Взято с www.metro2033.ru
Больно. Как же больно. Не могу больше.
Я упала на колени и начала судорожно суматошно копошиться в сумке. Каждое движение давалось с огромным трудом, ледяной пот застилал глаза, меня всю трясло, и дышалось уже все натужнее, тяжелее.
Где они? Где? Это что? Карандаш? Да нафига мне карандаш? Где? Наконец.
Маленькая зленная таблетка «кеторола» упала на язык, за ней следует вторая, третья. Нет. Хватит. Больше нельзя. Но хочется. Хочется.
Тяжелый глоток. Прям комом в горле встали. Первый минут двадцать перетерпеть, а потом легче станет. Боль уйдет. Уже уходит.
Эта нехитрая мантра рефреном звенела в ушах, отдаваясь гулким эхом в ответ на ноющую боль.
Покатые стены тоннеля, наконец-то, приобрели четкость. Глаза постепенно начали ловить фокус. Не уж то отпустило? Еще один день протяну. Надо скорее вставать и идти домой.
Я ведь всегда любила метро. Помнится, еще в детстве, любила кататься в полупустых вагонах с папой, втягивать носом сладковатый терпкий запах креозота. Так пахнет только у нас. Ни в Питере, ни, уж тем более, в Москве такого нет. Тогда еще наше метро было такое уютное, какое-то совсем родное. Кто бы мог подумать?
Вон уже и Кировская. Шумят. Наверное, сталкеры сверху пришли. Чего они там принесли сегодня? Интересно. И Алеша, наверняка, там.
Алеша. Он самый сильный и смелый: его поэтому прозвали Львом. Все женщины на станции в него влюблены.
На станции жизнь – все гудят, о чем-то болтают. Наверняка, сталкеры принесли с поверхности новых вещей и баек – и как не боятся? Я бы никогда по своей воле не поднялась наверх к радиации, к палящему солнцу, к диким тварям, хотя их и тут хватает, взять хоть Сидорова.
Все равно придется идти на станцию – нужно достать еще таблеток, мои уже на исходе.
Вот блики костров, все ярче лиази обшарпанные стены, гомон нарастал, и я вышла из тоннеля, кажется: пока никто не заметил. Тем лучше.
На платформе шумел народ – они точь-в-точь как барельефы над эскалаторами. Тут всегда было шумно и людно. Прямо над нашими головами некогда был огромный Кировский рынок, или просто Кирча. Мама его называла просто барахолкой. Она рассказывала, что когда все это случилось, как раз был выходной, и народу было просто тьма – не протолкнуться. Так осталось и по сей день.
- Ребята, ведьма – громкий шепот мигом облетел станцию.
Ну вот. Началось. Встревоженные кировчане замотали головами – ищут. Потом, как по приказу, десятки глаз уставились на меня. Жуть какая.
Расступились. Кировская уже не гудела – шуршала: все перешептывались, пальцами тыкают, но осторожно, чтобы не дай Бог я не заметила. Только как такое не заметить, когда в тебя все пальцами тычут. Навострились, надыбились – как собаки перед дракой. Нет. Не полезут. Боятся. Это и хорошо, если вдуматься: если б не боялись – уже бы давно мне быть в рабстве.
Навстречу ко мне выходит Сидоров – невысокий коренастый мужичок, сизая щетина так и блестит в свете костра. Он тут один со мной разговаривает. Я правда не знаю: сам он вызвался выполнять эту почетную миссию или просто в неудачный день выдернул короткую спичку, но кроме него со мной тут еще никто не заговаривал, сколько я себя помню.
- Ирка, ты чего? Договаривались же: днем к нам не ходишь.
- А я не к вам. Я вон, - я указала в дальний конец платформы, где на ступеньках застывшего много лет назад эскалатора, как на ступеньках импровизированного амфитеатра расположилась группка сталкеров, пугающих детвору байками с поверхности – к ним. У меня мена.
- Подождать не могла? Принесли бы твою мену, никуда б не делась – Сидоров недовольно нахмурил брови, но тут же опомнился и изобразил спокойствие.
- Не могла, – резко отрезала я и уставилась на него пронизывающим холодом взором. Тут уж он не отвертится. Замялся. Самое время двигать в сторону сталкеров, пока не очухался, а то ведь, может и взашей вытолкать.
Толпа расступалась передо мной, как воды перед Моисеем и вновь круг зевак смыкался за моей спиной. Еще бы. Увидеть такое чудо покареженой природы.
Помню, как я впервые заметила эти изменения: у меня в палатке оставался большой кусок вагонного стекла, его Пашка откуда-то вытащил, когда они с ребятами разбирали вагон; а мама его, стекло это серебрянкой сзади покрасила. Вышло настоящее зеркало, как раньше в кино показывали – во весь, мой тогда еще, маленький рост. Глянула я однажды в это зеркало и обомлела – волос то совсем на лице не осталось: ни ресниц, ни бровей, вскоре и ногти слезли, вместе с кожей – с тех самых пор я стала больше напоминать манекен или восковую фигуру, какие когда-то, очень давно, привозили в Музей Алабина. Хотя бы на голове волосы остались, но стали красные и толстые, как у куклы – нереальные какие-то. Кошмар короче.
Самой на себя смотреть было противно, а уж этим то и подавно, небось. Так меня со станции и погнали. А кому охото с мутантом жить? Но мама тогда нас отстояла, чтобы из метро не погнали. Как? До сих пор в толк не возьму. Ее и нет уж сколько, а меня все равно не тронули эти…
Вон как уставились. Как будто раньше не видали. Спустя маару минут, несколько десятков вытаращенных глаз и пару гаденьких враз вполголоса брошенных в мою сторону я дошла то сталкеров. Алеши с ними не было. Тем лучше. Он меня никогда вблизи не видел, а то бы весь инеем покрылся, завидев такое.
- У меня мена.
- Эй. Да ты же ведьма. Так тебя зовут, да? – живо поинтересовался самый ближний ко мне. Вот уж точно эти ничего не боятся. Кировчане бы никогда не решились меня в глаза так назвать. Всё – байки, которые обо мне ходят.
Вот в детстве детей пугали, помнится бабайкой. И меня, как водится им пугали, а сейчас вот мной.
- Меня Ира зовут, - я даже ничуть не обиделась на резкое замечание, привыкла уже.
- Как Ирландскую Республиканскую Армию? Слушай, рыжая, а предки твои, случаем, не с островов ли? - ближний снова перегнул с откровенностью, местные стали потихоньку отходить назад.
Плевать. Мели, Емеля – твоя неделя. Я тут по делу.
Всего их было трое. Высокие, крепкие мужчины, каждому не меньше тридцати. У одного даже шрам на щеке – брутальный такой. Но Алеши с ними не было.
- А где Лев?
- А тебе то что? Влюбилась?, - тот что сидел на самой высокой ступеньке усмехнулся, утирая нос рукавом. Его вроде Кириллом звать. Его еще шкетом на станции подобрали и в рабство продали, так он сбежал и полгода по тоннелям шарился. Это только городские пижоны думают, будто бы у нас тут всего одна ветка прямая. Под заводами такая паутина, что ста лет не хватит, чтобы в каждый поворот завернуть. В одном из таких ответвлений я, как раз и живу, а где никто не знает. Это моя тайна.
- Он обычно носит лекарства. Мне надо. Кеторол. Вам говорили.
- Есть такое. Цельная коробка. Что даешь?
- Перловку, сгущенку, еще кое-какие консервы. За все про все дам по двадцать банок.
Кирилл скорчил рожу. Торгуется гад.
-Каждому… Ты подумай. Сгущенка настоящая. Тебе за одну то банку тут любая отдастся.
-И откуда у тебя такое богатство? А?
- Оттуда. Ты вот где лекарства взял? Молчишь? Все мы тут воры. Один другого краше.
В итоге на том и договорились. Кирилл сказал, что, как принесу консервы, так и получу свои таблетки. Домой я дошла быстро, за полчаса всего, а вот назад, груженая продовольствием тащилась уже часа полтора. Пришлось сгрузить все лист фанеры и переть по рельсам – всё лучше, чем на горбу, но сил это отняло прилично, так что по возвращении прикинула и поняла, что заночевать придется рядом со станцией, а утром встать пораньше и двинуться к себе, пока меня не заметили.
Бартер прошел, как договаривались. И я побрела назад в свою дыру. Настелила за поворотом кусок брезента и улеглась между рельс. Тут никто не проедет на дрезине, так что можно не бояться, зато слышны голоса жителей станции. Люди. Пусть они злы и жестоки к тебе, но так бывает, хочется быть к ним поближе. Так хочется слушать их голоса. Я тут, случается, остаюсь, но не часто, иначе бы они меня приметили, рано или поздно.
Голоса потихоньку стихали и угомонились совсем. Станция отошла ко сну и я вместе с ней.
Разбудил меня крик одной из женщин:
-Кирюша! Кирюшенька! Я видела. Видела! Его Лев кокнул! Убийца! Держи! Держи!
Разбушевавшаяся в один миг толпа громыхнула зычным ревом. Все ринулись бежать: топот стоял, аж на поверхности, небось, слышно стало. И вдруг чья-то тень остановилась и нервно заметалась рядом с моей лежкой.
Алеша.
Сейчас они его нагонят и не миновать беды. В клочья порвут.
Я схватила его за руку и дернула в свое ответвление, за что чуть не была линчевана. Реакция у него что надо. Но, то ли он не разглядел в потемках, что за руку его держит мутант, то ли с перепугу повелся на мое тихое «Не бойся. Пойдем за мной», а ринулся следом, влекомый моей прытью. Никто не знает перегоны и потайные лазы лучше меня. Нас не скоро найдут, если вообще найдут.
Мы еще долго бежали, даже после того, как голоса за нашими спинами стихли и превратились всего лишь в гулкое эхо быстрых тяжелых шагов. Мне пришлось бросить целую коробку таблеток около станции, ее уже точно не осталось, и назад мне путь заказан. Эх, Алеша, если б ты знал, на какую смерть я себя обрекла, чтобы тебя спасти, но ты не узнаешь. Я тебе никогда не скажу.
Вдруг он остановился, как вкопанный. Его рука выскользнула из моей и опупело повисла, как у тряпичной куклы. Чего это он? Останавливаться еще рано, они еще могут настигнуть наш спешный вояж.
Я обернулась, чтобы разобраться в чем дело, но задавать лишних вопросов не пришлось. Сама ситуация расставила все точки над i.
Неясный свет аварийного освещения, одной судьбе известно как уцелевшего, алым пятном отливал на лоснящейся коже. Алеша стоял, наставив на меня какой-то пистолет, не знаю какой, я в них не разбираюсь. Он совсем меня не боялся, напротив, был уверенным. Сейчас конечно неподходящий момент, но я им даже загордилась: сталкер…увидел мутанта – пулю в лоб, правильно. Какая реакция у него. Но, черт возьми! Это же я у него на мушке!
- Живым я тебе не дамся! – глаза преисполнены решимости, лицо просто каменное, даже не моргнул и пистолет его не дрожал в руке.
Я видела людей с оружием: все они были такие неуклюжие, руки дрожали у них, нервы ни к черту. Но он. Правда лев. Сколько выдержки.
- Пойдем. Не время стоять, как истуканы. Нагонят. Нагонят…-я было, потянулась, чтобы снова взять его за запястье, но звук предохранителя пресек робкое движение.
- Вали жрать крыс! – ни один мускул на ледяном лице не дрогнул, - Нечего мне в башку лезть! Чего лупишься? Свалишь по-хорошему – не трону, но сожрать себя не дам.
- Алеша, Алешенька. Да я ж тебя от своры этой увела, - на глазах моментально выступили слезы, я задрала повыше голову, чтобы случайная слезинка не сорвалась по щеке.
- Имя мое знаешь? – он как будто засомневался, однако, виду не показал, решимости в нем не убавилось ни на йоту. Но почему он до сих пор не выстрелил, раз так уверенно настроен?
Мне пришлось через силу выдавить из себя признание:
- Я слежу за тобой. С тех пор, как ты впервые на Кировской появился, - губы дрожали, трудно было сознаваться в таких вещах: гадкие они, противные, но для них на станции жизнь – вокруг, а для меня - только из-за угла, - меня там ведьмой называют. Ты точно слышал байки обо мне. Только это все неправда. Не стреляй.
Он еще с полминуты стоял, не шелохнувшись, думал: стоит ли мне доверять, а затем так же без лишних слов сунул оружие за пазуху.
-Учти, рыпнешься, и я тебе голыми руками шею сверну.
Я решила не принимать этого на свой счет, уж слишком часто в мой адрес сыпались угрозы и проклятья,так что душа обросла какой-то коростой, через которую не так то легко было зацепить меня за живое. Я быстрым шагом двинулась к своей хатке, как я называла свое жилище. Метров через десять тусклый свет от аварийной лампы, единственной уцелевшей, совершенно иссяк и нам пришлось вновь пробираться в кромешной тьме. Алеша хотел включить фонарик, но я его отговорила – тут нас еще могут заметить, а вот за поворотом – уже можно. На это раз он разрешил мне взять себя за руку, чтобы вести его, но ладонь его была так напряжена, словно он готов был в любую минуту сломать мою собственную кисть. Я его понимала: доверить свою жизнь совершенно чужому незнакомому человеку. Да и человеку ли?
Мы прошли еще несколько метров. Сколько точно не знаю: как и у любой женщины, у меня проблемы с пространственным восприятием, но визуально и кинестетически я запоминаю отлично. Поворот: тут коридор уходит резко направо – к кабельному заводу. Под заводами целая паутина коммуникаций, узкоколеек и подземных галерей, в некоторые даже я не осмеливаюсь соваться. Под моторосторительным заводом раньше испытывали двигатели – взрывали и все такое, так вот, в самый момент катастрофы у них там, как раз, испытания проходили. С тех пор там все трясет. Крики, стоны слышны, как будто народ там бегает, но лично я никогда никого в тех тоннелях не встречала – пусто там. Даже трупов нет в этих коридорах.
Я, наконец, разрешила Алеше достать фонарик. Мне то он был без надобности – за многие годы, считать которые я давно не видела смысла, мне удалось привыкнуть к этой тьме и научиться ориентироваться на слух. Чтобы видеть, глаза не нужны - глаза нужны, чтобы смотреть. А высматривать тут особенно нечего – бетонные стены да затхлая убогость всеми забытой помойки.
Наверняка сюда никто не совался с тех пор, как заводы стали закрываться, а это еще задолго до моего рождения было. Путч, кризис, голодные девяностые – родители рассказывали о них в красках и всегда приговаривали, что на нашем веку светлых времен не бывало, а значит, и с этой напастью как-нибудь справимся. Они были оптимисты. Всегда верили, что своим трудом можно пробить себе дорогу в светлое будущее. Ядерный взрыв – куда уж ярче?
Мы топали еще около часа, может дольше. Лабиринты то и дело петляют туда-сюда, дорога не прямая, куча развилок и перекрестков, ведущих к разным корпусам заводов. Там наверху над нами заброшенный город – Заводское шоссе, название говорит само за себя. Промышленная часть Самары, в советское время, если верить тому, что пишут в книжках и проспектах, на заводах трудилась большая часть миллионного населения, но уже в мое время – это были просто здоровенные пыльные гробы с битыми стеклами, огороженные колючей проволокой.
Снова поворот, уже недалеко. За следующим уже будет моя хатка – импровизированная квартирка в бывшей кладовой кабельного завода. Куда он пошел, черт возьми? Налево нельзя – ни в коем случае, а если еще и додумается ломиться в дверь в конце той галереи…об этом лучше не думать.
Я потянула его за рукав направо. Мы не разговаривали всю дорогу. Единственное, что мне удалось ему сказать так это «фонарь», когда появилась возможность его включить. Больше ничего. Мне было стыдно и неловко заговаривать с ним, а он явно не горел желанием затевать диалог. Да оно и к лучшему. Мало ли кого или что может повестись на звуки голоса. Хотя здесь и относительно спокойно, а все же надо быть всегда начеку.
Наконец, мы достигли цели – вот уже и моя дверь с красной молнией на фоне желтого треугольника. Может из-за нее сюда до сих пор никто не сунулся?
Я зашла первой и зажгла старую керосиновую лампу с разбитой на конце колбой. Огонек живо заплясал в ней, как домашний зверек, встречающий хозяйку с работы. Нехитрое жилище высветилось тусклым желтым мерцанием.
Это жилье можно было назвать богатым по меркам нынешнего скудного мирка. У меня даже был настоящий, хоть и проваленный диван с подушкой, раньше он, видимо принадлежал сторожу с кабельного. Мама с Пашкой его притащили. В углу стояло зеркало из вагонного стекла, палас, честное слово, настоящий, правда изрядно поеденный молью палас все из той же сторожки. Оттуда же посуда: гнутые алюминиевые ложки, пара тарелок с черными полосками трещинок по диаметру, на каждой синий штампик с обратной стороны «ц 1р 35к» - замысловатый такой код. Самодельная полка со всякими «штучками», которые я то и дело находила в районе Кировской, еще будучи девчонкой – куклы, статуэтки, красивые блестящие пузырьки, выцветшие картинки в рамочкам, на которых навечно застыли образы докатастрофической набережной, билеты в кино. Под полкой – святая святых – Пашкина гитара «Стратокастер», сам Пашка ласково называл его Федей, натирая до блеска красный лак корпуса. Он часто рассказывал, как целое лето, вместо того, чтобы валяться на пляже, работал, ради покупки этого красавца. Теперь у Феди не было даже струн, на которых можно играть, равно как и хозяина, возможно последнего человека на земле, который мог бы оценить его по достоинству.
Войдя в дверь, окинув взглядом все это трухлявое великолепие, Алеша просто обомлел, он долго еще шарил глазами по стенам моей хатки, словно оказался в Эрмитаже. Было очевидно: моя маленькая коморка казалась ему сейчас дворцом. Он стоял, разинув рот от удивления. Всю дорогу, он оставался сосредоточенным и в любой момент готовым к нападению, ожидал, что я притащу его в какое-нибудь «гнездо» и попытаюсь выпустить кишки, а я привела его в настоящий «дом».
Я закрыла за нами дверь и заперла ее на большой амбарный замок, ключ от которого хранила в лифчике, чтобы не потерять. Алеша насторожился, отреагировал моментально: схватил меня за руку и вытащил из ладошки ключ.
- Так и знал, шмара, - сплюнул он. Рука его была уже на полпути к пистолету.
-Это, чтобы кто-нибудь не зашел. Забирай ключ себе, если хочешь, - я тут же вжалась в стену, закрывая грудь руками. Глупо: он все равно будет стрелять в голову, но это получилось как-то инстинктивно, нет – машинально.
Он опустил руку, но ключ так и не отдал. Помедлив еще немного, он прошел и сел в кресло, скрученное лично мною из длинных черных жгутов кабеля, и облокотился импровизированный стол из половины кабельной катушки.
-Ты голодный?
Алеша недоверчиво кивнул. Я достала тарелку с куском вареного мяса и поставила на стол. Видимо, он не ел с самого спуска, потому что, даже продолжая испытывать опасения на мой счет, набросился на тарелку. Он грузно двигал челюстью, пережевывая жесткий кусок.
- Вкусно. На крысу не похоже. Что это?
- Кротчатина.
- О, да у тебя тут и кролики… - еда окончательно расположила его ко мне, - я кроликов только в детстве по телеку видел.
- Я тоже, - честно призналась я, - а, нет. Еще у подружки в детском саду. Ей родители на день рожденья подарили. Пушистый такой.
Алеша перестал жевать и уставился на меня.
- А откуда тогда крольчатина?
- Кротчатина. Это крот.
- Фу, бля! - Он швырнул мясо в тарелку и резко двинул от себя, выплевывая недожеванный кусок.
- Брезгливый какой. Чем тебе крот хуже крысы? Он хоть людей не жрал.
Он смотрел на меня в упор так долго, что его попросту сморило. Крота он, все-таки, умял. Голод проймёт - станешь есть, что Бог даёт. Хотя о каких таких богах сейчас речь идет? Единственная религия нынче – это бредни полоумных разгильдяев, да россказни заморышей с Гагаринской – у них же там храм, говорят.
Что теперь творится в метро мне не понять. Вот уже много лет я не выходила дальше Кировской. Да и зачем мне?
Я подошла чуть ближе – он спал, но совсем уж приближаться не стала – у него, должно быть, реакция еще та. Свернет мне спросонья голову, как и обещал. Хотя, может быть, оно и к лучшему. Самой мне не хватит духу наложить на себя руки. Сколько раз я думала об этом. Думала, как кинусь под дрезину: один шаг навстречу неясному шуму из тоннеля и конец моим страданиям, конец боли и унижению, никаких больше мрачных подземелий и пустоты за поворотом. Однажды я даже почти решилась, но отпрянула в последний момент: духу не хватило.
Нет. Если я сохранила крупицы разума среди дикой своры, уцелела в наропольской поножовщине, если не сгинула в бесконечных норах труб, значит останусь здесь, чтобы видеть конец это фантасмагории.
Как сердце колотится. Гоняет кровь по жилам, сопротивляется, не хочет останавливаться раньше срока. Правильно. Это мозги боятся, там, в башке лихорадочно пульсируют мысли о смерти, вгрызаясь как черви в ткань разума, а оно, упертое, жить требует.
Я тихонько достала из мешочка на поясе три плоских круглых камешка и вывалила их на пол. Они звонко цокнули о бетон, обнажая передо мной суть происходящего. Алеша встрепенулся, но проснуться, все же, не смог, так, видимо устал. Даже сталкеру нужен сон.
На двух из них были буквы, третий был чист. Я нагнулась, чтобы посмотреть на обороте. «Наутиз» - дурной знак, а к нему еще «райдо» и «тейваз». Значит, выдвигаться ему куда-либо опасно. Руны меня еще не обманывали.
Вот так посмотришь на себя со стороны и думаешь: «А чем я, собственно, отличаюсь от дикарей с винтиками?». Нет. Это, все-таки, другое.
Как бы то ни было, подумаю об этом завтра, а сейчас и мне надо поспать. Я устроилась на коротеньком диване, пропахшем за долгие годы в сторожке табаком, и просто выключилась.
Меня разбудил щелчок: ключ повернулся в замочной скважине, освобождая дужку из тисков пружинок. Алеша уже снимал замок с двери, как я полагаю, чтобы запереть меня внутри. Я спасла его, накормила, не тронула, когда он спал, но он все еще считал меня опасной. Конечно, мой внешний вид ни на минуту не давал забыть о том, кем, а может и, чем, на самом деле, я являюсь.
- Если просто уйдешь, я не пойду за тобой вслед, но ты вернешься... точнее захочешь вернуться, потому что ты не знаешь дороги. Но, заперев меня, ты отрежешь мне путь к твоему спасению, даже если ты будешь звать. Решай сам.
Он повесил замок на место, но лишь на дверную петлю. Все равно собирался уходить.
- Сейчас идти еще рано. Надо переждать сутки, лучше двое. Я не думаю, что увидев тебя, они распахнуть свои объятия, чтобы принять в них блудного сына, равно как и не станут дожитаться представителей Нарополя, чтобы судить. Они просто накинутся на тебя и раздерут на куски. Мне уже приходилось видеть такие судебные разбирательства на Кировской, даже чаще, чем ты думаешь.
Наконец, он заговорил со мной:
- Там остались мои вещи. Они мне нужны.
- Там много вещей, не все – твои, - я нарочно заговорила с ним так же уверенно и сдержанно как и он со мной. Такие как он уважают силу и готовы сотрудничать с сильными. Пока я буду ставить себя на равных с ним, буду в безопасности и смогу с ним говорить…с ним…говорить…
- Я знаю. Ты меняла консервы на таблетки, значит, они тебе нужны. Значит, тебе нужен я, потому что я смогу их забрать. Понимаешь, к чему я веду?
- Понимаю. А что за такие важные вещи у тебя там остались, если ради них ты готов рисковать собой, и даже решил помогать мне?
- А вот это не твоего ума дело. Я согласен перекантоваться тут у тебя пару дней.
И он остался, заперев снова дверь на замок. Он ходил по моей коморке, разглядывая подолгу каждую маленькую деталь нехитрого убранства, трогал вещи, оставляя на них следы кончиков пальцев, разнося всюду за собой запах костра, пороха и пота, такой мужской запах. Если бы так пахло от кого-то другого, то, вероятнее всего, я бы брезгливо отвернула нос, но его запах я ловила, глубоко втягивая его ноздрями и надолго задерживая дыхание, чтобы не привыкнуть, а каждый раз вдыхать его по-новому, выискивая с каждой новой затяжкой, новые скрытые от меня раньше нотки.
Его ноги, описывали круги по замкнутому пространству, а я прислушивалась к поступи его шагов, тяжелой, но почти бесшумной, что, как мне казалось, было почти невозможно. Ему было немногим больше 30, но в угольно черных волосах уже серебрились большие пряди седины. Такая же седина украшала и черную как тоннельная тьма щетину, обильно покрывающую мужественное скуластое лицо. Изумрудные радужки глаз, которые нельзя было не заметить и издали, теперь казались и вовсе сказочными, нарисованными, но при этом оставались такими живыми, податливыми живому любопытству человека, жадно впитывающего в себя всю возможную информацию. В нашем замкнутом мирке скудных красок и информационного голода взгляд просто поедает, всасывает в себя картинки инфернального бытия. И он потакал своему взгляду, подкармливая ссыхающийся разум, настырно, как ребенок требующий «дай».
