Взято с www.metro2033.ru
Увидеть тебя снова
Командирские часы
Взгляни, ты едва ли способен забыть это небо…
Пусть всегда будет солнце
Где время не властно
Тайна шестого континента
И теперь я знаю, что там, за Дверью в Лето -
Это место для тех, кто выжил в Зиму и Осень.
Эти двери повсюду, и в то же время их нету,
Без замка, зато с табличкой «милости просим».
(слова из песни «Дверь в лето» группы «Чиж и Co»)
Лена ничего не могла делать, когда Антон уходил на поверхность. Она просто сидела и не сводила глаз с гермоворот. Она прекрасно понимала, что если бы не его вылазки наверх, станция бы давно превратилась в необитаемую. И не было бы уже на свете ни ее, ни Антона. Но сердце каждый раз от страха сжималось и не переставало болеть, пока привычный скрип железных створок не возвещал о том, что сегодня все обошлось. Она сотни раз просила Антона реже делать вылазки, или брать ее с собой, но каждый раз слышала одно и то же в ответ: «Так надо» или «Лен, пойми, шансов выжить там, наверху, у меня одного гораздо больше, чем у нас вдвоем. Мне же придется следить за тобой, чтобы ты от меня не сбежала, а тут ты от меня никуда не денешься».
Сегодня Антон пробыл на поверхности недолго. Как всегда, сняв химзу и противогаз, он подошел к Лене и, нежно обняв ее и погладив мозолистыми грубыми руками сталкера, взглянул в заплаканное лицо Лены:
- Будет тебе.
Ленины плечи затряслись от судорожных рыданий, она уткнулась в плечо Антона и, всхлипывая, говорила:
- Я так не могу…Я… не выдержу…этого… Пожалуйста, бери меня с собой наверх. Мне так будет спокойнее. Я буду…защищать тебя…Антон…
Сталкер улыбнулся.
- Лен, ну кому я там нужен. Ты только посмотри на меня. Да никому и в голову не придет тронуть такого, на меня смотреть-то страшно.
Лена внимательно взглянула на него.
- Не говори глупостей. Ты нужен мне.
И добавила строго, тоном, не терпящим возражений:
- В следующий раз я пойду с тобой.
Лена лежала в палатке, на груде износившихся от времени одеял. Ее взгляд скользил по осунувшемуся лицу Антона, сидевшего рядом, по родным покрытым щетиной щекам, лбу с глубоко прорезавшимся морщинами, и поседевшим вискам.
- У меня есть для тебя кое-что, сказал он, извлекая из кармана старенького пиджака, напоминавшего скорее лохмотья, сверток.
- Сегодня ровно двенадцать лет, как мы вместе.
Лена грустно улыбнулась.
В тот день, когда произошла Катастрофа, они подали заявление в ЗАГС и как раз возвращались обратно. Был прекрасный солнечный день, и они решили прогуляться по парку, когда вой сирены полностью изменил их привычный уклад жизни, окончательно и бесповоротно. Они успели добраться до метро, крепко держась за руки в бушующем потоке живой массы, чтобы не расставаться больше никогда. Створки гермоворот навсегда отрезали их от прошлой жизни, словно и не было никогда этого мира с шумными автострадами, оживленными улицами, зеленью парков и скверов, и человеческой речи повсюду – на остановках, в душных автобусах, в магазинах, по телевидению и радио.
Лена осторожно развернула сверток, неловко упакованный руками сталкера в хрустящую бумагу. В свертке лежала какая-то тряпица. Лена поднесла ее ближе к свету керосинки. Это был выцветший зеленый шарфик из гипермаркета наверху. По щекам девушки вновь побежали слезы.
- Антон, давай поженимся, - тихонько прошептала Лена.
Антон немного отстранился и заглянул ей в глаза.
- Давай.
- Только мы это сделаем на поверхности, в мире, которому мы принадлежим. Я не хочу здесь.
Антон тяжело вздохнул и кивнул.
- Хорошо. Завтра.
- Спасибо, - девушка прильнула к груди Антона.
Они еще долго так сидели: Лена – сжимая в руке зеленый шарфик, Антон – поглаживая ее по волосам и небольшому шраму на щеке, оставшемуся от их прежнего совместного выхода наверх более пяти лет тому назад. Тогда они с огромным трудом отбились от диких собак, и Антон с тех пор зарекся брать ее с собой. Но сегодня он не мог отказать девушке, не имел никакого морального права.
Сталкер наклонился и поцеловал Лену в губы.
- Давай спать, милая. Нужно хорошо отдохнуть.
- Я и так отдыхаю каждый день здесь, я не устала, - ответила девушка. – Слушай, Антон, я хочу, чтобы завтра обязательно светило солнце. Я его столько лет не видела.
Они стояли на крыше пятиэтажного здания, служившего некогда многоярусной крытой стоянкой, недалеко от входа в метро. Лучи восходящего солнца озаряли поверхность. Было раннее утро.
Две одинокие фигуры в костюмах химзащиты на крыше полуразвалившегося здания.
- Вот это свадьба, в противогазах, - смеясь, прокричала Лена. – Уж точно ни у кого такой не было.
Антон улыбнулся, но Лена не могла этого увидеть. Сталкер был напряжен, он постоянно осматривался, все ли спокойно и не притаился ли кто-нибудь среди груды камней.
- Да успокойся ты, расслабься, видишь, здесь никого нет. Только мы с тобой.
Сталкер кивнул.
- Начнем?
Лена протянула ладонь, на нем лежали два кольца, скрученные из проволоки. Антон взял то, которое было поменьше.
- Я, Антон, беру тебя, Елена, в законные жены, чтобы быть с тобой и пройти с тобой весь путь, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии, любить и ценить тебя до тех пор, пока мы оба будем жить.
