавтомобиль прыгал на невидимых Нику кочках – за доро́гой, как и полагается владельцу ПНВ и водителю в едином лице, следил сосредоточенный и вмиг посерьезневший Арех, Кузнецов поинтересовался:

– Дядя Вова, у меня из головы никак не идет… Мы столько времени провели без радкостюмов… Какую дозу могли схватить?

– Толковый вопрос, – Володя и не думал отвлекаться от вождения, хотя заметно напрягся. – Я несколько раз замерял фон внутри кабины, он немного гулял, но в пределах разумного. Считаю, нам повезло. И на шоссе особой радиации не было, все ж от города мы прилично отъехали. Сталкеры с вашей станции много что про «Волка» рассказывали, но я все восторги давно привык вдвое, а то и втрое делить… Однако то, что этот экземпляр автоиспытания в химических войсках проходил, антирадиационную специализацию защищал – сомнений больше не вызывает. Наш «волчара» хорошо приспособлен к новому миру.

– Погоди! – Никита стянул противогаз с лица. – Тогда зачем весь этот маскарад?!

– Не верю я, что стеклянные окна, даже чем-то там армированные и бронированные, могут излучение сдержать. При закрытых ставнях – нет вопросов, в этом уже убедились, а вот за окна шибко я не уверен. Лучше перестраховаться, как считаешь?

Резиновая маска противогаза вернулась на место, скрывая недовольное выражение лица юноши. Иного ответа не требовалось.

– Не расстраивайся, юнга, береженого сам знаешь, кто бережет. Хоть человек уже двадцать лет живет в условиях страшнейшего радиационного заражения, но про саму радиацию мало что знает. Как ни пыжились высокие научные лбы, но так, например, быструю мутацию зверья объяснить толком и не смогли. Или взять ваш Дон – это же чистая аномалия! Всю Серпуховскую ветку размолотило в хлам, про Чертановскую с Южной такие легенды ходят, что волосы на голове встают по стойке «смирно», зато станции мелкого заложения Донской хоть бы хны: жива и здорова, а фон даже пониже, чем у многих. Ни один очкарик не объяснит, как так вышло. Проблеет, промямлит чего-нибудь заоблачно научное, на русский язык в принципе непереводимое, а потом тебя же идиотом и выставит. Мол, посреди «Очевидного невероятного» живешь, а сам ни до чего допетрить не можешь, крестьянин тупорылый.

– Не любишь ученых? – Никита удивился агрессии своего компаньона.

– Мракобесия не терплю, а высокомерное мракобесие так просто ненавижу. Когда незнание маскируют учеными степенями, морщинами на огромном, как у гидроцефала, лбу, заумными бессмысленными речами… Случился у меня давным-давно конфликт с одним яйцеголовым. Лютый такой конфликт, до желудочных колик… Так вот, мой юный друг, не помогли той вражине ни диссертации, ни залысины на гигантской башке, ни…

Машину ощутимо подбросило на не замеченной Володей кочке, и он замолчал, сконцентрировавшись на «бездорожной дороге».

– Дядь Вова, что-то личное? – Ник не понял, что вызвало у обычно хладнокровного, хорошо контролирующего себя Ареха вспышку гнева.

Но тот уже немного успокоился и к болезненной теме возвращаться не стал. Да и движение в тяжелых условиях не оставляло времени на лишние эмоции,

Когда невыносимая скука вновь допекла юношу, он без лишних раздумий прервал утомительное молчание:

– А что в этой деревне, как ее…

– Новокурьяново. Странно, что раньше не слышал. Там железнодорожный испытательный полигон. Был, естественно. Огромное кольцо из рельс, внутри которого и разместилась деревня. Там же рядом НИИ и целый подземный комплекс неизвестного назначения… Секретный объект.

– Не знаю, что такое «НИИ», но звучит интригующе, – чуть подумав, Никита добавил: – Уже не столь оптимистично, – задницей чую, в очередную блуду нас втянешь, Сусанин.

– Санников.

– Что?

– Санников моя фамилия. Не Сусанин.

– Вот и познакомились, – хмыкнул Никита. – А есть разница?

– Есть, – вдаваться в объяснения Володя не стал, все его внимание привлек слабо различимый свет, на секунду мелькнувший вдалеке и тут же пропавший из виду. – Ты видел?

– Показалось… вроде.

– Двоим не кажется. «С ума поодиночке сходят, это только гриппом все вместе болеют», – он явно что-то цитировал, но это «что-то» так же явно находилось далеко за пределами Никитиной эрудиции.

Оба напряженно вглядывались в темноту. Никита в кои-то веки перестал чувствовать себя единственным слепым в команде: чтоб увидеть свет в ночи, ПНВ не нужен.

– Как думаешь, что там было? Свет или огонь – значит, люди?

Арех с предположением юноши не согласился:

– Монополию на огонь люди потеряли… К тому же, далековато еще до деревни. Не знаю, Ник. Моя интуиция советует готовиться к ахтунгу, внутренний голос, задница и подсознание, а также прочие органы, ответственные за предчувствия, ничего доброго от ночных «светлячков» не ждут.

Ник с усмешкой покосился на компаньона:

– У тебя там целый пророческий хор…

– Только не уточняй, где там. Зная твою испорченность, не удивлюсь, если окажется, что внутренний голос вещает из задницы. Я в ответ непременно оскорблюсь, сделаю тебе замечание – кулаком по носу, а затем проведу еще ряд болезненных манипуляций, одобренных постапокалиптической педагогикой.

Развить тему воспитательных упражнений они не успели, одновременно отвлеклись на вновь проявившееся таинственное свечение. В этот раз оно наблюдалось гораздо ближе и не исчезало в мгновение ока.

– Оно движется, – Володя не упускал непонятное явление из виду, по мере смещения света, его голова поворачивалась следом. Когда окуляр ПНВ, указывающий направление взгляда своего хозяина, пересек стойку, отделяющую лобовое стекло от бокового, Никита не выдержал:

– Дядя Володя, ты за дорогой смотреть будешь?

Окуляр описал дугу – от бокового водительского стекла к Нику, затем по обратной полудуге к переднему стеклу.

– Что б я без тебя делал… Не зря это место, – Арех ткнул в сиденье, на котором восседал Никита, – тещиным называют.

– Я слышал наименование «штурманское».

– Все верно, каждая теща рядом с водителем ощущает себя всезнающим и всемогущим штурманом. Скажи мне, юнга-штурман, почему свет двигался так быстро?

– Мы на физике проходили, что свет вообще быстрее всех движется, – с гордостью за не до конца забытую школьную программу заявил бывший ученик.

– Идиот, – веско заключил Арех и погрузился в размышления.

– Свечение не выглядело опасным, – Никита не собирался мириться с бойкотом.

– Ты до путешествия тоже не выглядел опасным, но теперь трещишь без умолку и выносишь мне мозг!

– Невелика потеря! Главное, обитель внутреннего голоса сохранить в неприкосновенности!

Володя неспешно отнял правую руку от руля и продемонстрировал юноше немалых размеров кулак.

Разговор, медленно, но верно приближающийся к хорошей драке, прервался очередным появлением загадочного «светлячка». Тот опять перемещался справа налево, с севера на юг.

– Похоже, огонек кругосветку совершил, сейчас на новый виток заходит, – парень блеснул знанием того, что планета Земля круглая.

– Про виток и кругосветку ты верно заметил, – поддакнул Арех, – только он не вокруг планеты маршрут нарезает.

– Тогда вокруг чего?

– Есть одна мыслишка-догадка. Скоро проверим.

– Поделиться не хочешь?

– Нет, – отрезал Володя, заканчивая разговор.

– Ну и ладно, – последнее слово юноша все равно оставил за собой. Из принципа. Или упрямства. Принципиального упрямства!

Прежде чем обрести форму и очертания, абстрактный огонек совершил еще три витка вокруг того, о чем отмалчивался злобный старший товарищ.

«Вокруг планеты – не самый худший вариант!» – заключил юный астроном и на этой гипотезе успокоился.

Вблизи огонек совершенно не походил на космическое тело, движущееся по неизменной орбите в гравитации родной для человечества планеты. Темное, сильно вытянутое нечто со светящимся спереди… чем? – тоже «нечтом». Нечто со светящимся нечтом во лбу!

– Дядя Вова, что за хренотень такая?

– Ничего не напоминает?

– Напоминало бы, не спрашивал! Не тяни волколака за яйца, объясни!

– Вот, гляди! Теперь точно ни с чем не спутаешь!

Новый огонек на предыдущий походил мало – тоже святящееся нечто во лбу, тоже сильно вытянутое в длину, но на этом сходства заканчивались. В отличие от предшествующего «светлячка», этот был освещен яркой иллюминацией по всей длине – много-много маленьких огонечков в ряд.

«Получается, не гигантская змея», – невысказанная версия, оставленная Ником до лучших времен, потеряла всякую актуальность.

– Да что же это?!

– Поезд. Конкретно этот – пассажирский. Видишь, окна горят? До него был товарняк.

– Дядя Володя, ты издеваешься? Откуда тут поезд?!

– Я ж тебе говорил, здесь испытательный жэ-дэ полигон. Все оттуда.

– Черт! Я спрашиваю, почему оно функционирует?! – Никита вышел из себя, немногословность обычно разговорчивого Володи начинала не на шутку бесить.

– Вот бы знать… Самому не верится. Предлагаю посмотреть поближе…

– БЛУДА! – детектор беды сработал у Ника со скоростью, значительно превосходящей скорость света.

– Не сомневаюсь. Только я для смеха спросил, выбора-то нет, – рельсы по-любому пересекать придется.

Подъезжая к железнодорожным путям, Арех включил единственную фару броневика. На что Никита, до сих пор злящийся на отсутствие выбора, не преминул съязвить:

– Мы больше не боимся привлекать внимание?

– Никитос, ты от злости тупеешь! – Володя попытался постучать указательным пальцем по юношескому лбу, но Ник увернулся. – ́ В этом месте каждую минуту проносятся поезда, боюсь, на их фоне мы выглядим недостаточно эффектно и привлекательно.

«Волк» остановился в двадцати метрах от железной дороги. Арех не стал глушить двигатель и, подхватив автомат, засобирался наружу.

– Ты куда? – в голосе пассажира послышалась паника.

– Сам же спрашивал, как оно функционирует, – хочу разобраться.

– А мутанты?

– Я быстро. Если забота о моих жизни и здоровье входит в круг твоих бизнес-интересов, от прикрытия с тыла я не откажусь. – Оказавшись на свободе, Володя ехидно добавил: – Но ежли ссыкотно, то сиди в машине, обойдусь своими силами.

– Сволочь! – оскорбление предназначалось беспокойному спутнику, которому никак не сиделось в уютном нутре броневика, однако до адресата оно не дошло – тот уже бодро вышагивал вдоль насыпи и ничего слышать не мог. Трижды обматерив нездоровое любопытство престарелого искателя приключений на свою немолодую задницу, Ник вылез из машины. За Арехом он не пошел, предпочел занять позицию рядом с «Волком» – мало ли что, отсюда и огнем прикрыть можно, и до спасительной брони недалеко.

Поезд приближался. Занятый осмотром окрестностей Никита не сразу его заметил, он-то ждал громового перестука колес, оглушающих гудков и прочих шумовых эффектов, однако состав приближался в полной тишине, не нарушая тягостного безмолвия ночи ни единым звуком.

Ник с мстительным злорадством отметил, что ненормальное поведение поезда произвело на Володю некоторое впечатление. Арех, похоже сам того не замечая, попятился подальше от путей и опомнился, лишь когда оказался рядом с юношей.

– Ссыкотно, дядя Вова?

Тот не ответил. Только недобро зыркнул зеленоглазым ПНВ и занялся своим дозиметром. С чего вдруг старший товарищ озаботился показаниями прибора, Ник не разобрал, но главное, дозиметр молчал, а все остальное – старческая блажь непоседливого криминального авторитета.

Вспомнив о неоднозначной трудовой деятельности своего спутника – а в последнее время этот нелицеприятный факт из биографии Володи начисто выветрился из головы юного Кузнецова, других забот хватало с лихвой, – Ник пообещал себе выведать побольше подробностей из жизни преступного элемента по фамилии Санников.

Его размышления прервал внезапно оживший дозиметр: затрещал с такой силой и громкостью, что Ник вздрогнул и мигом забыл о данных себе обещаниях.

– Что случилось?

– Дуй в машину! Фонит, как в ядерном реакторе!

– А ты?

– Дуй, говорю! – Володя замахал руками. – Я сейчас!