Долгие пять тысяч лет, люди пичкали его информацией, за что он отрыгивал идеи преображения мира вокруг. Сначала понемногу, потом больше и больше, пока наконец, перекормленного цифрами, символами и расчетами его не вырвало на человечество ядерным взрывом. Да так, что в этой отрыжке захлебнулись сами кормильцы. А мы, те, кто выжил, просто плаваем в этих помоях и, ничему не научившись, выискиваем в них, чем бы еще заткнуть ненасытную глотку.
- Откуда такая роскошь?
Сначала я не поняла, о какой такой роскоши идет речь, но до меня быстро дошло, что для человека ютящегося в палатке или у костра, моя хатка и впрямь хоромы.
- У жизни изгоя, оказывается тоже есть свои плюсы. Не надо ни с кем делиться, и отнять у тебя некому. Все, что мы нашли в подземельях, все, что можно было пустить в хозяйство, теперь тут.
- Мы? Ты здесь живешь не одна?
- Одна. Сначала мы тут жили всей семьей. Я, мама, папа и Пашка – мой брат. Осталась одна я.
- Почему тут? Почему не на Кировской?
- Нас выгнали оттуда. Из-за меня.
Я постаралась сдвинуть брови и быстро заморгала, чтобы не заплакать, но Алеша решил, что у меня просто какая-то беда с глазами.
- Без ресниц погано, да? Попало что-то?
- Да, - без тени сомнения соврала я.
- Это из-за твоей внешности, да? Ты мутантка. Как так вышло?
- У меня была фарфоровая кукла. Красивая. С ярко-рыжими волосами, - слова застревали в горле, образуя густой комок, из которого вытаскивать их приходилось прямо-таки силой. Я никому еще не говорила об этом, но сейчас что-то заставляло меня говорить. Я сотни раз прокручивала в голове эту историю, каждый раз проклиная себя. Теперь я просто хотела отдать часть ее груза тому, кому я безразлична, а значит и история эта вовсе не в тягость, - я ее любила очень, мне ее папа из командировки привез, из Парижа, а я ее Амели назвала, как в кино. Так вот кукла эта злосчастная осталась там, наверху. А я была маленькая стервозная дура и орала целыми днями, что хочу чертову куклу. Папа не мог смотреть на то как я плачу и полез наверх, чтобы принести эту дрянь мне. И принес. «Не плачь, моя приценцесска, вот…я принес твою куклу…» Через неделю он умер. А я, в назидание, превратилась в фарфоровую куклу.
- А потом еще бабы обижаются, когда их дурами называют, - он был явно недоволен моей откровенностью. Не удивлен, а именно недоволен, - спать с куклой, да еще и радиоактивной. И долго до тебя доходило, что так делать не стоит?
Я не ожидала, что он будет так циничен. Он мог разозлиться, испугаться, пожалеть меня, в конце концов, но он, только то, и отпустил бездушную сальную реплику.
- А что это за камешки ты там кидала, когда я дремал? – величайшее откровение в моей жизни оказалось для него просто проходной темой.
- Я думала… - он спал, готова поклясться.
- Дрыхнуть мертвым сном нынче прерогатива исключительно покойников.
В его надменных глазах сверкнуло что-то хищническое, дерзкое. Сейчас он, как никогда раньше, представлялся мне львом, таким: внешне абсолютно спокойным, но всегда, в любой момент готовым к атаке. Впрочем, это явление быстро сошло на нет, стоило ему только опять раскрыть рот:
- Вопрос, конечно, мне совсем не на руку: но почему ты меняешь консервы на таблетки? Неужели ты не в состоянии сама принести их с поверхности?
- Поверхность? Я ни за что туда не пойду. С самого дня катастрофы я не выходила из этих укрытий, - одна только мысль о подъеме была для меня настолько пугающей, что сама по себе причиняла боль.
Боль. Она опять начинала подвывать где-то в затылке, пока что тихим щенком, едва ли способным своим жалостливым скулежом заглушить мои мысли, даже вызывающим жалость, в какой-то мере. Но я точно знала, что это ощущение обманчиво, и скоро жалкая псинка вырастет в огромную свирепую тварь, вгрызающуюся гниющими зубами в мозг, разрывающую его на части, оставляя на месте мыслей гангренозные ошметки.
Это началось не сразу. Сначала у меня выпали волосы, затем сошли ногти и облезла кожа – теперь она гладкая, без единой складки, даже без папилляров. Волосы, и то лишь на половине головы, потом, правда, отрасли, но были они жуткие: рыже-красные, толстые как леска. От этого кажется, что они просто приклеены сзади к коже. Все это произошло за считанные дни. Тогда тоже было больно, жутко, неимоверно, нестерпимо мучительно болезненно. Все были уверенны, что я умру как и отец. Но в тот день боль прекратилась – я поднялась с настила, как ни в чем не бывало, а вот он не поднялся.
Я совсем не помню его лица, цвета глаз, даже имени. Я так никогда и не решилась заговаривать с матерью о нем. Лишь раз заикнувшись при ней об отце, я заметила, как жгучая ненависть ко мне, укромно упрятанная ей в самой глубокой скважине ее души, немедленно закипела, ринулась на поверхность бушующим потоком и…в тот же момент, подчинившись невероятной силе воли этой женщины, вернулась восвояси, чтобы никогда больше взбунтоваться против своей хозяйки. Хотя, кто знает: может статься, что именно она брала верх, когда мать уходила в тоннели, подолгу оставаясь там, в кромешной тьме и полном одиночестве.
Все что я помнила об отце – это яркая, как на фотографии картинка из последних дней его жизни. Вот он сидит на краю платформы и о чем-то рассказывает мне, его голос звучит так радостно, так светло, но слов не разобрать. Я стою позади и обнимаю его за плечи – такие у него были плечи: острые, субтильные, чуть сутулые, что бывают у интеллигентов, каким, это я точно помню, был мой отец. От него пахнет йодом, и я четко слышу этот запах, прижимаясь пухлой детской щечкой к его жилистой шее. Счастлива. Я люблю его…
Боль завывает на подпевках, разрушая идиллическую картину, всасывая в себя сладкий сон. Она всякий раз подкрадывается незаметно с тех пор, как у меня начала расти грудь. Я так говорю, потому что не знаю, сколько мне тогда было – мы не праздновали дней рождения. Интересно: кто-нибудь теперь отмечает праздники? Вообще кто-то следит за временем?
- Ты тут? – его голос разрезал краткое забытье, как воду. (Довольно странное сравнение, но иного я подобрать не могу.)
Я встрепенулась как от неожиданного прикосновения и захлопала глазами. Он что-то сказал. Прямо над ухом. Но что?
- Где ты берешь консервы? И что это за галька?
- Консервы с завода – я знаю подземный путь. А камешки – это никакая не галька. Это руны. Я хотела сделать деревянные, но дерево взять негде, хоть они и лучше.
- Руны? Это какая-то письменность.
- Для сталкера ты много знаешь. Умеешь читать?
- Умею и прочел не меньше твоего, - он указал пальцем на мою библиотеку. Я перетаскала ее из провалившегося под землю д/к «Мир»; все, что удалось извлечь в тоннеле из под обломков, хотя запас неплохой.
- Руны подсказывают мне что делать.
- Так ты и впрямь ведьма.
Я так привыкла к этому слову, что уже совсем перестала осознавать, какое оно липкое, обжигающее и горькое на вкус, как коньяк, который я когда то хлебнула, поддавшись провокации Пашкиных друзей – еще там на поверхности. Они пили его залпом, не задумываясь, точно так же как залпом произносят его обитатели Кировской. Теперь я просто проходила мимо и не слушала, нет – не слышала этого слова. А вот когда он его сказал, так немного вопросительно, что ли, как будто сомневаясь, я сразу ощутила на языке гадостный привкус. На самом кончике.
Он, конечно, заметил, но извиняться не стал, но, небрежно так, обронил:
- А я тебя не боюсь.
Суровый и немногословный. Он так манил к себе, так притягивал, что шея сама вытягивалась, когда он проходил мимо. Отвести взгляд было просто невозможно, отвлечься на шум за дверью – кощунство, да и кто тут будет бродить?
Только одно могло удержать меня сейчас в замкнутом мирке реальности. И удерживало, подкрадываясь как грабитель с ножом исподтишка: сначала он следует за тобой, присматриваясь издали, потом сокращает расстояние и вот уже следует за тобой по пятам, еще немного спустя, ты уже чувствуешь его прерывистое дыхание за спиной, хочешь обернуться, но не решаешься, наивно полагая, что это игра разбушевавшегося воображения, и продолжаешь идти вперед…и вот, когда становится уже совсем понятно, что это вовсе не игры не в меру нервозного разума, ты, наконец, оборачиваешься. А потом может быть лишь два варианта: либо он успевает первым и приставляет тебе нож к горлу, либо первым оказываешься ты, и лучше с оружием.
Так и тут: пока есть силы – держись, не оборачивайся. Главное – успеть пока боль не стала настолько мучительной, что убьет тебя. Особенно в тоннеле. Тут столько всего, на что можно напороться невзначай, что медлить и останавливаться, чтобы проглотить «колеса» - это неоправданная роскошь. От них еще и в сон клонит.
Сколько же мне тогда было? Я ведь тогда совсем не придала этому значения поначалу. Неделя. Нет, меньше, дней пять. Больше и больше. Пока, наконец, тихое жужжание в затылке не сменилось колокольным звоном по всему черепу. Я и тогда еще терпела. К тому времени я уже научилась терпеть – жизнь в метро, полная лишений, смертей и изоляции, быстро всему учит. Начинаешь схватывать прямо на лету. А потом… потом меня просто распластало по полу. Я, помнится, ни одной конечностью двинуть не могла. Кто мне помог я тоже не помню, но в сознание я пришла только через пару суток. Никто так и не заговорил со мной об этом. Таблетки сами появлялись дома, когда запасы подходили к концу.
«Райдо», «хагалас», «тейваз» - в пути нас ожидает опасность. А что еще нас может ожидать в опасном мире, где каждый путь может окончиться так же внезапно…что же может быть внезапнее смерти? Разве что конец света, но с ним уже разобрались. Он наступил уже довольно давно.
Надо же: мир погиб, а мы живы.
Может, это ад? Тогда народу тут маловато.
А может, это небытие? Нет, оно определенно есть, я же есть, и Алеша есть, а будь это небытием, нас бы не было. Или нас вот так коллективно нет? Где, в таком случае, все остальные, кого тоже нет? И куда деваются люди, ушедшие в тоннель и не вернувшиеся обратно? Они что, пропадают? Куда? Раз уж нигде - это тут, то сюда они и должны вернуться, по логике.
А может, они попадают как раз туда, которое есть? Чтобы снова быть, надо просто потеряться?
Сделать так, чтобы тебя не стало.
- Ждать больше нельзя. Начнем собирать вещи и пойдем, - он вечно мешает мне думать. Если все люди так поступают, то я понимаю, почему человечество так стремилось истребить себе подобных.
- Наверняка они начеку. По нам откроют огонь, как только из Безымянского тоннеля послышится звук шагов. Церемониться не станут.
- Я уверен, что ты знаешь и другой вход на станцию – со стороны купола.
Куполом некогда венчался выход с Кировской со стороны подшипникового завода. Значит, идти придется совсем рядом с галереями моторостроительного.
Я тяжело глотнула. Страшно.
- Если проведешь меня там, получишь вдвое больше.
Надо было пересидеть, но я согласилась. Дура.
Тревожный свет фонаря терялся особенно быстро. В этих подземельях такая сырость, что бал здесь правил вечный густой туман. Он никогда не покинет мрачный склеп. Даже я, способная так чутко ощущать холодную пустоту тоннелей, впадала в смятение, едва проходя сотню метров. Сердце трепыхалось в груди, как беззащитная яркая бабочка, заключенная жестокой волей любопытства маленького ребенка в ладошки, его стуку аккомпанировал звонкий до безумия звук капающей воды.
Вода. Она была всюду, но прикоснуться к ней незащищенной кожей означало неминуемую скорую гибель в муках – эта вода была заражена токсичными маслами и радиоактивной пылью, проникающей с дождями через почву в трещины в бетоне. В этом коридоре ручеек был совсем хилый, тоненький и мелкий, но дальше он превращался в настоящее подземное озеро. Вероятно, концентрация ядов в нем была так велика, что даже крысы и мутанты дохли в его близи.
Кап-кап…от каждого такого редкого «кап» кровь стыла в жилах. Эти редкие звуки эхом разносились по коридору, усиливаясь распевным эхо, а в некоторых, особенно извилистых галереях попросту обращались в набатный звон, способный свести с ума и заправского охотника или диггера.
Диггеров мало. Даже меньше чем сталкеров. Для этой работы нужна особая сноровка. Силы и умения владеть оружием мало, нужно особое – шестое чувство, а к нему еще седьмое, восьмое и сто двадцатое. Если мы все живет в трех измерениях, то эти – в миллионе. Первые самарские диггеры были профессиональные искатели приключений. Молодые ребята, которые от скуки лазали по заброшенным бункерам, канализациям и нерассекреченным веткам метрополитена, но основе которых, впоследствии и выстроился метрополитен общественный, эти молодцы обладали отличным снаряжением: сверхмощными фонарями, противогазами и респираторами, газоанализаторами и даже разномастными ножами – от «бабочек» до мачете. Особая каста, попасть в которую может лишь один из сотни – не более. Старики отбирают себе учеников особенно тщательно, выискивая с младенчества в них необходимые качества, и готовят их, часто забирая из семьи.
Быть сталкером почетно и престижно, но им может стать любой желающий, по сути – было бы желание. Быть диггером, значит, приобщиться к великому таинству подземелий.
Я старательно вглядывалась в густую толщею тумана, когда заметила этот неявный отблеск. Алеша, по все видимости его не заметил и продолжил шарить лучом фонарика по молочной пене тумана, но вот снова луч его лизнул блестящий кругляш. В голове немедленно возник измождающий образ:
«У самой кромки прозрачной как хрусталь, прохладной воды сидит изящная молодая девушка в белом, легком льняном платье. Яркое летнее солнце ласково и щедро заливает ее мягкие локоны, золотым водопадом ниспадающие на плечи. Маленькие пальчики тонкой загорелой ножки едва касаются глади озера, пуская по ней еле заметный круги.
Девушка оборачивается. Ее задорный смех журчит переливами весенней капели, радостно возвещая о ее счастье. Она поднимается и идет ближе. Обнимает и целует окровавленный беззубый рот.
Ото рта пахнет гнилью и гарью, а она с упоением облизывает, лобызает опухшие как у утопленника синюшные губы.
Губы недвижны, бездыханны…
Она все смеется и ерошит волосы, без всякого усилия вырывая их из затылка, оставляя на их месте болотца запекающейся смрадной крови. В ее озаренных радостью глазах отражается гримаса ужаса и похоти, некогда бывшая лицом ее любимого: закатившиеся фиолетово-черные белки глаз в провисших глазницах, провалившийся нос, кожа, обильно покрытая волдырями и язвами.
А она все хохочет, нараспев повторяя «Васенька, Василёк». И так продолжается пока из ее рта не начинает течь рвота, смешанная с кровью, мешающая ей говорить. Но и захлебываясь она не прекращает своего неизвестно откуда взявшегося веселья. Челюсть провисает, как тряпочная и теперь девушка просто булькает, едва ворочая ею; счастливое лицо покрывается гнойниками, проползающими по шее вниз и уже облипающими тело юной красавицы. Она все еще вдохновенно заламывает руки, двигая ими одновременно плавно и угловато, как поломанная марионетка, потом обмякшая падает на сочную зеленую траву, гния как перезревший фрукт, и судорожно кривляется, извиваясь подобно червю.
А потом все повторяется. Раз за разом. Снова и снова».
Тусклый свет фонаря еще раз полоснул по туману, выхватив уже два блестящих кругляша, они были совсем уж близко: метрах в трех, не более. Медлить было нельзя. Я вжалась в стену, резко утянув за собой Алешу. Он о неожиданности выронил фонарь, и тот с громким лязгов, булькнув, упал на бетонный пол. Алеша уже было потянулся, чтобы поднять его с пола, но я рывком прижала его к себе и зажала рукой рот. Он хотел вырваться, но я сделала знак рукой в сторону приближающейся угрозы и приложила палец к своим губам, давая понять, что лучше бы нам сейчас не дергаться.
Алеша явно не понял, чего мы должны так просто стоять, вжавшись в стену, не предпринимая никаких действий, но, все же, отошел дальше от прохода, который был не так уж и широк: вдвоем мы шли в нем друг за другом, чтобы не натыкаться на плечо друг друга.
Из сумрака, теперь уже совсем худо освещенного, просочилась человеческая фигура, позже стало ясно, что человек этот был одет в потрепанную полицейскую форму мышино-серого цвета, он шлепал по воде босыми стопами, потому что его ботинки были истерты настолько, что от подошв ничего не осталось. Лицо и голову закрывал противогаз советского образца, именно его стеклышки глазниц привлекли мое внимание.
Солдатик. Так я их называла.
Своего первого я увидела, наверное, с десяток лет назад. Я тогда решила, что это живой человек, подошла к нему и хотела заговорить, но он тупо уставился на меня, направив зеркальные стеклышки прямо в глаза. Вот сквозь них то я и увидела девушку и ее жуткие муки. Он транслировал мне прямо в мозг образы, преследовавшие его ежеминутно, на протяжении всей его «загробной жизни». Солдатики, если верить документам, найденным Пашкой в одной из сумок таких зомби – это бывшие студенты школы милиции, что располагалась неподалеку, где-то в районе пересечения Заводского и двадцать второго партсъезда.
Пашка меня тогда утащил от солдатика, его пришлось избить, до такого состояния, что тот не смог б подняться, но даже упав, это существо продолжало ползти к своей неведомой цели. Видимо, при жизни звали его Василием. Через пару дней, вернувшись на то место, Василия мы уже не обнаружили, кровавый след тянулся до самого ядовитого озера, в нем, полагаю, бедолага и сгинул.
Нынешний солдатик, шатаясь, плелся по коридору. Едва ли его можно было бы отличить от случайно забредшего сюда забулдыги, если бы не тот факт, что он дошел до нас, абсолютно не обратив никакого внимания, словно нас тут и не было. Он уже прошел мимо Алеши, когда я заметила, что моя грудь слишком сильно выдается, а если солдатик почувствует тепло человеческого тела, то непременно остановится и обернется, и, черт его знает, насколько жуткое воспоминание гложет этого несчастного. Я однажды видела, как от взгляда такого солдатика умер.
Алеша тоже обратил внимание и осторожно, чтобы не задеть шатающегося на ходу зомби, прижал ладонью мою грудь. Я и думать забыла о жутком существе с его гнилыми глазами за стеклами, о коридоре и о фонаре. Глаза заплыли нежной пеленой, я приоткрыла рот и самозабвенно втянула пропахший сыростью воздух. Где-то внизу живота сделалось туго и приятно – я такого еще никогда не испытывала и не знала, как это можно описать. И вдруг…
Хлопок, запах пороха, звук битого стекла, омерзительное зловоние.
Я очнулась. В упор на меня смотрел солдатик из вытекшей глазницы, словно, законсервированной до этого в противогазе сочился гной, но второй целый глаз уже настраивался на мою волну.
Рывок, хлопок, лязганье затвора, шлепающие по воде подошвы ботинок, снова хлопок.
Мы бежали что было сил. Алеша волок меня за собой, а я только и успевала, что негромко постанывать : «направо, еще раз направо, налево, направо».
- Стой! – вырвалось приказным тоном из моих губ. До станции оставались считанные метры, сейчас стоило вести себя потише.
- Что за дерьмо там было? – Алеша указал в сторону коридора из которого мы выбежали, - тебя всю трясло. Что это за хрень в противогазе?
- Это солдатик...они безобидные, если их не трогать... но у них воспоминания… - стараясь отдышаться, всякий раз останавливалась я, - можно было не бежать…он бы не пошел за нами…он не соображает…
- Я их не видел никогда, - скептически констатировал Алеша.
- И не увидел бы, - как отчаянно кололо в боку, еще и боль в затылке усилилась, - он не ходят, там, где люди. Если посмотреть им в глаза, о можно увидеть самое страшное воспоминание из их жизней, и тогда конец – разрыв сердца. Ужас такой, что дышать невозможно. Достаточно на долю секунды задержать взгляд, и все. Пиши – пропало. Я одна выжила после такого. Мне приходилось находить по подземке заблудившихся одиночек, лица у них были искорежены ужасом.
Алеша недовольно хмыкнул и почесал затылок, после чего, сунул в кобуру пистолет, до этого крепко сжатый в его руке и пошел вперед. За поворотом начинался тоннель, ведущий к станции.
- Отцепись. Да отцепись же ты! - громкий придавленный шепот Алеши глухо тонул, теряясь в перекрытиях.
Тоннель на Юнгородок охраняется куда тщательнее, нежели Безымянский, потому что уходит он на поверхность. Здесь четыре блокпоста: один страшнее другого, и назвали их, как четырех всадников апокалипсиса.
Первый, самый дальний, он называется «Чумой»: там стоят бетонные заграждения и уже виднеется свет из конца тоннеля, незваные гости там не редкость, но я еще не слышала, чтобы кто-то смог пробиться через него. Чумой его назвали потому, что там самый сильный фон – счетчики буквально сходят с ума. Добровольно охранять эту границу никто не пойдет, потому стражниками там поставлены, а точнее оставлены несчастные рабы, обвиненные в различных преступлениях, прикованные цепями к рельсам за ноги, а за руки к пулеметам. Якобы, таким образом они искупают свою вину перед обществом. Сначала, туда ссылали только за убийства, теперь достаточно косо посмотреть на Наропольского начальника, чтобы встать в очередь ожидающих почетной миссии по борьбе против поверхностных мутантов. Смертники служат там, пока хватает сил, после чего их, почти убитых радиацией заменяют новыми, а изможденных лучевой болезнью предшественников гонят к поверхности по тому самому отрезку, который они некогда охраняли. Добежали далеко не все.
Второй блокпост называется «Голод». Он тоже получил свое название не случайно: всякий раз, когда на «Чуме» случается заваруха, в сторону «Голода» никто не выходит, и им часто приходится сидеть без продовольствия. На том кордоне тоже сидят рабы, но уже не каторжане, а простые бедолаги. Каждый рабовладелец на станции обязан уплатить своего рода налог, предоставляя своего раба в пользование «Голода». Пока уклонения от уплаты налогов не случалось. Само собой – не самому же в дозоре сидеть.
Третий блокпост - «Война». Вот тут уже сидят серьезные ребята. Вояки, вооруженные до зубов, они без промедления стреляют во все, что движется, независимо от направления к ним или от них. Будь то крыса, беглый раб или мутант, ему не выжить. Бывали случаи, когда эти бугаи стреляли в, так называемых, провожатых, тех, кто водит рабов к «Чуме» и «Голоду», и поделом. Человек страшнее атомной бомбы и вовсе не только потому что он ее изобрел, его извращенный разум способен выдавливать из себя такие немыслимые грани жестокости, какие мать-природа, упокой ее Господь, не смогла бы вообразить и в припадке.
Четвертый кордон находится почти у самой платформы и носит имя «Мор», потому что, если кто-то или что-то прорвется сюда, сторожевые выжгут, взорвут и распотрошат все и вся, если понадобится, то применят еще одну ядерную бомбу в сотню тысяч килотонн (не исключено, что в их загашнике и такое водится), но не дадут чужаку подступиться к Кировской. Этот кордон самый жестокий, потому что охраняют его посменно сами, так называемые, граждане Кировской.
Кировцы – на редкость жестокий народ, каждый из них так трясется за свою шкуру, что готов перебить всех остальных жителей той же станции, лишь бы уцелеть самому. «Последний герой» - готова биться об заклад, каждый из них именно таким себя и считает. Здесь все ненавидят всех, так было и на поверхности, но теперь банка со скорпионами закрылась, и они держат жала наготове, трусливо озираясь по сторонам.
Сейчас «скорпионы» спали. Скорее всего сейчас было «раннее утро», поскольку тишина была, буквально, предрассветная. Дрыхли даже остервенелые «Моровцы».
- Отцепись. Кому сказано? - повторил Алеша.
Я послушно отпустила руку, хотя мне и было безумно страшно. Я бы ни за что не согласилась на подобную авантюру, если бы не целая коробка «кеторола», мне б ее хватило на несколько месяцев, а возможно и лет вперед. Ну и из-за Алеши, конечно, ведь именно с него все и началось.
- Сиди здесь. Я незаметно проползу мимо охраны, возьму, что надо и вернусь. Только не шуми, Ладно?
Я кивнула.
Склад с медикаментами, находится совсем близко. Главное, чтобы он не переполошил сталкеров, разыскивая свои «нужные вещи». Он прошмыгнул в еле заметный лаз, прямо за спинами «Мора» и скрылся в сумраке спящей станции. Пару раз я еще видела его тень, снующую между палаток, но то была я. Вряд ли кто-то смог бы различить ее с отблеском костра.
В горле образовался ком и разрастался, казалось, с каждым вздохом.
Какая жуткая, какая напряженная тишина овладела прежде шумной и суетливой станцией. Гнетущее, давящее на виски ожидание. Как долго. Как же долго, что его так задерживает? Он обещал вернуться. Он бросил меня. Точно. Он ушел на Безымянку, а меня бросил тут. Он ведь сразу хотел уйти, а вещи…вещи - это просто предлог.