- Антон, я, как твоя любящая жена, предлагаю тебе это кольцо как знак жизни. Два пламени, один свет. Давай будем вместе всегда, и будем идти к свету вдвоем.
Они обменялись кольцами и обнялись.
Вдруг Лена сорвала с себя противогаз. Сталкер попытался было остановить свою девушку, но та отпихнула его руки.
- Что же это за свадьба без поцелуя! – Улыбнулась она.
Антон стащил противогаз.
- Только недолго, - смирился он, - все-таки небезопасно.
- И куда делся тот романтик, который дарил мне цветы и писал стихи?
Их губы слились в поцелуе. Если бы кто-нибудь мог увидеть эту картину – два человека целуются на развалинах города, остатках мира, который построил человек.
- Ну, нам пора, - сказал Антон.
- Еще немного побудем здесь, пожалуйста. Здесь так красиво.
Словно соглашаясь со словами Лены, от налетевшего ветерка закивали деревья в небольшом буйно разросшемся скверике неподалеку. Девушка закрыла слезящиеся от солнца глаза, подставляя лицо ветру, растрепавшему золотистые, местами с сединой, кудри.
- Боже мой, как хорошо.
Они сидели на краю крыши, обнявшись и закрыв глаза, слушая, как ветер поет свою песню.
Антон и Лена уже были на четвертом этаже, спускаясь по лестнице здания, когда из проема в стене на них прыгнула тварь. Резко отскочив в сторону и оттолкнув девушку, Антон упал, кувыркнулся, вскакивая на ноги и сдергивая АК со своего плеча.
- Беги! - Заорал он Лене, пытаясь поймать на прицел страшное создание. Бледного цвета с удивительно длинными конечностями-лапами, костлявое и лишь отдаленно напоминающее фигуру человека, творение нового, верхнего мира дернулось за Леной.
Боясь зацепить свою девушку, Антон медлил, на ходу пытаясь сменить траекторию. Отпрыгнув в сторону, он полоснул очередью по ногам твари. Мутант споткнулся, издал вопль и кубарем покатился по полу. Подбежав ближе, Антон вытащил длинный нож из-за пояса и что есть сил ткнул твари в горло, а затем в грудь, где по его мнению должно было быть сердце. Еще и еще. И еще раз.
- Антон, хватит. Все кончено.
Выронив нож от внезапно навалившейся усталости, сталкер медленно обернулся. Лена стояла в пяти-шести метрах от него, с испуганными глазами, но жутко красивая. Они так и не надели противогазы.
- Пошли домой, - сказала девушка.
- Пошли.
Лена сделала шаг.
- Нееет, Лена! Стой! Лена…
Девушка не заметила дыру в полу – провалившийся кусок асфальта и железобетона.
- Лее-е-е-на, - закричал Антон.
Сталкер прыгнул вперед, пытаясь схватить девушку, падающую в пролом, на дне которого было навалено много битого стекла и торчащих арматур, его рука скользнула по шарфику, подарку Антона, который она надела сегодня поверх костюма химзащиты…
Она вздрогнула, повернулась. На Антона глянули чистые голубые по-детски наивные глаза. Лена улыбнулась. Сонной, искренней улыбкой. Провела ладонью по его щетинистому бледному лицу.
- Мне снился плохой сон.
Локоны ее волос разметались по грязному свернутому одеялу, служившему подушкой. В свете керосинки шрам на ее щеке был почти не виден.
- Будто за мной гналось чудовище, жуткое, с бесцветными глазами и длинными лапами. Оно тянулось за мной, пыталось поймать. И в моем сне был ты…
У Антона подступил комок к горлу. Руки его задрожали. Только сейчас он заметил, что костяшки его пальцев побелели от напряжения, а правая рука сжата в кулак. Тяжелый выдох, больше похожий на всхлип… Огромным усилием воли он заставил себя разжать пальцы. На ладони лежал маленький клочок выцветшего зеленого шарфика.
Антон медленно перевел потускневший взгляд на Лену. Девушка ему улыбнулась.
- Хорошо, что это всего лишь сон. Потому что ты меня в нем почти спас. Почти… Но…
Антон встал и медленно побрел к гермоворотам. А пустая постель со скомканным одеялом и примятой подушкой за его спиной оставили смутное напоминание о том, что на этой станции когда-то была жизнь.
Командирские часы. Для Вани это была самая дорогая вещь на свете – все, что осталось на память об отце. Часам было более двадцати лет, и здесь, в метро, в темных туннелях с застоявшимся воздухом, они были частичкой прежней жизни. Ваня их берег и всегда носил на руке. Подарок. От отца, которого он больше никогда не увидит. Их тиканье было словно биение сердца папы.
В тот далекий день им с отцом нужно было пройти через Тверскую. Доставить срочное донесение на Войковскую. Они работали на коммунистов, и если бы нацисты узнали об этом, то не сносить им головы. Расстреляли бы после жутких допросов. Но Ванин папа был двойным агентом, фашисты думали, что он работал на них, и он изредка подкидывал им какую-то малозначащую информацию или стравливал им неугодных коммунистам, чаще всего бродяг, под видом опасных для фашистского режима личностей. Вот и могли они ходить практически свободно, и по красной ветке, и пересекать укрепленные ощетинившимися пулеметами и заваленные мешками с песком кордоны фашистов.
Но, как это часто бывает, двойная жизнь оказалась недолговечной. Кто-то сдал его папу. Может быть, в обмен на другого шпиона или на какую-то ценную информацию. Причин Ваня так никогда и не узнал.
Они приближались к посту, как всегда, отец за руку ведет сына. Со стороны очень хорошее прикрытие: отец – рано поседевшие волосы, морщинистое уставшее лицо и выцветшие глаза, слегка сгорбленный, прихрамывающий – встреча с неведомой тварью на поверхности в прошлом, – и любопытный мальчуган, который еще не утратил интерес к жизни. Ваня снова в очередной раз поразился дисциплине нацистов, с восхищением оглядел их заставу, начищенное дуло пулемета и недобрые взгляды солдат на посту.