Дождавшись поезда, Арех подхватил что-то с земли – кажется, это был камень – и бросил в сторону проходящего мимо состава. Булыжник беспрепятственно пролетел сквозь грузовой вагон и приземлился на противоположной стороне насыпи. Узнав все, что он хотел, Володя кинулся к броневику.

– Твою мать! – лязг закрывающейся двери не перекрыл крепкий матерок в исполнении старшего товарища. – Твою мать, – повторил он уже в тишине. – Дозиметр чуть с ума не сошел, там форменная Хиросима с Нагасаки в одном флаконе!

– Кто?

– Забей. Ты понял, что мы только что видели?

Ник серьезно кивнул:

– Я слышал о поездах-призраках, но никогда…

– Я тоже. Думал, брешут, болезные. Ну, и как тебе?

Парень неопределенно пожал плечами:

– Хрен его знает. Я в мистике не особо разбираюсь. Если начать о всех этих дурных чудесах думать, то голова вспухнет… Меня, если честно, пока больше жажда мучает. Вот напьюсь, тогда уже мозг ломать буду, что да как.

Володя стянул с лица ПНВ и с удивлением взглянул на молодого товарища:

– Молодец, юнга! Меня в дрожь бросает, а тебе все по боку… В наше время говорили, «респект тебе и уважуха». Без балды. Может, ́ у вас, ну, у тех, о ком я зарекся говорить вслух, иммунитет к подобной херне? Стариков колбасит, а вы…

– Дядя Вова, поехали отсюда, – Ник чувствовал, что восхваляемое Арехом хладнокровие вот-вот оставит его, и торопился покинуть неправильное место.

– Да, конечно. Только давай переждем еще один поезд – очень мне не хочется узнавать, что бывает с теми, кто оказывается на пути призраков, – и поедем.

– Боишься, что он врежется в нас?

– Боюсь – это очень и очень слабенькое слово. А страшно до усрачки – чересчур экспрессивно… Предлагаю компромиссное «опасаюсь непредвиденных последствий», как тебе?

– В меру дипломатично.

Ждать прибытия очередной аномалии долго не пришлось. Едва невиданная ранее спарка из двух электровозов и единственной платформы промчалась мимо путников, Арех направил «Волка» на штурм насыпи. Броневик легко вскарабкался на отлогий подъем, резко перепрыгнул передними колесами первый рельс, миновал второй и вдруг застыл на месте. Что-то щелкнуло под центральной консолью, тут же вырубилась подсветка приборной доски, погасла головная фара. Рычащий дизель умолк на «полуслове».

Никита с Володей переглянулись. Прежде чем прозвучало сакраментальное «едрить!», они несколько мгновений просидели в полнейшей тишине.

– Едрить! – заорал, наконец, Арех. – Заглохли! На самом переезде!

– Так заводи!

– Сучья аномалия! – Володя с размаху врезал кулаком по передней панели. – Даже не крутит!

Насилие ожидаемо не принесло никаких результатов, заглохший двигатель признаков жизни не подавал. Ареху пришлось на ходу менять тактику: он ласково, почти нежно погладил ладонь по рулю. – Давай, «волчара», давай! Не подведи, родной, очень тебя прошу!

– Дядя Вова, призрак! Надо валить отсюда!

Призрачный поезд несся прямо на них. Пока Володя тщетно боролся с зажиганием, Никита, как никогда остро ощутивший собственную беспомощность, в ужасе смотрел на неумолимо приближающийся состав. Немигающий глаз-прожектор гипнотизировал Ника, прожигал его своим мертвенным, давно не существующим огнем – хищник, охотящийся на глупых, самонадеянных людей, угодивших в расставленные сети.

– Арех, уходим! – вместо крика вышел сдавленный шепот. Никита потянул за ручку, запорный механизм клацнул, но дверь с места не сдвинулась. Ловушка! Это ловушка!

– Да заводись ты! – Володя еще не знал, что двери не откроются, он умолял «Волка», угрожал ему, со всех сил бил по панели и вновь просил о помощи.

Сколько до поезда? Триста метров, двести, сто пятьдесят? Расстояние не имело больше значения, огромный механический паук надвигался на обездвиженную жертву, насмерть увязшую в стальной паутине рельсов.

«Надо открыть дверь, надо открыть эту чертову дверь». Никита со всей дури рванул ручку, одновременно наваливаясь плечом на дверь. Клац и… ничего! Автомобиль не желал выпускать своих хозяев, не хотел погибать в одиночестве?

Отчаяние, понимание того, что время вышло, вдавило юношу в сиденье. Он не кричал, не молился, не взывал о помощи. Оставшиеся до столкновения секунды безучастно считал метры, которые отмеряли остаток его жизни. Сто метров жизни – это много или мало? Когда на тебя мчится смерть, замаскированная под скорый поезд, метры приобретают особое значение.

Пятьдесят метров. Володя не сдавался, он орал, требовал от «Волка» послушания… наверное, он даже не смотрел на «приближение»… Никита ему завидовал, он тоже не хотел смотреть, вот только взгляда отвести уже не мог.

Расстояние исчезло. Хищный оскал поезда-призрака заслонил собой все видимое пространство. Вот и все.

Сокрушающего удара не было, машину и запертых в ней людей не смяло, не размолотило в кровавые ошметки. Смерть прошла навылет – Ник почувствовал ее холодное прикосновение, душа превратилась в лед и разлетелась на миллиарды осколков, осыпаясь, поглощая окружающую тьму, они полетели в бездонную пропасть, имя которой ад…

Когда поезд прошел сквозь них – Ник ни за что бы не сказал, сколько это длилось, время и пространство не имели отношения к творящемуся здесь безумию, «Волк» рыкнул движком и тут же завелся, фара вспыхнула, выхватывая из ночи сектор желтоватого света, на приборной доске ожили огоньки. Броневик без усилий переполз через рельсы и медленно спустился с насыпи. Педаль тормоза скрипнула под ногой Ареха, машина остановилась.

– Мы не успели? – Ник едва разобрал вопрос, голос у Володи сел и звучал еле слышно даже в полнейшей тишине.

– Ты ведь сам все знаешь, – произнес юноша. Он говорил громко, перекрикивая пустоту, образовавшуюся у него внутри.

– «Волчара», как же так… не спас… – Володя что-то укоризненно шептал, нес какой-то бред, но Никита не обращал на него внимания, погружаясь в полусонное, бессмысленное состояние, в котором нет места мыслям и необъяснимым ощущениям.

– Поехали, дядя Володя, хватит на сегодня поездов.

– Поехали, – Арех покорно нажал на газ, и броневик покатился вперед, не разбирая дороги.

– Юнга, я ведь ничего не видел… Он несся прямо на нас, а потом ПНВ вырубился, и я ослеп… Только почувствовал, как по сердцу холодом резануло… резануло, а потом будто кто-то сжал его в огромном кулаке и давил, давил, выжимая кровь до последней капли…

– Что теперь с нами будет? – Ник удивился насколько равнодушным, лишенным жизни показался ему его собственный голос.

– Не знаю, Никитка. Не знаю… Суеверные сказали бы, что примета – ощутить прикосновение призрака – хуже не придумаешь, к смерти это. Только ведь мы с тобой не суеверные, верно? Я себя точно хоронить не собираюсь. У меня есть цель и задача, пока их не выполню, помирать и не подумаю, подождет старуха, ничего с ней не сделается. Лет десять от нее еще побегаю. Я быстрый, и не от «таких» убегал…

– Только от поезда не убежал, – Ник не понял, сказал он это вслух или только подумал. Но это и не важно, слова все равно утратили всякий смысл. Плохая примета… Все случившееся – всего лишь плохая примета… постучать по дереву и плюнуть через левое плечо, и оно пройдет…

Никита нервно прыснул, не сдержав истеричного смешка. Арех настороженно посмотрел на него, но ничего не сказал. Наверное, списал выходку на шок.

– Малой, не кисни! – пары минут молчания старший товарищ не выдержал первым. – По моим прикидкам, мы почти на месте, скоро первые дома покажутся, а там будем искать, куда податься.

– Здорово, – Ник безучастно кивнул. Дома его не интересовали, как и их неведомые обитатели. Деревня с вновь забытым названием больше не пугала, все страшное уже случилось.

– Никитос, едрить твою налево, да встряхнись ты! Мы живы, здоровы, нечего раньше времени поминки справлять. В задницу приметы, призраки и поезда, будь они неладны! Сейчас местных расспросим, что к чему и как это лечится. Понял?

– Конечно, – спорить он не хотел, даже просто разговаривать не было никакого желания.

– Вот и отлично…

Володины прикидки оказались верными: вскоре он объявил, что видит деревню, а еще через несколько минут силуэты домов в свете фары смог рассмотреть и Никита.

– Вряд ли местные обитают на поверхности, – юноша был настроен скептически, – где мы их найдем?

– Мы их вряд ли найдем, зато они гостей должны приметить…

– Незваных гостей могут и пулей «приметить».

– Что мне в тебе нравится, юнга, так это неисправимый оптимизм и беззаветная вера в лучшее, – старший товарищ ухмыльнулся. – Сталкеры хорошо отзывались о жителях деревни, не отморозки здесь обитают.

– Я от наших вообще ни разу не слышал, чтоб они дальше пары километров на юг забирались, – мстительный Ник не упустил случая, чтобы подвергнуть слова компаньона сомнению. Впрочем, он действительно ничего об этой местности и ее обитателях не слышал.

– Не только твой дядюшка скрытностью отличался, правильный сталкер языком понапрасну не мелет. О, на ловца и зверь бежит! – обрадованный Володя ткнул пальцем в сторону своего окна. По ту сторону стекла кто-то подавал сигналы при помощи фонарика – чертил в воздухе круги.

– Дядя Володя, смеха ради не затяни нас в новую блуду, очень тебя прошу.

– Типун тебе! Я с тобой за день годовой лимит на несчастья исчерпал. Надеюсь, теперь пруха начнется.

Машина свернула налево и поехала навстречу фонарику и его обладателю.

– Их трое, – благодаря ПНВ Арех видел гораздо дальше, чем позволяла одинокая фара. – Все вооружены. Ого!

– Блуда? – насторожившийся Никита ухватился за автомат.

– Не блуда, а собака! С ними собака! Тысячу лет их не видел… Точно не волколак, размерами зверина не вышла… похоже, овчарка. Ё-мое, думал, повымирали друзья человека начисто, ан нет…

– Может, щенок волколака? – не унимался Ник.

– Сам ты щенок… человека, – зло огрызнулся Володя: обломный вариант, предложенный юношей, ему совершенно не понравился. – Говорю же, собака!

Когда в свете фары показались люди и «щенок волколака» (из чистой вредности Никита продолжал именовать четырехногое животное именно так), парень напрягся еще сильнее – ночные путники вели себя вызывающе странно! Убрав за спины оружие, они приветливо, даже радостно махали руками и чуть ли не приплясывали на месте от нетерпения.

– Дядя Вова, чет они странные какие-то… не к добру это.

Арех выглядел растерянным – увиденное напрягло его ни чуть не меньше, чем Никиту.

– О деревенском гостеприимстве ходили, конечно, легенды, но очень-очень давно… Может, пьяные или обдолбанные?

Когда броневик поравнялся с незнакомцами, один из них бросился к водительской двери и требовательно забарабанил по стеклу. Оставшиеся двое, заметив сидящего внутри Володю, замахали конечностями еще активнее.

– Ёршень-поршень! Накаркал ты, Никитка, народ вообще не в адеквате… Я выйду, поздороваюсь, деваться уже некуда, а ты прикрывай… Ежли что… короче, действуй по ситуации. А ситуация у нас, по ходу, дерьмовая.

Поколебавшись, брать ли автомат – дружелюбие незнакомцев действовало в прямом смысле обезоруживающе, – Володя ограничился незаметным пистолетом. Пробурчал что-то себе под нос и с явной неохотой полез на улицу. Открывшаяся водительская дверь едва не зашибла «барабанщика», продолжавшего терзать стекло. Впрочем, тот не растерялся и, легко уклонившись от цельнометаллической опасности, бросился навстречу Ареху. Ник видел, как рука товарища дернулась к кобуре, но было уже поздно – ночной пришелец заключил его в крепкие объятия.

От местного гостеприимства глаза у юноши полезли наружу. Вероятно, схожие эмоции сейчас испытывал и Володя, которого не только обнимали, но и дружески хлопали по спине присоединившиеся к «барабанщиковым» нежностям спутники.

– Мужики, вы чего? – это все, что смог выдавить из себя ошалевший Арех.

В ответ раздался смех, ему что-то ответили, однако Никита слов не разобрал.