Шорох.
Ком в горле покрылся твердой колючей скорлупой и больно врезался в глотку. Боль отозвалась в затылке, новой порцией яда, копившегося у основания шеи уже почти сутки.
Я встрепенулась и машинально повернула голову на звук. Не видно ни зги.
Звук послышался из тоннеля, видимо кто-то из «Воинов».
Ком, вроде перестал колоться, но рассасываться и не собирался.
Надо уходить. Он не вернется.
Ну, может, еще минуточку. Или две. Лучше – пять, у меня ведь все равно нет часов.
Мгновения сменяли друг друга, растягиваясь, словно пружина, чтобы в один момент резко сжаться и убить расшатанные нервы. Сколько уже прошло? Целая вечность.
Я все поняла: ждать дольше было без толку. Это уже ничего не даст. Он бросил меня, а дорога назад отнимет остатки сил. Где-то в потемках бродит солдатик без глаза и, должно быть, высосет из меня все, что осталось от моей никчемной жизни.
Я поднялась с колен, отряхнула старые, перештопанные не один десяток раз джинсы, которые, к слову, болтались на мне, как на швабре, и снова замерла.
На этот раз шум явно доносился со стороны платформы. Я выглянула из своего укрытия и увидела, как, перепрыгивая палатки, ко мне во весь опор мчится Алеша, размахивающий во все стороны увесистым рюкзаком так, будто он пуст. На грохот высунулся из палатки долговязый парнишка лет десяти и тут же повалился наземь, отхватив поклажей Алеши по виску. Упав, мальчишка потянул за собой и опрокинул палатку, в которой кроме него спала женщина, видимо его мать, и раскосый мужчина в возрасте, надо думать, новый муж разбуженной.
Вообще-то людей с такой внешностью тут не жаловали и называли «чурками2. Если такой «чуркой» была женщина, то непременно рабыня, многих мужчин так же постигла эта незавидная учесть, но этот - другое дело. Его палатка была зажиточной по местным меркам: даже надувной матрас был в его палатке. Имени этого мужчины я не знала, хотя была в курсе того, что он падок на русских женщин в возрасте, какой-то бывший торгаш с Кирчи.
А тем временем, Алеша настиг меня и потащил в коридор, минуя кордон «Мора». Еще сонные «Моровцы» потирали глаза грязными руками, а мы уже были на пол пути к «Войне».
Я ни о чем не спрашивала, я даже думать не успевала, а Алеша тащил меня волоком вдоль тоннеля. Мои ноги заплетались и постоянно цеплялись за перекладины шпал, пара ударов была особенно болезненной. Я споткнулась и упала, но Алеша этого не заметил и протащил меня еще метров пять лежачую по полотну, но быстро спохватился и принялся поднимать.
- Чего развалилась? Бежать надо! – проорал он мне прямо в ухо и поднял за подмышки.
Позади слышались крики, звуки выстрелов настигли уши, по ноге ударил осколок шпалы. Мы вжались в стену – град осколков бетона и ошметков дерева летел со всех сторон. Сама не представляю, как в меня не попала ни одна пуля.
Чуть отдышавшись, Алеша вновь принялся тащить меня вперед, но теперь уже вдоль стены.
- Где? Где чертов люк? – даже крик Алеши едва-едва различался на фоне грома выстрелов.
С другой стороны не стреляли. «Воинов» не интересуют кировские разборки, пока они не касаются третьего кордона.
Звон. Под ногами явно был стальной лист, скрывающий под собой пустоты в полу. Алеша нащупал ручку, рывком дернул ее на себя и пихнул меня вниз. Лаз в высоту не больше метра, не бетонный, просто прорытый в земле, хотя вполне добротный, уходил вперед, скорее всего на всю длину тоннеля над нами. Алеша пихнул меня, и я поползла на четвереньках, сама не знаю куда. Глухим эхом наверху слышались голоса:
- …в яме…
- …не лезь…
- …сами подохнут…
Они, какие-то, уж слишком отходчивые, или просто ленивые: каждый раз так легко отказываться от преследования.
Разных людей в этой ситуации волновали бы разные вопросы. Меня, почему-то, задела нерасторопность Кировцев. Неужели они настолько трусливы, что боятся и носу показать со станции? Есть ли в этом мире что-то, что может напугать его обитателя больше, чем необходимость существовать в реальности, лишенной всякого смысла и шанса на спасение? Хотя, условно, наша жизнь в подземке и есть оно, но, черт возьми, это и жизнь, вообще, очень условно.
У меня в хатке лежит книжка какого-то Шекспира, так вот он написал, что весь мир - театр. При таком раскладе, мы – всего-то удачливые обладатели билетов в партер, которым предстоит наблюдать агонию человечества. А потом… никто даже не опустит занавес.
Необходимо признать: мы вырождаемся, припасы не вечны и настанет день, когда они иссякнут, старики мрут, дети, если и рождаются, то крайне редко, не за горами тот день, когда последний человек в метро канет в лету. Может быть, что в Москве, Питере или еще где тоже есть люди, выживающие в таких же катакомбах, но их век недолог.
Вдруг что-то коснулось моей лодыжки, я дернула ногой от неожиданности. Судя по громкой брани, послышавшейся в ответ на мое действие, я пнула Алешу пяткой.
- Коза! Еще раз так сделаешь, и я даже думать не стану – пришью тебя на месте!
- Прости, - взмолилась я, - я не хотела, я от неожиданности, рефлекс.
- Дура! Лезь наверх. Приползли уж!
Он открыл люк над своей головой, вылез наверх и подтянул меня к себе. Вылезать было неудобно: не то, чтобы высоко, нет, но пол рыхлый какой-то, как будто настоящая земля. Но то была вовсе не земля. Я отлично понимала и могла легко нащупать бетон под этой рыхлой массой, что-то скользкое, скрипучее, как листья. Однако даже полоумный не мог бы предположить, что спустя невесть сколько лет после катастрофы, в разгар ядерной зимы, да еще и посреди тоннеля метро окажется настоящая, пусть и сухая листва с деревьев, которых, как известно даже мне, больше нет.
Я, наконец, влезла наверх из ямы и отряхнулась. В тоннеле не было освещения, но, странное дело, было довольно-таки светло, так что я могла легко различить не только силуэт Алеши, но и черты его чуть угловатого, как, впрочем, и положено настоящему мужчине, лица.
- Где мы? – опасливо спросила я, принюхиваясь к странному запаху, витавшему в тоннеле и бестолково, как ребенок, озираясь по сторонам.
- Мы в тоннеле на Юнгородок, - Алеша ответил, даже не глядя на меня, вытаскивая что-то из своего рюкзака.
- А где кордоны? Где «Голод», где «Чума»? Это что, все байки? Тут нет охраны?
- Охраны нет. Тут нет, - как будто нарочно осекся Алеша, - охрана в параллельном тоннеле, который не смогли засыпать. Или не захотели. Тут я не в курсе, - он все еще не глядел в мою сторону, а был занят своими делами.
- В параллельном?
Это могло означать только одно.
- Но отсюда нет входа в метро! Куда ты меня притащил? Как я вернусь домой?
- По поверхности, потом спустишься на Безымянке, тут идти от силы полчаса, - он был так спокоен, что мне захотелось еще раз ему двинуть, на этот раз нарочно.
- Я не пойду туда! Там смерть, радиация, мутанты, отрава, пустота, ужас, - бессвязная цепочка слов, обозначающих весь мой ужас перед поверхностью лилась изо рта как вода из крана. Я подошла ко Льву, начала орать на него и теребить за ворот.
- Успокойся! – наконец, не выдержал он и, что было мочи, огрел ладонью по заплаканной щеке, так сильно, что я пролетела пару метров, шваркнулась о стену и рухнула на пол. Щека горела так, словно меня облили бензином и подожгли, именно в этом месте чиркнув спичкой. Не заставила себя ждать и она.
Боль, едва углядев лазейку в беспомощном сознании, ринулась на поверхность, сметая все на своем пути, все границы и барьеры, оставляя позади себя пустыню. Зародившись в самом низу затылка, она моментально разнеслась по голове и, ударяясь о черепную коробку, как эхо бьется о стены тоннеля, вернулась в исходную точку, усилившись тысячекратно. Я скорчилась на полу, ухватившись за голову, пытаясь выдавить из нее боль, как подростки выдавливают прыщи на лице. Но, как и у подростков, у меня ничего не вышло. Такого приступа как сейчас: внезапного, мощного, всепоглощающего, у меня еще никогда не было. Глаза накалились, казалось, до миллиона градусов, во рту пересохло. У меня не было сил даже на то, чтобы искать в сумке таблетки: я поняла, что это конец.
Но вдруг, боль, словно насмехаясь, отступила на миг. Нет, не пропала, просто чуть ослабела. Этого секундного послабления мне хватило на то, чтобы вытряхнуть содержимое сумки по пол и нащупать пластинку с таблетками. Я всыпала в рот, сколько было: четыре, может пять. Последние.
Лев надел на меня респиратор.
- Дыши.
Потом он поднял меня и натянул комбинезон, как на тряпичную куклу. Времени ему понадобилось немало, хотя и было видно, что он торопился. Закончив, он вскинул меня себе не плечи и поплелся быстрым шагом, шатаясь, туда, откуда лился мягкий, приглушенный свет, к выходу.
Как только ко мне начали возвращаться силы, я замычала, сперва невнятно, потом четче:
- Янеехошу….нехочу…я не хочу.
Мое мычание не произвело на Льва впечатления, он продолжал идти.
- Пусти. Я не пойду туда, - язык заплетался, но тон был напорист.
- Дорога есть только туда.
Как только сил стало достаточно, я извернулась и свалилась с его плеч. Сегодня у меня просто день падений. Я встала на ноги и побежала прочь от ненавистного Льва.
- Вернись, дура! Я знаю, где еще взять твой кеторол! – крикнул он мне вслед, но идти за мной не стал. Идиот упорно стремился к поверхности.
Я вернулась туда, откуда и началась вся эта катавасия. На полу среди все той же шелухи валялась моя сумка, вокруг нее мои вещи, среди которых была и пустая пластинка от кеторола. Я довольно быстро нашла фонарь в этой гадкой субстанции и включила его, чтобы собрать и закидать в сумку остальное. Среди прочего в шелухе оказались два камушка с начертанными на них рунами. «Наутиз» и перевернутая «Эваз», я подняла их и поднесла близко к лицу, чтобы рассмотреть получше, а затем сунула в мешочек, который положила в сумку.
На душе сделалось так тяжело, как будто я совершила преступление.
Идти мне было некуда, так что сборы ничего не дали бы, но я продолжала с маниакальным упорством искать в сухой шелухе свои вещи, скорее на «автопилоте».
Такие «тяжелые» руны, что могло быть хуже того, что уже происходило?
Когда уже все вещи были собраны, я увидела блик, еще одна руна, она провалилась в шелуху так, что виден был лишь ее краешек. Я взялась откапывать ее, и до меня, наконец, дошло: то были не листья, не просто мусор, а шкурки…шкурки сотен тысяч насекомых, гадких, мохнатых…сороконожек.
Я извлекла последний камушек, на котором был начертан большой крест, и не успела я задуматься, что бы это все могло означать, как ответ сам себя раскрыл. Из того конца тоннеля, куда двинулся Лев послышался умопомрачительный женский визг, такого мне еще слышать не приходилось.
Я ринулась вперед, крепко сжимая в одной руке фонарь, в другой – руну и сумку. Пока я бежала, вопли никак не прекращались – это был хороший знак, тот, кто визжал, был еще жив. Достигнув источник крика, я просто опешила: то был не человек, а очертания человека, сложенные из вороха сороконожек. Мерзкие твари облепили несчастного с ног до головы. Бедолага сорвал с себя респиратор, чтобы как-то сбросить хотя бы несколько, но все было тщетно: едва проглянулся свободный участок лица, как его тут же облепили, скрежеча длинными тонкими лапками-волосками, новые насекомые. Я и полагать не могла, что какие-то существа могут выживать у поверхности, не говоря уж о том, что они будут такими здоровенными.
Одна такая дрянь заползла несчастному, скорее несчастной, судя по явно женскому визгу, прямо в рот и та рефлекторно перекусила с хрустом длинное тулово, что, однако, не остановило сороконожку, и та продолжила ползти, перебирая конечностями. Кого еще понесло сюда? Кто, кроме двух идиотов мог тут оказаться? Женщина издала утробный звук, и ее стошнило свеженадкушенной сороконожкой.
Я стояла и не знала, что делать, оттаскивать эту орду было бесполезно. Эти мрази суетились всюду, но почему-то, стоило одной из них скользнуть по моему ботинку, как вокруг меня образовалось пустое пространство. Я сделала шаг вперед – насекомые расступились, словно уступая мне дорогу. Даже эта пакость меня сторонится.
Я тронула плечо незнакомки, та завизжала еще истошнее, но насекомые начали отступать, освобождая тронутый мною участок тела, и я вцепилась в нее сильнее, потом подошла ближе и обняла ее. Понадобилось пару мгновений, чтобы стрекочущее войско отступило, и я смогла увидеть лицо спасенной.
Ей оказался Лев.
Мы продвигались вперед по тоннелю, кишащему сороконожками, и невозможно было разобрать то ли это месиво из гадких хитиновых телец, то ли сплошной поток стрекочущей и щелкающей гадости. Лев шел вплотную ко мне, так крепко прижимая к себе, что казалось, будто он сейчас вдавит мое тело в свою грудную клетку. Он весь трясся. Бесстрашный Лев оказался плаксивой девчонкой, перепуганной до смерти.
Правды ради, должна признаться, что и на меня они нагоняли жуть, но уж не до визга. Лев (как смешно теперь это звучит) озирался по сторонам, выглядывая, не решилась ли одна из мохнатых тварей нарушить границы круга, возникшего вокруг нас.
- Ты можешь идти быстрее? – нервно спросил он.
- Если тебя не устраивает то, как я иду, можешь идти без меня, - я вынырнула из-под его рук и сделала маленький шажок, круг сместился вслед за мной чуть в сторону, его граница приблизилась к ноге Льва. Хватило мгновения, чтобы Лев снова прижался ко мне.
- Еще раз так сделаешь…
- Если ты меня убьешь, их уже никто не остановит.
- Почему они сторонятся тебя?
- Не знаю. Сначала, когда эта штука на меня заползла, я просто захотела, чтобы она слезла, и она слезла. Потом мне захотелось чтобы они отошли… - я пожала плечами. Хотя из-за того, что на мне был большой мешковатый комбез химзащиты, движение оказалось нечетким, почти незаметным, да и голос в маске респиратора звучал глухо, малоразличимо.
- Я знал, что ты вернешься. Я же спас тебя, ты не могла не вернуться.
Я остановилась и повернулась лицом к обнаглевшему сталкеру.
- Спас?
- Ну конечно. Они на станции тебя бы разорвали, но я не мог тебя там бросить, мы же теперь, вроде как… напарники… - выпрямившись во весь рост, снисходительным тоном заявил мне он.
- Я с самого начала этой истории только и занимаюсь тем, что спасаю тебя. Ты уже, как минимум, трижды обязан мне жизнью.
- Брось. Ты просто запала на меня, вот и таскаешься следом, а теперь у тебя вариантов то не было: тут один путь – на поверхность, ну заодно и дрянь эту согнала. Я их не то чтобы боюсь, но, мать его, мерзкие они.
- Я вижу, как ты не боишься! – я была в ярости. Он, как всегда, был спокоен.
- Я же не спорю. Спасибо, конечно. Но ты же не хотела меня бросать. Ты же хотела прийти ко мне.
- «Спасибо» скажи вот этому! - Я вложила в его руку руну, - Хебо сказала мне, что я должна вмешаться и помочь. И на поверхность я с тобой не пойду. Я просто вернусь назад и объясню им все. Скажу, что ты взял меня в заложники.
- А они тебя примут с распростертыми объятиями, пригласят жить к себе на станцию и палатку в твою честь назовут. Не дури. Тебе надо наверх не меньше, чем мне.
- Что я там забыла?
- Кеторол.
И ведь правда. Он не взял мой короб, последние таблетки я выпила только что, и новых взять мне негде. Дорога за консервами и назад к станции выжмет последние силы, мне не пройти. Выход один – выход…
Впереди уже маячил темно-синий квадрат – свет в конце тоннеля вовсе не был манящим и ярким, напротив, он был холоден и тускл. Я продвигалась к нему, не имея никакого желания приближаться еще на шаг. Все живые существа стремятся к свету, между жителями подземки часто ходят разговоры о том, что будет, когда можно будет вернуться наверх. А я не хочу наверх. Мне нравится темнота и тишина уютных подземелий, так заботливо выстроенных предыдущими поколениями для нас.
Наши вымершие предки. Да-да. Не умершие, а именно вымершие. Почему? Да потому что новые поколения людей уже не будут такими как прежние. Мы ничего не строим, не создаем, только потребляем, нет…подбираем плоды рук тех, вымерших людей. Мы уже не человечество, а просто люди. Пройдет не так уж и много лет, и мы одичаем, может, и говорить разучимся. Нынешние матери учат детей выживать, им некогда учить их чтению.
Чем ближе мы подходили к выходу, тем холоднее становилось. Постепенно сороконожек стало меньше, а у самого выхода их количество и вовсе сошло на нет. Последние метров пять мы преодолевали уже без их компании. Теперь, зато, стало понятно, почему Кировцы прекратили погоню. Лев, наконец-то, отцепился от меня, хотя и продолжал подозрительно коситься вглубь тоннеля, при этом, уже успев принять боевую позу.
Это был самый тяжелый шаг в моей жизни. Хотя уже примерно за метр до конца я видела окружавший тоннель внешний мир, пересечь формальную черту оказалось куда сложнее, чем нашагать тысячи километров по подземным ходам метрополитена и заводских переходов. Я собралась силами и ступила под не перегороженный бетонной стяжкой купол неба.
Неба, глубокого до безумия, усыпанного мириадами звезд, синего, высокого и бесконечного как память о нем. Как могла его помнить? Мне было не больше пяти, когда я видела его в последний раз, но я никогда не смотрела на него как в это минуту: в упор. Я смотрела в упор в бесконечность – какой бред. Я до сих пор не разучилась видеть простор.
Бледная блямба полной луны неверным сиянием озаряла сверкающий белый снег, мерно кружившийся над нашими головами и мягко ложившийся на перину пушистого покрова.
Будто уловив мое настроение, Алеша ласково произнес:
- Весна уже. Уже и плюсы были. И снег, было, таял. А сегодня вот, видишь, опять…последний уже, наверное.
Я сделала несколько робких шагов, потом еще пару уверенных. Респиратор мешал почувствовать то, что заставляло двигаться по припорошенному снегом пустому депо метрополитена – огромной площадке, пересеченной рельсами, упирающимися в дальнем конце в перрон станции Юнгородок, с которой когда-то началось мое бесконечное путешествие в подземный мир. Я стянула респиратор с лица и ртом вдохнула свежий морозный воздух улицы, на язык попали и быстро растаяли несколько колючих снежинок, лицо намокло от теплых соленых слез, смешавшихся с холодными пресными каплями растаявшего снега. Этого мне показалось мало. Я начала стягивать с себя прорезиненный комбез, желая всем телом ощутить холодные уколы снежинок. Тело требовало свободы, и я, опьянена внезапно салившейся на меня волей, спешила утолить эту жажду, насытиться вселяющим силы дыханием весны.
- Ты из ума выжила? – раздался крик Льва, - У тебя вообще мозги то есть? Напяливай маску. Разгонешалась! - Лев метнулся ко мне и застегнул комбинезон, - Давай-давай. Глазами то не хлопай, - приговаривал он, подбирая с земли респиратор.
Я поняла, что поступила опрометчиво, поддавшись сиюминутному порыву и послушно надела респиратор, но ощущение холодного свежего воздуха, бродившего по легким, так и не покинуло меня. Столько лет. Всю свою жизнь, больше всего на свете я боялась попасть на поверхность, а теперь отдалась ей, как глупая нимфетка отдается страстному любовнику.
- Переночуем на Юнгородке, там есть подсобка нормальная. А утром пойдем с тобой в поликлинику. Около авиационного в бывшей поликлинике есть склад с медикаментами. Само-то здание еще черт знает, когда продали, но там в подвале, ребята говорили, за каким-то лешим кладовочка осталась. Там точно твои колеса есть.
- Их уж, небось, разграбили давно, - скептически и понуро констатировала я, когда мы уже топали к платформе с наполовину обвалившейся крышей.
- Там всякая нечисть водится. Королева крыс живет в «Прогрессе». Никто ее не видел, но все говорят, что есть. Но нам-то с тобой она нипочем, - он похлопал меня по плечу, - ладно, топай быстрее. Мы тут, как на ладони.
Мы пошли быстрее вскоре он уже взобрался на платформу и подтягивал меня наверх за руки. Было довольно высоко, но мне удалось зацепиться ботинком за арматурину, торчащую, откуда-то, снизу, которой я чуть не распорола себе комбез вместе с голенью. Но обошлось. До холла метро оставалось каких-то считанных несколько метров, однако, пройти их оказалось не так уж и просто. Куски обвалившегося навеса валунами грудились, преграждая нам путь. Идти, а точнее карабкаться, при тусклом свете луны было не так-то просто – он лишь мешал сейчас. И только мы перелезли последний барьер, как из вестибюля показались два ярко-зеленых кругляша.
Сначала я отступила назад, упершись спиной в валун с торчащим куском арматуры, но быстро сообразило, что это было вовсе не то, о чем я подумала. Стеклышки противогазов солдатиков не светятся сами по себе, а только отражают блики, и от них не может исходить этот монотонный тихий звук, сравнимый не то с гулом, не то с шумом электрогенератора. Лев достал свой пистолет и нацелил его на огоньки.
Огоньки продолжали неуклонно приближаться, вместе с ними приближался и шум. Лев взвел курок и…
Тут я увидела очертания звериной морды, до боли знакомой, но совершенно непонятной. Лев повел рукой, готовый выстрелить…
- Стой! – скомандовала я, и он выстрелил от неожиданности.
Раздался звонкий резкий возглас, и обладатель зеленых глаз одним рывком настиг нас. То была кошка. Здоровенная, не ниже метра в холке черная кошка, прижавшая уши, вздыбившая и выгнувшая спину, выпустившая острые длинные когти и шипела, рычала, злобно мявкала, глядя прямо в глаза Льву, готовая кинуться на нас в любой момент. Он вновь взялся взводить курок.
- Не смей. Не то я тебя огрею и оттащу в тоннель.
Лев недоуменно уставился на меня, а я тихонько двинулась к зверю.
- У тебя с башкой, вообще, все в порядке? Этот монстр разорвет тебя, и минуты не пройдет.
Я его не слушала, а только мягко ступала, приближаясь к, так называемому монстру.
- Кис-кис-кис. Не бойся меня. Я тебя не обижу. Кис-кис-кис. Напугал тебя этот дурак, да? Маленькая моя. Напугалась. Кис-кис-кис.
Кошка перестала шипеть и затихла, опустила хвост и доверчиво перевела взгляд на меня. Я погладила ее, сняв с руки перчатку. Ее шерстка оказалась мягкой и гладкой, как у тех, домашних кошек, что были у моих подружек в детстве. Кошка довольно заурчала, прижимаясь к моей ладони.
Позади меня раздался глухой щелчок, видимо звук пистолета. Мы со зверем насторожились, но это был совсем другой звук: Лев убирал свой пистолет куда-то за пазуху.
- Не тронь ты его лучше. Мало ли. Может…
- …у нее лишай? Меня так пугали в три года, - кошка лезла ласкаться и мурлыкала.
- И что? Ты с собой его теперь потащишь? Компания у меня что надо. Девка-мутнант и монстро-кот.
- Кошка. Моооонстра, - протянула я, почесывая кошку за ухом, - если уж мы идем к крысам, то кошка нам не помешает.
- Теперь ты точно настоящая ведьма. Со всеми причиндалами, даже вон черная кошка у тебя в наличии.
Лев многозначительно прошел мимо нас к вестибюлю и, выдержав паузу, повернулся и произнес: «Дурдом», после чего продолжил свой путь. Мостра негромко зарычала ему в ответ.
Закрытая от посторонних глаз, крохотная неуютная подсобка Юнгородка, закупоренная кое-как, слабо освещалась еле тлеющим костерком, едва ли способным обогреть постояльцев негостеприимной ночлежки. Первые теплые чувства к поверхности улетучились вместе с теплом тела, жадно отбираемым зябким весенним воздухом, пробирающим до костей. Центнеровая черная кошка свернулась калачиком у моих ног и убаюкивающе мурлыкала, перевирая уже знакомые завывания ветра в многочисленных щелях комнатки. Монстра, моя новоиспеченная подруга, согревала мои ноги, изредка потираясь вытянутой мохнатой головой о колени, вгоняя в сладкую полудрему, граничащую с нервным беспокойством, какое несла поверхность, столь недружелюбная теперь к людям.
Мы так небрежно, так безалаберно и черство относились к ней, что теперь все, на что мы могли рассчитывать, это недружелюбие.
В предыдущие часы все происходило так быстро, что я и не успевала подумать, оценить происходящее, теперь, в относительном спокойствии, я могла окунуться в водоворот свалившихся на меня событий и обдумать их.