За баррикадой из мешков с песком, на позициях стояли три человека с автоматами, еще один прятался за пулеметом. Все под стать друг другу – в камуфляжной форме, береты на бритых головах. Что-то вроде немецкой свастики на рукавах. Стены вокруг изрисованы лозунгами, и крестами. Под полотном с изображением орла в отдалении Ваня заметил еще группу людей с собаками.
Один из охранников неспешно двинулся им навстречу, подсвечивая себе путь фонарем, но, не дойдя до них метра три, остановился и рявкнул:
- Кто такие? Документы!
Отец Вани предупреждающе поднял руку:
- У меня пропуск. Антон Валерьевич знает, - он кивнул в сторону группы людей с собаками. Один человек, видимо, услышав свое имя, отделился от них и подошел к охраннику. Его образ никак не походил на нацистский, светлые кудрявые волосы выбивались из-под черного берета на голове, что делало его похожим на героя русских былин и сказок, но выражение лица было строгим.
Пытливо глянув на отца с сыном, он кивнул, жестом приглашая следовать за собой, и бросил охраннику:
- Пропустить, - после чего не удостоил своих людей даже взглядом.
«Наверное, важная птица», - подумал Ваня, на ходу разглядывая шедшего впереди человека.
- Выпьете со мной чаю, - произнес через плечо бравый подтянутый офицер. И прозвучало это даже скорее не как просьба, а как приказ, которого нельзя ослушаться, и от этого Ване стало не по себе, а спину пробрал озноб.
- С удовольствием, - пытаясь не выдать себя, и мучительно вглядываясь в спину «конвоира» в надежде понять причины этого приглашения, сказал Ванин отец.
Они поднялись по лестнице, на платформе сновали взад и вперед вооруженные до зубов и все на одно лицо гладко выбритые и в камуфляже нацистские солдаты.
- «Парад у них тут что ли?» - задумался Ваня, а офицер, шедший впереди, вдруг остановился и, указывая рукой на вход в помещения, произнес:
- Сюда, проходите.
Вдоль сумрачного коридора, лишь немного освещающегося одинокой лампочкой на потолке, было несколько дверей. Офицер толкнул одну из них, и они вошли.
Глаза даже ослепило от яркого света. Не в пример темному коридору, помещение было хорошо освещено, и Ваня зажмурился, но, казалось, свет проникает и сквозь закрытые веки, выжигая глазные яблоки. Ване понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть, а когда он, наконец, сумел приоткрыть глаза, то увидел, что офицер пристально их разглядывает.
Опять мальчику почуялось недоброе, с чего вдруг фашисты проявляют такое радушие и приглашают их в служебное помещение.
- Папа, - это маленькая девочка примерно одного возраста с Ваней с родимым пятнышком на левой щеке вбежала в комнату и обняла офицера.
- Привет, дочка, - немного отстранив ее от себя, сказал он.
- Чаю? – поинтересовался офицер, переводя взгляд с мальчика на Ваниного отца.
Тот кивнул.
- Аня, принеси нам чаю, - смягчив немного суровость в голосе и обращаясь к своей дочке, сказал офицер. – И возьми с собой мальчика. Побудьте в соседней комнате, у Петра Анатольевича.
Ваня бросил взволнованный взгляд на отца, а тот потрепал сына по голове и подмигнул ему:
- Иди, иди. Я скоро.
Ваня последовал за Аней по темному коридору в самый его конец. Идти пришлось наощупь, глаза после яркого света ничего не могли различить в сумраке. Комната Петра Анатольевича не была столь ярко освещена. Вдоль стен стояло несколько стульев, а в конце комнаты за столом с лампой сидел суровый скинхед с квадратным лицом и маленькими глазками и очками, которые никак не сочетались с выражением и размерами его лица. Он глянул поверх очков на вошедших, хотел что-то сказать, но Аня его опередила:
- Папа просил побыть нас здесь.
Нацист с квадратным лицом ничего не ответил, а снова уставился в бумаги, что-то изучая и делая пометки карандашом.
- Посиди немного, - сказала девочка, указывая на первый стул ко входу у стены, - а я схожу, сделаю чай для них, - она махнула рукой в сторону коридора, - и вернусь.
- Хорошо, - Ваня боязливо покосился на фашиста за столом, но тот сидел, не обращая на них никакого внимания, занятый своим делом.
- Не бойся, - шепнула Аня тихонько, - он тебя не тронет, - и исчезла за скрипнувшей дверью.
Аня влетела в комнату с бледным перекошенным лицом.
- Петр Анатольевич, - голос девочки дрожал, - папа срочно зовет.
Что-то в голосе Ани заставило фашиста вскочить и быстро покинуть комнату.
- Беги, - сказала девочка, поворачиваясь к Ване. – Твоего отца больше нет. Они скоро вернутся, и убьют тебя.
- Почему?! Как? – тело Вани начала бить крупная дрожь. Слезы покатились по щекам, мозг упорно отказывался верить в реальность происходящего.
- Я подслушала, они сказали, что твой папа - шпион. А потом зашла с чаем и увидела, что твой отец мертв. Вот, держи, они валялись на полу, - и девочка протянула Ване часы его отца.
- Беги, - повторила она. – Они придут за тобой.
Ваня, глотая слезы, схватил часы и скрылся в темноте. Пробегая мимо приоткрытой двери, он заметил в комнате у стены неподвижную фигуру своего отца и поклялся отомстить.
Как ни странно, часовые на посту не остановили мальчика, который перешел с бега на шаг, и исчез в темном туннеле.
Фашисты были серьезной помехой на пути красных. Да и удачное расположение станций наводило на мысль о возможном захвате Тверской-Чеховской-Пушкинской.