По всей видимости, ответ поставил Володю в очередной тупик – местные спецы умели вогнать гостей в шоковое состояние. Пока он обдумывал услышанное, «аборигены» времени не теряли: относительно спокойная парочка (только в сравнении с «барабанщиком», конечно) обошла броневик с тыла и деловито застучала задними дверьми, сам барабанщик совершенно безапелляционно забрался на водительское кресло, но за рулем не задержался, а сразу перемахнул через трансмиссионный тоннель и, потеснив Ника, уселся рядом с ним.

– Здорова! – жизнерадостный наглец стянул с правой руки перчатку и сунул Нику маленькую, но крепкую на вид ладонь. – Ты чьих будешь?

Странно сформулированная фраза почти один в один соответствовала дядюшкиной присказке – «ты чьих, холоп, будешь?»

– Аз есьм царь, смерд ты вонючий! – автоматически откликнулся Никита, повторяя когда-то услышанный отзыв на дядюшкин подкол.

Несмотря на излишнюю эмоциональность отзыва, барабанщик пришел от него в восторг:

– Ха, наш человек! Фишку рубишь! Давай знакомиться, я – Толик, для друзей – Толямба.

– Я – Ник, для «незнакомых» друзей – Кузнецов.

– Кузя? – Толямба даже сквозь противогаз выглядел удивленным. – Черт, точно, он же говорил! – абориген покосился на Володю, до сих пор пребывающего в ступоре. – Ты же его племянник?

– Племянник, ага, – теперь растерялся Ник. – Только не его…

Непоседливый Толик безуспешно попытался осмыслить сказанное, но, похоже, не преуспел.

– Ладно, потом разберемся, кто кому племянник. Поехали к нам!

Володя, к тому времени уже вернувшийся за руль, раздраженно засопел. Ехать к неадекватным людям в гости не хотелось, к тому же дороги он не знал.

– Толямба, ты хоть направление покажи!

– Ну даешь, товарищ дорогой! Память отшибло?

Желая прекратить затянувшееся цирковое представление, Арех снял с головы ПНВ и стащил на шею респиратор.

– Дружище, ты меня ни с кем не путаешь?

– Я не понял, – Толик почесал лоб прямо сквозь противогаз. Опомнившись, он по примеру Володи освободил лицо. За резиновой маской скрывался рыжеволосый круглолицый мужичок неопределенного возраста. – Ты кто? И где Шура?

– Я – Вова, а про местонахождение Шуры…

Никита первым сообразил, что к чему, и, гордый своей догадливостью, коей он обычно не блистал, выпалил:

– Шура Кузнецов – это мой дядя! И машина его…

Мигом насторожившийся Толик грубо прервал юношу:

– Так где твой дядя?

Дружеский настрой обознавшегося аборигена сменился на враждебность и недоверие.

– Дядя умер… Его убили. В Метро. – Ник кожей ощутил исходящую от рыжего угрозу. Вместо объятий в любую секунду стоило ожидать самого худшего. Аборигены на своей территории, к тому же внутри «Волка». – Диаспора наняла убийцу… Мы с Володей отомстили… Броневик достался мне по наследству…

Встревоженные мысли диким роем вились в голове, мешая сосредоточиться, заставляя заикаться и делая речь сбивчивой и подозрительно неуверенной.

Как и следовало ожидать, Толямба истолковал неуверенность людей, оказавшихся в чужой машине, по-своему.

– Рули, рулевой, на перекрестке направо пойдем, а ты, «племянник», не вздумай рыпаться, – рыжий продемонстрировал ему свой ПМ. – На базе разберемся, кто убийца, а кто мститель.

Ник оказался прав, их ждала очередная блуда. Какая по счету?

Машина недолго кружила по деревне. В конце концов рыжий Толик приказал остановиться у невзрачного двухэтажного домика.

– Глуши мотор, приехали, – злобная версия рыжего нравилась плененным путникам много меньше, чем вызвавший недоумение барабанящий в окно весельчак. – Добро пожаловать, гости незваные-самозваные.

– Шуточки-прибауточки? – совсем нелюбезно, без тени страха переспросил Володя. Его обычная насмешливость никуда не делась и под дулом пистолета.

– Шуточки, ага, – кривая ухмылка Толямбы исчезла под натянутым противогазом. – Топайте, залетные. И не дурите. Больнее будет. – Недоброе обещание прозвучало из-под резинового «намордника» совсем глухо.

Дурить никто не собирался, погибать под пулями переменчивого в настроениях аборигена в сегодняшние планы ни у Ареха, ни у Никиты не входило. Хотя броневик оба покидали с тяжелым сердцем: удастся ли еще вернуться к ставшему родным «Волку»?

– Двигайте ногами, малахольные!

Вылезшие из кузова товарищи Толика – два человека и «щенок волколака» – наблюдали за пленением путников, которых несколько минут назад радостно встречали, с нескрываемым удивлением.

– Толямба, ты чего творишь, рыжий черт? – Один из товарищей, судя по женскому голосу, оказался товаркой.

– Это ни фига не Шура, – в резком указующем жесте Толика читалась нескрываемая враждебность. – Лиходеи метрошные… Пусть Главыч разбирается, что за типы на кузнецовской машине разъезжают, а пока я глаз с них не спущу.

– Параноик, – женщина не одобрила поступка рыжего, но тон ее переменился, удивление сменилось настороженностью. – Не бойтесь, – теперь она обращалась к пленникам, – если вины за вами нету, то и мы зла творить не будем. Но…

Больше она ничего не сказала, однако это веское, многообещающее «но» показалось Нику пострашнее Толямбовского огнестрела. Суровая самка…

Вопреки ожиданиям юноши, в дом их не повели: пройдя через двор с укрепленными металлическими плитами воротами, процессия направилась в подвал. Молчаливый абориген, тот, что до сих пор не проронил ни слова, отбил по наклоненной под большим углом двери сложный условный сигнал, а «волколак» по команде протяжно завыл, выводя нечто тоскливо-собачье («которое бывает только от жизни кусачей» – дядина присказка всплыла в сознании Ника как всегда кстати).

Спустя считаные секунды створки то ли двери, то ли люка разошлись в разные стороны, из образовавшегося отверстия показалась чья-то голова и ствол автомата.

– А хто энто с вами? – похоже, недоверчивость являлась фирменной чертой всех аборигенов.

– Конь в пальто. Даже два коня, – рыжий нетерпеливо махнул караульному. – Ленька, запускай, не тяни резину.

– Пароль! – потребовала голова со стволом.

«Того ли человека назвали параноиком?» – усмехнулся про себя Никита.

– Ихтиандр на толчке, зуб на волоске.

– Рыба на крючке, рот на замке! – и непонятно было, поправлял ли караульный Толямбу, либо произносил чудовищно странный отзыв на не менее экстравагантный пароль. – Заходьте, чего на пороге топчетесь.

– Ихтиандр на толчке, говоришь? – Спускаясь по крутым ступеням мимо привратника, Арех не удержался от вопроса.

– Вы, гражданин задержанный, ходьте по установленному маршруту, как вам и велено, а нездоровые фантазии Толямбы будете обсуждать в свободное от ареста время, – голова со стволом при ближайшем рассмотрении оказалась маленьким кряжистым мужичком, чьи завидного размера усы (видать, их длина компенсировала караульному недостаточный рост) торчали прямо из-под респиратора.

– Слушаюсь, товарищ Буденный!

В отличие от Ника, не понявшего смысл подначки, усатый довольно крякнул:

– За сравнение с комдивом спасибо, уважаю Семен Михалыча!

Никита, сам того не осознавая, внезапно успокоился. Звучавшая в голове тревожной сиреной «Блуда» затихла. Зато пришла уверенность – от этих людей гадостей ждать не стоит. Совершенно нелогичная, не подкрепленная никакими фактами, но уверенность.

Проведя пленников довольно длинным, освещенным немногочисленными тусклыми лампами туннелем, глава «конвоя» – рыжий параноик Толямба (к тому времени он остался один, двое его спутников куда-то исчезли) – деликатно постучал в неприметную боковую дверь, коих встретилось на их пути великое множество:

– Геннадий Главыч, с докладом разрешите?

– Не разрешаю! – послышался командный бас из-за двери. – Проваливай, Толя, без тебя тошно.

Рыжий заметно смутился, но не отступил:

– У меня тут опасный пленный, – и, заикаясь, добавил: – Два. Пленных два. Опасных… оба.

– Да заходи уже, не дрочи!

– Б-благодарствую, товарищ комендант. Извольте сами убедиться, подозрительные типы, судя по внешнему виду, изрядные негодяи! – застрявший на пороге Толямба своей спиной закрывал того, перед кем так отчаянно лебезил.

– Судя по твоему внешнему виду, Толик, ты изрядный идиот. Жаль, за это у нас в карцер не садят. Заводи, не томи.

– Слушаюсь.

Для полноты подхалимской картины не хватало только раболепного «и повинуюсь».

Хозяин комнаты, которую по статусу ее обитателя полагалось называть кабинетом, да только язык у Ника не поворачивался настолько польстить жалкой клетушке три на три метра, восседал за старым письменным столом весьма убогого вида. Седой косматый старик, чья прическа с первого взгляда наводила на мысли о гриве льва, с интересом, лишенным всякой агрессии, рассматривал вновь прибывших.

– И что же в этих достойных людях негодяйского?

– Помыслы! – Толямба, прорвавшись на прием к высокому начальнику, приободрился.

– И что же замыслили наши гости?

– Еще не знаю, – рыжий не смутился. – Но допрос с пристрастием развяжет их лживые языки!

– Зачем же нам слушать лживые языки? – старик, похоже, развлекался, но внимательных, проницательных глаз от путников не отводил.

– Мы заставим их во всем признаться, – Толик напрягся, понимая, что вновь начинает путаться в словах.

– Мужики, – взмолился Арех, – дайте попить, а потом уже допросы чините!

– Сушняк? – львиноподобный начальник усмехнулся в густую, давно не чесанную бороду.

– Карл Маркс, – непонятно обратился к нему Володя, – будь ты человеком, мы из одной передряги еле выбрались, едва от солнца спаслись, а здесь уже люди добивают! У нас обезвоживание дикое, скоро ласты к чертям собачьим склеим!

– Не шуми, – покладисто заявил названный «Карлом Марксом» и приказал рыжему: – Толик, дуй за водичкой и на кухне распорядись, чтобы ужин на двоих персон сготовили.

– Но Геннадий Главыч…

– Дууууй! – протяжно произнес старик и угрожающим жестком руки подкрепил сказанное. Толямбу как ветром сдуло.

– Блин, стулья ведь, охламон, взять не догадается, опять посылать придется… – Главыч сморщился. – Старшо́й, ты присядь, – он указал на единственный деревянный табурет, стоящий у стены, – молодой, вроде, бодрее выглядит, постоит немного.

– Спасибо, – Арех, действительно, плыл прямо на глазах. Только что держался, но, оказавшись в тепле и относительной безопасности, потерял последние силы.

– На Толика не обижайтесь, – казалось, хозяин кабинета полностью расслабился, видать, не разглядел в пленниках никакой опасности. – Он хороший человек. Чудно́й немного, но кто нынче без греха?.. Молодой, если здоровье осталось, – после небольшой паузы пробасил Главыч, глядя на Никиту, – расскажи, чего натворили.

Никита кивнул, немного здоровья у него оставалось, как раз столько, чтобы развеять все сомнения в им мнимой виновности.

– Мы сюда приехали на броневике, – без перехода начал юноша. – Автомобиль это видный и редкий, раньше принадлежал моему дяде – Александру Кузнецову, – но теперь перешел по наследству мне, его племяннику. А ваши люди, узнав «Волка», обрадовались, ожидали увидеть моего дядю, но…

– Стоп! – комендант остановил Ника, подняв ладонь. – Что с Шурой? Мне не нравятся рядом с его именем слова «раньше» и «наследство».

– Мне тоже, – Никита тяжело вздохнул. – Его убили. Заказное убийство. Исполнитель уже наказан, а вот с заказчиком… Если вы в курсе метрошных дел, то знаете про Диаспору. Она нам не по зубам. Ее киллеры охотятся и за мной, и это одна из причин, почему я оказался здесь, – родная станция не в силах меня защитить.

– Дурные вести, – старик откинулся на дряхлом, тут же затрещавшем стуле и горестно прикрыл глаза. Ник был уверен, что собеседник после фразы «его убили» ничего уже не слышал. – Ужасная потеря.

Юноша молча ждал, пока комендант вновь обратит на него свое внимание, но тот погрузился с головой в какие-то свои, явно безрадостные думы и на гостей не реагировал.

Из ступора его вывел рыжий, ворвавшийся в комнату с двумя оловянными кружками, полными воды.

– Принес, Геннадий Главыч! – запыхавшись, выпалил он и передал питье мгновенно оживившимся Володе и Никите.