Былая неприязнь ко Льву, равно как и наивная девичья влюбленность уступали место здравомыслию и трезвым суждениям. Теперь этот человек, став ближе мне, отдалился бесконечно и сделался таким чужим, каким не был, когда я была с ним не знакома.
Какую любопытную и хладнокровную игру вела со мной судьба, ее ирония бесконечна. И как нелепо выглядит человек, поневоле согласившийся на участие в ее играх, где ею все ходы уже просчитаны наперед, а он наугад тянет карту за картой, пытаясь заглянуть в ее залившееся нездоровым румянцем смеха лицо.
В этот самый момент, я могла бы продолжать жить своей полной пустых забот жизнью, в стотысячный раз, проживая еще один день в веренице таких же одинаковых дней. Минутная слабость по отношению к человеку, который теперь был мне совершенно безразличен, заставила меня усомниться в правильности своей жизни. А может, это судьба выдала мне руки карты, которые оказалось не сбросить. Теперь уже не так-то и важно, но ответ кажется таким очевидным, что ставит под сомнение само существование вопроса.
Лев, молча, строгал в костер какую-то длинную толстую палку, сделанную ни то из резины, ни то из пластилина. Потом перевел взгляд на меня.
- Без детонатора не взорвется, но горит неплохо, - равнодушным тоном заметил он. Днем станет потеплее, но днем по улице лучше не шататься, тем более в Юнгородке, этот район, помнится, еще до, - тут он сделал многозначительную паузу, видимо намекая на события рокового дня, - обладал не лучшей репутацией. Выдвинемся вечером. В сумерках нас будет сложно различить. Да и время самое подходящее...
Я ничего не говорила, только внимательно слушала. Как бы я не относилась к нему теперь, он был опытным сталкером и вещи говорил дельные. Выживание под землей требует немало сноровки, выдержки и силы. Выживание на земле требует не дюжего внимания.
-…дневные твари уже спят, ночные твари еще спят. Хотя, если так и дальше пойдет, то они к нам еще в эскорт напрашиваться будут, - недвусмысленно указал он на спящую в моих ногах Монстру.
Кошка, словно уловив ход его мыслей, повела ухом и, как ни в чем не бывало, уткнулась мордой в мои ботинки. В отличие от людей, звери всегда относились ко мне хорошо, хотя встретить их было куда большей редкостью. Даже кроты, не боясь, ползли в мои, не такие уж и хитроумные силки.
- Обними меня, - сорвалось у меня с губ.
Лев недоуменно уставился на меня. Я думаю, что подобные просьбы не были для него редкостью, так как он пользовался завидной популярностью у девушек, но, видимо, из моих уст эта фраза показалась ему странной.
- Холодно,- будто оправдываясь, пролепетала я чуть слышно.
В наших подземельях таких холодов не бывает. Наверху все ощущается иначе. Лев придвинулся ко мне поближе и обхватил руками за плечи.
- Задубеть нам сейчас совсем ни к чему, это ты права.
Я обняла его. Так, сидя на полу в махонькой комнатушке мы незаметно отошли ко сну. Мне в который раз виделся то ли сон без сновидений, то ли сон, сновиденьями в котором была пустота, но был он совсем не тревожный и нервный, каким должен был быть в окружении опасности, а крепким и сладким. Даже слишком крепким, учитывая, что разбудил меня удар тяжеленного сапога.
Удар пришелся прямо в задницу, весьма болезненный, должна заметить, и притом дающий серьезный повод предполагать, что повлечет он за собой события посерьезнее.
- Девка! – раздался голос над головой.
- Тащи ее сюда! – откликнулся кто-то в ответ.
Чья-то крупная рука проползла подмышку, обвила грудь, подняла и потащила к выходу. Когда я, наконец, продрала глаза, то увидела как Льва волокут за подмышки двое крупных мужчин в таких же комбезах как у нас, сопровождают их еще пара крепких мужиков с автоматами, мой носильщик – пятый.
День был еще бледен, солнце еще не вошло в зенит, нехотя освещая до боли знакомый, и в то же время чужой пейзаж. Красные квадраты последних советских девятиэтажек с пустыми глазницами окон и зияющими дырами чердаков, некогда обшитых блестящими листами нержавейки – нелепой попытки промышленного дизайна, призванной обеспечить дворы солнечным светом, отражая его. Листы начали растаскивать еще до моего рождения, чтобы сдать в металлолом, кому они могли понадобиться теперь, оставалось только догадываться.
Нас тащили в направлении проспекта Кирова, раньше, главной транспортной артерии, соединявшей это захолустье с площадью Кирова. В детстве мне казалось, что именно там начинается, цивилизация, а наш район – это аппендикс, отделенный от нормальной жизни железной дорогой и мостом. Каждый день мама возила меня по этому мосту в сад, по дороге сходил Пашка, его школа была на площади Кирова, мой сад рядом с Хлебзаводом – на три трамвайных остановки дальше. Каждый вечер мы с мамой возвращались по этому мосту домой. Иногда, освобождаясь с работы пораньше, к нам присоединялся и отец, тогда мы шли через мост пешком и подолгу ждали поездов, чтобы махать им руками, а они сигналили нам в ответ. С этого моста был виден город, уходивший на многие километры вдаль и вечернее небо над ним. В пасмурные дни именно с моста и ниоткуда больше можно было разглядеть, как солнечные лучи пробиваются сквозь плотную завесу облаков, а летом…летом небо становилось всегда разным, приобретая удивительные оттенки, которым я не могла найти названия в силу малых лет и условной редкости применения этих слов в речи. Теперь я знала, как назвать эти цвета: индиго, пурпур, бусый, лани, маренго, но увидеть их больше не представлялось возможным. Печальное противоречие: в тусклом монотонном полумраке воспоминая о буйстве цвета возникали в голове красочными обозначениями их названий в то время, как само великолепие природы я, в свое время, назвать так и не смогла. А сейчас небо было пустым, безоблачным и холодным, совсем не таким, как в те вечера.
Старенькие девятиэтажки в большинстве своем уцелели, только пара из них, те, что ближе к проспекту, были значительно ниже своих собратьев по несчастью – у них не хватало пары этажей. Остальные были покорежены, иные обгоревшие, но все они были на месте. Мы дошли, точнее, они дошли, а нас доволокли, до второго моста, обвалившегося поперек проспекта прямо на торчащий из под него трамвай с облупившейся от времени красно-белой краской. Из обломанных дуг моста торчали огрызки рельсов. Я кинула взгляд направо, механически, сама не знаю зачем, и сразу же поняла, что заставило меня так привычно повернуть голову – на самом углу, на пересечении проспекта Кирова и Заводского шоссе стоял мой дом с обгоревшими каркасами балконов и красными стенами, проглядывающего кое-где сквозь черную сажу. Стекол не было и не могло быть, красивая кирпичная кладка под самой крышей почти вся обвалилась. То был уже не дом, а труп дома, но до него мы так и не дошли. Мужики остановились на небольшой площадке меж домов, на одном из которых все еще висела буква «а», все что осталось от названия местного злачного заведения.
- Кого там черт принес? – раздался крик со ступенек бывшей сауны, и я увидела как в свете просыпающегося дня, обрамленный неясными лучами солнца, сверкнул начищенный до блеска ствол пулемета. Такая вот городская романтика.
- Скажи Одуванчику, что мы принесли ему Льва и бабу, - крикнул один из наших конвоиров и человек со ступеней спешно скрылся в глубине помещения.
Вскоре человек вернулся и пригласил всех пройти внутрь. Нас со Львом кинули на полу в подвале и ушли, оставив наедине со связанными руками.
- Ты видел Монстру? – я спросила первое, что пришло мне в голову.
- Мы попали к Хилым, а ты трясешься за зверюгу? Свалила она, как только почуяла неприятности.
- Эти ребята - хилые? Не хотела бы я с мощными тогда встретиться.
В подвал ввалился человек в камуфляже, на привязи он держал жуткую зверюгу – двухголового свирепого пса, брызжущего пенящейся слюной во все стороны, рвущегося вперед. Одна морда злобно клацала острыми клыками прямо перед моим лицом, из пасти ее разило гнилью, вторая яростно рычала и лаяла в лицо Льва. Мощные лапы, коих было ровно столько же, сколько и у обычной собаки, с остервенением скребли и лязгали по бетонному полу.
«Хилый» ослабил повод, и псина ринулась на нас. Я успела только лишь заметить, как пегая морда налетела на меня с дикой скоростью, а потом… следующее, что я осознала – это зловонная жижа, стекающая по моей шее с гладких сталактитов клыков. Я лежала на холодном полу, маску у меня отняли почти сразу по приходу, но судя по тому, что люди тут ходили без них, это было уже не так уж и важно. Хотя сейчас мне мало что могло показаться важным, кроме огромных челюстей, застывших в ожидании разрешения с неимоверной силой сомкнуться на моем горле, прервав короткое тяжелое дыхание тихим хрустом.
Я почему-то, правда, не думала о смерти в этот момент, картинки моей недолгой и довольно однообразной жизни не проносились бешеным калейдоскопом перед глазами, вообще ничего такого. Единственное, что тревожило меня в эту самую минуту – это кривые расплывчатые черные пятна на вонючей шкуре моего скорого убийцы, да неприятное ощущение быстро остывающей влаги, стекающей по коже. Очень неприятно.
Потом голос:
- Кто велел? – что-то знакомое в нем было, но что не пойму. Как будто я его слышала, но «где?», «как?», «когда?».
Зубы скользнули по шее и отдалились на расстояние достаточное, чтобы я могла разглядеть что-то помимо жесткошерстной морды их обладателя. Рядом с человеком, приведшим пса стояли, сразу несколько крепких мужчин, одетых так же, как и он. Мне было трудно собраться с мыслями и попытаться сосредоточиться на их количестве, но очевидно – их было достаточно, чтобы в помещении стало людно, но не столько, чтобы сделалось тесно.
Что-то в них во всех, однако, было странное, что отличало их от привычных жителей Кировской. Сперва я решила, что другими их делала одежда: хорошая, добротная, почти новая, да к тому же и расцветка ее совсем другая – яркая. Все Кировчане носили ветхое тряпье, грязное, штопаное, совершенно серое и безликое. Но вовсе не одежда делала их облик иным. Да! Точно! Сами жители подземки были серые и грязные, а эти…
«Хилые» были яркими! Волосы их были самых удивительных цветов: синие, зеленые, фиолетовые. Выстрижены они были в самые причудливые узоры. На лицах этих людей блестели железные шарики и разноцветные колечки, ушей не было видно за обилием всевозможных клепок и тому подобного. Может они тоже мутанты?
Где-то я уже видела нечто подобное. Может в одном из кошмарных снов? Какое-то свербящее чувство внутри.
Плотный, если не сказать пухлый, рослый мужчина, на голове которого красовалась ярко-желтая полоса волос, а вместо мочек ушей зияли большие круглые дыры, обрамленные черным металлом, громко и убедительно повторил свой вопрос:
- Кто велел сюда Цербера тащить? – от его мощного густого баса притихло даже адское чудище. Но, насколько я припоминаю, у Цербера было три головы – этот, выходит, какой-то ущербный.
Человек ничего не отвечал, а только, понуро потупив глаза в пол, мычал нечто нечленораздельное. Видимо, тот, что наезжал на него, был главным. Скорее всего, это и был тот самый Одуванчик, о котором успел упомянуть Лев, когда нас сюда притащили, как тюки с песком. Вот, что странно: если мне не изменяет память, то одуванчик – это вполне себе безобидный цветочек, желтенький такой, прям как его ирокез. Точно – эта штука на голове зовется ирокезом. Откуда я это знаю? Что же это за чувство?
- Алексей Левин, - неожиданно отвлекся на Льва Одуванчик, - вот и встретились. Хотя должен признаться, я не особо скучал, когда ты нас обчистил и свалил. Аэрокосы прилично нас тогда потрепали, а ты вот, я погляжу, как всегда… Чего молчишь? Але!
«Але!» Это слово никак не вписывается в атмосферу. Это слово было последней каплей, оно взвело пружину, до того тугую, что она не могла не выстрелить. «Але!»
Я, совершенно не осознавая, что делаю, не отдавая себе отчета, повинуясь свербящему чувству внутри, поднесла руку к уху. Из глубины черепной коробки в рот, как шарик в лотерее по телеку сто лет назад, в прежней жизни, вывалились слова, которые я, выпустила наружу, стоило лишь разомкнуть губы:
- Ракетная база «Ветерок» на проводе.
Одуванчик недоуменно приблизился ко мне, вглядываясь в мое лицо, отрезанное от полумрака, царившего в подвале, ярким лучом карманного фонарика. Его лицо, при этом тоже стало видно куда лучше. Знакомые черты пробудили цунами воспоминаний, до этого момента, лежащие холодной толщей на измученной душе. Я вспомнила все.
Бордовое сукно мягкой комнаты, шум, вырывающийся из колонок и его палочки, уверенно чеканящие ритм: глухое уханье бочки, звонкое лязганье лягушки, феерия звука.
Одуванчик – Егор Косточка, лучший барабанщик Самары в подающей надежды группе «Хилый Брокер», постоянно нянчивший меня, пока Пашка репетировал со своей группой. Его сестренка была моей ровесницей, но она жила в Питере с мамой, а Егор с отцом остались в Самаре, поэтому Одуванчик никогда не сопротивлялся, если Пашка просил посидеть со мной, когда родители работали, а у него была репа.
Одуванчиком его прозвали из-за песенки, которую постоянно напевал розовощекий ска-панк с желтым ирокезом.
- Кнопка… - задумчиво протянул уже не такой розовощекий, но все такой же пухлый ска-панк.
Да! Он звал меня кнопкой. Это непонятное, но такое смешное слово встречалось в песне, про, какие-то, железные огурцы человека, которого сам Одуванчик называл неоднократно Солнцем. Мы ее часто распевали вместе, и барабанщик предрекал мне звездную карьеру, а я твердила, что, если стану певицей, то непременно выйду за него замуж. Позже я узнала в одной из моих книг, что Солнцем называли Александра Пушкина, однако, эта незамысловатая песенка, состоящая, в основном, из несвязанных между собой слов, сильно отличалась от остальных его стихов. Наверное, он написал ее, когда был совсем маленьким для своей няни.
Я радостно уставилась на Одуванчика и закивала головой. Он поднял меня с пола и принялся разглядывать, елозя фонарем и вертя, как свои палочки.
- Какая ты стала! Прям настоящая панкушка! И хайр! Алкаш, ты глянь, это ж наша кнопка и хайр у нее!
Впервые я чувствовала себя родной, нужной, близкой. Своей!
Даже Цербер радостно засопел в оба сопливых носа и замахал мощным как арматурный прут хвостом, которым мог бы без труда переломить мне руку. Я решила держаться от него подальше, но Одуванчик, заметив это, тут же подхватил:
- Да ты не бойся. Он вообще у меня безобидный. Мы с ним охотимся, а Илюха его для острастки притащил. Серя людей не ест. Да? Серя-засеря.
Егор легонько щелкнул пса по носу, тот отреагировал, недовольно хрюкнув «подбитым» носом, вторая голова пса обиженно фыркнула на хозяина.
- Рассказывай! Где Пашка? Как ты с этим мажором замутила? И что вообще?
- Лев, - начала я, неожиданно осознав, что тот получил звучное прозвище вовсе не из-за своей храбрости, а из-за созвучной фамилии – обещал провести меня к больнице, где есть лекарства. Они мне нужны теперь.
- А Пашка? Пашку бы попросила. Я то помню, он бы для тебя и саму больницу притащил. Чего ты с эти то?
- Пашка умер…и папа умер…а мама…она пропала. Я теперь одна.
Егор ошалел от такой новости. До того веселый и живой, он поник и осунулся, тяжело сглотнул и начал держать речь.
- Мы тогда с ребятами его до последнего на Московской ждали, на базу не шли. Если б не он, все бы, как один, в тот день полегли. Потом, уже после… много после, когда на Московской начались все эти разборки… когда наверх поднялись, увидели, что на место массива, где репбазы были, одни руины. У нас ведь, знаешь, какая станция была? – оживился было мой рассказчик, - тогда ведь в «Подвале» фест намечался. Так что все ехали. Одни музыканты на станции потом жили. Культура у нас была, а потом… мы ведь даже станцию в музыкальную переименовали. Помнишь, там посередине ступени эти дебильные, так мы из них себе сцену оборудовали, из мавзолея этого, – оживление было недолгим, вскоре он опять сник, - Мы мирно жили, никого не трогали. Но им понадобилось все разрушить. Когда наверху рушить стало нечего, они принялись крушить остатки мирного быта под землей. Мы не умели драться и нам пришлось бежать. Бежать на поверхность, которая была ничуть не более дружелюбна к нам. Пришлось учиться. Учиться выживать. Но мы научились.
Одуванчик сжал кулаки и нахмурил брови, что было сил, чтобы сдержаться, но скупая слеза, все же, вырвалась из-под ресниц и покатилась по щеке, он махом вытер ее плечом.
В сущности, новый подвал мало чем отличался от предыдущего, в котором нас держали узниками. Ощутимую разницу составляло, главным образом, чувство того, что сюда мы были приглашены уже в качестве гостей, а не пленников, а в остальном это было такое же обшарпанное помещение с низкими потолками и скудным освещением. И еще мебель: был тут и настоящий стол, каких я не видела с самого детства и стулья, коих мне так же не доводилось повстречать в подземном мире.
Все, что я видела за последний день так разительно отличалось от виденного на протяжении последних лет. Даже в этом подвале, по сути, являющемся таким же подземельем, воздух казался совсем другим – не затхлым и спертым, а, вполне себе, свежим. Люди радушно принимали меня, гостеприимно усаживая за стол. На Льва все сперва, все же, подозрительно косились, но вскоре и к нему начали относиться более-менее спокойно, только изредка мне удавалось ловить укоризненные взгляды, порой настигающие его, но в целом все было мирно.
Одуванчик сел во главе стола, поманив к себе Цербера. Пес дружелюбно завилял хвостом и примостился у ног хозяина, уложив слюнявые головы возле его ног. Сейчас пес уже не выглядел таким ужасающим, как в момент нашей встречи, но мне все равно казалось, что с ним стоит ухо держать востро.
- Я его совсем кутенком нашел. Даже среди мутантов он другой. Мамаша от него отказалась, а я вот приютил. Теперь он мне охотиться помогает, - Егор рассказывал о своем питомце, так словно бы это была обычная дворняга, а не клыкастое, размером с пони, двухголовое чудище.
В метро зверей никто не держал – их только ели: в основном крыс, коих было в изобилии. Да и кто захочет вешать на себя еще один голодный рот? Тут себя бы прокормить.
- Вы охотники? – полюбопытствовала я. Я никогда не думала, что люди могут охотиться на нынешних зверей, только наоборот.
-Да. Притом мы не единственные. Раньше охотились ближе к Аэрокосу, но…
- …но там нынче зверь мелковат, - раскатисто засмеялся только что усевшийся за стол долговязый «хилый» с длинной зеленой косой и кольцами по всей нижней губе.
- Это Ля-Ми. Он у нас лучший охотник на птицу, третьего дня такую тварь завалил. Эхх, продавать жалко было, - посетовал Егор.
- Продавать?
- Ну мы же это все не съедим. Что-то, конечно оставляем, но большую часть продаем.
- Куда? Кому?
- В Город. – хладнокровно заключил Лев. - Они кормят выродков из Города. Вольный народ, который городские пижоны погнали с Московской, теперь продался им же…
Лев не успел закончить. Одуванчик шваркнул кулаком по столу, да так, что по тому потянулась длинная трещина. Сначала мне казалось, что стол деревянный, теперь я поняла, что это имитация из пластика, как и стулья. Ну да. В наше время иметь стол – уже непозволительная роскошь, а деревянный – вообще за гранью добра и зла.
Одуванчик разве что дым из ноздрей не пускал, как походил сейчас на огнедышащего дракона, от которого во всех мало-мальски приличных сказках положено спасать принцессу. Цербер поднялся и встал в боевую позу, оскалив обе зубастые пасти.
- Думаешь: я забыл, как ты просился к нам, лишь бы улизнуть из теплого гнездышка Аэрокоса. Если бы не Кнопка, я б тебя уже давно приманкой на мосту выставил.
- Да какого черта? Что ты вообще знаешь обо мне, рожа крашеная? – вскочил со стула разгневанный Лев.
- Я тебе сейчас самому рожу разукрашу! Что я о тебе знаю? Что ты вор и скотина, и Иришку я тебе не отдам! – не унимался Одуванчик.
- Так. Стоп. Это уже мне самой решать. – несмотря на то, что Лев меня уже порядком раздражал, я никак не могла позволить себе расстаться с ним. Теперь я чувствовала ответственность за его судьбу. – Лев должен отвезти меня к больнице. Он мне должен. А потом я вернусь к вам.
Одуванчик задумался. Такой уговор и ему и мне казался глупым. Теперь, когда «хилые» готовы были принять меня в свои ряды, было кому обо мне позаботиться помимо ненадежного скрытного сталкера с дурным характером, и мы оба это понимали, но он, все же, согласился с моим решением.
- Но с вами пойдет мой человек. Твой старый знакомый, Левин, - Нунцев. И упаси тебя Господь что-нибудь учудить… - пригрозил Егор, почесав за ухом левую, ближнюю, голову Цербера, – выдвигаться будете на рассвете, а до тех пор вы оба мои гости.
Нам со Львом выделили отдельный закуток в подвале – «Президентский люкс», как назвал его Одуванчик. Не знаю я, что это значит, но звучит здорово, да и на вид, как и все тут, недурно. Роль кровати в «люксе» выполняли наваленные друг на друга матрасы, застеленные настоящим постельным бельем, судя по всему, пережившим не одного гостя, настоящие подушки и нечто вроде камина – сложенный из красных кирпичей, таких же как те из которых был выстроен весь микрорайон, колодец, в котором потрескивал огонь. Топливом служило все подряд – книги, старая одежда и прочие тряпки, еще что-то, что уже невозможно было опознать. Во всяком случае, камин выполнял свою функцию и довольно сносно отоплял комнату. Одеяла, в привычном понимании этого слова, не было, зато были выделанные шкуры, притом весьма теплые.
Я толком не спала последние трое суток и завернуться в такую шкуру мне сейчас было как нельзя кстати. Мои руки уже навьючивали на тело теплое покрывало, готовые отдать свою обладательницу в сладкий манящий мир снов, когда ускользающее в дрему сознание было бесцеремонно возвращено в зябкую реальность.
- Тебя Одуванчик просил зайти на минутку, пойдем провожу, - парнишка вдвое младше меня на вид вывел мое полусонное тело из комнаты, которая, как выяснилось, охранялась парой его старших товарищей снаружи.
У дверей Одуванчика охраны не было, да и подойти к ней ближе чем на три метра паренек так и не решился, направив меня к ней легко подтолкнув. Комната Егора выглядела почти так же как и «люкс» за исключением того, что там была расстелена клеенка, на которой разместились бутылка водки и два стакана.
- Садись, помянем твоих, - он разлил прозрачную неприятно пахнущую жидкость по стаканам и уставился на меня.
- Я никогда этого не пила, - смутилась я.
Мои слова Егора удивили. Ну да, конечно, ведь это его гитарист влил в меня тогда эту дрянь, в малявку. Пауза становилась неловкой, и я приняла волевое решение «принять на грудь».
Ошибка.
Сначала стало просто невкусно. Ледяной спирт с жаром обжог горло. Меня начало мутить и поташнивать. Но это было только начало. Потом стало еще паршивее. Сама того не замечая, я приняла из Егоровых рук второй стакан и сразу захотелось рассказать ему обо всем, излить израненную душу, но зачем? Повод нашелся быстро:
- И давно ты одна? – сквозь пелену мутного дурмана влезли в мое ухо слова.
- Я уже и не помню толком. Папа ведь почти сразу умер…
- А Пашка? А тетя Тамара?
Я до последнего силилась смолчать, но жалость к себе взяла верх.
- Помню, пришла к нам. Пашка спал. Он в последнее время сдружился с какой-то дурной компанией и стал частенько приходить домой, ну понимаешь, как сонный. И в этот раз тоже вот. Я тогда рассердилась на него. Думала: вот до чего дошел, на полу прям дрыхнет. А он так весь день, и второй. Мама тогда ушла за припасами, так что скоро ее было не ждать. Так я с ним еще долго сидела, пока вонять от него не начало, ну я-то решила, что, ну…обгадился он короче. Злилась уже не на шутку: валяется прям около меня и пердит, гад такой. Пнула его что было сил и только тогда поняла, - слова давались все сложнее, а вылетали изо рта все легче, - я тогда и не испугалась даже, а только чувство такое поганое внутри меня заскреблось, что не затаи я на него обиды из-за всего этого дерьма, может и помочь бы смогла. Потом не знаю, сколько времени прошло, но сообразила я, что маме о том и не знать лучше, что я его сама похороню, а ей скажу, будто он и не приходил вовсе. Я из фанеры и проволоки салазки смастерила и потащила его к озеру, чтобы там, вроде как, похоронить.
Егор смотрел на меня выпученными глазами. Чем больше я пьянела и продолжала свой рассказ, тем больше он трезвел, не веря своим ушам.