У Вани была очень важная миссия. Необходимо осуществить диверсию и отвлечь внимание, пока основные силы красных не перейдут в наступление. План был прост и одновременно сложен. И он практически совпадал с его личным планом – найти убийцу и отомстить. Прошло уже четырнадцать лет, как Ваня потерял отца, но он не забыл о случившемся. С годами ненависть к врагам по капле отравляла его душу. И вот настал нужный момент. Нужно было пробраться на территорию врага, взять в заложники коменданта станции или другого высокопоставленного офицера. Устроить переполох и попытаться выжить (в это он практически не верил), дождавшись основных сил.
- Мне к коменданту, срочное донесение, - объявил он дежурному офицеру на посту. Его обыскали, оружия не было.
- С какой целью? – Задал вопрос нацист.
- Передам только лично. Это важно. Насчет красных.
- Жди здесь. Я доложу, - и, кивнув охранникам на блок-посту, чтобы следили за Ваней, офицер пошел на станцию.
В комендантской было трое. Ваня окинул комнату взглядом, оценил обстановку. Двое автоматчиков – видимо личная охрана и сам комендант. Взглянув ему в лицо, Ваня поперхнулся и почувствовал, как жгучая ненависть наполняет сердце, руки задрожали. Автоматчики восприняли это по-другому: мол, парень чуть от страха в штаны не наложил, и захмыкали. Комендантом на станции был тот самый кудрявый офицер, который убил его отца. Его локоны уже были покрыты сединой, а лицо изрезано морщинами, но взгляд остался прежним, суровым, выворачивающим наизнанку.
«Дослужился», - подумал Ваня, скрипя зубами от злости. «Слишком мало возможности для маневров, особенно учитывая, что он безоружный. А у этих автоматы наготове». Он прикинул шансы, допустим, он прыгнет к ближайшему охраннику, вырвет автомат из рук, выстрелит в другого, затем комендант… Нет, шансов ноль. «Ладно, посмотрим, как будет развиваться ситуация».
- Что за важная информация? Кто такой? – Сразу переходя к делу, спросил комендант.
Ваня покосился на охрану, затем перевел взгляд на главного. Сделал вид, будто сомневается, можно ли им доверять. Комендант ухмыльнулся. Затем кивнул на Ваню своим.
- Обыщите.
Один охранник держал парня на прицеле, пока второй тщательно его обыскивал.
- Ничего, - повернувшись к коменданту, изрек он.
Главный нацист кивнул. Затем вынул из кобуры на поясе макаров.
- Оставьте меня наедине с ним.
Охранники переглянулись, но возражать не стали и молча вышли.
- Ну, выкладывай, мы теперь одни, - сказал комендант, обращаясь к Ване.
Ваня лихорадочно пытался сообразить, что же такое ответить ему, чтобы и время потянуть и не быть застреленным на месте.
- Про красных есть новости. Важные.
- Доносчик, значит? – Нахмурился комендант. – Что за новости? Перебежчик? А вдруг ты шпион? – поигрывая макаровым, спросил нацист.
- Они готовят диверсию, - удивляясь своим же словам выпалил Ваня. – Сегодня.
- Вот как? – комендант вдруг улыбнулся. – А я знаю.
Ваня не смог скрыть свое удивление.
- Да-да, Иван, у меня есть свой человек на красной ветке. Я все знаю.
Дуло макарова уставилось в лицо парню.
К стене, - рявкнул комедант, - руки за голову, мразь.
- Ты убил моего отца, сука, - выдохнул Ваня и прыгнул. Раздался выстрел, пуля оцарапала щеку парню, комендант промахнулся. Ваня схватил его за голову и что есть силы рванул, раздался хруст шейных позвонков, тело коменданта обмякло. Ваня подхватил пистолет как раз в тот момент, когда в комнату влетели охранники с автоматами.
Он опередил их на долю секунды. Один с простреленным горлом тут же, хрипя, осел на пол, второй успел выстрелить, прежде чем был убит и он. Пуля попала Ване в левое плечо, он дернулся, но на ногах устоял. Зажимая рукой рану, он выскочил в коридор, не совсем понимая, что делать дальше. Но он был здесь уже не один. Перед лицом мелькнул приклад автомата, заслоняя слабое свечение лампочки, и Ваня погрузился во мрак.
Очнулся он связанным по рукам и ногам, голова раскалывалась, видимо уже над лежащим в беспамятстве телом сильно потрудились. Один глаз заплыл, губы и нос в кровоподтеках. Руки онемели.
- Воды, - прохрипел он.
- А, очнулся, красная свинья.
Оказалось, что в комнате он не один. За столом в углу сидел маленький человечек, лысоватый и пухлый, который сразу вскочил и куда-то побежал.
Зашли двое и поволокли его в другую комнату. Дальнейшие события он помнил с трудом. Его много били, допрашивали, кажется, сломали ребро. Все тело стало сплошной гематомой, все клеточки ныли и взывали о помощи. Ваня не помнил, что он отвечал на вопросы людей в камуфляже. Наконец, его оставили в покое. Он лежал на холодном полу, и сознание не желало покидать измученное тело, как бы ему этого не хотелось. Он отомстил за смерть отца, убил того, кто лишил его самого родного, что было у него в метро. Еще и пару нацистов заодно отправил в мир иной. Он достиг цели, ради которой жил все эти годы, и теперь Ване было все равно, что случится с ним дальше.
В комнату кто-то вошел. Ваня попытался разлепить глаза, кое-как ему удалось различить фигуры. Одна, две, три… Он всмотрелся внимательнее, для этого ему пришлось очень сильно постараться, привалился спиной к стене, и посмотрел с вызовом на вновь вошедших. Среди них была женщина, точнее девушка. С ней было двое солдат с автоматами наперевес.
Ваня узнал ее сразу. По родимому пятнышку на левой щеке. Слишком уж хорошо он помнил тот день, оставивший неизгладимый след в его душе. И он вспомнил, что это был ее отец, комендант, которого он сегодня убил.