– Толя, – осипшим голосом прокряхтел Арех. Он осушил неглубокую кружку одним залпом и теперь совал ее под нос «благодетелю», – ты бы еще в наперстке водицу принес! Тащи ведро или бидон, а лучше – цельную цистерну!

Толик оскорбился черной неблагодарности спасенных им людей и покосился на коменданта, мол, уважить наглецов или послать подальше?

Высокий начальник качнул головой:

– И стул заодно прихвати.

Когда рыжий в очередной раз скрылся за дверью, Главыч без тени улыбки буркнул себе под нос:

– Сейчас точно бидон искать бросится… Юноша, тебя как звать?

– Никитой.

– Правильно, Шура рассказывал, но лишний раз проверить не помешает. Ник, значит… Скажи, Ник, ты дело своего дяди намерен продолжить?

Никита смущенно пожал плечами. Очень уж ему не хотелось признаваться, что дядя в свои дела его не посвящал.

– У дядюшки было несколько дел, вы о каком-то конкретном спрашиваете?

– Да, самом что ни на есть конкретном. Он поставлял нам антирад. Мы вынуждены много времени проводить на поверхности, чтобы обеспечить себя пропитанием и всем необходимым. Без таблеток общине придется туго.

Парню совсем не хотелось лишать старика надежды – тот смотрел на него именно с надеждой, осторожной, робкой, но надеждой. Однако, прежде чем Ник успел ответить, вмешался пришедший в себя Арех:

– Геннадий Главыч, нельзя бизнес с кондачка вести, купцы издалека прибыли, натерпелись всякого, устали с дороги. Ты бы первым делом нас напоил, накормил, в баньку сводил (при слове «банька» Никиту передернуло), про спать уложил даже не говорю. А с утра бы все зарешали честь по чести. А сегодня мы на ногах не стоим. На парнишку не смотри, он хоть и храбрится, но от меня недалеко ушел, тоже скоро без чувств свалится.

Как бы ни желал комендант побыстрее услышать ответ на мучавший его вопрос, но Володину правоту вынужден был признать. Законы гостеприимства даже Катастрофа отменить не могла.

– Напоим, накормим. Баньки не обещаю, но помыться сможете. Без койко-места тоже не оставим. Приставлю к вам Толика, раз уж познакомились, он побурчит немного, но быстро отойдет…

Легкий на помине Толик застыл в дверном проеме с металлическим ведром в руке. Аккуратно поставив его на пол, так чтобы не расплескать налитую почти до краев воду, он с криком «я за стулом!» скрылся в коридоре.

Несмотря на всю усталость путников и озабоченность коменданта будущим своей общины, стены начальничьего кабинета сотряс оглушающе громкий хохот.

– Толямба, сучий сыч, ты где?! – выглянув в коридор и не найдя там никого, Володя заголосил, призывая рыжего «надзирателя».

Недовольный Толик появился через минуту, но вслух свое недовольство никак не выразил.

– Проснулись? Главыч уже заждался.

– Веди, раз заждался.

Пока они шли вслед за провожатым по коридору, Ник рассматривал окружающую «архитектуру», которая, если честно, глаз совершенно не радовала: низкий, давящий на голову потолок, сам коридор узкий, два человека с трудом разойдутся, в стенах через равные промежутки двери – промежутки-то равные, а двери все разные, сколоченные и собранные из чего попало. Больше смотреть было не на что – потолок, коридор, стены, двери, пару раз навстречу прошмыгнули плохо одетые люди. Все. Небогато жила община Главыча, даже с Метро, которое мало кто назвал бы уютным, она не шла ни в какое сравнение.

– Геннадий Главыч, – Толик постучал в начальственную дверь. – Я пленных… вернее, гостей привел.

– Заходи, коль привел.

Комендант сегодня выглядел гораздо ухоженней, по крайней мере, волосы и борода вспомнили о расческе. Ради пришлых расстарался?

При виде Володи и Ника старик заулыбался, но с места не поднялся, руки для приветствия не подал, что никак не вязалось с вполне дружелюбным выражением его лица.

– Присаживайтесь. Извиняюсь, что по-человечески поздороваться не могу, ноги уже не держат.

Арех, занявший было место на предложенном стуле, тут же поднялся и, подойдя к хозяину кабинета, первым протянул руку:

– Вчера я так и не представился. Владимир. Родом с Ясеневской общины. Бизнесмен.

– Геннадий, – комендант ответил на приветствие и, соблюдая дипломатический этикет, сократил свое отчество. – Начальник местного бардака, раньше именовавшегося деревней Новокурьяново, а ныне просто Кольцом. В честь испытательного полигона.

Никита последовал примеру старшего товарища и тоже подошел к Главычу, чтобы обменяться церемониальными рукопожатиями.

– Выспались нормально? У нас тут все просто, на грани бедности. Никак обустроиться толком не можем, с тех пор, как с НИИ нас погнали…

Никитино любопытство требовало узнать, что за НИИ такое и кто людей Главыча оттуда выгнал, но вмешался менее любознательный Арех с тактичной, но бессмысленной репликой:

– Мы в Метро тоже не жируем. Жизнь кротов для всех не сахар.

– Для кротов нам слишком часто приходится подниматься на поверхность, – старик плавно подвел разговор к интересующей его теме. – Потому и зависим от антирадов значительно сильнее, чем обитатели метрополитена. В общине уклад жизни совсем другой, с подземкой едва ли можно сравнивать.

– Я понимаю, но проблему Кольца в одночасье не решить, – закончив с прелюдией, Володя с готовностью перешел к делу. – Местонахождение склада с препаратами было известно лишь Александру Кузнецову, но он эту тайну унес с собой в могилу. Начальник Донской землю носом роет, разыскивая заветный схрон… Думаю, когда-нибудь нароет, но сколько времени пройдет – никто не знает.

Главыч мрачнел на глазах – не таких речей он ждал от визитеров.

– Но! – ушлый Арех на смену начальственного настроения среагировал мгновенно. – На период, так скажем, неопределенности мы готовы закрыть ваши потребности в антираде.

Никита кашлянул, привлекая внимание Володи. «Что за чушь он несет, какой антирад?!» Однако тот ментальный призыв юноши демонстративно проигнорировал и продолжил, как ни в чем не бывало:

– Товар при нас. Осталось договориться о цене.

Ледяной взгляд коменданта оттаял, явив собеседникам некое подобие тепла.

– У нас с Шурой существовал четкий тариф, за единицу…

Арех бесцеремонно перебил старика:

– Геннадий, вы меня простите, но то были совсем иные отношения. Меня не интересует обмен товара на товар, если речь идет именно об этом. И патроны на сегодняшний день для нас особой ценности не представляют.

– Владимир, я не совсем понимаю…

– Услуги. Мы можем оговорить обмен лекарств на услуги?

Комендант нервно закусил губу, он не понимал, к чему клонит гость, и ожидал подвоха.

– Какого рода услуги?

– Нам нужны два проводника через Топь.

Главыч нахмурился, отчего его и без того испещренный морщинами лоб покрылся новыми складками, и минуту размышлял.

– Почему именно два?

– Из чистой математики. Предпочитаю иметь запас прочности. ́ К тому же, два дополнительных стрелка смогут защищать оба борта ́ в машине.

– Броневик по болоту не пройдет.

– Этот вопрос я бы обсудил с проводниками, – упрямо заявил Володя.

– Они скажут то же самое, – не сдавался Главыч. – Впрочем, это уже частности. Мою часть обязательств я услышал, теперь хочу увидеть ваш товар.

– Конечно. Вы разрешите моему юному спутнику дойти до машины?

– Вы в гостях, а не в плену и вольны спокойно перемещаться по территории общины.

– Отлично, тогда предлагаю сделать короткий перерыв. Вылазка на поверхность займет некоторое время.

Старик кивнул:

– Нет возражений. Если вылазка краткосрочная – можно обойтись без химзы, фон у нас в пределах разумного. А вот противогаз или респиратор лишними не будут.

Оказавшись в коридоре, Арех, наконец, обратил свой взор на молчавшего в недоумении Ника:

– Юнга, пошукай в кузове «Волка», нычка под вторым сиденьем по правому борту. Сталкеры о ней рассказали. Там большая упаковка антирада. Все не тащи, располовинь, часть нам оставь на черный день. Есть вопросы?

Никита, обрадованным тем, что речи Ареха оказались не пустым блефом, отрицательно мотнул головой.

– Тогда зови Толямбу, пусть наверх тебя ведет. Только тайничок при нем не светани. Не доверяю я этой рыжей морде.

Воспользовавшись советом коменданта, Ник не стал тратить время на химзу. Выпросил у быстро нашедшегося Толика свой противогаз и в компании с подозрительно бдительным рыжим вернулся к одиноко ожидающему своих хозяев броневику.

Не совсем тактично оставив сопровождающего на улице, Никита после нескольких минут мучений все-таки разыскал небольшой тайничок в указанном Арехом месте и разделил пачку медикаментов со странными незнакомыми символами вместо букв на две примерно равные части.

– Я закончил.

Толямба с излишне активным интересом принялся рассматривать сокровище в руках Ника, но тот на поверхности без химзы чувствовал себя совершенно беззащитным, чуть не голым, и потому стремился попасть в безопасный подвал как можно быстрее.

– Парень, здесь не загаженная радиацией Москва, у нас фон в разы меньше. Знающие люди утверждают, в километрах тридцати, ну, может, пятидесяти отсюда есть целые поселения, спокойно обитающие на земле.

Все это рыжий втолковывал ему, уже идя по коридору внутри подвала, а беседу, не сопровождаемую тревожным потрескиванием дозиметра, Ник был совсем не против поддержать.

– На земле, говоришь… а как же солнце? От него наверху они каким образом спасаются?

К каверзному вопросу Толямба оказался не готов, и беседа, не успев начаться, прекратилась под натужное сопение растерянного аборигена. До самого начальственного «кабинета» рыжий внятного объяснения придумать не смог и, похоже, самолично усомнился в собственных же словах.

Арех ни окончания перерыва, ни возвращения молодого спутника дожидаться не стал и сейчас в обществе отчего-то раскрасневшегося Главича что-то живо обсуждал в его комнате. Причина изменения цвета комендантского лица, не скрываясь от посторонних глаз, возвышалась прямо на рабочем столе: безразмерная бутылка с бледной жидкостью – по всей видимости, самогонка. Торговля между Арехом и Главычем перешла в самую увлекательную стадию – обмыв будущей сделки.

Захмелевшим взглядом косматый старик оценил доставленные лекарства. Долго изучал надписи – неужели он владел этим тарабарским языком? – потом достал из стола пустую обертку и принялся сверять написанное. По всей видимости, сравнительный анализ наименования нынешнего лекарства с уже использованными образцами прошел вполне успешно – после удовлетворенного покрякивания престарелого «фармаколога-языковеда» антирад исчез в недрах стола.

– Все честь по чести, та же японская хрень, что и обычно. Товар Шурика, без сомнений.

– По рукам, Гена? – Арех пил наравне с комендантом, но пьяным не выглядел.

– Дай краба, Вовчик! С тобой приятно иметь дело, – довольные сделкой стороны ударили по рукам.

– Мало́му пять грамм накапать? Для профилактики алкоголизма? – Главыч, нетрезво ухмыляясь, покосился на Никиту.

– Не-не-не, – непонятно на каких правах Володя лишил выпивки своего компаньона. – Ему алкоголь категорически противопоказан!

Никита до сих пор чувствовал себя не лучшим образом, потому на самогонку даже не соблазнялся. Однако слова Ареха его задели, и юношеский дух противоречия заглушил голос разума:

– В гомеопатических дозах он всем показан. К тому же грех за встречу не выпить, еще обижу отказом гостеприимных хозяев. Так что, Геннаний Главыч, капните мне на донышко.

– Ох и шустрая у вас в метре́ поросль! Бери стакан, языкастый, за встречу – точно не грех.

Последнее, что запомнил Никита, было Володино трудноразборчивое «Главыч, мы у тя перекантуем с децл? На улицу собутыльников не выгонишь?»

– Русский бизнес – бессмысленный и беспощадный, – Арех с насмешливой жалостью встретил нелегкое пробуждение Никиты.

– Ешкин кот, что ж так паршиво?! Я уже в аду? – чудовищная боль в висках и затылке, а также не передаваемое словами ощущение, будто вероломный волколак нагадил в твоей ротовой полости, сделали это пробуждение воистину незабываемым. – Володя, гад, ты опять меня напоил?

– Устами пьяного младенца истина глаголет всякую ересь… тебя вчера было не остановить! Дорвался ребятенок малый до сиськи с самогонным молочком…

– Твою ж мать… Хоть без эксцессов, ничего лишнего не ляпнул?