- Накрыла я его курткой – аляской, которую они тогда на вылазке выудили. Хорошая была куртка, я все ждала, когда Пашка из нее вырастет, и она мне достанется, но уж больно она ему нравилась. Еле-еле на салазки его затащила, он хоть и малохольный был, а все-таки весил прилично. Тащила его, плакала, даже не потому что не стало его, а от боли: проволоки жутко руки резали, тяжело, темно и страшно. Всю дорогу плакала. Несколько часов. А потом в озеро столкнула и все. Ни одной слезинки потом не проронила. Тогда вот я впервые ощутила, что значит понимать, что близкого тебе человека не стало. Это когда понимаешь, что нет никакой загробной жизни: ни ада нет, ни рая, ничего нет. Пустота кругом царит, непроглядная. Такая что и боли не чувствуешь и себя в ней не видишь. Домой я, как ни в чем не бывало, вернулась. И маме все сказала, как и собиралась. Она все сидела, ждала его, а потом искать ушла…
Представший передо мной такой могучий, сильный и храбрый, Егор не смог выдержать пьяных воспоминаний маленькой девочки, которую когда-то нянчил. Он хоть и стал теперь вожаком охотников, а все же так и не утратил той музыкантской восприимчивости.
Он отправил меня спать, сказавшись усталым, однако, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что спать он и не думал. Видать, так и остался топить горе в стакане, а может, отправился по былому обыкновению тарабанить по ударной установке, которая (я уверенна) непременно была где-то в укромном местечке довольно обширного, как выяснилось, подземелья.
Я вернулась в наш «люкс», где завернувшись в одеяло с головой, мирно дрых Лев. Скинув тяжелый комбез, я раскопала себе тоннель среди шкур и тоже устроилась на импровизированном ложе. Под шкурами оказалось теплее, чем я ожидала, даже жарко. Со временем пришлось стянуть с себя и джинсы, перештопанные ни один десяток раз, к ним присоединилась толстовка. В итоге я осталась в одном только белье.
Само собой, о такой роскоши, как лифчик, в суровых условиях метро говорить не приходится, так что, окромя футболки, да нелепых самошитных трусов на мне ничего не было. Однако вскоре и они пропотели насквозь. Просто жутко мерзопакостное ощущение. Я ворочалась и терпела, сколько могла, но, в итоге сдалась, когда выносить горячую, липкую и уже начинающую дурно пахнуть одежду не было никаких сил. Только тогда я смогла кое-как уснуть.
Не знаю, сколько я проспала, но выспаться мне удалось едва ли: разбудил меня дикий озноб, колотивший так, словно меня кинули в ледяную воду. Оказалось, что я раскидала жаркие шкуры и сейчас лежала совсем голая и мокрая. Пот быстро остывал, предоставляя холоду, обитающему всюду за пределами шкур, мое тело. Стараясь не терять ни секунды, я снова нырнула в обитель жара и не успела закрыть глаза, как ощутила, что по влажной коже юркнуло что-то скользкое.
Это что-то обвило талию и потянулось к шее. Я никогда не видела змей воочию, но сразу поняла, что то была именно она. Пока было еще не поздно, я схватила вытянутую тушу, лишенную конечностей, скинула с себя и опрокинула, отбросив укрывавшие хищника шкуры, пытаясь переломить гадине хребет, в ответ на что услышала негромкое нецензурное ругательство. К моему великому удивлению на месте змеиной головы трепыхались пять длинных…пальцев.
Он ничуть не испугался, так и смотрел на меня с улыбкой, какой обычно одаривают родители несмышленых детишек, сотворивших какую-то глупость. Безо всякого труда высвободив руку, он поднял ее и провел ладонью по волосам. Будь он настоящим змеем, сейчас уже заглатывал бы меня, а я бы продолжала заворожено смотреть в его бесконечные бесовские глаза, сверкающие саркастически-самодовольными искорками.
Наконец, я предприняла совершенно глупую и нелепую попытку избавиться от прошивающего насквозь взгляда: легла и отвернулась, натянув повыше шкуру. Мой покой продлился недолго. Стоило мне отвлечься от происшедшего, как по шее побежали мурашки, и я уже отчетливо ощущала горячий воздух, разливающийся по спине.
-Ты странно пахнешь, - сказал он, почти не отрывая губ от моей кожи, продолжая щекотать жесткой щетиной.
- Это тальк…- я уже уплывала в какую-то вязкую полудрему, так это было приятно, но все еще пыталась не показывать ему этого. Удавалось не очень убедительно.
Он обнял меня. В мире не осталось ничего кроме этого объятия. Ни меня, ни его, ни того, что нас окружало – только это вечное, доброе, нежное объятие, такое бесконечное, такое волшебное… ничего не может сравниться с ним…никто и никогда не сможет впитать в себя то неизбывное чувство, какое рождается в этих объятиях…
Скоро я перестану быть мной, той мной, которая была до. Я стану новой мной, его мной. А он… он моим никогда так и не будет, он уже чей-то или ничей, но точно не мой.
Мне было совсем не страшно. Мне хотелось поскорее перешагнуть, преодолеть ту невидимую грань, которая до сих пор не позволяла мне принадлежать ему всецело, безоговорочно. Сейчас же с каждым моим неловким движением, с каждым его уверенным поцелуем, я приближалась к той точке невозвращения, к которой уже не дано будет вернуться вновь. Ничего нельзя будет изменить, ничего не исправить. Но и я не хочу ничего исправлять.
Никогда до этого чужое прикосновение не было так волнительно. Никогда до этого чужое дыхание не было так всепоглощающе. Я не видела его глаз – он так и остался прижиматься широкой грудью к моей спине, покрывая бесчисленными поцелуями шею, всю в мурашках.
Одно короткое мгновение растянулось на тысячи бесконечных лет…
Я замерла, остановившись на пороге нового бытия, чтобы в последний раз взглянуть на себя прежнюю и отпустить ее туда, где ей было самое место – в прошлое, а самой отправиться в настоящее, заключенной в его всевластные объятия.
Я поддалась искушению, даже не сопротивляясь. Нет, не так: я просто впустила его в себя, позволив раствориться во мне так же, как я желала раствориться в нем. Как дерево врастает корнями в землю, я ждала, что это наваждение прорастет в моем измученном годами одиночества разуме. Нет, и не может быть ничего радостнее, нежели осознавать, что совершаешь то, чего хочешь, тогда, когда сама судьба подталкивает тебя к этому.
Когда я открыла глаза, он уже спал, все так же уткнувшись носом в мою шею, крепко сжимая ладонь, оказавшуюся такой маленькой в его широкой жилистой пятерне. Мне совсем не хотелось поворачиваться, хоть так я и не могла увидеть его лица, но это было и не нужно: я чувствовала кожей, что губы его сложились в умиротворенную и теплую улыбку, длинные ресницы чуть дрожат, пока ему что-то снится, а щеки горят каким-то детским румянцем.
Поверхность, всегда казавшаяся мне опасным чудищем, подарила мне то спокойствие и чувство защищенности, какого я никогда не смогла бы найти ни в одной, самой глубокой пещере самарских подземелий. Эти чувства рождались не там, не в стенах и не за тяжелыми дверьми, а в объятиях того, кто сам нуждается в моей защите. Алеша – такой уязвимый и в то же время могучий.
- Спящая красавица, если ты ждешь принца, то они повымерли!
Звук голоса был глухим, но вполне отчетливым и громким. Я уже успела так уютно устроиться в шкурах, что желания шевелиться не возникало абсолютно никакого, скорее напротив: хотелось и дальше, вот так, свернувшись калачиком, наслаждаться уютом и… его, как раз, рядом и не оказалось. Это его голос пробился сквозь толщею невнятных видений, заставляя подниматься и куда-то идти.
- Солнце скоро сядет. Идти в сумерках разумнее всего: дневные твари уже спят, ночные твари еще спят. Поедим и в путь. Нечего прохлаждаться в казенных апартаментах.
Все тело отчаянно сопротивлялось «всплытию» из уютного горячего плена в ледяной подвал, но пришлось переломить леность и негу об коленку и вытащить себя вовне. Там было совсем уж безрадостно, если бы не Алеша, стоявший прямо надо мной, собранный и полностью экипированный.
- Твое старое тряпье я выкинул. Ходить в таком по поверхности просто опасно. Когда не было вариантов, еще куда ни шло, но теперь, когда у тебя объявился такой благодетель, лучше раскулачить его по полной программе. Зверье непременно пошло бы за нами следом, от твоих шмоток так и разило подземкой. Это чистое, - он указал на свежую одежду и комбез, такой же, какой был на нем самом, - Одуванчик сам велел выдать. К чему бы это? Чем ты вчера его так умилостивила? - тут он сделал губами такой омерзительный жест, что даже к горлу подкатило.
Одуванчика за столом не оказалось. Выяснилось, что он куда-то ушел еще вчера, практически сразу после моего визита, а люди за столом периодически перешептывались, бросая на меня короткие взгляды, которые при малейшем намеке на то, что я зацепила их краем глаза, растворялись, как по волшебству. Никто не говорил вслух, но уловить некоторые обрывки разговоров мне все же удавалось – годы в кромешной тьме развили слух, пусть не до совершенства, но все же давали значительное преимущество. Да и особо прислушиваться к этим толкам не было никакого резона, все они, в конечном счете, сводились к тому тезису, что я новая самка вожака и некая Лиза может закатать губу в стационарное состояние.
Настало время выходить. Теперь мне это было совсем не страшно, даже напротив, я с нетерпением ждала возможности скорее увидеть… не знаю что… мертвый город, голую землю, лишенную каких-либо признаков жизни, блеклую луну, которая теперь ничего на самом деле не освещает, труп города, скелеты улиц… МИР! Тот, который раньше был сокрыт от моих глаз. Некогда пышный и яркий.
Даже в нашем загазованно-пыльном микрорайоне было столько радости, столько цвета, и он никуда не ушел – он просто чуть выцвел, но он все еще цветной, все еще способный удивлять.
Отец ненавидел наши серые будни: он только по должности был чертежником каких-то скучных деталей, а на деле, он был самый настоящий художник. И его удручали одинаково бесцветные реалии Юнгородка. Он всей душой мечтал вырваться отсюда. Иногда мне даже становилось радостно за него, что ему, все же, не пришлось ютиться в вечных бетонных ночах: это свело бы его с ума, чуткого, ранимого, художника.
У выхода нас уже ждал Нунцев. Я запомнила по фамилии, потому как даже не представляла себе, кто бы это мог быть, встреча с ним мало что изменила в моем представлении о провожатом: не было видно ни его лица (оно скрывалось под плотной маской массивного респиратора), ни тела, выглядевшего гротескно в мешковатом костюме химзащиты.
- Если не будете волочиться как мешки с дерьмом, то доберемся до места за полчаса. Полчаса, максимум, на то, чтобы обыскать поликлинику, если, конечно, ты не набрехал, и там что-то на самом деле осталось. Потом, так же, полчаса на возвращение. Все делаем быстро, если телке приспичит поныть, поссать и поплакать, то она легко может снять противогаз и валить, - Нунцев приблизился ко мне вплотную, - я не Одуванчик. Имел я в виду всю эту твою бабью ересь.
Эти слова развеяли все сомнения. Хилые зачислили меня в любовницы к Егору. Тем лучше, мне сейчас это даже на руку.
Шли мы действительно быстро. Я толком не успевала посмотреть по сторонам. Все было таким знакомым, таким предельно близким, но уже не казалось своим. Ребенком я была уверена, что это мой дом, он принадлежит мне ровно настолько же, насколько я принадлежу ему. Теперь иначе. То был вовсе не дом, а просто декорации дома, и были они мне настолько же чужими, насколько я не могла быть им своей. Вот так. Не покидая ни на секунду своего Юнгородка, я оказалась оторванной от него на веки. Так и не собравшись уехать куда бы то ни было с отцом, я стала узницей места, которое перестало быть местом моего обитания, не отпуская, тем не менее, от себя.
Мое мотание головой туда-сюда, по сути ничего группе не давало: не имея навыков охотника или сталкера, которыми обладали Нунцев и Лев, я была для них не более, чем неприятным дополнением к и без того малопривлекательной прогулке вдоль по Заводскому шоссе. Закатное солнце скудно освещало раскуроченные проемы бывших магазинов, по два в каждом доме, лишившиеся своих некогда массивных стальных дверей, напоминавших мне в детстве огромные железные почтовые конверты. Мы миновали последнюю из магазинных арок, где раньше была кулинария, в которой время замерло, казалось, навечно еще «при жизни». Там и тогда все было, как говорила мама, советским: все те же продавщицы в белых колпаках с массивными золотыми кольцами на толстых пальцах, оканчивающихся красными ногтями с облупившимся на краях лаком, все те же пирожки, беляши, торты с бледным сливочным кремом и пельмени со вкусом рыбы. Несмотря на то, что есть эти яства было почти невозможно, родители, бывало, устраивали целые советские ужины, уплетая несъедобные «дары совка», и, каждый раз, пересказывая байки о некогда функционировавшем фонтане с львиными головами напротив дома культуры «МИР» и ромашках под окнами нашего дома. Последние дети той эпохи, они тосковали о своем «некапиталистическом» детстве.
- Слышал? – громким шепотом разорвал тишину Лев.
- Что? – отозвался Нунцев. – Я ничего не слышал.
- Сзади, пойду проверю, - Лев двинул было назад, но дорогу ему преградила рука Нунцева.
- Я сам.
Нунцев, по словам Егора, был знаком со Львом, но по всему было видно, что знакомство это было не из приятных, наш провожатый явно не доверял старому знакомому. Охотник сделал несколько шагов и облокотился спиной о стену, готовясь нырнуть за угол и открыть огонь из своего автомата, резко развернулся и обмяк. Сначала подкосились ноги, словно бы из них кто-то вынут все кости, а потом рухнуло на землю все тело охотника. Я обернулась ко Льву, в его руке все еще дымился пистолет, а тот уже отвинчивал с него глушитель.
Он убил своего товарища, нашего провожатого. Выстрелил в спину, нарочно заставив того поверить в несуществующую опасность, только ради того, чтобы отвлечь и…в спину, без слов, без эмоций. Никакой фальши.
Я, оцепенелая, смотрела на него. хладнокровного убийцу, которому по дикой дурости доверила свою жизнь и себя саму, который…
- Сними с него замзащиту, и автомат забери, - командовал он, - да поживее ты. Чего встала то? Скоро зверье на запах крови набежит. Твою мать, клуша!
Лев в два шага преодолел внушительное расстояние, отделявшее его от трупа Нунцева, и начал стягивать с того автомат и одежду.
- Помоги, - сказал он, словно ему несподручно было завязывать шнурки, а не раздевать труп, только что организованный им самим, - я так до утра могу карячиться, пока ты ему глазки строишь.
- Я не буду. Я в этом не участвую. А ты…ты…убийца, - выдавила я, бросая презрительный взгляд на Льва.
От этих слов он просто рассвирепел, бросил на землю автомат, который еще мгновение назад так аккуратно вытаскивал из-под тела, забыв про свое занятие, он кинулся на меня и схватил за грудки.
- Ты начинаешь мне надоедать, - рычал он мне в лицо, - послушай меня, принцесса из замка из слоновой кости. Этот человек никакой не охотник. Он наемник из Аэрокоса. Твой ненаглядный Одуванчик сдал нас с потрохами городским, а может и того хуже аэрокосовским. Они нас не просто так нашли. Нельзя просто найти человека на станции «Юнгородок», его там можно только выследить. И детские воспоминания никак не входили в его планы. Он думал, что я нихрена не помню, а я помню эту гниду как облупленного. Он сдал меня тогда, сдал бы и теперь. Это дикий мир! Тут выживает сильнейший! Альфа выживает, бета – дохнут, а я дохнуть не намерен! Я глотки буду грызть до тех пор, пока сердце бьется. А теперь давай-ка, стягивай с него химзу, да поживее. Нам ее еще закопать надо.
- Что? Что ты несешь? Какой Аэрокос? Какие наемники? Ты спятил?
-Может и так, но сдаваться я не намерен.
- Егор так не поступил бы со мной.
- С тобой, может быть. Но я не ты. Я ему без надобности. Может в его уговоре значилось твое возвращение к Хилым, а может, они тебя и не обсуждали, а может им просто плевать, и они попросту пристрелят тебя, как лишний груз, но…
- …Но, кем они ни были. Если они нас ждали, то теперь им известно куда мы идем.
- Нет. Они уверены, что мы пойдем вдоль Заводского, к поликлинике, а мы пойдем к Крысам.
-Это просто миф! Я знаю все ходы в метро! Крысы не существуют! – распалялась я, стягивая комбез с трупа Нунцева.
- Значит не все.
- Если бы проход на Крылья Советов был, то я бы нашла его.
- А если его нет?
Этот вопрос одновременно поставил меня в тупик и вызвал волну негодования.
- Кто же будет строить станцию и не строить к ней тоннелей?
Ответа не последовало. Лев продолжал пыхтеть, вертя обмякшее тело Нунцева из стороны в сторону, чтобы оголить его поскорее.
Я уже вся облилась потом к тому моменту, когда нам, наконец, удалось завершить эту непростую работу. Однако каково было мое удивление, когда оказалось, что прошло минут пять, не более.
- Складывай поплотнее. Закопаем во дворе. – кинул Лев, копошась по карманам убитого.
- А его самого? – робко поинтересовалась я.
- Он тут останется. Приманивать местную фауну. Пока зверье будет биться за трапезу, мы сможем выиграть немного времени.
Лев перевернул тело так, что я смогла хорошо разглядеть внешность поверженного моим спутником врага. На вид ему было лет сорок, может даже меньше, но он совсем не выглядел старым, а напротив, каким-то статным. Последние лучи холодного весеннего солнца, словно поглаживали его лицо, черты которого были такими мягкими, что хотелось вглядываться в них. В уголках больших карих глаз, сейчас широко распахнутых, но не остекленевших, а скорее, умиротворенных, складывались глубокие лучики морщинок. Вот сейчас, ему, мертвому хотелось верить как никогда и никому, хотелось сопереживать и восторженно внимать его словам, которых уже точно от него не дождаться. Странно, когда он был живым, не вызывал у меня никаких эмоций, кроме, разве что брезгливой неприязни, не пойми откуда взявшейся, а теперь…
Лев порылся во внутреннем кармане Нунцева и извлек оттуда какие-то бумаги, бегло просмотрев их, он кинул листки на землю, словно это был обычный мусор, и продолжил обыск. Я аккуратно, чтобы он не заметил, подняла бумаги и сунула их в карман своего рюкзака, а потом заметила. На безымянном пальце левой руки блестело тонкое колечко, и мне стало еще горестнее смотреть на этого человека, и без того измученного судьбой. Когда отец умер, мама тоже стала носить свое обручальное кольцо на левой руке.
- Все. Хватай шмотье и газу. Нам тут надолго теперь задерживаться не стоит, - прикрикнул на меня Лев, видимо успевший найти искомое и теперь не желающий взирать на плоды своих рук.
Я, было, замешкалась, но он сам поднял меня за локоть и сунул в руки автомат Нунцева.
-Я все не унесу.
- Я возьму, - отрезал Лев, схватил в одну руку рюкзак Нунцева, а в другую его комбез, - двигай, двигай. Сейчас через двор, - сообщил он мне уже на бегу, потом через детсад к трамвайному кольцу, а там уж и Крысы недалеко.
Чем быстрее мы шли, тем паршивее становилось на душе. Все больше росло презрение ко Льву, убившему человека и бросившему труп на съедение диким зверям, чтобы отвлечь их внимание, и к себе, не помешавшей ему. Мне пришлось покорно, беспрекословно продолжить следовать за убийцей в экспедиции, которая теперь уже теряла всякий смысл. Вдруг позади раздался жуткий вой, за ним последовало гадкое утробное рычание, звуки доносились как раз оттуда, где мы бросили Нунцева, который, даже будь он наемником, не заслужил такой участи. Я рефлекторно обернулась на звук, но в сгустившейся темноте уже было не разглядеть происходившего в дальнем конце двора. Зато моему взору явилась дивная картина, зрелище не сравнимое ни с тем, что мне доводилось видеть в метро ПОСЛЕ, ни даже с тем, что ДО.
Большое дерево, что некогда гордо раскинув ветви, царственно возвышалось посреди большого двора, загороженное от всех ветров коробкой девятиэтажек, которое застало и мое детство и детство моих родителей и даже детство самого микрорайона, ныне выглядело не иначе как в сказке. Три мощных ствола, проросшие из единого корня, те самые, на ветвях которых мы с друзьями устраивали качели из канатов и автомобильных шин, сейчас смотрелись хрупкими и невесомыми, словно хрустальными. Но очевидно было, что видимость эта обманчива, иначе бы дереву было не устоять. На раскидистых ветвях, колышимые ветром, позвякивали листочки, создавая своим перезвоном удивительную, ни на что не похожую мелодию, звук которой убаюкивал, ласкал, влюблял в себя. Лунное сияние, запутываясь в переплетении прозрачных веток, играло и переливалось так, словно вода переливается из кувшина в кувшин, рождая в союзе в исполинской статуэткой магнетические миражи, непередаваемую ни одним из существующих слов игру света, превращая дерево в неземной маяк. Все эти отблески, звуки создавали ощущение, словно дерево жило новой, непохожей на прежнюю жизнью, и разговаривало со мной…только со мной…я заворожено смотрела на него, любуясь, дивясь прекрасному созданию. Свет от него, нет, из него, исходил такой мягкий, теплый, что даже сама луна не смогла бы соперничать с ним.
-Ты чего? – резко развернул меня Лев.
Почему-то он выглядел иначе, нежели раньше, так, как если бы ему прибавили красок.
-Дерево…-промямлила я и сразу поняла, что не так.
Из моего рта выходил теплый пар, такого раньше не было, потому что я была в противогазе, а теперь противной липкой резины на моем лице не было.
-Я не понимаю. Ты поднялась сюда, чтобы свести счеты с жизнью? Решила повеситься на этом самом дереве без противогаза, чтоб поромантичнее? Так давай я тебя просто пристрелю, чтоб не мучилась, - чуть не срываясь на крик, отчитывал меня сталкер.
-Дерево…оно со мной говорило…
-Это дерево. Они в и лучшие-то времена разговорчивостью не отличались, а теперь и подавно. Пойдем.
-Почему оно прозрачное?
-Пойдешь - расскажу.
Я кивнула и отправилась за Львом.
- Рассказывают, что тут раньше было полно деревьев.
-Да, точно, я помню. Тут тополя росли, от них вечно пух летел.
-Ты будешь слушать или трындеть? – цыкнул Лев, перешагивая через высокий, чудом сохранившийся поребрик, - когда наступила зима, та самая Великая Зима, все деревья не просто повымерли, пропали, словно в землю вросли. А это,- он указал пальцем назад, где стоял мой «хрустальный маяк», - проледенело.
- Сказки какие-то. И кто тебе вообще такую чушь сказал?- фыркнула я недовольно.
- А вот они и сказали.
Лев остановился. Прямо перед ним стояла маленькая девочка, лет семи, не больше. Я, заглядевшись на дерево, и не заметила ее сразу, и наткнулась, повалив с ног, но спохватившись, нагнулась, чтобы помочь ей подняться. Однако той вовсе не требовалась моя помощь. Девочка, молча, поднялась с земли, даже не взглянув на меня. Я так и стояла, глупо согнувшись и уставившись на маленькое худощавое личико.
Высоко над нами, небо, густо затянутое пеленой облаков, обнажило луну, высвободив для нее маленький просвет. Та одарила холодным светом дерево, осветившее темный двор, и я увидела нечто, повергшее меня в исступление. На лбу у девчушки были три свежих ожога: маленькие круглешки, образующие пирамидку. Я тотчас отпряла.
Девочка совершенно спокойно, вовсе и не замечая происходившего вокруг и с ней самой, смотрела куда-то вдаль, как будто сквозь Льва, загородившего ей обзор. Луна вновь скрылась и видны были только неверные тени, однако, то, что тени эти были совершенно недвижны, хотя и вполне осязаемы, настораживало даже больше, чем утробные звуки, доносившиеся из дальнего конца двора.
Я чуть дернула Льва за рукав, чтобы привлечь к себе его внимание.
- Кто это?
-Пацифистка. – коротко ответил Лев, как будто я должна была знать, что это значит.
-Она как я? – осторожно поинтересовалась я, полагая, что такой вопрос сможет мне хоть что-то разъяснить.
-И нет, и да. Если ты имеешь ввиду, мутант ли она, то да. Вне всяких сомнений девчушка – мутант. Если тебе интересно имеет ли она ту же мутацию, то нет, у вас у всех разное. Видовые мутации встречаются только у зверей, и то их нельзя назвать видовыми, скорее групповые, мало еще времени прошло, чтобы целый вид сформировать. А вообще, она совсем другая. Ты – дура, она – пацифистка.
Стоило ли Льву еще совсем недавно выигрывать время за счет жизни человека, чтобы теперь так бездарно тратить его, читая мне лекции и разглядывая какую-то малявку? Его отношение начинало меня бесить.
Я нагнулась, чтобы повнимательнее всмотреться в лицо девочки. Может оно сможет дать мне ответ на вопрос: «что же значит загадочное слово «Пацифистка»?»
Луна снова просияла на небе, вновь освещая при помощи дерева двор. И я во второй раз оторопела: девочка была слепая! Мутные белки закатившихся глаз не оставляли никаких сомнений. Вот почему она не обращала на нас совершенно никакого внимания, вот почему наткнулась на меня. Но кому, зачем понадобилось так издеваться над слепым ребенком и выжигать круги у нее на лбу?