Она произнесла одно единственное слово, но когда она его произносила, ее взгляд упал на Ванину руку, а точнее на часы, и ее голос дрогнул:
- Расстрелять…
Она вспомнила, дернулась, видимо хотела сказать еще что-то, взгляд метнулся от одного конвоира с направленным на Ваню пистолетом к другому, нагло улыбающемуся и сплевывающему на пол, и в этот момент раздался выстрел.
Миша лежал на спине, широко раскинув руки и ноги, на его лице сияла улыбка. Он уже и не помнил, зачем он здесь, о своей миссии, о его друзьях и знакомых тут, недалеко, под землей, не помнил об Игоре Владимировиче, забыл он и об опасностях, окружающих его со всех сторон и принуждающих самого Homo Sapiens, властвовавшего тысячи лет над миром и разрушившего этот самый мир, возводимый руками многих поколений, теперь прятаться под землей, зарывшись словно кроты, огородившись бетонными стенами и конструкциями, давно уже ставшими для людей новым Ноевым Ковчегом.
Миша не замечал ни шорохов, которые становились все настойчивее, ни приклада автомата, врезающегося ему в бок, ни пугающей черноты справа – массы сплетенных деревьев и растений, живших собственной жизнью и будто почуявших появление странника, чужака, а оттого зашевелившихся в бурном порыве, постанывающих и словно тянущих к нему свои руки и щупальца-ветки. А может это просто ветер шевелил причудливые сплетения лиан и ветвей, но, тем не менее, любой благоразумный путник, случайно оказавшийся рядом, счел бы за лучшее убраться подальше отсюда, чтобы не испытывать судьбу, и так не особо жаловавшую человеческий род последние несколько десятилетий. Поговаривали, что здесь, на месте бывшего Царицынского парка, обитают невиданные монстры и мутанты, встреча с которыми не будет сулить ничего хорошего.
В пяти метрах от Миши стоял полуразрушенный павильон станции Орехово, с искрошившимися ступенями и полуобвалившимися стенами, обросшими травой и мхом. Ему стоило немалых усилий протиснуться между двух огромных обломков, загородивших выход из метро, видимо, часть крыши обвалилась во время Катаклизма или вследствие запустения, охватившего окружающий мир. Стоило Мише выбраться на поверхность, как им овладела неведомая слабость, мир на поверхности, за пределами его станции, оказался огромен, необъятен. Он навалился на Мишу всем весом, сбил его с ног и швырнул на землю. Стало невыносимо трудно дышать, и парень сорвал респиратор, забыв о радиации, вдыхая полной грудью прохладный ночной отравляющий воздух. И вот тогда Миша увидел. Это было самое потрясающее зрелище в его еще не очень продолжительной жизни. Небо, а по рассказам его знакомых с родной станции это было именно оно, искрилось сотнями, тысячами маленьких точек всюду, насколько хватало глаз. Миша так и остался лежать, не в силах подняться, рассматривая огромный небосвод с мутной луной и звездами. Ему вспомнились слова из книги, которые ранее он не мог понять, поскольку не представлял себе, что такое ночное небо:
Небесный свод, горящий славой звездной,
Таинственно глядит из глубины –
И мы плывем, пылающею бездной
Со всех сторон окружены [1].
Его жизнь с опасностями, подстерегающими в боковых ответвлениях туннелей, на поверхности и лишь немного отступающими в темноту при ярком свете костров, служащих для освещения станции Орехово, уже не казалась ему такой безысходной, а все тревоги и проблемы ушли на второй план, позволив сказочному видению овладеть сознанием Миши, унести его в неведомые дали. Это было то самое небо, которое воспевали поэты прошлого мира, где было время и место, чтобы вдоволь насладиться окружающей нас Вселенной, мира, где не надо было с тревогой вглядываться в темноту тоннелей, а оказавшись на поверхности с опасением изучать темноту улиц и переулков, прежде чем сделать еще один шаг на пути в неизвестность. Состояние Миши можно было бы назвать нирваной, если он вообще понимал значение этого слова. Как не понимали его и стервятники парка Царицыно, учуявших запах легкой добычи – тут и там в черноте разросшегося от радиации леса вспыхивали красные огоньки глаз и урчание становилось все более слышимым. Мишу спас случай – крылатая тень с легким шуршанием пронеслась невысоко над ним, на мгновение закрыв своим телом сияние мириад звезд и желтый круг луны. Но этого мгновения хватило, чтобы морок на некоторое время отступил, и Миша очнулся. Сознание прояснилось, и он вспомнил, зачем он выбрался на поверхность, и он даже успел заметить краем глаза справа от себя приготовившееся к прыжку чудовищное создание Царицынского парка. И в этом момент тварь прыгнула.
Миша хорошо помнил свою маму. Помнил ее улыбку и грустные глаза, как она гладила его волосы и шептала слова колыбельной, когда он, маленький пятилетний мальчик, пытался заснуть на дырявом, стершемся от времени одеяле в палатке из двух скрепленных кое-как покрывал, среди таких же убогих палаток на платформе станции Орехово. Но сон все никак не приходил. Здесь всегда было темно, костры находились в отдалении от жилья тех немногих людей, что были на станции, в полном соответствии с условиями пожарной безопасности. В перегонах и туннелях дозорные и немногочисленные блокпосты так же жгли костры, поскольку это был единственный источник освещения на бедной станции.