– А кто его помнит? Мы с Главычем тоже в говно уделались. Горазд местный староста зеленого змия душить… уж на что я в бизнесе закаленный, но за ним едва поспевал. В три горла наш Карл Маркс жрет…

– Кто?

– Дед Пихто.

– А это кто?

– Конь в пальто.

Беседа, зайдя в неконструктивное поэтическое русло, заглохла сама собой, а вскоре милосердное забытье погрузило измученное сознание Ника в многочасовую лечебную летаргию…

Увеличившаяся за счет проводников команда заняла свои посадочные места: Володя, само собой, за руль, тощий Марча Борода – пассажиром. Ник и Евпатий, предпочитавший не вполне очевидное сокращение Иф, в десантном отделении, или, попросту, кузове. Долго не отъезжали, ждали еще кого-то.

«Еще кем-то» оказался Толямба. Рыжий волок по земле что-то объемное и… упирающееся! Живое!

– Мужики, подсобите! Борька, сука такая, упирается! Один не сдюжу.

На выручку непутевому Толику немедленно отправился Иф. Выскочив из машины, он, не особо церемонясь, оттолкнул слабосильного Толямбу в сторону и подхватил упирающегося Борьку на свои могучие ручищи. Так и занес в кузов.

– Толямба, дверки захлопни!

– Щас сделаю, – прикрывая створки, рыжий комично замахал двумя руками на прощание: – Ни пуха, ни пера, народ!

– К черту! Скоро жди обратно.

– Суетной мужик Толямбыч, но душевный, – непонятно зачем пояснил Иф, когда машина тронулась. Нечто, прозываемое Борькой, он из своих конечностей так и не выпустил.

– Иф, а что там? – Никита осторожно ткнул пальцем в неопознанный объект. Что-то явно живое было прикрыто большим куском грязной, истертой во многих местах материи.

– Эт, вашими стараниями, будущая жертва, – в голосе здоровяка послышалось неодобрение. – Наш общинный кабанчик Борис. Герой осеменительного труда, списанный по выслуге лет и за старческую немощь на почетную пенсию. Но теперича не погулять Бориске на заслуженном отдыхе…

– Евпатий, я что-то с жертвой не догнал… зачем нам свинтус в Топях?

– Есть легенда, или примета, а может, и суеверие – но, как ни назови, смысл с того не изменится… Никитка, ты про Хозяина Болот когда-нибудь слышал?

Ник отрицательно мотнул головой.

– А что в Метро вообще про Топь говорят?

– Ничего конкретного. Дурное место, непроходимое, гиблое, и тому подобное. Если честно, я мифологией отдаленных мест и не интересовался толком. Что далеко, то такими враками обрастает… Про Топь узнал совсем недавно, и то с подачи Володи.

В отличие от Ника, проводник пренебрег даже респиратором, потому эмоции на его лице читались вполне отчетливо: Иф словам Никиты очень сильно удивился:

– Для жителя Кольца странно подобное неведение… Для нас Топь проклятие, но она же и кормилица. Непростые у нас отношения с этой беспокойной соседкой, многие жители общины не вернулись с Болота… Но, не будь ее, давно не было бы и общины. Мы охотимся там, собираем самые разные плоды – Топь богата на чудеса. Что-то едим, из чего-то варим целебные настои, многое перерабатываем и продаем. Так и живем… Хуже всего было поначалу… Не с самого начала, а с того момента, как мы были вынуждены покинуть первое прибежище – подвалы испытательных лабораторий в НИИ. Сразу после Апокалипсиса мы там неплохо устроились, можно сказать, с комфортом. Прожили больше десятка лет и протянули бы еще столько же, запасы позволяли, но кто-то или что-то облюбовало наше жилище… Люди стали сходить с ума, без видимых причин. Некоторые умирали во сне – ложились спать и больше не просыпались, другие, доведенные до физического и нервного истощения, кончали с собой…

– Я не совсем понимаю, – Ник энергично мотнул головой. – Как вдруг ни с того ни с сего люди начали сходить с ума?! Ведь должна быть причина, какое-то объяснение…

– Некоторые из наших считают, все случилось из-за одного пропавшего при вылазке в Топь охотника, которого, спустя несколько недель после исчезновения, нашли рядом с Общиной. У него не было видимых ранений или повреждений на теле, но, как мы ни старались, вернуть беднягу в сознание так и не смогли. Впал в кому, уснул беспробудным сном.

Странности начались не сразу: кто-то жаловался на кошмары, другие просто на слишком ненормальные сны, третьи отмалчивались, но тоже явно испытывали волнение. Люди, конечно, нервничали, но без истерик и всякой такой дичи – до настоящей беды прошло несколько дней.

– И что произошло через эти несколько дней?

– Сомнамбулы… Двое наших пошли во сне. Первого поймали, когда он с закрытыми глазами бился головой об стену, изо всех сил стараясь вышибить себе мозги, второго тоже отловили прямо на месте преступления: не приходя в сознание, он тихо и спокойно вырезал всю свою семью. Так и стоял над трупами с ножом, тупо пялясь в никуда. С той самой ночи пошел отсчет мертвецов – безобидные кошмары сменились настоящими ужасами: каждый видел свое, но – нацеленное исключительно на его самые потаенные, загнанные глубоко внутрь страхи. Любимые и родные люди, восстав во сне, могли превратиться в кровожадных монстров… Я помню, как двухлетний малыш… – Иф запнулся на полуслове: – Никита, не хочу… Мы, выжившие, кто сбежал, плюнул на чертовы подвалы и вырвался оттуда, до сих пор ничего не забыли, но не сто́ит… – он осекся и замолчал на несколько секунд. – Не хочу… В Кольце, в деревне, жизнь гораздо беднее и голоднее, однако вряд ли хоть одному безумцу придет в голову вернуться в сытое и теплое НИИ…

– Но при чем здесь найденный охотник? Какие-то сны и…

– Я считаю, ни при чем. Суеверные что-то вопили про тварей, проникающих в чужие сны… Только я знал Пашку, охотника этого, – настоящий мужик, только с такими и ходят в разведку! Тем, кто называл его тварью и напраслину возводили, я бил морду… защищал, пока силы оставались… Но когда сбегал – даже не вспомнил о друге… вообще ни о чем не вспомнил… довоенные фотографии, где все мои, где все мы вместе, и то там оставил… Но даже за таким сокровищем не вернусь. Никогда.

Никита, не о том речь… Из лабораторий мы ушли, сдались. Невозможно противостоять невидимому, непостижимому разумом врагу. Поселились в тех домах в деревне, где были подполы и подвалы, учились жить заново. Унесенные с собой припасы быстро кончились, а шастать в Лабу, чтобы пополнить продовольствие и материалы… люди предпочитали умирать с голода, но в проклятое место не возвращаться. В тот период нашей истории мы и открыли для себя Топь – сначала как охотничьи угодья, а затем в качестве бездонной кладовой, где произрастают всевозможные полезные в хозяйстве ресурсы.

Кабанчик жалобно заскулил в руках Евпатия, и проводник ласково погладил его по прикрытому тканью боку:

– Тише, дружище, не жалуйся на судьбу, она у всех нас одинаковая.

– Все бы хорошо, – проводник продолжил прерванный зверем рассказ, – да только Болото не желало так просто делиться своими богатствами с людьми. Прижимистое оказалось существо… Мы собирали плоды с ее земель, а она – наши дурные головы с плеч!

В первый год погибла половина ушедших. Нельзя во всем винить Топь, были еще болезни, голод, крайняя нищета, но Болото собрало самый богатый урожай – охотников и добытчиков полегло – не счесть!

Однако время шло, нам приходилось искать с этим чудовищем общий язык, ублажать его и угождать капризам. За каждую ошибку расплачивались по самому суровому счету, но если удавалось умаслить Топь, то и она расщедривалась в ответ…

– Евпатий, извини, что перебиваю, но ты говоришь о Топи, как о разумном существе…

– Не знаю, что там с разумом, но «капризное существо» – самое верное определение. Ты прав, Топь – всего лишь место, ни живое, ни мертвое, ко всему безразличное, но тот, кто хозяйничает там, – его безразличным не назовешь… Мы в Кольце так и кличем его – Хозяин Болот. Неведомое существо с очень поганым характером. Никто не знает, кто он или что оно, никогда его не видели, но для того, чтобы верить в присутствие зла, не обязательно видеть его… Теперь мы умеем ладить с ним, усвоили основные правила и стараемся их не нарушать.

Недоверие и едва сдерживаемый скепсис настолько явно читались в глазах юноши, что Иф поспешил успокоить своего слушателя:

– Никитка, я за наши сказки не агитирую. Если не хочешь – и не нужно в них верить. Ты ведь совсем из других мест, чужак, пусть это слово тебя не обидит, и даже не стоит углубляться в наши… хмм… – Евпатий в задумчивости огладил ухоженную бороду. – Верования. Для тебя – это бред и дичь, а что для нас, я уже поведал. Но, чтобы понять, зачем экспедиции Борька, все же необходимо слегка разбираться в нашем… фольклоре.

Задуманный вами поход – это нарушение перемирия с Хозяином, вторжение на его личную территорию. Мы вынуждены идти на это ради лекарств, да и выбора никакого нет – твой друг Владимир выкрутил нам руки… Согласно… эээ… – Иф запустил пятерню в свои короткие волосы, почесал темечко, однако «массаж мозга» в поисках подходящего слова не помог. Сдавшись, проводник повторился, – согласно нашим «верованиям», Хозяин требует за проход через Топь человеческую жертву… Главыч, ты его видел и, наверное, успел немного узнать, на такое не способен. За ним водится великое множество грехов, и больших, и малых, но человеческой крови на руках не было. ́ И не будет. Таков уж он есть и другим не станет. Он приказал принести Хозяину в жертву кабана, Борьку. Авось чудовищу хватит и такого подношения.

Ник с сочувствием посмотрел на укрытого тканью жертвенного свина:

– Теперь, кажется, понимаю… А если Хозяин не удовлетворится?..

– Тогда возьмет жертву сам. И, боюсь, одной жизнью он не ограничится.

На этом разговор закончился. Ник погрузился в тягостные, совсем не радостные мысли, а Евпатий, кажется, задремал. Притих и третий пассажир – горемычный Борька.

Все трое очнулись, когда мерное покачивание автомобиля прекратилось. «Волк» остановился.

– Что такое? – Никита не заметил, как заснул, зато в сознание вернулся с привычной тяжестью в голове.

– По времени как раз должны были достичь границы.

Ник знал, что «границей» местные называют черту между их миром и Топью, чужой враждебной территорией.

В десантный отдел заглянул Володя:

– Выгружаемся. Иф, доставай нашего агнца с пятачком!

Осматриваться было бесполезно, такая темень царила вокруг.

– Евпатий, здесь опасно? Я не провалюсь в какую-нибудь трясину?

– Не отходи от машины, и все будет нормально, – проводник взвалил жалобно похрюкивающую поклажу себе на плечи и пошел следом за удаляющимися Марчей и Арехом.

Ник не стал спрашивать, куда направилась троица, живой (пока еще живой!) груз на плечах Ифа не оставлял свободы для домыслов. Борьку несли на заклание Хозяину Болот, в существование которого Никита не верил ни грамма. Кровавые обычаи «кольцовских» внушали ему отвращение и брезгливое чувство превосходства над одичавшими жителями Новокурьянова. В Метро суеверий встречалось не меньше, но жертвоприношения не практиковались. По крайней мере, на известных ему станциях.

– Пора?

– Пора, Никитка, пора.

Зажегшаяся фара расширила видимое пространство на несколько метров, однако за пределами освещенного сектора туман оставался все таким же непроницаемым.

– Дядь Вова, а как мы через такое поедем? Как ориентироваться будешь?

– По звездам точно не получится, – Арех невесело улыбнулся. – В детстве был такой мультик «Ёжик в тумане», так этот ёжик звал на выручку лошадку… Я вот думаю: если и нам покричать, что за парнокопытное на зов откликнется?

– Ёжик – это…

– Утомил, Незнайка! Ёжик – это ёжик, в вашем сумасшедшем доме аналогов нет. И слава богу! Иначе бы такой монстр получился… Пробираться будем без затей: упремся в холм и вдоль «стеночки» пойдем потихонечку, вот и вся недолга.

Никита успокоенно кивнул, чем проще план, тем он надежнее.

Дизель, утомленный многочасовым бездействием, рыкнул, и броневик тронулся. Ничто не мешало добраться до гермоворот Убежища и раньше, но Володя, как только заехал в туман, объявил, что должен выспаться, иначе… Что «иначе», Ник так и не узнал, потому что его компаньон вырубился, так и не закончив фразы.