- Наконец, ты привел ее. – прожурчал звонкий детский голосок.
Он то и дело подталкивал меня вперед. От его легких тычков между лопаток было совсем не больно, больно было от другого – от предательства, вкус которого оказался вовсе не горьким, как принято говорить. Для меня предательство оказалось солено-сладким, вкус крови был у него. От обиды я непрестанно покусывала нижнюю губу, из которой тихонько по языку сочилась кровь.
Слепая обитательница разоренного пустыря, коим, по сути и являлся нынче не только этот район, но и весь город, а возможно и весь мир, спокойно ступала вперед, легко обходя все препятствия, что то и дело возникали у нее на пути. Я вовсе и не смотрела на нее, только чувствовала присутствие, движение маленького тела прямо перед моими ногами. Окружающий мир стал мне безынтересен: звуки звериного пиршества больше не пугали, случайные блики не привлекали к себе никакого внимания. Все встало на свои места: Верхний мир оказался тем жестоким местом, каким я его всегда и представляла себе, люди вокруг, начиная Львом, заканчивая Одуванчиком и этой, казалось бы, очаровательной девчушкой были врагами. Жестокость сквозила из всех щелей, ею пах отравленный радиацией воздух, который я продолжала втягивать свободно, без респиратора, жестокость сочилась из труб, стелилась туманом по земле, отражалась в хрустале старого дерева.
Сталкер именно для этого и выиграл время, чтобы встретиться с этой пацифисткой. Люди пропадали со станции то и дело, теперь понятно, куда они девались: их не утащили и не растерзали крысы, они не заблудились в неведомом тоннеле, встретившись с одним их солдатиков, их забрал Сталкер Лев и отдал секте пацифистов. На какие такие блага променял он человеческие жизни? Теперь понятно, за что он убил Кирилла: тот, видимо, прознал о том, с кем его напарник водил дружбу и чего эта дружба стоила.
Вдруг в голове мелькнула дикая мысль, заставившая поджилки задрожать, собраться и предпринять то, чего я и сама от себя не ожидала.
Моя мать. Моя родная мать – единственный родной человек, что оставался у меня в жизни. Она вовсе не ушла, не бросила меня – она пала жертвой эгоистичной жажды наживы убийцы и негодяя, ведшего меня как агнца на заклание. Но он совершил одну невероятную оплошность: только идиот мог сам вложить в руки своей жертвы оружие.
Автомат, мотавшийся до этого бесполезным уродливым костылем, из которого торчали какие-то неровные жестянки, то и дело больно упиравшийся в плечо и бивший по коленям, мешавший идти, оказался той самой спасительной соломинкой, которая, как раз, и должна была вытащить меня из смертоносного омута.
Я вскинула автомат и нажала на спусковой крючок. Ствол выдал короткую мощную очередь, полоснувшую по ближней к нам стене дома, в котором некогда находилась, по злой иронии, местная поликлиника. Автомат же с дикой отдачей двинул меня в плечо, от чего меня отшвырнуло метра на два назад. Я не удержалась на ногах и рухнула на землю и на долю секунды потеряла сознание.
Когда эхо от выстрелов стихло, и ко мне начал возвращаться рассудок, мир вокруг переменился. Звериный рык до этого тихий, теперь приближался с пугающей скоростью, тон Льва до этого всегда спокойный и немного надменный, сорвался на озлобленный и тревожный.
- Тебе самой сдохнуть мало? Ты решила и нас с собой прихватить?
Он схватил в охапку меня и девочку и бросился бежать. В несколько прыжков, но, явно, не без труда преодолев маленький дворик, отгороженный от основного поликлиникой, он метнулся к воротам бывшего детского сада, вбежал в него и швырнул нас со слепой на землю. Едва он захлопнул за собой кованую створку ворот, как в нее с размаху влетела здоровая морда, не похожая ни на собачью, ни на чью бы то ни было вообще. Хотя очертания ее были неотчетливы в сгустившейся темноте, было очевидно, что эта тварь не имеет ничего общего с прежними обитателями здешних окраин.
- Ты забыла мозги положить на место, когда мы уходили из метро? Что ты творишь? Только и делаешь, что подставляешь меня! – орал разъяренный сталкер так, что умудрялся перекрикивать рев, доносившийся из-за ограды.
- Если уж ты уготовил мне такую роль, то я предпочла забрать тебя на тот свет со мной! Ты не человек – ты монстр! – я не крикнула, меня просто стошнило этими словами.
Присутствие этого нелюдя рядом со мной отравляло меня больше, чем радиация, чем водка выпитая накануне, чем грязные крысы и мох, которыми мне приходилось питаться на протяжении всех безумных забетонированных лет.
Девочка тем временем отползла от забора и прижалась к бетонному бегемоту, чье изваяние приветственно встречало посетителей распахнутой пастью, еще тогда, когда сюда ходили каждое утро ребятишки с родителями, не опасаясь сгинуть. Девочка впервые повела себя как нормальный ребенок, это сбило меня столку. Мне неожиданно стало искренне жаль ее, больше того, я за нее испугалась. Я бы отдала сейчас что угодно лишь бы чудища ушли, оставив нас и, особенно, ее в покое.
Словно почувствовав мое желание, звери за воротами стихли и стали разбредаться по своим норам.
- Они тут обычно не ходят, - сменил сталкер гнев на милость, потом немного помолчал и обратился ко мне, - что на тебя нашло?
Я, все еще вне себя от гнева, резко поднялась на ноги и огляделась в поисках оружия. Мой автомат валялся прямо за воротами.
-Хватит с тебя на сегодня стрельбы. Сама чуть не убилась и нас заодно, - остановил меня, преградив рукой дорогу сталкер.
- Я не понимаю. Тебе, лично, какая разница: умру я, застрелившись из этого "костыля" или от руки этих сектантов, которым ты меня отдал? Или тебе тогда не заплатят? Я им живая нужна? Что они намерены со мной делать? Это из-за них ты убил Кирилла?
- Прекрати этот словесный понос, - отозвалась девочка, - ты пойдешь со мной.
- А я? – вмешался сталкер.
- А ты будешь ждать. Тебе нельзя. Матерь ждет ее.
Сталкер понуро согласился, еле пересилив себя. Выбора у меня, похоже, не было, и вновь последовала за незрячей незнакомкой, которая уверенно вела меня в здание бывшего детского сада.
Внутри было довольно светло: холл освещался сотнями свечей. Мне понадобилось время, чтобы дать глазам привыкнуть, но движение не могло остановиться ни на миг. Девочка продолжала следовать своим курсом, ведя меня за собой. Она поднялась по лесенке с низенькими, предназначенными специально для детей ступеньками и вошла в одну из комнат, где окруженная несколькими детьми, тоже незрячими, судя по широко распахнутым абсолютно белым глазам, сидела странного вида женщина с ветвистыми рогами на голове. На лбах детей были те же отметины, что и у моей провожатой, а на мертвецки бледном лбу женщины виднелась свежевырезанная рана, отметина в виде руны Альгиз, заключенной в круг.
- Матерь. Человек из-под земли привел огненную деву в уплату долга.
- Скажи ему, что он свободен от долга. Ступай.
Дети начали вставать со своих мест и расходиться. Все они выглядели по-разному: у кого-то был хвост, у кого-то лишь один глаз, иного жизнь на поверхности «наградила» сизой шерстью чуть не по всему телу. Удивительные, разные, уникальные каждый по своему, как и говорил Лев. «Уродцы», - родилось где-то в подсознании неприятное слово, когда я, насторожившись, отшатнулась от одного из них. Вот, что чувствовали, о чем думали жители Кировской всякий раз, стоило мне появиться у их жилищ: «Уйти, отвязаться от этого уродца».
Когда комната опустела и воцарилась тишина, женщина, которую называли «Матерь», поманила меня к себе рукой и указала на место возле себя, где раньше сидел один из ребят.
Она так внимательно смотрела на меня, что мне становилось дурно от ее тяжелого изучающего взгляда. Мне казалось, что я для нее вовсе не человек, а брошюра с мелко написанным текстом, который она силится разглядеть. Вопреки моему первому предположению о ней, Матерь была зрячая, и даже, больше того, казалось, она видит куда больше чем я, чем кто бы то ни было вообще.
- Как тебя зовут? – наконец, нарушила она напряженную тишину, стоявшую между нами последние минуты.
- Разве это важно? – я ее уже не боялась. Мне надоело бояться, переживать или удивляться чему-либо, тем более, что, судя по всему, оставалось мне уже немного и смысл стирался, как-то, сам собою.
- У тебя, я полагаю, сложилось неверное представление о происходящем. – спокойным вкрадчивым голосом отвечала она.
- Я слышала про сектантов, подобных вам, они приносят людей в жертву. Я одного только понять не могу. Почему про вас никто не говорит? Ни на станции, ни охотники, ни сталкеры.
Она как будто и не слышала моего вопроса, только чуть заметно улыбнулась и продолжила:
-Жертва… Да, она потребуется, и именно от тебя. Ты смышленее прежних, разве что Лилит сразу поняла, что ей придется идти на некоторые жертвы для исполнения своей роли.
Она говорила загадками. Никакой Лилит на станции не было, отродясь. Живет, конечно, одна тетка Лиля, но чтобы у нее была роль или она была жертвой – это вряд ли.
-Она была особенная: самая первая, - пояснила Матерь, - Так ты не назвалась.
- Ира. Не Ирина. Ира. Но меня чаще зовут ведьмой.
- В самом деле? Уже?
-Уже? Я не понимаю. Кто такая эта Лилит? И кто ты такая?
Матерь несколько переменилась в лице, неявно. Иной мог бы и не заметить, но мне это было очевидно: глаза выдавали ее, в них пылала тихая ярость, густо намешанная с негодованием. Матери понадобилось несколько секунд, чтобы вновь вернуть себе то, казалось, незыблемое спокойствие, каким она меня встретила.
- Пожалуй, стоит вернуться к самому началу, - она тяжело вздохнула, - Матерь Мира, так называют меня теперь и много раньше звали. Пацифисты – мои дети, не родные. Родных детей у меня быть не может, потому что я должна быть матерью всем и любить всех равно. Мы стремимся к миру.
- Да. И ты так их любишь, что уродуешь их.
-Ты во всем поспешила. И сделала неверные выводы.
Когда началась Великая Зима, солнце скрылось, и люди стали терять зрение; когда дым рассеялся, солнце стало таким ярким и безжалостным, что они и вовсе ослепли. Мне было жаль их и я открыла их Аджна, чтобы они видели. Аджна-третий глаз из трех ок: одно око, чтобы видеть запахи, второе – чтобы слышать цвета и третье – чтобы обонять звуки.
- А по-нормальному сделать было нельзя? – поинтересовалась я. Странная женщина явно была не в себе.
- А ты знаешь, что такое норма?
-Норма, это когда как у всех.
- Тогда вряд ли этим детям норма подошла бы. Как и тебе, впрочем. Но, мы отвлеклись.
Мир шаток, равновесие в нем почти недостижимо и лишь вечный покой может принести его. Но вечный покой принесет и вечное ничто. Балансировать между вечным ничто и жизнью, полной движения - моя работа.
- Тогда зачем нужны все остальные?
- Чтобы движение было. Привести мир в движение может только разум, так поспешно отданный в распоряжение людям, охваченным противоречиями. Вы можете созидать лишь тогда, когда ничего нет, а чтобы ничего не было, вам надо все разрушить. Созидание без разрушения неведомо вам. Я учу миру и непротивлению. Ни я ни кто-либо из моих учеников не способен на насилие.
- Тогда я точно ничего не понимаю.
-Всегда есть тот, кто находит в этом слабость, и этот кто-то желает с помощью насилия овладеть нами. Даже сейчас, когда извечная жажда одного поработить других привела к краху, из которого вам только предстоит построить новый мир, нашелся тот, кто счел своим долгом уничтожить ростки мира и окончательно обрушить на ваши головы эру насилия.
-Что, конечно же, тебя не устраивает, потому что мы не сможем, как белки в колесе крутить колеса твоего, так называемого, равновесия. Знаешь что? Мне надоело слушать эти твои бредни. Давай уже, зови своих светонюхачей, распластайте меня тут на бегемотике, принесите меня в жертву этому вашему пацифику и сделаем друг другу ручкой. С меня хватит.
-Ты зря иронизируешь. От тебя действительно требуется жертва, но вовсе не такая. В жертву новому миру без насилия ты принесешь свою душу. Ты должна стать мечом карающим зло.
Я буквально не знала, что на это сказать. Мне приходилось в жизни слышать странные истории, очень странные истории и совсем странные истории, пережить конец света и стать мутантом. Но все меркло в сравнении с тем, что говорила Матерь.
- А зачем…- мне было трудно находить слова, - зачем я стану это делать? Я уже живу в мире насилия. Для меня ничего не изменится.
- Многим из вас нужна была награда. Что ж. наградой тебе станет свобода.
-Свобода? – переспросила я.
-Свобода, - согласилась Матерь, - служение высшей цели освободит тебя от твоего недуга. Но, только поняв, в чем суть твоей миты, ты осознаешь, почему выбор пал на тебя, что ты должна делать и как избавишься ты от бремени своего.
- А я думала, что ты меня отпустишь.
- Если ты об этой свободе, то ты вольна уйти прямо сейчас. Но были на свете два мудреца, звали их Иваси, они говорили, что лучше быть нужным, чем свободным.
Ее слова заставляли задуматься, но вместе с тем не давали никаких ответов. Только вопросы. Она рассказала мне столько всего, а в голове у меня были лишь вопросы.
-А кто такая эта Лилит? Я ее не знаю.
- Она была первая. Самая первая. Она поддерживала равновесие, еще когда людей на земле было лишь двое и одному из них решилось, что он достоин власти а она лишь подчинения. Тогда я сказала ей: «опровергни». И она возмутилась против его власти, за что была проклята его Богом и стала зваться первой ведьмой.
- Значит, были и другие?
- Была Моргана. Моргана Ле Фей. Сила ее была велика и могла она даже исцелять. Но Утер Пентрагон побоялся ее и заключил под семь замков. Утер нещадно истреблял подобных ей, чтобы расширить границы своих владений и насадить повсюду тот порядок, который он считал совершенным. Он объявил Моргану ведьмой, но та победила его и до конца своей жизни боролась с его сыном Артуром. Была еще Жанна. Орлеанская дева.
- Та которая сражалась с англичанами, а ее потом сожгли?
-Как ведьму. Алексею было несложно тебя найти. Вас всегда зовут одинаково.
-А он-то тут причем? – взорвалась я, негодуя.
- Он отведет тебя к твоей судьбе. У него своя роль, и роль эта важна как никогда. Но он этого знать не должен, как не должен он видеть и меня. Он хороший человек и не желает никому зла, цели его благие, а потому ты будешь верить ему и следовать за ним. От него теперь зависит все.
- Ты Матерь Мира. Нам со Львом надо всех спасти. И чуть ли не вся судьба человечества теперь, вроде как зависит от нас. Не многовато ли для провинциального города и двух, весьма посредственных его обитателей?.. Если только не… - страшная мысль закралась ко мне в голову, такая, что я никак не могла ее озвучить, - …мы ведь не одни?
- Люди всегда задаются этим вопросом. Его поиск – один из тех моторчиков, который приводит вас в движение. Как и тот вопрос, который уже давно вертится у тебя на языке. Ответа на него ты тоже не получишь сегодня, тебе предстоит найти его самой. Иногда поиски цели – это и есть цель. А Он ждет тебя внизу.
Матерь не попрощалась со мной, но я поняла, что это конец разговора. Я поднялась и вышла из ее обители, спустилась по маленькой лестнице в холл, через который вошла и увидела то, чего не заметила в самом начале: на двери висели две картины без рам, приколоченные обычными гвоздями, скорее всего это были репродукции. На обеих были изображены женщины. Лица одной видно не было, зато вокруг нее вились синие круги, которые напомнили мне свечение, какое исходило от большого хрустального дерева. Лицо второй было улыбчивым и умиротворенным, она держала в руках белое полотно, на котором были изображены те самые три точки, какие носили на своих лбах маленькие пацифисты, и заключены были эти точки в круг. Подпись под картиной гласила «Николай Рерих. Мадонна Орифламма (Мадонна Червоннопламенная)» под синей женщиной тоже была подпись «Николай Рерих. Матерь Мира».
Бледные отблески еще совсем юного рассветного сияния уже чуть заметно касались тонких «селедок» прозрачных весенних облаков.
Плевать, что воздух заражен, - зараза к заразе не липнет. Зато дышится так легко: свежо и морозно. Спасибо радиации за наше счастливое детство, за то, что машины уже не елозят по загаженным выхлопными газами улицам. Даже не верится, что тут нельзя жить, все вокруг выглядит таким чистым, странно.
Под навесом бывшей детской беседки, «приросшей» к высокому кирпичному забору, свернувшись калачиком, спасаясь, таким образом, от холода, ютился Лев. Казалось, такого его можно взять и уместить в ладонях. Кто же ты такой Алексей Левин? Почему мне то хочется ненавидеть до тошноты, до рвоты, то хочется заключить в свои объятия и укрыть от всех тягот и забот жизни?
Я присела рядом с ним. На сонное лицо сталкера упала длинная прядка непослушных волос, и я поправила ее, слегка коснувшись холодными пальцами его лба. Лев, нехотя, открыл глаза, стараясь разглядеть меня сквозь стремительно рассеивающуюся и уже почти невесомую пелену дремоты.
-Ты видела ее? – спросил он таким голосом, каким дети спрашивают у родителей о том, приходил ли Дед Мороз.
- Матерь? Видела. Мы с ней говорили.
- Какая она? Что она тебе сказала?
-Странноватая. И у нее рога, как у оленя, - начала я, но запнулась и спросила, - А ты разве не видел ее?
- Нет. Помню только ее руки. Она меня выхаживала, когда я сбежал от Хилых в прошлый раз. Мне нельзя на нее смотреть, потому что я не такой как они. – он кинул в сторону здания детсада.
- Пойдем. Расскажешь мне обо всем по-порядку, по дороге. Успеем до светлоты дойти до твоих Крысов?
Он ответил мне кивком, поднялся на ноги, опираясь рукой о стену, исписанную старыми кривыми граффити, не такими, которые радовали жителей бывшей Самары радугой цветов и изящными изгибами, нечитаемыми картинами, а обычными каракулями местных подростков. Нецензурные словечки, какие, если верить старой поговорке, и должны быть на заборах, признания в любви, поздравления с днем рождения и малопонятные фразочки, видимо, «вырванные» из текстов песен густо покрывали поверхность стены, лишь изредка пропуская между собой красную кирпичную кладку, отчего-то совсем не тронутую ни временем ни бомбардировкой, или как это там называется.
Вот сакраментальное «по новым данным разведки, мы воевали сами с собой. Б.Г.» - теперь как никогда актуально, Пашка всегда этим Бэгэ восхищался, говорил, что он самый мудрый человек на планете. Интересно, жив ли старый философ? А вот эту я помню. Ее написал лично мой брат: «Я объявляю свой город безядерной зоной!». Я «зависла» у этой надписи, не в силах оторвать взгляд.
- Засмотрелась? – лукаво поинтересовался Лев, - тут напротив еще такая про дом и двор есть. Пацифисты считают, что на Самару поэтому ядерные не полетели, а только всякая стратегическая шушера.
- Как не полетели? Я же помню: бомбили. И радиация.
- Радиация это понятно, она теперь по всей планете, надо думать. Не удивлюсь, если и в Антарктиде морские пауки повыползли из воды и строят там Четвертый Рим. Не исключено, что весь боезапас тогда цивилизованные сверхдержавы расстреляли, психи, - он снова был прежним: циничным и надменным скептиком.
- И из-за того, что мой брат написал на стене какую-то глупость?..-он не дал мне договорить, уводя за руку в сторону трамвайного кольца.
-Твой брат? То есть на дне кислотного озера сейчас разлагаются отстанки…осторожно, труба – голову не расшиби…и ты лично скинула в озерцо Пророка-спасителя?
-Кого?- ошарешенно возмутилась я.
-Ну, они тут верят, что тот, кто это написал, был пророком. Это защитило город.
-Да это из песни. Такие «пророчества» чуть не по всей России намалеваны. И ты тоже в это веришь?
- Я верю в другое: зачем на нас так расходовать полезный боезапас? Все стратегические объекты: заводы там и военные формирования, распродали и распропили еще, когда мы с тобой и не родились. У нас тут и уничтожать-то нечего.
Я все-таки заслушалась и не углядела канаву, споткнулась и чуть не угодила в глубокую грязную лужу, но Лев вовремя спохватился и поймал меня.
- Если ты будешь мух ловить, то я ничего говорить не буду. Скоро общаги начнутся, там надо ухо в остро держать.
-Нет – нет. Нам еще далеко до них. Расскажи дальше.
-Тогда под ноги смотри. Ну так вот. Видишь, где рельсы во все стороны торчат? – он указал на то место, где раньше трамваи выезжали с кольца на свои маршруты. Там действительно было какое-то железное месиво: рельсы, подобно короне, торчали на пару метров над глубокой воронкой. – Ты думаешь, что после ядерной бомбы тут будет такая вот ямка на сто метров? Да тут полгорода сметет к чертям. А город-то весь на месте. Почти не пострадал. С чего бы вдруг, как ты думаешь?
-Мне мама рассказывала, что тут когда еще ни города ни даже крепости не было, стоял скит какого-то монаха. Ну и он, то ли во время шторма, то ли просто так приютил какого-то Святителя Алексия. Ну и тот, ну, типа, заколдовал это место так, что если тут город построить то его ни захватить, ни разрушить нельзя. Поэтому и крепость ту потом именно на месте Самары сделали. И поэтому этого святого у нас особо как-то почитали. Интересно, а если б они знали, что это Пашка накалякал, его бы тоже святым объявили?
Лев замер и прислушался. Мы подошли к самой, казалось, узкой улочке на свете – дорожке между общежитиями, о которой даже по метро ходили дурные слухи. Место это ничем, вроде не отличалось от всех остальных: битые окна, обгоревшие фасады, натужная тишина и маленькие воронки, разбросанные то тут, то там. Вот, что настораживало: дома ничуть не пострадали от воздушных ударов, а дороги… Мало того, что они были, буквально, изъедены этими маленькими ямками, так еще и разлинованы вдоль и поперек кривыми белыми, красными и черными полосами.
-Идти строго по линии. Ни шагу с полосы, поняла? - прошипел Лев.
-А поче…
-Тсссс. Потом вопросы.
Широко расставив руки в стороны, сталкер мягко ступил на ближайшую к нам красную полосу и неспешно, стараясь соблюдать равновесие, двинулся в сторону завода «Прогресс», на котором раньше делали ракеты - не военные, а настоящие космические, как та, что до сих пор подпирает небо над станцией метро «Российская», служа напоминанием былого величия человека-покорителя космоса для одних, и неким «маяком» для других - чокнутых религиозных фанатиков.
Я последовала за ним, тихо идучи по жирной линии. В одном месте, уже почти на полпути к выходу с узкого проулка воронка располагалось впритык к линии, в этом месте Лев прошел буквально на цыпочках, стараясь сделать шаг шире и как можно меньше времени провести у края ямы. Когда я подошла к ней ближе, то не смогла удержаться от любопытства: ямка была в ширину не больше полуметра, идеально круглой формы, но при этом было отчетливо видно, что в глубину она весьма велика, я даже не могла прикинуть, на сколько она уходила в толщу земли. Я встала на четвереньки, чтобы лучше разглядеть странную расщелину: кромешная тьма и больше ничего. А ведь именно этих воронок опасались те, кто нарисовал все эти линии. Одно из ответвлений нашей полосы упиралось, как раз, в такую воронку и было перечеркнуто крестом. Но почему? Всматривание в черный круг так ничего и не дало, и я решила посветить туда фонариком, так это было интересно, но слабенький лучик, едва мог осветить всю глубину этой непомерно вытянутой «кишки». Когда я уже было отчаялась, что-либо разглядеть и практически убрала фонарик, внизу что-то словно мелькнуло, что-то блестящее.
-Что за?..-подумала я вслух и тут же получила смачную затрещину.
-Твою мать? От любопытства кошка сдохла! Не слышала? – прикрикнул на меня Лев и потащил скорее за руку наверх, с четверенек, но оступился и шагнул назад мимо полосы. Земля под ним тут же просела и повлекла его за собой вниз с немыслимой скоростью. Я так и не успев подняться, нависла над ним, вцепившись в руку, которую еще совсем недавно он подал мне, чтобы помочь подняться.
-Отпусти! Отпусти! – орал он, - не хватало нам обоим сгинуть в этом засосе!
-Лешка! Сейчас, сейчас вытащу – кричала ему я.
Меня пожирало чувство стыда, ведь именно мое нелепое поведение, привело нас к этой страшной ситуации. Я привлекла нечто, обитавшее в засосе, светом фонаря, и, стоило Льву оступиться, как оно, не медля ни секунды, принялось тащить сталкера в свое логово.
-Дура! Брось! Я знал, что ты меня погубишь, но себя-то хоть!..
-Не брошу! – крикнула я в ответ.
Больше он ничего не кричал. Его лицо исчезло из виду, еще доля секунды и я поняла, что сама лечу вниз.