Где-то невдалеке кто-то, видимо, дозорный в туннеле, негромко выводил диковинные и непонятные для Миши слова песни:
- Выйду ночью в поле с конем,
Ночкой темной тихо пойдем…
По бескрайнему…
А Миша пытался представить кто такой конь, и как это, бескрайнее, ведь у всего, что он знал в жизни, были границы, края – туннели и станция были ограничены стенами и потолком, а ничего другого мальчик в своей жизни еще не видел. Мише думалось, что конь – это такое странное человеческое имя, будто два друга вышли прогуляться в широкий-широкий туннель, так, что нельзя увидеть стен (но они обязательно где-то там есть) ночью. Вот еще одно странное слово, ночь, для пятилетнего мальчика, родившегося под землей. Миша слышал от взрослых людей, что там, откуда они пришли, были день и ночь. Днем было светло, а ночью темно. Наверное, думал Миша, люди днем разжигали огромные костры, которые освещали все вокруг, а ночью их тушили.
Сяду я верхом на коня,
Ты неси по полю меня…
Миша с мальчиками на станции тоже так делали – запрыгивали друг другу на спины и пытались столкнуть других, побеждал тот, кто дольше продержится, не упав со спины. Вот и тот человек, который сейчас напевает песню, тоже так делал. Может быть, это песня из его детства.
Ночью в поле звезд благодать…
А мама все шептала слова колыбельной, тихо-тихо, склонившись над ухом Миши, а ее пальцы перебирали волосы мальчика. И сон, сначала несмело, как бы извиняясь, закрадывался в голову мальчика, заставляя забыть пусть ненадолго, на время, о страхе дозорного перед чернотой и неизвестностью туннеля, который он пытался победить песней из своего прошлого, о темных и затхлых туннельных сквозняках, о неизвестности и вечном вопросе «Быть или не быть?»
Миша родился здесь, в метро. Его мама была на третьем месяце, когда спустилась вниз. Мальчик рос бледным и болезненным, его кожа не знала, что такое солнечный свет, и на белом лице поразительно ярко выделялись голубые глаза. Но шли годы, и молодой организм упорно цеплялся за жизнь, в то время как население станции быстро редело. Жители Орехово научились выращивать грибы и овощи в туннельных тупиках и ответвлениях, а на Домодедовской даже были свиньи, как они туда попали, никто уже толком и не помнил. Немногочисленные вылазки на поверхность обеспечивали станцию дровами для костров, которые служили источником освещения.
Мама часто рассказывала Мише о папе. Он был врачом и после сигнала тревоги, изменившего жизнь людей до неузнаваемости, он либо не успел добраться до заветного входа, либо остался со своими пациентами, верный негласному кодексу врачей. С тех пор забота о малыше стала всем смыслом ее жизни в сумраке станции, лишь немного рассеивающемся при свете костров. Мама всегда носила с собой фотокарточку, с которой смотрели на Мишу счастливые и влюбленные глаза родителей – высокий и худощавый мужчина с небольшой бородкой, его папа, обнимал маму, белокурую девушку с румянцем на щеках. Фотография была сделана на фоне их дома, на котором была прибита табличка – Шипиловский проезд, д.41, а белой краской на входе у подъезда было выведено – подъезд 2. Счастливая молодая семейная пара из другого мира, чуждого и вместе с тем очень родного для маленького мальчика…
Она пропала, когда Мише было семь лет. Поисковый отряд обнаружил только косынку, которой мама подвязывала волосы, у одного из входов в боковое ответвление, которое оказалось тупиком. Дозорные со станции Домодедовская уверяли, что мимо них никто не проходил, и бесплодные поиски, продолжавшиеся два дня, пришлось прекратить.
Заботу о мальчике взял на себя Игорь Владимирович, сухонький седой старик лет семидесяти. Мальчик, рано оставшийся без родителей, остро нуждался в ком-то, кто сможет нарушить его одиночество, а старик, чьи дети не успели спуститься в метро и навсегда остались на поверхности, видел в Мише своего, так и не родившегося, внука. Игорь Владимирович рассказывал мальчику, что до Катаклизма он работал дежурным по эскалатору. Эс-ка-ла-тор. Мальчик как завороженный повторял за ним это слово, оно казалось ему таинственным, мистическим, словно неведомое заклинание, и его обязательно нужно было произносить шепотом. Игорь Владимирович уже был в метро, на работе, нес свою вахту, огромные шестеренки приводили в движение ступени, люди спускались вниз и поднимались на поверхность, и был обычный день, ничем не примечательный, в череде таких же рабочих дней… когда откуда-то сверху, тягуче и протяжно, донеслась сирена, спустя несколько минут навсегда изменившая жизнь людей.
Старик рассказывал Мише о метро, о несущихся по туннелям сквозь толщу земли поездах с освещенными вагонами, полными людей, читавших, разговаривавших друг с другом, слушавших музыку или просто дремавших, о станциях, о том, как строили подземку. Затаив дыхание, мальчик слушал, впитывал каждое слово своего наставника, пытаясь представить себе бесчисленные туннели и снующие по ним механические монстры, с маленькими людьми в их утробе…
Станция Орехово представляла собой станцию мелкого заложения глубиной около девяти метров. Вдоль стен висели факелы, неравномерно освещая станцию, дозорные в южных туннелях жгли костры. Северные туннели защищать необходимости не было – они были перекрыты гермоворотами в связи с затоплением станции Царицыно и перегонов из-за прорыва грунтовых вод. Да и в южных туннелях дозорные стояли больше для виду – дальше находилась дружественная станция Домодедовская.
За станцией были расположены тупики, использовавшиеся ранее для технического обслуживания и ночного отстоя составов поездов. Сейчас здесь в свете масляных ламп, спиртовок и факелов выращивали грибы и картофель. Картошка вырастала мелкая – видимо из-за условий и не слишком хорошего грунта, но урожай был хороший. На Орехово гордились, что сохранили хоть что-то от прежней жизни.