Удивление, испуг, отчаяние, – все они, сменяя друг друга, сдались и уступили вероломному, коварному забытью. Сонливость, с которой невозможно бороться, сомкнула веки, отрава, проникнув в организм по стремительным венам, ввела его тело в тяжелый, тягучий транс. Непослушное, парализованное ядом тело больше не принадлежало своему хозяину, совершенно не слушалось его панических, исполненных ужаса команд.

Оказавшись по ту сторону реальности, он, словно прыгун в воду, миновал ее зыбкую грань, чтобы вынырнуть в иной «зазеркальной» плоскости, но не почувствовал облегчения. Наведенный химией сон не увел Ника в неведомые, сказочные дали, он все еще находился в ангаре, видел, как суетливый Арех тщетно пытается завести неожиданно погрузившегося в летаргию «Волка», видел инвалидное кресло, с застывшим в нем бледным, перепуганным юношей. Самого себя… «Зазеркальный» Ник ничем не отличался от настоящего, вот только рука его, не подчиняясь охватившему тело параличу, перемещаясь в дерганом, роботоподобном ритме, юркнула механической змеей за пазуху и извлекла на свет черную коробочку диктофона. Конвульсивным движением бросив его на ничего не чувствующие колени, рука тут же обвисла безвольной плетью.

Диктофон ожил сам по себе, ни мало не заботясь отсутствием батареек. Яростным красным светом замигал диод:

– …ица убивает, медленно, он никуда не торопится. Закрываю глаза и смотрю на собственные веки изнутри. Та же темнота, что и вокруг, но теперь она в плену моих век. Жаль, что кожа так тонка…

Это была самая последняя запись в дневнике, Ник сразу же узнал ее.

Из крошечного динамика раздался режущий, оглушающий треск помех. С каждой секундой становился все громче, заставляя барабанные перепонки биться в истерике. Прошла целая вечность, прежде чем хаотичный набор шумов обрел упорядоченность и вновь превратился в такой знакомый, но теперь совершенно лишенный интонаций голос. Это была она!

– Ты сам решишь, что сделать с предателем…

Арех находился далеко за спиной юноши, и Ник не мог его видеть. Но он видел. Отчетливо и ясно, будто стоял рядом.

– Ты сам решишь, что сделать с предателем, – повторил диктофон.

Ангар наполнился движением, укрытые пылью машины помолодели и лишились своего серого, старческого покрова. Вокруг них суетились люди, совершая сложные и совершенно непонятные Нику манипуляции с еще живой и вполне послушной техникой.

– Две тысячи двадцать первый год. Канун Праздника Общей Беды. Завтра закончится Второй Цикл, и ворота вновь откроются.

Ник внутренне содрогнулся, услышав слова, когда-то принадлежавшие дяде. «Праздник Общей Беды». Очередная годовщина Катастрофы!

– Жители убежища готовят побег из ненавистной им Обители. Пять тяжелых «Волков» отправятся в путь, чтобы разведать местность и найти безопасный маршрут отхода, а затем вывести за собой всех желающих на менее защищенной технике.

Картинка меняется. Теперь ангар виден под другим углом: перед самыми воротами замерли пять броневиков, красавцы «Волки». Изображение нечеткое, сильно размытое, к тому же лишено ярких цветов, будто состоит из разных оттенков серого. Все видится так, словно наблюдатель находится на потолке ангара и оттуда подглядывает за происходящим. «Видеокамера» – подсказка сама собой рождается в мозгу.

К последнему стоящему в ряду «Волку» подбегает человек, судя по хрупкой фигуре – женщина или девушка. С ней ребенок, не малыш, но и не подросток, точнее его возраст определить трудно. Женщина долго о чем-то разговаривает с водителем – Ник ничего не слышит, его видение лишено всякого звука и даже малейших шумов, – яростно жестикулирует, видимо, уговаривает или угрожает. Внезапно изображение расчеркивают яркие всполохи. Это включилась аварийная сигнализация, отголоски тревожных баззеров, наконец, нарушают тягучее безмолвие. Мама и сын (Ник откуда-то знает это) в первое мгновение пугаются, оглядываются по сторонам, но уже через несколько секунд девушка подхватывает ребенка на руки и, обежав броневик спереди, стремительно проникает через пассажирскую дверь в кабину. Захлопнутая дверка однажды распахивается, женская рука тянет ее обратно на себя, но кто-то невидимый, вероятно, водитель, пытается высадить незваных пассажиров наружу. Силы явно не равны, но на помощь девушке приходит гермозатвор – задрожав, створки ворот приходят в движение, медленно расходятся в разные стороны, пропуская внутрь Обители желтоватый туман. Борьба в машине прекращается сама собой – нельзя, чтобы отравленный радиацией воздух попал в салон, где теперь находятся люди без химзащиты. Колонна военной техники – броневик за броневиком – выдвигается за пределы Убежища.

Перед тем как «Волки» окончательно растворились в тумане, ракурсы несколько раз успели смениться, Нику казалось, что неведомый наблюдатель в доли секунды перемещался в удаленные точки в ангаре: он успел рассмотреть колонну сзади, сбоку и даже зависая над ней сверху. Внезапно картинка рассыпалась на десятки, а может, сотни отдельных изображений, собранных в единое целое, – эпическое полотно, сотканное безумным мастером из разрозненных, не подходящих друг другу кусочков ткани. Каждый мозаичный элемент жил своей жизнью, заключал в себе людей, занятых своими делами, и механизмы, монотонно повторяющие одни и те же заданные раз и навсегда движения, старательно фиксировал безмолвие пустых помещений… Фасеточный глаз гигантского насекомого, в котором отразилась вся Обитель… «Это мониторы наблюдения».

Колонна из пяти «Волков» выезжает из Обители, но строй быстро рушится – в плотном тумане невозможно держаться друг за другом. Впрочем, рации работают, пусть и с сильными помехами. Эфир взрывается криками и грохотом выстрелов практически мгновенно, туман чует богатый улов… Эль – это была она! – прижимает себе шестилетнего Колю, водитель по имени Шура сыплет проклятьями, его машину со всех сторон атакует невидимый противник. Многотонный автомобиль мотает из стороны в сторону, он практически неуправляем, сокрушительные удары сотрясают бронированные борта, грозя смять защищенный корпус, как консервную банку. Машина ревет мощным движком, захлебывается оборотами, но уже не двигается с места. Шура Кузнецов пытается уйти на задней передаче, и «Волк», кряхтя от натуги, сдает немного назад, когда исполинский по силе удар отправляет броневик в нокдаун, – вращаясь вокруг своей оси, он отлетает вбок, поднимается на два колеса и неудержимо кренится на левый борт. Водитель в последний момент «ловит» машину и, отчаянно выкручивая руль, ставит ее на все четыре колеса. Однако перевести дух экипаж не успевает, резкий толчок снизу подбрасывает переднюю часть автомобиля, отрывая ее от земли. Не достигая поверхности, бампер зависает прямо в воздухе, будто неведомый гигант держит его в своих руках. Задние колеса впиваются грунтозацепами в почву, пытаясь вырваться из мертвого захвата, но почти трехсот лошадиных сил недостаточно. Надежный, безотказный «Волк» ничем не может помочь своему экипажу… Из бойницы десантного отделения разносится стрекот автомата – стрельба беспорядочная, целиться не в кого, врага на линии огня не видно, грязно-желтое марево надежно скрывает своих обитателей.

Ускользающе краткий миг, что остается у людей до последней атаки чудовища, каждый использует по-своему: водитель Шура не выпускает бесполезный руль и продолжает давить на газ, оставшийся в строю боец в кузове – два его товарища уже лишились жизни, у одного сломана шея, у другого разбит череп – убивает свои страх и беспомощность очередями из «калашникова», маленький мальчик Коля безуспешно борется со слезами, захлебывается собственным криком. Только Эль сидит безучастно и смотрит в окно перед собой. Она знает, что делать, на все уже решилась, но отведенное ей мгновение тратит на мольбу. Обращенную не к богу – к водителю Шуре Кузнецову: «Защити моего сына!» Когда время выходит, гулко хлопает дверь за покинувшим борт пассажиром, мальчик Коля шепчет испуганное «мама!» тому месту, где она только что была, водитель Шура с облегчением и торжеством ощущает, как «Волк» всеми четырьмя колесами вгрызается в землю и, набирая скорость, рвется сквозь туман. Он еще не думает о том, что сумасшедшая девушка отвлекла внимание на себя, обменяв свою жизнь на жизнь своего ребенка, а заодно – неизвестного ей водителя. Он не знает, что без устали выкрикивающий «мама, мама, мама» пацаненок скоро станет ему племянником, не настоящим, но горячо любимым, не знает, что маленький Ник – то ли Никита, то ли Николай – на целых два года потеряет речь, а память о так страшно закончившемся детстве утратит навсегда. Александр Кузнецов не знает, что им предстоит чудовищно тяжелая дорога – которую не одолеет безвестный солдат из десантного отделения – до станции метро Донская, где вдоволь наиздевавшаяся судьба наконец смилостивится и подарит новый дом. Но за выживание которого еще предстоит новая борьба с бушующей там эпидемией…

Не знает… пока он наслаждается движением, головокружительным бегом вырвавшегося из объятий смерти механического зверя…

– В тот день ни один броневик так и не вернулся. Через несколько часов ворота закрылись, обрекая оставшихся внутри людей на долгие четыре года нового заточения. Начался Третий Цикл. Уже без Эль, – диктофон умолк, словно переводя дух.

Ник вновь видел Ареха, тот безуспешно возился уже с другой машиной, тщетно пытаясь реанимировать «Тигра». Аура безудержного страха – пульсирующая, синевато-алая дымка вокруг всего тела – исходила от него.

– Страх смерти. Панический, животный страх. Он похож на огонь, который разгорается все сильней и пожирает самого себя… Этот человек привык держать в страхе других, он наслаждался своим умением, наслаждался той властью, что дает страх.

Фасеточный глаз… Десятки мониторов наблюдения, в которых отразилась вся Обитель, перед ними один-единственный человек. Арех. Только значительно моложе, чем запомнил его Ник.

– Это две тысячи восемнадцатый год. Один из Тех Самых Дней.

Из дневника Эль Ник очень хорошо запомнил те самые дни, что держали в страхе всю Обитель.

– Эники-беники ели вареники – Арех водит указательным пальцем от монитора к монитору. – Эники-беники – клец! Вышел советский матрос, – палец застывает перед движущимся изображением какого-то мужчины в рабочей униформе.

– А вот и победитель нашего ежемесячного конкурса «Отдай жизнь за Обитель!», безвестный трудяга с технического уровня, – Арех разочарованно откидывается в высоком кожаном кресле. – Ну, раз победитель не внушает никакого трепета, придется напрячься с процедурой награждения… Чтоб всех «зрителей» до косточек пробрало.

Смещение времени и кадра. На мониторе крупным планом кричащая женщина, на полу в луже крови четвертованный «победитель»…

– Вновь две тысячи двадцать первый год. Незадолго до второго открытия ворот.

Просторный, богато обставленный кабинет. Картины на стенах, яркие светильники из хрусталя, массивный деревянный стол на резных ножках, по разные стороны два «директорских» кресла – кожаные троны. Одно совсем необъятное и донельзя роскошное, другое скромнее – и отделкой, и размерами. Похоже, гостевое – для дорогого гостя, но имеющего меньший, относительно хозяина кабинета, ранг. Вдоль стен несколько стульев, на вид обычных, без намека на излишества.

За столом заседают два человека: на месте хозяина – представительный мужчина с первой сединой в темных волосах, напротив него, в качестве гостя, – чрезвычайно серьезный человек чуть более юного возраста – до седины ему еще лет десять, но, судя по глубоким складкам на лбу, молодость его давно прошла.

– Дениска, по пять капель будешь? – пожилой усиленно трет виски, морщась от мучительной головной боли.

Названный Дениской – уменьшительная форма имени совершенно не подходит его серьезной внешности – выглядит напряженным. Его пальцы без устали выбивают чечетку по деревянной поверхности «царственного» стола.

– Игорь Андреевич, давайте моих дождемся? Пока никакие «капли» в горло не полезут.