Какая вонь. Сладковатый запах буквально врезался в мозги, пробивая дорогу через неприкрытые ноздри. Надо оторвать какую-нибудь тряпку от одежды и приложить к лицу, какая-никакая, а все ж таки маска. Я расстегнула комбез, чтобы оторвать кусок майки, но отвлеклась, на упавший на пол, сложенный вчетверо листок, тот, что Лев вынул из кармана Нунцева.
Сознание возвращалось ко мне неохотно, словно бы приходилось тащить его к себе за веревку. Что ж за вонь то?
Судя по всему, я находилась в метро. Выпуклые четырехугольные звезды, расползающиеся в стороны от колонн, удерживающих белый плоский потолок станции. Вниз по колоннам сползают лучи таких же уродливых звезд и своими острыми кончиками упираются в острые кончики лучей звезд, зеркально отражающих потолочные, но на теплом граните пола. Освещение было очень неплохим, довольно ярким для подземки, но скорее зеленоватым, отчего станция казалась какой-то зловещей. Удивительная станция была подозрительно похожа на те, что тянутся на много километров по известным мне туннелям, но отличалась от них разительно, потому как представляла собой обычную коробку из мрамора и гранита: ни лестниц, ни эскалаторов, ни лифтов – просто замурованное в земле (шум грунтовых вод не оставлял сомнений в том, что это именно подземелье) пространство.
Я подошла к краю платформы. Зеленоватая дымка чуть рассеялась и открыла моему взору то, что я надеялась увидеть, нот никак не ожидала. КРЫЛЬЯ СОВЕТОВ.
Знаменитая станция, которой нет. А потом еще одно, куда более шокирующее открытие, которое объясняло невообразимую вонь, царившую в этом роскошном склепе. «Шахта», по которой должны были ходить поезда, та самая, с рельсами, была на две трети заполнена водой, в которой отчетливо читались силуэты. В яму были скинуты трупы людей и животных, разных: нормальных, мутантов, больших, маленьких – всяких. Я почувствовала, как к горлу подкатил ком, и тут же метнулась к другому берегу платформы. Картина была аналогичной.
-Лееееев! Леееев! – слезы ручьями текли из глаз. Двадцать лет спокойной налаженной жизни упирались в несколько дней постоянного страха и беспорядка в голове, завершающихся в водяном склепе буквально в двух шагах от дома.
Они смотрели на меня распахнутыми, застывшими навеки глазами, подобно морякам, утянутым на дно мстительными русалками. Они молчали, но в их молчании было больше, чем я слышала за свою жизнь. Ничего не выражающие, одутловатые лица, покрытые тонким слоем мутной воды, не внушающие ни жуткого трепета, ни священной злобы, ни даже тупого отчаяния, тем не менее, заставляли погружаться в оцепенение, так же, как они когда-то погрузились в воды Крыльев.
Я рухнула на колени, согнулась и заломила руки за голову, ревя, как белуга.
-Леееев! – сквозь хрипоту простонала я.
-Заткнись. – разошелся эхом по залу знакомы голос. – твой ор мертвого подымет.
Он сидел и вертел в руках самокрутку,
- Я вообще полагал, что под асфальтом какая-то прожорливая живность обитает, - пояснил Лев.
-В засосе? Ты так это назвал? – нахмурилась я, мне как-то доводилось слышать это слово, но явно не в подобном контексте, - я думала, что засос это когда целуются, ну так, знаешь, по-серьезному.
Лев словно и не слышал. Иногда я говорю с ним, как со стеной. Он, как и стены, ничего не слышит и не отвечает, и такой же непробиваемый.
-Как я и думал. Ни ходов, ни людей, за исключением утопленников. Кто-то тащит их сюда, но просто бросает. Не ест. Зачем? – он подозвал меня к себе и принялся ковырять один из трупов, - на нем ни царапины. Умер от истощения, возможно утопился. Иван Алексеич его звали. Он с Безымянки был. Кирюха и не обернулся, когда его утаскивало.
-Не трогай, вдруг он…
-Мертвых боишься? Мертвых нечего бояться, бояться надо живых.
- Поэтому ты так спешишь перевести их в это столь безопасное состояние? – огрызнулась я припомнив Нунцева и Кирилла.
Лев, склонившийся на четвереньках над гниющим озером, мгновенно поднялся с колен и метнулся ко мне. Я думала, что он вот-вот ударит меня, это было заметно, но что-то его сдержало, вместо этого он принялся истошно орать прямо мне в лицо.
- Ах, маленькая бедная мисс «папа меня так любил, что умер»! Что ты вообще о жизни знаешь? Меня предки сдали в детдом. Поняла, да? Принесли какой-то бабе непонятной и сказали: «он нам не нужен»! Пока твоя мамочка и братишка обустраивали тебе уютное гнездышко, я боролся за жизнь, и я пришью любого, кто решит меня этой жизни лишить. Слишком дорого она мне досталась. Я – человек и я буду выживать, и не просто выживать – я стану царем природы, как оно и должно быть. Я встану над всем чумазым быдлом, блеющим под сводами бетонных перекрытий. Когда они наконец решатся выползти из своих щелей, мои потомки уже будут насаждать свою волю всему, что будет так или иначе попадаться в радиус ареала их обитания. И все эти ничтожества склонятся перед моими, перед нашими потомками, и будут служить им. Потому что мы сильные, а они слабые, а сильные должны руководить слабыми, иначе выйдет такая же лажа, как в этот раз.
- Ты псих!
-А ты дура, если до сих пор не понимаешь очевидных вещей. – фыркнул Лев.
-Мир рухнул, а ты все хочешь власти.
- Лучше уж я, чем они.
Я сползла вниз, упершись спиной в колонну, а Лев просто отправился куда-то в другой конец станции. В руке я все еще сжимала тот листок, что выпал из кармана; я аккуратно развернула его. Это было письмо. Даже не письмо, а записка. Предсмертная записка.
«Прости меня, если только сможешь, но у меня уже нет сил. Сегодня опять приходил Митя. Плакал очень. Мычал что-то. Хотел, чтобы я его забрала. Я знаю: он живой. Они не убили его. Он показывал. Там белое все, кафель и они все в белом. Скажи Алексею, что это не его вина. Ничья вина. И меня прости. Не могу я так больше жить. Прощай. Тамара.»
Митя, Тамара, Алексей. Загадочные «они». Что все это значит? Сначала мы идем на станцию, которой нет, потом бежим с нее. Откуда Лев знает про станцию? Он был тут? Очевидно – нет, но точно знал, что она есть. Вот что он забирал у Кирилла, и за это он его и убил. Я решительно направилась ко Льву.
- Я знаю: ты убил Кирилла из-за информации о станции, - заявила я.
Лев обернулся и усмехнулся:
- Его убила Ринатка за то, что он по бабам шлялся, а ей навешал, что женится на ней. Он тот еще был скотина. И он точно не мог узнать про станцию.
Что-то внутри меня рухнуло и разбилось вдребезги.
- Но откуда ты…
-Вот от него, - Лев указал на табличку, прикрепленную к стене на уровне глаз.
«Станция «Крылья советов» открыта 11 февраля 1987 года. Архитекторы: Ю.И. Мусатов и Л.Ф. Козырева. Художник: Герман Левин.»
Ребята в детдоме часто говорили о том, что когда-нибудь их родители приедут и заберут их домой. Я верил в это больше других, потому что точно знал, что, когда я был еще младенцем, моя мать приходила ко мне, пела колыбельные, рассказывала о чем-то. Об этом без умолку трещали нянечки, сплетничая друг с другом о небесной красоты молоденькой девушке, навещавшей меня.
Не все там были сиротами. От кого-то, как и от меня, родители отказались, чьих-то лишили родительских прав. Вообще, настоящих сирот там было меньшинство. Вроде бы меня даже хотели усыновить, когда мне было года три, но потом, почему-то, отказались. Тогда-то Валентина Семеновна и рассказала мне о том, что мать непременно вернется за мной, как только сможет, ведь она так любила меня. Мать любила, хотя и старая нянька относилась ко мне сердечно.
Время шло. Мать так и не приходила больше. Мне было лет семь, когда я забрался в директорский архив и нашел свое личное дело. Там значилось и имя и адрес моего отца, Германа Левина, Волжский проспект, 43, квартира 51.
Это было летом. Я сбежал и отправился в его дом. Помню, как мне пришлось протопать полдня, пробираясь в одиночку, чуть не через весь город от Мориса-Тореза до Волжского проспекта. Зато в тот день я впервые увидел Волгу. Нам, конечно случалось проезжать мимо реки, когда нас отправляли на разные экскурсии, но в этот раз, все было по-другому. Удивительное было зрелище.
Один на один, я и Волга. Радостные крики ребятни, весело плескавшейся возле самого берега, недовольные окрики родителей, чьи неразумные чада слишком надолго задерживались в еще прохладной, видимо, воде, или норовили отплыть далеко от берега. Я представил, как сейчас, родители обрадуются тому, что я пришел к ним, и мы все вместе пойдем на пляж, будем прыгать по обжигающему пятки песку и с разбегу плюхнемся в воду. Потом пойдем домой и будем лопать мороженное. И я больше никогда не вернусь в интернат. И наша семья будет самой счастливой на свете.
Я со всех ног побежал к его дому, стремглав метнулся вверх по лестнице, но к большой своей досаде не смог дотянуться до звонка. Я постучал.
Дверь мне открыл немолодой мужчина с густой черной шевелюрой и смешной бородой, заплетенной в косу. Наряженный в синий бархатный халат, с красной феской на голове, кисточка которой то и дело норовила плюхнуться ему на нос, он стоял посреди широкой прихожей, увешанной картинами, и курил трубку.
-Герман, кто там? – послышался откуда-то из комнаты переливчатый женский голос. Он журчал как ручеек, звеня на распев, словно то были звуки флейты.
- Дианочка, это мальчик. Ты потерялся, парень? – спросил меня отец. Высокий, поджарый мужчина и был моим отцом.
- Нет, - ответил я, - я нашелся. Я Леша Левин.
Глаза отца поползли на лоб, расширившись как две большие медные блямбы.
-Диана, это…Леша, - оторопело проговорил отец, пропуская меня внутрь и приоткрывая дверь гостиной, где сидела, поджав под себя одну ногу и обхватив другую рукой она.
Она была похожа на ангела, и даже имя ее звучало божественно красиво. Диана. Волнистые белые локоны струились по смуглой коже и ниспадали на хрупкие плечи, в бесконечных голубых глазах отражалась, казалось, вся Божья благодать. Моя мать удивленно смотрела на меня, выпуская тонкую струйку дыма из пухлых алых губ, от которых она только что отняла сигарету в длинном мундштуке. На лет ей было не больше чем тебе сейчас, и она была прекрасна. Многочисленные картины, украшавшие и стены большой высокой комнаты изображали ее, тщетно пытаясь передать всю ее небесную красоту. На одной из них мать, на вид которой было лет семнадцать, не больше, изображалась с младенцем на руках. Картина подписывалась как «Мадонна. Германа Левина».
Очевидно, отец был художником, а Диана его моделью и музой.
Неожиданно глаза матери налились слезами. Я думал, что сейчас она прижмет меня к себе и расцелует, но сильно ошибся.
-Герман! Убери его немедля! Я сейчас буду плакать! – она надула губки и плаксиво запричитала, как маленькая девочка.
Отец отвел меня в другую комнату, усадил в глубокое мягкое кресло, дал чаю с какими-то экзотическими сладостями, похожими на вкус на переслащенное мыло, кажется, они назывались «лукум» и ушел. Вернувшись вскоре, он начал говорить мне что-то о том, что не стоило так расстраивать маму, что, если я хочу вырасти настоящим бойцом, то должен всему учится сам, а не сидеть на шее у родителей и еще кучу вещей, которые мне казались совершенно непонятными и оттого пролетали мимо ушей.
Потом приехали из детдома и забрали меня. Он о чем-то говорил с директором, то на повышенных тонах, то заискивающе-улыбчиво, то расстроено. А потом меня увезли. А она так и не вышла.
Теперь я знал, что она не появится. Я не ждал ни ее, ни уж тем более отца, не пытался сбежать из детдома, тем более, что идти мне было некуда да и не за чем. Просто жил, существовал, как растение. Тупое, бессмысленное существование. Не скажу, что мне жилось как-то особенно плохо или тяжело, совсем напротив. Нас потом и на Волгу возили, но никогда она уже не была такой красивой, как в тот, первый раз, и никогда больше не радовала меня.
В тот день… В тот самый день нас повезли на экскурсию в этот, знаешь, бункер Сталина. Потом красный свет, тревога. Ну, все это бешенство. Конец, короче.
Но конец оказался только началом. Человеческая природа, жадная эгоистичная натура каждого жалкого человечишки, готового на любую мерзость ради собственного блага показала себя во всей красе.
Наталья Игоревна. Молоденькая такая была, сисястая телка. Вроде пацаны из старших наперебой хвалились любовными приключениями с ней. Врали, конечно. Она не из той породы была. Я вообще не понимаю, какого рожна она поперлась в детдом работать. Дорогое все любила, красивой жизни все хотела. И что б ты думала? Она даже ни секунды не сомневалась прежде чем согласиться стать любовницей у их главного, а нас отдать ему в качестве бесплатной рабочей силы. А мы…
Мы на все были согласны, только б не на верх. Они там в городе считают себя такими цивилизованными, последними крохами цивилизации. Суки они. Вас, они зовут дикими, а сами не гнушаются запугивать детей, чтобы те делали за них грязную работу. Как ты думаешь, кто чинил их дряхлые затворы, возводил генераторы, пек хлеб. У этих сволочей пшеницы еще лет на сто и они бросались ей в нас, бесились с жиру, а мы подбирали ее и дрались насмерть за каждое зернышко.
Падлы. Но то, что было после нельзя сравнить ни с одной подлостью. Меня и еще нескольких ребят просто…подарили. Девчонки рыдали и предлагали себя их солдатам, лишь бы те не гнали их на улицу. Плакал и я. Больше самой смерти я боялся поверхности, кишащей, по слухам, такими тварями, от одного вида которых кровь стынет в жилах, от яда которых ты будешь умирать в страшным муках, если тебе вообще повезет, и ты умрешь.
И нас вели. Респираторов на всех не хватало - нам приходилось надолго задерживать дыхание, передавая их друг другу. Одному из наших, Михе, на дали даже химзы, обрядив в простую униформу, на тощем пацаненке, она болталась как на вешалке. После конца прошло лет пять, тогда обстановка была намного хуже, радиоактивная пыль, считай, вздымалась в воздух при каждом шаге. Они ехали в герметичной машине, а нас тащили как скот на цепях. А потом привезли туда. К Аэрокосу.
Позже я узнал, что это место называли железным раем. О них, по сути, знали только в бункере и только самые главные, и они их боялись. Ежегодно принося жертву в виде нескольких рабов, они умилостивляли господ, назвавших себя новыми богами - Аэрами.
Их убежище располагается под Ботаническим садом. Там живут бывшие светлые умы из двух крупнейших ВУЗов города: Госа и Аэрокоса. Госы и Аэры ведут войну, где Аэры побеждают, а Госы проигрывают, потому что у них, у Аэров есть секретное оружие. Лаборатория, в которой они проводят опыты на мутантах, таких как ты.
В Аэрокосе я был таким же бесправным ничтожеством, как и раньше: выполнял грязную работу, обслуживал их лаборатории. Позже меня приставили ухаживать за оборудованием в одном из отсеков, которое было предназначено для улавливания радиосигналов выживших, если те остались. Но из года в год не было сигналов, и меня оставили просто наблюдать за тем, чтобы оборудование, за которым никто уже толком не следил, не вышло из строя.
Жизнь потихоньку начала налаживаться. Я снова вел тот растительный образ жизни, к которому и стремился в детдоме. Дочка главного положила на меня глаз и навещала иногда, ну, ты понимаешь, о чем я. Я подружился с солдатом из охраны, Нунцевым, ты его уже знаешь, точнее, теперь уже, помнишь. Он то и рассказал мне о вражде Госов с Аэрокосами, которая тянется с незапамятных времен, еще задолго до конца, и непонятно чем обусловлена. Его жена – Тамара, местная кухарка, подкармливала меня. И все, вроде было нормально, если бы не одно «но».
Вообще, началось все с одного, но позже их стало заметно больше. Тамара забеременела и родила мальчика, его назвали Димой. С самого начала было видно, что он не такой как все. Нунцев места себе не находил, хотел даже Митьку, ну того. Тамара боялась этого очень, просила меня, чтоб я спрятал Митьку. А я что? Я и сам боялся, и все же взял его к себе, только вот Светка, сука, дочка главного ихнего, приревновав, натравила чуть не всю отцовскую кодлу на меня.
Митьку нашли и отправили на опыты. К тому моменту было уже ясно: у Митьки телепатические способности, ему и года не было, а он уже мог у меня в мозгах шариться.
Однако по сравнению с тем, что происходило у меня на посту, все это было просто песочницей. Мне удалось. Понимаешь? Удалось-таки поймать сигнал, но он был не из другого города или даже другой страны, а из космоса. Там же вся аппаратура, она для космоса предназначалась.
Подполковник Илья Суслов, так его звали. Он все эти годы болтался на своем эмкаэсе вокруг Земли. Он видел конец своими глазами и не мог ничего сделать. Долгие годы он пытался выйти на связь с Землей, но не мог, а когда нашел меня, аж завизжал от восторга. По его словам, кроме него на борту было еще трое: кореец, по фамилии Хан, американка, какая-то там Хэлен, так и не смог я запомнить ее фамилии, и его напарник, ученый-генетик Евгений Лысенков. И у них было что-то. То, что они должны были, во что бы то ни стало, передать нам, то, что по его словам, может спасти нас, то, что не должно достаться всем тем сволочам.
Когда Нунцев узнал, что из-за меня его сына забрали в лабораторию, он решил мне отомстить, он рассказал о моей связи со Светкой начальнику. Потом я помню только пытки, помню, как меня голого выперли на поверхность и оставили умирать. Но тогда мне уже было не страшно. У меня была цель: найти таинственную посылку подполковника Суслова. Все, что мне было нужно – выжить, и я из последних сил боролся, цеплялся за жизнь, и когда я был уже совершенно уверен, что мне это не удастся, тогда то меня и подобрали Хилые, изгнанные городскими из своего маленького Вудстока.
Я был, без сомнения, благодарен, но не мог задерживаться у них, поэтому, едва я начал приходить в себя, как собрал все необходимое и двинул туда, куда мне велел идти Суслов – к ракете. Все то время, что я был среди Хилых я только о ней и бредил, так мне сказал один из них, когда ко мне начало возвращаться сознание. Я все твердил в бреду, что ракета – это спасение. Оттуда, видать, и пошла, вся эта сектантская ересь о Маяке. Но мне была нужна вовсе не та ракета. Моя, настоящая, лежит на заводе «Прогресс», и никому нет до нее доступа из-за непростого пути к ней, и таинственной Повелительницы крыс.
Еле живой, я добрался до Юнгородка, где свалился замертво, в очередной раз, и в очередной раз, не надеясь вновь открыть глаза, пораженный лучевой болезнью, чудом выкарабкавшийся из острых зубов хищников, испытывающий страшные конвульсии от их яда. И в очередной раз меня спасли. На сей раз, то была Матерь. Она выходила меня и сказала, что за спасение своей жизни я должен пожертвовать ей спасение новой. Я должен привести ей ведьму, тем самым спасая жизнь самой ведьмы и пацифистов. Она сказала, что ради этого мне придется стать убийцей, но я не должен этого бояться, потому что тогда, сама Матерь даст мне путеводную нить к моей цели.
Что было дальше, ты знаешь. Хотя нет. Одно тебе все же невдомек. Как я узнал о Крысах.
Я все же навестил отчий дом в последний раз, после того, как выбрался с того света. Папаша у порога меня уже не встречал. Я нашел его скелет все в той же квартире номер 51, в сталинке на Волжском проспекте. Он, как и прежде, был одет в халат, правда уже прогнивший, а в зубах у него была трубка.
Матери там, правда, не было. Она ушла от старика задолго до катастрофы, если верить дневникам отца. Но зато там был архив, с фотографиями Крыльев Советов, чертежами и рисунками и с пояснительной запиской, в которой говорилось, что открытие метрополитена пришлось перенести на более поздний срок, а саму станцию замуровать, потому что творилось на ней нечто непостижимое. Несколько человек из строительной бригады просто умерли, а начальник строительства застрелился, стоя в центре черной гранитной пентаграммы прямо на том месте, в самой середине зала.
- Оно когда-нибудь придет нас жрать? Мне надоело тут сидеть, и выхода нету. Как мы сюда попали, если тут и щели-то для мышонка не найдется? – ни марш-броски с автоматом наперевес, ни полуночные бдения до сих пор не выматывали меня так, как тупое ожидание непонятно чего.
Леша вернулся и подал мне руку, та была мокрой, даже рукав вымок насквозь по самое плечо:
- Ты чего мокрый?
-Искал люки в воде, там тоже ничего. – он кивнул назад в сторону одной из канав.
- Фуууу! Ты что? Ты что? Ты полез туда? Прям в воду? Ты дурак? Ты что? – мне даже представить было противно, как он роется в канаве с трупами.
- Вставай и ответь мне на несколько вопросов, - он говорил серьезно, как будто сейчас время было лясы точить,- вставай, говорю. И не ври мне. Прямо в глаза смотри.
Он был такой суровый, что пререкаться с ним я не решилась, видимо это тягостное ожидание и ему попортило нервы.
- Ты говорила, что слышала дерево. Что ты слышала?
- Я…я не знаю. Шепот или звон. Шелестение какое-то. Нет, скорее, все-таки, шепот. А причем тут это?
- А сороконожки? Они шептали?
-Нет. Что вообще за глупости ты спрашиваешь? Причем тут это?
-Кошка. Кошка, она что-то…. Ну я не знаю, что-то думала?
-Думала, наверное. У нее же мозги есть, значит думала. Ты вообще о чем? Я тебя не понимаю.
-Зато я начинаю понимать. Ты ведь как-то узнавала, что может случиться? Ты говорила, что руны говорят с тобой. – он был настойчивым и немного нервным.
- Руны? Ну да конечно!
Руны всегда подсказывали мне. Как я могла забыть о них? Какой он молодец!
Я сунулась в рюкзак и достала маленький мешочек, наполненный камушками. Но только я собралась вытряхнуть его содержимое на пол, как Леша схватил мешочек и кинул в воду.
-Ты рехнулся? Ты думаешь это смешно? Я в воду не полезу за ними!
-И не потребуется. Слушай.
Он сверлил меня взглядом, так что мне казалось, что сейчас проглядит дыру прямо сквозь затылок. Я ощущала тяжелое напряжение, что скапливалось у самого основания черепа. Его взгляд внушал боль. Реальную боль, которая прокралась незаметно и теперь уютно обустраивалась, чтобы вновь занять свое место, на этот раз навсегда.
Я потянулась к затылку, чтобы потереть ноющее место и как-то собраться с мыслями.
- Слушай! – приказным тоном повторил Леша.
- Я не очень хорошо себя чувствую. Мне больно немного. Можно я сяду?
Лев схватил мою шею и начал давить, что было сил.
-Слушаааай!!! – выпалил он мне в лицо, брызжа слюной.
-Мне больно!
Он сдавил еще сильнее. Боль брызнула в глаза. Буро-черные пятна поползли по картине реальности, руки и ноги свело судорогой. Боль вступила в свои права и начала издеваться надо мной.
Я колошматила по его груди и рукам, царапалась и даже пыталась укусить. Все тщетно. Сила в его руке только наливалась, сжимая крепче шею и основание черепа, так что, казалось, он сейчас разлетится на куски. Боль была адской, нестерпимой. Прежде я ощущала ее только в тот день, впервые.
-Слушай! – заорал он снова прямо мне в ухо.
Крик со звоном разлетелся в голове, вывернув сознание наизнанку. Ноги подкосились, и я стала падать на пол. Все как в замедленной съемке. Но упасть я не смогла. Лев еще крепче сжал тиски, а я уже и не думала, что может быть больнее. Потом он поволок меня куда-то. Сознание или то, чем оно номинально заменялось в этот момент, вот-вот уже готово было покинуть меня, когда я почувствовала удар. Это он швырнул меня на пол. В этот момент я думала, что отключилась, но это было другое.
Боль из всепоглощающего мучительного чувства превратилась в нечто другое. Больше всего было похоже, что я ощущаю странное давление внутри тела, которое распирает так, что оболочка кожи кажется мала. Казалось, что кожа вот-вот лопнет и я, похожая на сгусток страха распространюсь по помещению. И так оно и случилось.
Но это был не совсем страх. Точнее это совсем и не страх была вовсе, а я, только без тела: чистая мысль, ощущение, чувство, дух.
Я была снаружи, а не внутри. Это очень странно и более того, неудобно, - быть снаружи себя. Привыкнуть к этому, однако, удалось быстро и почти легко. Себя я не видела и не ощущала, зато прекрасно ощущала Лешу. Он был напуган и смятен, но, не был настроен против меня. Его действия показались мне очень разумными и логичными, хотя понять их я не могла, потому что он сам не мог понять, просто чувствовал, что поступил, как должен.