Миша с Игорем Владимировичем шли по пустынному городу, огромному мегаполису, в котором когда-то бурлила жизнь, суетились прохожие, спешили по своим делам и на работу служащие, прогуливались парочки, сигналили в километровых пробках автомобили. Теперь город был мертв. Под ногами похрустывали осколки битого стекла, щебень. Сквозь трещины в асфальте проросла буйная растительность, разрушенные здания по бокам от дороги потрескались и были увиты плющом, стекла были выбиты, рамы местами прогнили и вывалились. Многочисленными глазницами пустых выщербленных окон взирал город на двух путников, осторожно пробирающихся по улице. Тут и там ржавели каркасы автомобилей, брошенных людьми в спешке и в страхе, в надежде укрыться от смертельной радиации. «Интересно получается, - подумал Миша, те, у кого не было собственного автомобиля и ехали на метро – спаслись, а те, у кого было достаточно денег и времени, чтобы позволить себе собственное средство передвижения, за редким исключением, встретили свою смерть здесь, на поверхности.
- Что это за место? – спросил Миша у Игоря Владимировича. Миша уже и не помнил, как они очутились здесь, и почему они не в костюмах химзащиты и респираторах?! Дышать было на удивление легко и приятно.
- А ты не узнаешь, Миша? – Старик внимательно посмотрел на парня. – Это кладбище, огромное кладбище. Вся Земля стала кладбищем для человечества. Мы сами лишили себя всего того, над чем упорно трудились тысячелетия, того, что было создано руками и ими же погублено. Человек – самый страшный зверь.
Игорь Владимирович шел уверенно, распрямив плечи, словно и не было за этими самыми плечами 80 с лишним лет. «А под землей ходит, ссутулившись, и на палку опирается», - подумалось Мише, - «Неужели так стены и потолок давят?»
- Игорь Владимирович, вот вы говорите, кладбище, а вдруг тем, кто выжил в метро, удастся построить новое общество, лучше, чем раньше, а со временем и выйти на поверхность? Вы же сами мне рассказывали, помните, когда я был маленьким?
Игорь Владимирович горько взглянул на Мишу.
- Тем, кто выжил?! Миша, ты разве не видишь? Никто не выжил в этом мире, нет у человечества будущего, потому что его больше нет!
- Но мы с вами? Те, кто в метро?..
Старик махнул рукой.
- Это не метро, Миша, это чистилище. Люди на самом деле пытались укрыться в метро, некоторым это даже удалось. Но прожили они недолго. Где-то, еще в первые минуты Катаклизма, не сработали гермозатворы, где-то обрушились своды туннелей, впуская в катакомбы губительный отравляющий воздух с радиацией, превышающей в тысячи раз предельно допустимую концентрацию. Ну а те, кто смог спастись на некоторых станциях, умерли от голода и болезней. Не приучен человек жить в замкнутом пространстве, без свободы над головой.
Игорь Владимирович посмотрел на небо. Затянутое серыми низкими тяжелыми тучами, оно грозилось обрушиться на путников, чужаков в городе-призраке, среди таких же городов на огромной карте мира.
- Но мы-то?! – Миша схватил себя за руки, ощупал лицо, - мы ведь здесь, мы есть, существуем!
Игорь Владимирович улыбнулся, и от этой улыбки стало нехорошо. Да это скорее была и не улыбка, а какой-то оскал, обнаживший длинный ряд мелкий острых зубов. Миша с ужасом смотрел, как за спиной у Игоря Владимировича расправляются крылья, широкие, с прожилками сосудов, огромные. Тело старика уже было не человеческим, серое, гладкое, стройное с развитыми мышцами и когтистыми лапами вместо ног, а голова у твари была вытянутой, и горели злобно маленькие красные глазки.
- Хватит витать в облаках, - голосом Игоря Владимировича прошипела тварь, взметнув в воздух пыль и мусор улицы, сделав пару взмахов огромными крыльями и набирая высоту, - Миша, проснись!
- Проснись! – голос Кольки свистящим шепотом прорезал воздух палатки, где спал Миша, - пора идти.
Миша резко сел, потер глаза и помотал головой, отгоняя дурной сон. Он даже и не заметил как заснул, а ведь всего лишь прилег на десять минут, чтобы успокоить выскакивающее из груди сердце и дрожащие руки.
- Ты в порядке? – С сомнением посмотрел на друга Колька. – Может, лучше не стоит?
- Принес то, о чем просил? – Вместо ответа задал вопрос Миша.
- Принес, только если узнают, мне влетит. Сам понимаешь.
- Не узнают, я быстро. Туда и обратно.
- Ну-ну, - хмыкнул Колька. – Может, я все-таки с тобой?
- Не надо.
Остатки сна улетучились. Миша быстро натянул костюм химзащиты, так, как им показывали в учебке, нацепил респиратор, проверил, фильтры в порядке. Сделал пару вдохов-выдохов. Нормально. Отдает резиной. Взял автомат с полупустым рожком патронов. Махнул рукой другу – пошли.
Пробираясь между палаток, Миша старался идти бесшумно, чтобы никого не разбудить. Попробуй потом объяснить, что он делает ночью в костюме химзащиты и куда направляется. Без происшествий добрались до южных гермоворот. Здесь никого не было. В отдалении еле слышно потрескивал костер дозорного из южного туннеля, Миша помнил, дозорный был на отметке пятидесяти метров от станции. Если будут действовать тихо – никто не заметит. Все палатки стояли у северных туннелей на платформе, туннели здесь были перекрыты, гермоворотами с этой стороны не пользовались, так как они выходили прямо к Царицынскому парку, буйно разросшемуся и добравшемуся практически до подземных вестибюлей, ведущих к станции.
- Ты уверен? – Спросил Колька, хотя ответ знал заранее.
Миша кивнул. Слов не требовалось.
Они налегли на рычаг гермозатвора, тот нехотя подался. Двигаясь быстро, чтобы никто не заметил, Миша пролез в образовавшуюся в полметра щель. Встал, огляделся. За спиной скрипнули, закрываясь, ворота. Он вспомнил наставления Кольки: «Тихонько стукнешь – три раза, пауза, два раза, пауза и опять три. Все понял? Я буду ждать у ворот, ты обещал недолго». Хороший друг, Колька. Рискует получить, а все равно помогает с его авантюрой.