Проговорив это, молодой оборачивается к ожидающим в глубине кабинета охранникам:

– Сколько можно ждать? Где моя семья? Я отправил за ними десять минут назад…

– Милый, чего шумишь? – в открывшейся двери появляется девушка. Она тащит за руку недовольного, упирающегося ребенка лет шести. – Получи своего ненаглядного Колю Денисовича и распишись. Он мне весь мозг выклевал: пока всех его «ковбойцев» не нашли, из дому не вышли…

– Эль, какие ковбойцы?! В Обители объявлено чрезвычайное положение…

– Любимый, это ЧП объявляется каждый месяц уже почти восемь лет, может, стоит попроще…

– Попроще?! – в семейную перепалку вмешивается пожилой. – Ты помнишь, как отправилась на охоту за маньяком, когда было «попроще»? В вопросах безопасности не смей перечить мужу!

– Отец!

– Не отец, а господин Управляющий! У тебя сын растет, вон какой пацан вымахал, а сама, как дите малое! Слушайся мужа, это приказ!

Девушка хмурится, в глазах разгорается огонь.

– Ник, закрой на минутку ушки, – не дожидаясь реакции сына, сама прикрывает его голову руками. – И вы, вся королевская рать, – теперь она смотрит на охрану. – Захлопните ушные раковины. У нас тут нарушение субординации намечается.

Раздав распоряжения, Эль поворачивается к отцу и мужу:

– Уважаемый господин Управдом и его верный цепной песик Дениска, идите вы оба в жопу со своей заботой! Орите на своего маньяка задолбавшего, а меня дрессировать не надо! Сама, кого хочешь…

Не договорив, она легко подхватывает совсем не легкого Ника на руки и с угрожающим видом удаляется в крохотную смежную комнату. Клацает замок. Через дверь слышится предупреждающее:

– У нас фиеста с последующим сон-часом, кто нарушит покой и уединение матери с ребенком – выцарапаю глаза.

– Вся в покойницу мать, – пожилой беспомощно машет рукой и откидывается на спинку кресла. – Чем красивее, тем больше дичи… Катастрофа, не катастрофа, а женщины ни фига не меняются.

– За это и любим, – от прежнего напряжения на лице Дениски не остается ни следа, глубокие морщины на лбу и переносице разглаживаются, он облегченно улыбается. – Ну, теперь, когда все в сборе, можно и по пять капель!

Пока руководство Обители угощает друг друга раритетными напитками, охранники занимают новые позиции – двое выходят из кабинета и остаются сторожить вход с внешней стороны, один дежурит у двери, где закрылась Эль с ребенком, трое рассредоточиваются по разным углам кабинета. Они уверены, что защитят первых лиц Убежища в очередной тот самый день.

Никто из них не замечает, как через вентиляционные отверстия в помещение проникает газ. Он бесцветный и совершенно лишен запаха, и у людей нет ни единого шанса распознать приближающуюся опасность. Сам газ не опасен, от него всего лишь смежаются веки и тело незаметно погружается в глубокий, но не смертельный сон. Смертельным его сделает человек, по-настоящему опасный человек.

Голова в противогазе появляется прямо из пола – небольшая его секция аккуратно сдвигается вбок, впуская человека в кабинет с уснувшими людьми. Убийца никуда не спешит, он деловито перерезает скальпелем горла охранникам, у «хозяйского» стола задерживается, терпеливо ожидая, пока секундная стрелка на старинных напольных часах совершит полных три оборота по циферблату с римскими цифрами, и, наконец, стягивает резиновую маску с лица.

– Надеюсь, друзья мои, не надышусь с вами этого умиротворяющего газа? – молодой Арех приветливо улыбается, разглядывая бесчувственных людей. – Я посчитал невежливым резать добрых знакомых, не снимая головного убора.

Он подносит скальпель к шее Дениски:

– Ты никогда мне не нравился… что поделать, не люблю выскочек! Я сам из таких, но предпочитаю быть единственным уникумом в нашем тесном подземном коллективе.

Скальпель, бурый от крови охранников, вновь омывается красным.

– Теперь ты, Игорь Андреевич, – вытерев скальпель об одежду уже мертвого Дениса, убийца обходит стол. – К тебе всего одна претензия: ты начал делиться своими догадками насчет маньяка с окружающими, начал усиленно копать в совершенно ненужную сторону, а в прошлый раз дошло до совершенной дикости – твои ищейки чуть было не схватили меня! Разве это по-товарищески, Андреич? Нельзя подозревать мертвых, тем более устраивать на них охоту! Мертвые должны мучить живых, но никак не наоборот!

Острое железо вновь вгрызается в плоть.

– Я не хотел твоей смерти, жаль, что пришлось…

Арех направляется к запертой комнате, где остались Эль и ее сын. В свободной от оружия руке появляется огромная связка самых разнообразных ключей, однако нужный находится почти сразу. Тихонечко скрипнув, дверь отворяетcя перед убийцей.

Мать и сын спят, свернувшись на крошечной кушетке. Их сон безмятежен, им неведомо, что случилось всего несколько минут назад.

Арех долго и очень внимательно рассматривает девушку:

– Эль, красивая ты сучка! В такую красоту разве воткнешь нож? Мое прирожденное чувство прекрасного совершенно против такого варварства… Сексапильных ведьмочек убивали только просвещенные европейские инквизиторы – изнеженные западенцы всегда тяготели к педерастии… Что ж, живи пока, милая Эль…

Картина из прошлого блекнет, истончается на глазах, Ник снова здесь, в ангаре, в инвалидном кресле. Диктофон шипит, сквозь помехи наружу рвутся какие-то слова, но не могут пробиться сквозь шум. Обессилев, приборчик замолкает, красный диод больше не мигает, раздражающе яркий огонек угасает с каждым мгновением. Спустя секунды диод начинает мерцать зеленым светом.

– Мы остались с Колькой одни.

Единственная фраза режет тишину ножом. Это Эль, ее настоящий голос, живой, таким Ник запомнил ее, когда слушал дневник. Эль!

– Отца и Дениса больше нет. Он всех убил. Он всех убьет…

Ник слышал раньше эту запись, она была почти в самом конце дневника. Эль, медленно сходящая с ума от страха и обрушившегося на нее горя. Некому утешить, некому защитить. Через несколько дней отчаяние погонит ее прочь из Обители.

– Я должна увести отсюда Колю… Не оставлю здесь… мой последний мужчина… маленький шестилетний мужичок… Остальные мертвы. Ты один…

Помехи и шумы. Ему показалось или он слышал всхлипы? А потом:

– Две тысячи тринадцатый год, спустя несколько месяцев после герметизации Обители, – голос Эль вновь звучит из динамика. Мертвый, высушенный, пустой голос. Другой.

Темное помещение, лишь всполохи фонариков здесь и там. Четыре фонарика, четыре человека, что-то ищущие в темноте.

– Может, крысы? Не мог же кабель сам по себе накрыться!

– Ты обрыв найди, а кто кабель накрыл – пусть инженеры разбираются. Наше монтерское дело маленькое…

– Но…

– Ищи!

– Так ищу…

– Вот и не трынди! Достало уже впотьмах возюкаться!

Резкий треск рации прерывает затянувшуюся перепалку:

– Парни, что там у вас? Свет скоро дадите?

– Шеф, мы в процессе, как только…

– Я уже в третий раз слушаю задолбавшее «кактолько»! Шевелите задницами!

Переждав положенную инстинктом самосохранения паузу после отключения рации, монтер смачно материт надоедливое начальство.

– Достали сраные командиры!

– Точно! Умники траааххххыы… – второй монтер захлебывается собственными ругательствами и замолкает на полуслове.

– Ты чего рычишь? Подавился, что ли?

Но «второй» не отвечает.

– Хорош придуриваться! – луч фонарика нервно скачет по стенам. – Мужики, че за байда?

Оставшиеся три фонаря смотрят в разные стороны – один в потолок, другой в пол, третий вообще еле виден, освещая крошечный пятачок земли прямо под собой.

– Че молчим?! – «первый» явно начинает нервничать. – Шутки вздумали шутить? Мигом пайки урежу, шутники гребучие!

Угрозы не действуют, ответа нет.

– Ну сейчас кто-то огребет! – монтер быстрым шагом направляется к ближайшему световому лучу, он полон решимости надрать кое-кому задницу за неподчинение требованиям начальства.

Сдвинутая на лоб каска второго монтера не дает рассмотреть его лицо. Он стоит, прислонившись к стене в неестественно расслабленной позе, будто готов в любую секунду сползти на пол, однако какое-то досадное препятствие мешает ему осуществить задуманное. Первому приходится подойти почти вплотную к нему, чтобы, наконец, заметить это препятствие: шея товарища пробита насквозь огромным железным болтом и он буквально пригвожден к стенке!

Первый не кричит, сдерживается, как может, только сипло матерится себе под нос. Нужно посмотреть, что с двумя другими, нужно посмотреть, что…

Тело третьего ремонтника лежит ничком на земле, фонарик на каске почти упирается в пол… Первый не знает, что с ним, но достаточно увидеть поблескивающую лужу крови под свежим трупом… наверняка трупом… столько крови…

Четвертый… Монтер не доходит до последнего товарища, прямо перед ним из темноты возникает искаженное гримасой ненависти лицо. Оно застывает в луче света на один крошечный миг – но этого достаточно, чтобы заметить налитые красным, сумасшедшие глаза – в следующее мгновение острый скальпель, с размаху вогнанный в горло, снимает все вопросы.

Как и несчастный ремонтник, Ник видит убийцу не дольше доли секунды – его трудно узнать, настолько облик искажен лютой, нечеловеческой злобой. Но Ник узнает молодого – «здесь и сейчас» ему на двадцать лет меньше, чем будет в тридцать третьем году, – кровожадного и совершенно безумного Ареха… Монстр в обличье казавшегося знакомым человека.

Ужасное наваждение тает, рассыпается прахом далекого прошлого, но калейдоскоп чужих воспоминаний продолжает свое безостановочное движение, кадры проносятся, без устали сменяя друг друга. Убийства, безумие, отчаяние… Ретроспектива с начала новых, проклятых времен до… цепь воспоминаний прерывается в двадцать первом году, словно рвется пленка в древнем кинопроекторе. Вместо изображения белый шум и что-то неуловимое на заднем фоне, второй план, на котором никак не может сфокусироваться взгляд. Наконец сквозь рябь помех проступают силуэты, сначала совсем туманные, но быстро обретающие четкость.

Это дом. Обретенный и покинутый…

– Две тысячи тридцать третий год, станция Бульвар Дмитрия Донского, – отчетливо проговаривает диктофон. Таким много лет назад пассажирам объявляли остановки в вагонах метро. Ник не мог этого слышать – последний поезд в метро замер, не достигнув следующей остановки, за два года до его рождения, но он все равно знает… это чужое знание, ставшее своим.

Юноша с первого взгляда узнал родную станцию, узнал он и дядю, неспешно идущего по платформе. Тот резко поднял голову, увидев кого-то, стоящего на балконе, и тут же что-то закричал, приветственно махая руками. Дядя выглядел до крайности удивленным, но одновременно обрадованным. Он заметил в толпе «мертвого» человека, считавшегося погибшим почти два десятка лет назад.

«Мертвый» человек отпрянул от балконных перил и тут же исчез в толпе, оставив Шуру Кузнецова в полном недоумении.

– Этот же день, спустя несколько часов, – услужливо пояснил диктофон.

Быстро идущий по неосвещенному туннелю человек. Ник видит его со спины, но даже несмотря на темень перехода, знает, кто это.

Вспышка и оглушительный звук выстрела. Александр Кузнецов умирает мгновенно. Тело еще валится на землю, но оно уже мертво…

Убийца, резко возникая из тьмы, склоняется над жертвой. Ему нужно убедиться, что ранение смертельно.

– Извини, Шура, – убийца прикладывает пальцы к шее Кузнецова, пытаясь нащупать пульс. – Мне нужен твой племянник. А ты бы стал мешать… Прости, что так исподтишка, но разве с тобой по-другому сладишь?

Пульса нет. Убийца, чье имя отлично известно Нику, поднимается, на ходу пряча пистолет за пазуху. Дело сделано, Арех может быть доволен собой, но впереди его ждет много работы: с молодым Кузнецовым придется немало повозиться, чтобы подтолкнуть к самоубийственному походу в Обитель… Арех спешит, он должен сделать все в срок…

– Осторожно, двери закрываются! Следующая – конечная. – Это снова Эль, настоящая Эль!

Ангар вспыхивает красным мерцающим светом, тревожные баззеры взвывают оглушительной какофонией. Равнодушный механический голос вещает со всех сторон:

– Аварийное закрытие гермоворот, повторяю, аварийное закрытие гермозатвора. Всему персоналу…

Это не видение и не чужое воспоминание – все происходит прямо сейчас!

Дикий крик Ареха не может заглушить усиленный десятками громкоговорителей голос, но он заглушает…

– Ссссуууука!!! Сука! – он грозит кулаком куда-то вверх. Невозможному здесь небу? – Спящая, лживая ты сука! Поганая тварь!!!