Но и это было не все. Позже я словно прикоснулась к чему-то большему. Это что-то было всюду, заполняя помещение наряду со мной. Сначала оно было совсем рядом, потом на том же месте, но словно в зазеркалье, но постепенно начало проникать в меня. Его бесплотная субстанция смешивалась с моей, проникая и позволяя проникать. Сначала оно сопротивлялось, а потом поддалось. И я все поняла.
У него нет имени, тела, чувств. Оно было тут всегда. До нас. До нас всех. Оно ютилось тут и не знало ни о пространстве ни о времени. Оно ничего не хотело. Оно ничего не знало. Оно не мечтало, не стремилось, не боялось…оно ничего.
Ничего не чувствовало до тех пор пока не пришли люди. Люди делали дыры в земле и заполняли их светом и пустотой. Ничего не понравилась пустота, но ему понравился свет. Люди приходили и уходили, принося свет и унося его с собой, а вот пустота оставалась. Ничего смотрело на это много времени, вокруг него что-то творилось. Люди говорили слова, из них самым частым было «война», и они пускали машины, которые сотрясали нутро земли, в которой обитало Ничего задолго до людей, до машин. А потом люди в последний раз сказали слово «война» и не вернулись. Машины перестали сотрясать землю, свет кончился, пустота осталась. Ничего ждало света, оно поняло, что есть время. Время шло и люди вернулись и принесли свет назад. Ничего обрадовалось свету, хотя и не знало, что это такое – радоваться, но оно помнило, что, когда люди в последний раз сказали слово «война» - они радовались. Но люди снова стали уносить свет, уходя. Тогда ничего заставило их остаться. И они остались навсегда.
Потом пришли новые люди и долго говорили слово «смерть». Ничего так и не поняло, что произошло и попыталось снова сделать то, что оно сделало раньше, и люди ушли насовсем, заключив Ничего в пустоте и темноте. Тогда Ничего поняло, что есть пространство.
Время шло, пространство не менялось. Ничего страдало, оно желало света. В один день земля сотряслась, и воды начали заполнять пустоту, в которой обитало Ничего. Вода принесла человека. Человек боялся, он бегал и упал в воду, тогда снова появился свет. Снова и снова люди падали в воду. Разные люди: говорящие и двуногие, молчаливые и безногие, крикливые и многоногие, все они падали в воду, давая свет, а теперь эти двое и один из них знает все о Ничего.
Ничего знало, оно чувствовало, что чувствовала я. Оно получило мои знания, как я получила его. И оно знало, что я хочу сделать, поэтому надо было предпринимать действия быстрее. Еще быстрее. Я поспешила в себя.
Я очнулась. Леша смотрел на меня дикими глазами. Он ждал.
- Оно знает, что я знаю. Надо действовать быстрее! Это фосфор. Я читала в учебнике по химии, он у меня в хатке. Фосфор горит, он взрывается! Мы взорвем станцию и Ничего не выберется!
- А Мы?
- У тебя есть граната?
-Да.
- Дай!
-Что?
- Давай! В воду! Ныряй!
Мне с трудом удалось сориентироваться и откопать себе путь. Оказалось, что воронка довольно велика, а слой земли весьма незначителен. Счастливое стечение обстоятельств. Рыхлая земля легко поддавалась, и откопаться я смогла достаточно быстро. Что досадно, голова гудела.
В воронке было полно трупов, тех, что взрывом вынесло раньше других, у некоторых теперь не было голов или конечностей.
- Леша! – я крикнула, но крика своего не услышала, - Лев! Леша!
Я на ватных ногах побрела разыскивать Лешу, переворачивала трупы; от них ужасно воняло, даже хуже, чем на станции. Лешу найти никак не удавалось. Я пробовала звать, но звук как будто провалился вникуда. Еще какое-то время я бродила, шатаясь, по воронке, но безрезультатно. Меня окружали только синюшные останки.
Что-то неприятно кольнуло глаз. Сначала я не поняла, что это, но позже, собравшись с мыслями, осознала, что то был блик света. Очень яркого света. Солнечный блик. Безупречное яркое солнце отражалось в рельсе, торчащем из земли. Я была на втором трамвайном кольце, как раз том, которое находится у самого «Прогресса».
Что-то внутри меня истово тянулось к яркому отблеску, стремилось прикоснуться к тому месту, на котором застыл «солнечный зайчик», но стоило мне поднять глаза к самому солнцу, еще по-весеннему прозрачному и уже по-вечернему спокойному, как это что-то сиротливо забилось в самый темный и тесный уголок души, боясь высунуться. Я опустила глаза и немного проморгалась, чтобы очухаться. Глаза все-таки привыкли за много лет к темноте настолько, что даже такое неясное солнце, все равно причиняло боль.
За самим рельсом мне почудилось движение. Сперва я приняла его за какой-то мираж, чудь погодя за мелкого зверька, а потом…это же нога!
Я кинулась раскапывать землю в том самом месте, жадно загребая сырые комья неслушающимися пальцами. Леша был в сознании, и землей он был присыпан лишь по пояс, в этом плане ему повезло куда больше, чем мне. Он уже почти выбрался сам и сейчас откапывал ногу, которую привалило крупными обломками гранита.
Но почему молчал? Боялся привлечь внимание криком? Подумаешь, после такого взрыва даже если орать во всю глотку, больше внимания уже не привлечешь.
-Ты чего не отзывался, когда я звала?
Леша зашевелил губами, потом изумленно уставился на меня. Он поднес указательный палец к виску, словно хотел его покрутить, указав на то, что считает меня чокнутой, но закрутил не пальцем, а головой, замотал ею в стороны. Все еще глупо шевеля губами, он начал разглядывать меня, а потом захлопал в ладоши.
Да я же ни черта не слышу!
Эта мысль, должна признаться, хоть и была очевидной, но до сих пор даже не пришла мне в голову. Провести первую половину жизни в темноте, а вторую в тишине – ирония судьбы или с легким паром. А пар тут при чем? Почему вообще так говорят? И с чего это пар должен быть легким? Точнее, он, конечно, легкий и есть, он же пар. Тогда зачем?.. Боже! Я спаслась в который раз от неминуемой гибели, умею говорить с Ничем, оглохла, а думаю о всякой ерунде! Вот тут уж прав был Леша: «бабы – дурры». Да при чем тут это опять? Надо Лешу откапывать!
Мысли роились в голове, как мухи на свежей кучке помета, метались туда-сюда, а толку от этого никакого. Казалось, голова сама себя хотела занять всякими глупостями, лишь бы «замять» до поры до времени тяжелые мыли о случившемся накануне.
Я копала как оголтелая, перебирая ослабевшими ладонями то большие, то маленькие куски гранита, когда неожиданно почувствовала на своем запястье удивительно мягкую ладонь Леши. Он что-то пролепетал, а потом улыбнулся, скорее даже расхохотался. Он смеялся так заразительно, что я, позабыв обо всем тоже начала хохотать.
Наш заливистый смех разносился по округе и звенел какими-то совершенно нереальными переливами, как будто не было ничего этого, как будто мы дети, играющие в куличики посреди песочницы, а не двое перемазанных землей и кровью несчастных человечка, нечаянно уцелевших в самой страшной из воин, копошащихся в грязи и трупах посреди воронки взорванной станции-убийцы. Все еще запинаясь в заливистом смехе, Леша вымолвил:
- Моя ты красавица!
Обожгло.
Я перестала смеяться.
- Как ты сказал?
- Ты слышала? Это у тебя, наверное, от взрыва уши заложило.
-Как ты сказал? – недоверчиво переспросила я.
Леша перестал смеяться и засомневался.
- Я что-то не то сказал? – он вопросительно уставился на меня.
- Меня так никто не называет. – ответила я, перебирая в памяти все, что когда-либо слышала в свой адрес.
-Тебя так никто не назвал. Ну и да. Не называет, потому что, если скажет, то отхватит, - Лев самодовольно повалился на спину.
Я поспешила последовать его примеру и, совершенно позабыв о всяком страхе, плюхнулась, чтобы дать себе отдышаться.
Мы просто лежали и, молча, глядели в вечернее небо. Так лежали наши родители летними вечерами на лужайках в лесу, так лежали сотни тысяч молодых и не очень влюбленных, размышляя о всяких пустяках вроде счастья и навязчивых мошек.
-А знаешь? У меня в детстве была мечта. Дурацкая такая. Я хотел подняться на воздушном шаре и потрогать облака. Мне почему-то казалось, что они на синтепон похожи, только прикольнее.
- А я хотела в метро жить. Ну не как сейчас, конечно. Мне года три было, когда мы с родителями к родственникам поехали на лето. У папы брат в генштабе работал – это такая большая серая штука в Москве. И там, ну, в Москве-то, все в метро ездили. Оно большое у них там. Шумно жуть как. Потом еще в Питер поехали, но там метро совсем какое-то дурацкое. Прикинь, там пока на эскалаторе спускаешься, у нас уже можно в другой конец метро доехать. А потом в Самару вернулись, и никуда уже ехать на метро не надо, и мне в нем жить захотелось, чтобы часто бывать.
- А в Париже?
-А что в Париже?
-Ну там тоже метро есть?
-А шут его знает. Я вообще не уверена, что он существует, ну то есть существовал.
- А кукла?
- А что с куклой? - я как-то даже удивилась.
- Ну, ты говорила, что ее тебе отец из Парижа привез. – так же удивленно как и я уточнил Леша.
- Да наврала я. Точнее мне папа сказал, что из Парижа ее привез, только он тем летом ездил в командировку в Ульяновск. Даже если Париж и существует, то он явно не в Ульяновске, - ехидно хихикнула я, - а что ты ночью на станции забирал?
- Да так. Тряпье всякое. Личные вещи. Машинка как из формулы один – Мерседес Шумахера. Я его у пацана одного выиграл в карты. Потом там еще, кажется, фляга с профессорским коньяком была – мне его Светка таскала. Лоскут, ну картина, где меня мать на руках держит. И так, по мелочи, - скривил он лицо.
- Надо найти. – я поднялась на локте, чтобы видеть Лешино лицо. Все эти вещи были ему дороги, раз он полез, очертя голову, на Кировскую, где его поджидали для расправы без суда и следствия.
- Да на кой черт они мне теперь сдались? Там, - он указал в сторону «Прогресса», - вон там нас с тобой ждут настоящие сокровища, благодаря которым мы сможем не просто зажить, а зажить как короли!
- А что там?
- Понятия не имею. Но раз это панацея для всего человечества и раз это нужно Аэрам, то оно реально бесценно.
- А может его тогда просто всем раздать? Поровну? Тогда Аэрокосу ничего не достанется, да и нам как-то проще будет. Охоту на тебя прекратят.
- У людей уже как-то был великий дар, так они его прогадили, помнится. Люди, знаешь ли, не особо ценить-то умеют. Да и делиться вот с этими, - Леша кивнул в сторону трупа одного из Кировчан, - желания у меня не возникает. Суки они, как ни крути. Правда остается одна проблема. Королева крыс.
- Так это не байка? И какая она?
- АХЗ. – Леша пожал плечами, - я понятия не имею. Только парнишка один однажды, еще в самом начале, весь погрызаный этими тварями еле живой с «Прогресса» вылез, только и смог, что до бригады своей добраться. С него противогаз стянули, а у того глазища по полтиннику, задыхается и твердит «королева крыс…королева крыс». Ну и издох, конечно. Потом на «Прогресс» команды посылали, только никто не вернулся. Ну, это ты, наверняка и сама в курсе. «Авиакор»-то рядом, почитай весь растащили. Мне когда мужики рассказали, что ты консервы с прогрессовского склада таскаешь, я даже не поверил. А ты вон какая.
- Какая? – я так раскраснелась, что это можно было разглядеть и через «километровый» слой грязи, который на меня налип.
-Умница, красавица, спортсменка, комсомолка. – радостно объявил Леша и похлопал меня по плечу, - не зря мне за тебя Матерь все грехи простила. А что там вообще случилось? Внизу?
- Скажу, если скажешь, кто такая все-таки эта Матерь.
-АХЗ. Опять же. Может чекагутая мутантка, может живая богиня, а может просто хорошая женщина с рогами, которая помогает сирым и убогим завроде нас с тобой и этих детишек. А может ибанашка из «свидетелей Иеговы» - помнишь, которые на остановках ко всем приставали и про конец света твердили? Так что там было?
- Ничего.
Странно. Просто дорога. Триста метров пустой, и, казалось, совершенно безопасной дороги. Даже раньше, помнится, это место вызывало тревогу: бешеные водители, плюющие на правила дорожного движения, злющие торговки на стихийном рынке, рассерженные уставшие рабочие с завода, создающие непрерывную толкотню и суету. Ничего нет.
Просто пустая дорога. Чуть поодаль по левую руку разваленный мост. Сколько у нас оказывается мостов в районе! Не хуже Питера жили! По правую руку проржавевшие, покореженные тонары и торговые павильоны, красные и синие холодильники вечно воюющих между собой коки и пепси колы теперь валяются, можно сказать, в обнимку, как два старых приятеля-алкоголика, широко раскинув навстречу друг другу объятия распахнутых дверей.
- Дальше никто не ходил уже много лет. Да и сюда не особо суются. Наш путь обычно лежит направо, - Леша указал на дорогу, ведущую к «Авиакору».
По этой дороге, мне частенько приходилось мотаться на пару с Пашкой, встречать родителей с завода. Мама, шумная пышная женщина, всегда в окружении таких же шумных, как и она, подруг, резво вышагивала от проходной. Папа, высокий и худой, чуть угловатый, со свойственной ему интеллигентской тоскливой задумчивостью одиноко плелся позади этой крикливой компании, бандершей в которой выступала моя мать.
Все здесь и тогда было серым. Тяжелая пыль, вековым слоем, облепившая не только дороги и стены, но даже, наверное, само небо, тормозила движение времени настолько, что все тут словно на черно-белой фотографии советской эпохи, медленно и лениво тянулось, не пытаясь ускориться. Но тогда все было совсем иначе, светлее, что ли? Комья пыли и теперь покоятся тут под тоненьким слоем снега. Я почти…нет, не почти…я совершенно уверена, что это и есть та самая пыль, что это она так и лежит тут по сей день.
Я стряхнула вереницу воспоминаний и шагнула в сторону очередной страшной тайны, которые, как выяснилось, теперь всюду. Мы снова пещерные люди. Вокруг нас снова живут духи, мы снова существуем за счет собирательства и охоты. История сделала нехилую петлю и вернулась к исходной точке. Правда, теперь нам не надо заново учиться говорить и разводить огонь. Мы - первобытная Цивилизация.
Вот, что пошло не так. Природа не имела ничего против людей. Она вообще не против, но цивилизация в том виде, в каком она существовала, стала для нее угрозой. И природа, как саморегулирующаяся система, наладила то, что ей казалось неверным: уничтожила цивилизацию руками ее же творцов, оставив то, над чем сама так трудилась – нас. Человечеству не суждено было сгинуть безвозвратно, но чтобы выжить, человечеству надо заново научиться быть частью природы.
Мы ступили на небольшую площадь, окруженную со всех сторон: слева бывшая столовая, справа КБ имени Королева, где мечтал работать отец, прямо перед нами арка главного входа в «Прогресс», увенчанная некогда табло, а теперь пустым ящиком полным осколков. Леша достал свой пистолет, который был так набит грязью, что, скорее всего, уже и не стрелял.
Подозрительно пусто было в месте, куда боялись ходить даже самые матерые сталкеры. Еще с десяток метров. Мы миновали проходную. Тишина.
- Может, нет больше никакой королевы крыс? Столько лет прошло. Крысы то долго не живут, даже радиоактивные.
- И слава Богу, - выдохнул Леша, - тихо пройдем до ангара, если верить координатам Суслова, его посылка должна быть рядом со сборочным цехом. Берегись!
Он наставил пистолет в здоровенную крысу, летевшую прямо на меня, но ничего не произошло. Как я и думала, ствол забился грязью. Я видела, как здоровенная, полуметровая дура летела прямо мне в лицо, хищно распахнув пасть, полностью усеянную рядами сталактитов и сталагмитов острых зубов. За ней уже виднелась мохнатая тушка второй. Они падали с потолка, растопырив длинные лапы в стороны, распахнув гадкие шкуры, так что походили на ковры-самолеты из книжек. Только вместо восточного принца, на этих коврах были невероятно жуткие головы с красными голодными глазами. Их тут были уже десятки, они сыпались, как град, и, когда я уже почуяла вонь из пасти той, что первой бросилась на меня, что-то сверкнуло прямо из-за моей спины. Крыса рухнула и задергалась в конвульсиях.
Я обернулась. Монстра уже заносила лапу над следующей летягой. Шум крыльев этих странных существ был уже не таким громким и повсеместным, они разлетались в разные стороны, лавируя, стараясь ускользнуть от моей нежданной защитницы.
- Леша! Беги к ангару! Там их нету! Я чувствую, они только тут!
-Ты можешь им приказать остановиться? - голос Леши был еле различим в этом шелестении мохнатых перепонок.
- Нет. Тут что-то еще. Она там. Я к ней, а ты к ангару! – кто такая эта она, я слабо себе представляла, но уже поняла, что королева крыс – это она. И что именно она была целью, поставленной мне Матерью. И что крысы слушаются ее.
Через несколько секунд едва ли можно было различить хоть одну такую крысу-летягу в воздухе, все они либо бежали к своей повелительнице, либо лежали на полу и дергали беспорядочно конечностями. Они были определенно живы, но были…парализованы.
Я посмотрела на Монстру, та довольно уставилась на меня, поблескивающими на слабом свету, умными глазами и быстро высунула тонкий раздвоенный язычок, как змея.
-Да ты ядовитая! – выпалила я.
Она продолжала смотреть на меня. Ее мысли были совсем как человеческие, единственное, что могло отличить их, так это то, что они не были облачены в словесную форму. Монстра мыслила образами, как Ничего. В отличие от крыс, она обладала сознанием, и не просто сознанием, какое люди всегда подозревали у животных, а полноценным, какое люди порой подозревали у людей.
- Иди, защищай его. Дальше я сама. Спасибо.
Она моментально скрылась за колонной, а я пошла вперед к своей судьбе, уже совершенно уверенная в том, что бы ни случилось дальше, оно все решит, и я не ошиблась.
Окруженная сотнями преданных слуг у самой стены полусидела-полулежала старуха, древняя, как сам «Прогресс». Веки ее были отвисшими настолько, что казалось, будто она в полудреме, даже когда смотрела на меня в упор, они были так тяжелы, так недвижны, что думалось, само время тянет их к полу, как грузило тянет ко дну рыболовный крючок. Ее рябое лицо было изрезано толстыми глубокими каналами морщин, как если бы лицо было исполосовано острыми лезвиями опасной бритвы; настолько они были безобразны, что походили на шрамы. Кисти ее рук представляли собой не что иное, как хрупкие ломаные не раз кости, обтянутые синюшной стариковской кожей. Тонкие длинные пальцы с большими торчащими шариками костяшек между фалангами тряслись и дрожали. Жилистые ладони покрывала густая паутина частых тонких морщинок. Старуха подняла ссохшуюся руку и вытянула ее прямо перед собой, указывая кривым пальцем, оканчивающимся обгрызенным, но, тем не менее, длинным ногтем в мою сторону.
-Ее, - приказала своей своре старуха хриплым голосом.
Крысиная братия кинулась было ко мне, но тут же вся замерла, как обледенела. Старуха, явно, из последних сил поднялась на трясущихся ногах и сама направилась в мою сторону. Ее слуги, как завороженные глядели на свою королеву. От нее словно тянулись толстые золотые нити прямо в мысли этих существ.
- Был тут однажды такой же. Его тоже эта дура прислала. Стажерка моя…бывшая.
Каждый шаг давался ей с огромным трудом, а мне открывалась с каждым ее шагом все более неприятная картина. Обвисшая стариковская кожа, неприкрытая одеждой, как-то, особенно мерзко колыхалась, когда старуха, пошатываясь, ковыляла ко мне. Она подошла так близко, что я могла теперь разглядеть даже усы над ее верхней губой, такие же седые и грязные, как и колтун на ее голове.
Несмотря на то, что старуха номинально была моим врагом ни ненависти ни злобы я не испытывала по отношению к ней. Сейчас я ощущала себя даже не солдатом, отправленным на войну просто по приказу, безо всякой весомой на то причины у самого бойца, я ощущала себя оружием в руке Матери. Мне было все равно – умрет старуха или останется жива; моя задача – убить, а что было до, и что будет после, меня не касается.
- В прошлый раз был мальчишка. Она ему просто велела убить меня, но он не справился, пожалел меня. Что ж? И я его пощадила, по-своему, конечно. Но он же выбрался. Да и мне мороки меньше. От этих с пушками одни хлопоты. А с тех пор не суются.
Значит, я была права. Старуха и есть моя цель, но почему? Она вполне безобидна. Конечно, крысы слушаются ее, но если это все, в чем она провинилась, то Матерь может так и меня…
Старуха сделала еще один шаг навстречу мне и приблизилась уже на расстояние вытянутой руки, не ее, моей. Я машинально шагнула в сторону. Под ногой раздался неприятный хруст. Я посмотрела вниз – темно, не разглядеть, пришлось чуть нагнуться и увидеть….
-Ах, ты мразь! – выплюнула я в сердцах, глаза мгновенно набухли слезами, отчего все вокруг поплыло, как в тумане. Или, может, все поплыло в моих мыслях, потому что пережить такое и остаться спокойной я не смогла. Никто не смог бы.
Было уже не разглядеть, но я твердо осознавала, что видела за секунду до. Под моим ботинком находились осколки черепа.
Маленького.
Детского.
С тремя отметинами на лбу.
- Она ест моих детей, - старуха трясущейся рукой обвела стаю, видимо указывая на то, что подчиненные ее воле крысы, были для старухи, как родные, - почему я не могу ответить ей тем же?
- Из мести? – рявкнула я, слезы хлынули из глаз, как из прорвавшейся дамбы.
Я кинулась на нее с кулаками. Ни преклонный возраст, ни видимая немощность не могли остановить меня. Смогли крысы.
- Девчонка без оружия! Я свою силу годами оттачивала, а ты… И что такого она в тебе нашла? В тебе ничего нет! – старуха громко ворчала, уже возвращаясь на свое место, импровизированный трон из парковой скамьи, а крысы уже мчались мне навстречу, управляемые золотыми поводками ментальных сетей, когда неожиданно остановились вновь. На этот раз вовсе не по воле старухи, она обернулась.
Я чувствовала, кожей ощущала, как невесомые канатики рвутся, оставляя крыс на мгновение неуправляемыми. В тот самый миг, эти существа даже не казались опасными, просто перепуганными до чертиков и жутко растерянными. Это уже не первое поколение: они родились под ее контролем и сейчас, лишившись его впервые попадали в реальный мир, которого раньше для них просто не существовало. Мне было даже жаль этих тупых беспомощных существ. Дети? Врешь. С детьми так не поступают, так поступают с рабами, теперь уже бывшими.
Всего на мгновение став свободными крысы обречены были стать моими. Сверкающие канатики возникали вновь и вонзались в мою голову, в самое основание затылка, где таилась раньше моя мука, а теперь сила.
- Ошибаешься. Во мне Ничего есть!
Подпитываемой бесконечной мощью Ничего, мне хвалило лишь короткого импульса и крысы ринулись в бой. В моем присутствии не было уже никакой нужды, и я спешно покинула место жестокой расправы. Спартак был некогда беспощаден к своим бывшим владельцам, крысы оказались неумолимы. Они упивались местью, свободой и мясом, а я уже со всех ног бежала к Леше, чтобы увидеть, наконец, его, пришедшего к своей цели.
На улице было все так же светло, сумерки еще не успели сгуститься. Я обнаружила Лешу на краю какого-то, то ли котлована, то ли очередной воронки, куда более внушительной, чем предыдущие, словом, очередной дырки в земле, которыми нынче, видать, просто усеяна Самара. Чуть поодаль, свернувшись калачиком, лежала большая черная кошка, навострившая уши и как-то совсем по-домашнему радостно поднявшая голову, стоило мне приблизиться. Леша судорожно перебирал какие-то склянки.
-Что это? – спросила я, указывая на колбу в его руке, и присела рядом на корточки.
- Образец А-24-С-19 – пшеница, образец ЕФ-6-76-13 – картофель. И еще. Сотни, тысячи таких вот склянок. - Глаза Леши светились счастьем. - Написано «устойчиво к радиации». Это то, чем занимался на орбите Лысенков. Он выводил устойчивые к радиации сельскохозяйственные культуры. Вот, что Суслов считал спасением.
Он нашел свой личный Эльдорадо. Совершенно непонятно было, что он собирается со всем этим богатством делать, но он был так по-мальчишески счастлив, как не был, наверное, никогда в своей жизни. Посылка подполковника Суслова не разочаровала его.
Я же, напротив, осознала, что моя цель была всего лишь фикцией, прикрытием для далеко идущих планов Матери на мой счет. Старуха и сама скончалась бы в ближайший год, а вот «карающий меч» в моем лице, был ценным приобретением. Она сразу просчитала, что я не сдержусь, что убью крысиную хозяйку, едва завидев следы ее преступления.
Я встала и пошла прочь.
-Ира! Ирочка! Ты куда? – окликнул меня, побросав все свои сокровища Леша.
Я остановилась, обернулась и смерила его каким-то холодным, совершенно новым, непонятным еще для себя взглядом.
-Называй меня ведьмой.
Взято с www.metro2033.ru