Арех, не глядя на «Тигра» с открытым капотом – скалящийся хищник, которого так и не удалось приручить, – сломя голову несется к закрывающимся створкам гермозатвора. Ворота движутся очень медленно, он успеет!

– Останови его! – шепот Эль, требовательный и… молящий. – Ты сумеешь. Просто прикажи.

Володя замер на месте, когда оказался на линии ворот. У него отказали ноги – словно приросли к полу. «Стой здесь!», прозвучавшее в его сознании, лишило контроля над собственным телом. Арех давно привык к голосу Спящей в своем сознании, она приходила во снах и превращала их в кошмары… Но сейчас он не спал… и голос не принадлежал той, что когда-то звалась Эль…

– Будьте вы прокляты! – Арех смотрел широко распахнутыми глазами на неотвратимо приближающиеся створки ворот.

«Ты не можешь идти вперед, но можешь вернуться».

Он кинул быстрый взгляд через плечо – насколько смогла вывернуться шея. Ангар был заполнен людьми, все они вышли, чтобы попрощаться с ним. Молчаливые и бессловесные, они ждали. Знакомые и давно забытые, десятки и сотни мертвых, потускневших взглядов… Все, кого он убил.

– Я не вернусь сюда!!!

«Выбирай».

– Я не сплю, я не могу видеть их, я не…

«Твое тело в силах сделать шаг назад. Ты еще можешь спасти его».

Арех отвернулся. Он закрыл красные, усталые от вечной бессонницы глаза и вытянул руки в стороны, словно пытаясь остановить движение многотонных железных плит.

– Есть вещи поважнее тела… Передай это Спящей.

Седая голова опустилась на грудь.

– Я не…

– Прислушайся к его памяти! – оглушительный шепот Эль раздается прямо в голове Ника. – Быстрее, ты должен успеть!

Память… Цвета блекнут, все становится черно-белым. Тот же самый проем гермоворот, но створки еще закрыты. В ангаре множество людей, они возбуждены и с нетерпением ждут, когда Обитель откроется в третий раз. Четыре года назад пять мощных броневиков выехало наружу в поисках безопасного пути на свободу. Ни один из них тогда так и не вернулся, но ведь есть надежда, что кто-то выжил и сейчас обязательно спасет несчастных обитателей чертового подземелья.

По воротам пробегает заметная дрожь, они приходят в движение. Толпа затихает.

Арех пристально смотрит в экран. Он не может быть там, среди людей, считающих его мертвым, но тяжелое, недоброе предчувствие заставляет его вместе со всеми вглядываться во все увеличивающийся проем между створками.

В образовавшемся просвете ворот кто-то или что-то есть! Маломощная оптика камеры неспособна дать четкую картинку, и Арех видит лишь хрупкий человеческий силуэт, застывший на пороге Обители. Вопреки здравому смыслу он узнает этого человека, но не может поверить самому себе!

Толпа, в первое мгновение почти прижавшаяся к гермозатвору, резко сдает назад. Люди в ангаре тоже не верят своим глазам, они растеряны и напуганы. Пройдет минут десять, прежде чем самые отчаянные смогут приблизиться к нежданному гостю, так и стоящему на границе между убежищем и той стороной.

Они что-то спрашивают у новоприбывшего, но тот недвижим, словно изваяние. Еще спустя пять минут молчаливого посетителя подхватывают за ноги и за руки и несут внутрь Обители – пусть врачи разбираются с тем, кто так неожиданно вернулся.

Арех терпеливо ждет, пока процессия остановится у внутреннего шлюза на границе гигантского гаража и нулевого этажа убежища. Камера, закрепленная на потолке, жадно всматривается в лицо бессознательного человека. Седая, растрепанная женщина в лохмотьях вместо одежды. Плотно закрытые глаза на бледном лице… На бледном лице Эль! Это не может быть ошибкой! – Арех в упор приникает к экрану. – Невозможно! То же красивое лицо, что и четыре года назад, когда он смотрел на нее спящую. Кажется, это было в кабинете ее отца, в день, когда тот стал покойным отцом…

Арех нервно хихикает, вспоминая детали последней встречи, но смех не может скрыть нервозности – он напуган! Он, привыкший контролировать все и вся, растерян: ничто не может объяснить подобных возвращений. Ничто!

Путь до минус шестого этажа, где расположен прекрасно оборудованный медблок, не близок, однако скоростной лифт в считаные секунды доставляет женщину и ее спутников до места назначения. ́ В стерильно чистой больничной палате медицинский персонал спешно готовится к приему странной пациентки.

Анализы, обследования, снова анализы, консилиумы в перерывах между процедурами. Врачи не могут поставить диагноз, они не могут лечить «больную», все жизненные показатели которой в норме. Ее единственное заболевание – она никак не может проснуться.

Арех неотрывно дежурит у своего «фасеточного глаза», но из всего множества камер его интересует лишь единственная – та, что транслирует застывшее изображение красивой женщины, лежащей «в комнате с белым потолком». Ее бездвижное тело обвито проводами, датчиками и капельницами, в изголовье кровати сложные приборы эпохи До мигают цветными огоньками и чертят на экране причудливые ломаные линии.

Идут дни и недели, медики появляются все реже и реже, отчаявшись раскрыть тайну необычной летаргии. Только Арех ждет, когда она проснется. Он слишком доверяет своим предчувствиям, чтобы забыть, как все остальные, о гостье из внешнего ниоткуда.

Арех проспит тот момент, когда зрачки спящей придут в движение. Глазные яблоки беспокойно забегают, вычерчивая хаотичные траектории на внутренней поверхности плотно сомкнутых век. И что-то чужое впервые коснется безмятежного сознания… Он почти сразу очнется – усталый и разбитый, – не понимая, что привело его в чувства. Не столько восприимчивые обитатели убежища проснутся чуть позже. Никто после этой ночи не почувствует себя отдохнувшим. Но забытые под утро кошмары не причинят особого вреда – дурным снам нечего делать с этой стороны реальности.

Бессонница, странные видения, нервные срывы станут первым звоночком в разворачивающейся драме. Но люди слишком беспечны, чтобы обращать внимание на зловещие театральные звонки.

– Я отрубился сегодня прямо посреди трудовой смены. Какой день не могу нормально спать, от кофе в глазах троится, а у рук такой тремор, будто я не кофе литрами пью, а водку – бутылками! Доктор, пропиши мне снотворное, – то ли упрашивает, то ли приказывает дежурному врачу бледный, устало выглядящий посетитель. – Только чтобы напрочь мозги вышибло, без всяких голосов и видений, а то спасу от тех и других уже нет.

Дежурный врач, утомленный нескончаемым потоком жалующихся на бессонницу посетителей, без лишних разговоров ставит перед больным маленький стеклянный пузырек с таблетками и бурчит недовольно:

– Сильнодействующие! Больше одной в течение двенадцати часов не принимать! Две – уже передоз. Ясно?

Пациент энергично кивает, но врач настойчиво повторяет:

– Одну таблетку на ночь! Больше нельзя. Категорически!

Доктор врет, снотворное практически безобидно, если забыть о девяти лежащих в реанимационном отделении безумцах, каждый из которых уничтожил по целой упаковке выписанных лекарств. Массовость странного заболевания и однотипность симптомов указывают на эпидемию, вот только какую – никто из специалистов определить не может.

Он сам сидит на энергетиках вторые сутки, но иначе нельзя, его сменщик объелся «колес» и сейчас отдыхает в палате интенсивной терапии, а сменщик сменщика в смирительной рубашке обдумает предложенную заботливым психиатром мысль о тщете и дурости суицида.

От несвоевременных мыслей его отвлекает мигающий на селекторе красный огонек вызова.

– Док, срочно бригаду на минус второй! Здесь пара тяжелых, еще один хрен проссышь какой, в полном неадеквате. Плюс два трупа. Повторяю, минус второй, отдел персонала…

На минус втором этаже крики и суета. В отдаленном крыле рядом с жилым блоком толпятся взбудораженные охранники.

– Док, сюда!

Периодически врач бывает на этом уровне – естественно, по служебным надобностям. Сам он живет на престижном (ну, почти престижном!) минус третьем, потому осматривает достаточно скромную комнату с плохо скрываемым превосходством.

– Они… – зеленый, едва сдерживающий тошноту охранник машет рукой вглубь помещения. – Они все там, в спальне.

Они – это семья работяг из пяти человек. Мать – она без движения лежит на полу в луже крови, рядом с ней совсем крохотное тельце, тоже без признаков жизни. Двое детей постарше тоже в крови, но они живы и даже в сознании. Отец семейства… отец семейства не мертв, мертвые не сопротивляются сразу троим охранникам, нападающим с разных сторон, но вот сознание…

Доктор с интересом рассматривает лицо слетевшего с катушек бедолаги – трупам и рекам крови он будет удивляться позже, пока же профессиональный интерес превыше всего. Убийца отмахивается от наседающих бойцов огромным тесаком, чье лезвие окрашено в свежий бурый цвет… Движения его вялы, лишены намека на скорость и резкость, но охрана, получив приказ брать преступника живьем, осторожничает. Возможно, они боятся его закрытых глаз и непредсказуемых действий.

– Он спит, – врач в этом совсем не уверен, но в голосе слышна командная твердость. – Похоже на сомнамбулизм… Мы должны разбудить его! Выстрел в воздух, живее!

С открытими глазами убийца уже не кажется таким зловещим. Его потерянный, ничего не понимающий взгляд блуждает по комнате и постепенно переполняется глубочайшим ужасом. – Моя семья!!! – Он не верит, только истошно кричит…

Этим интересным медицинским случаем доктор так и не успеет заняться, как того требует научное любопытство. Уже через несколько часов вызовы последуют с других уровней – престижных и не очень, жилых и обслуживающих… Страшные убийства и необъяснимые самоубийства… Сам он через несколько дней разобьет голову любовницы о деревянное изголовье кровати, а в собственную глазницу вгонит толстую металлическую спицу. Среди множества других смертей никто и не заметит гибели еще двоих людей… «Сны сводят с ума». Надпись, сделанная на запотевшем зеркале в ванной, растает, едва пережив начертавшего ее врача…

Арех стоит на пересечении двух подземных улочек, стилизованных под древний город. Это минус пятый этаж – его любимый уровень, его любимое место. Сказочная роскошь, недоступная никакому иному подземелью, – изящные фонтаны, затейливые клумбы всевозможных форм и размеров, миниатюрные купели, когда-то заполненные теплой, благоухающей изысканными ароматами водой, широкие улицы под искусно нарисованным небом на уходящем в высоту потолке, вдоль улиц – манящие витрины магазинов и живописные фасады увеселительных заведений – все вокруг имитирует прежнюю жизнь. Не хватает лишь ее самой – запустение, пронзительный запах тления и умирания, вездесущая терпкая пыль, назойливо лезущая в ноздри. Здесь нет людей, покрытый серым пеплом асфальт не сохранил их следы, бездвижный воздух уже не помнит ничьего дыхания, навсегда застрявшее в зените солнце слепо таращится в никуда…

На стене дома яркой краской выведено: «Нельзя спать, кошмар убье…» Окончание фразы исчезает за углом, но Арех все знает и сам. Кошмары убивают его уже почти четыре года. Четыре года на грани безумия – или уже далеко за гранью?

– Эль! – он поднимает с земли небольшой камушек и швыряет в окно на втором этаже. – Эль! Я не смог пробиться к тебе в медблок – ты, ушлая сука, заблокировала весь уровень, но теперь я здесь, у твоего дома! Я сожгу его! Слышишь меня, Спящая? Я сожгу твой дом. Начну с фотографий… Твоя мама, она будет первой! Или пропустит вперед папочку? А может, Дениску? Или Ника? Ты только скажи, я сожгу память о них в любом удобном тебе порядке.

Арех универсальным ключом открывает входную дверь и неверной походкой поднимается вверх по лестнице. Дверь в спальню приоткрыта, внутри все в пыли, но даже она не может скрыть оставшийся здесь много лет назад беспорядок.

– А ты неряха! Кто бы мог подумать… В таком бардаке будет непросто найти семейные снимки, но я постараюсь, я очень постараюсь!.. Погодите, а что у нас прячется тут? – он снимает со стены картину и рукой очищает с нее серые хлопья. – Море и далекий берег. Как романтично, Эль! Отличная картинка! Твой муженек неплохо умел малевать, и это несмотря на общую криворукость. Нет, правда, здорово нарисовано!

Щелкает зажигалка.

– Поджигаю и пла́чу! За три года, проведенных в твоем обществе, я стал настоящим плаксой… Сентиментальность красит настоящего мужчину! Или это о шрамах?..