Ступеньки эскалатора не внушали доверие, где-то обвалились, где-то истлели и проржавели. Осторожно ступая, чтобы не провалиться, Миша начал свой путь наверх.
Колька был младше Миши на два года. Сейчас ему было 19, возраст, когда тянет на приключения. Его отец был одним из тех, кто постоянно выходил на поверхность за дровами, инструментами и прочими полезными вещами, которые можно было найти поблизости от метро в супермаркетах, или бывших жилых помещениях. Когда Миша рассказал Кольке о своем плане, тот сомневался недолго – азарт, присущий молодому организму и таинственность сыграли свою службу. Сначала Колька пытался отговорить, но когда Миша со всей серьезностью заявил, что выйдет на поверхность в любом случае, в костюме химзащиты или без него, согласился помочь. Ночью, когда все, кроме дозорных спали, Колька взял химзащиту и респиратор отца и прокрался к другу.
Из карты района Орехово-Борисово Северное, которую позаимствовал у Игоря Владимировича, и со слов некоторых жителей станции Миша знал, что дом 41 по улице Шипиловский проезд находится совсем недалеко от вестибюля Орехово, при выходе налево и по прямой метров двести – дом, который должен был быть и его домом, и где он бы жил вместе с мамой и папой, если бы не атомная война, уничтожившая прежнюю жизнь. Миша часто задавался вопросом, как это жить в многоэтажном доме, иметь собственную квартиру, ходить по земле, не опасаясь мутантов и новых обитателей, властвующих сейчас на поверхности. Он хотел больше знать о своем отце, своей семье. И тогда он решился – ночью, когда все будут спать, он выйдет наверх, чтобы посмотреть, чего лишило себя человечество, и навестить дом его родителей, который так и не стал родным для него самого.
Жизнь шла своим чередом, гонимая туннельными сквозняками, прячущаяся под землей от радиации и невиданных созданий, перевернувших с ног на голову все представления об эволюции. Она упорно цеплялась за туннельные сбойки и коллекторы, тюбинги многочисленных туннелей, тупики и платформы станций. Человек был вынужден терпеть, приспосабливаться к новым условиям, потому что другого выхода нет. Мир перестал существовать за несколько часов. Все, что возводилось сотнями лет, лежало в руинах, многие культурные ценности, накопленные за огромный срок, повержены. Те крохи, что человек унес с собой в метро, новую колыбель жизни, едва позволяли людям не переступить ту грань, что всегда отличала человека от животного.
Перегон Орехово-Красногвардейская был отрезан от остального метро – на севере гермоворота перекрывали туннели от затопленной грунтовыми водами станции Царицыно, что было на Кантемировской, и дальше по ветке – никто наверняка не знал. Некоторые говорили, что в районе Каширской эпицентр, там упала боеголовка, и от радиации можно свариться, ну а от Коломенской до Автозаводской метро проходило по поверхности, так что путь был в любом случае отрезан. Связь с другим метро была случайной и редкой. Иногда забродили сталкеры, пытались наладить связи даже торговцы с Севастопольской и Печатников, но, увидев, что на станции и поживиться особо нечем, уходили обратно. От них доходили разные вести, иногда противоречивые – про войну Красной ветки, где жили коммунисты, именовавшие себя Интерстанционалом, с Ганзой – кольцевой линией метро, про каких-то сектантов, роющих туннель вниз, в саму преисподнюю, про эпидемии чумы на Римской и Авиамоторной, про мутантов Смоленской и Арбатской. А в остальном, станция Орехово, кроме самих ее жителей была никому не нужна, у всех хватало и своих забот, лишние рты были никому не нужны.
Глаза быстро привыкли к темноте. Мрак на станции рассеивали только факелы и костры, разве что фермы освещались хорошо – наряду с факелами, масляными лампами и спиртовыми горелками, – но это было нужно для хорошего урожая. Миша вгляделся наверх, вроде бы все спокойно. Движения никакого нет. Сердце ухало в груди, казалось, стены вокруг вибрировали от этого громкого стука. Миша постоял, прислушиваясь, закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Вроде немного успокоился. Сделал первый шаг. Эскалатор заскрипел под мишиным весом, но выдержал. Осторожно продвигаясь, перешагивая провалившиеся ступени и дыры и держась за поручни, Миша лез наверх. Наконец, спустя целую вечность, достиг последнего пролета небольшого эскалатора. Ладони и лицо взмокли, респиратор неприятно сдавливал. Миша осмотрелся.
Всюду вокруг царило запустение – мусор толстым слоем покрывал пол, сухие ветви, истлевшие тряпки и труха, бетонное крошево осыпающихся стен, мятые железные блоки банкоматов. Под ногами хрустнуло. Миша наклонился, вгляделся. Пол вперемешку с мусором был усыпан человеческими костями. «Сколько же их здесь погибло, в надежде попасть вниз за спасительные створки гермоворот?» Внутри Миши что-то сжалось, заскребло. «А может и не только человеческие», - подумал он, заметив большой странный продолговатый череп у стены с несколькими рядами хорошо уцелевших зубов. Миша поежился.
«Времени не так много», - сказал он сам себе, - пора двигаться», - и сделал шаг в сторону выхода.
Инстинкты сработали. Миша в самый последний момент дернулся, успел откатиться в сторону. Острые когти резанули по плечу, разрывая ткань комбинезона, оставляя кровоточащие отметины. Миша резко развернулся, протянул руку, чтобы сдернуть с плеча АК-74, и… Автомата на плече не было. Миша с тупым выражением лица уставился на руку, где еще совсем недавно висело оружие. Перевел взгляд на чудовище. АК лежал в трех метрах от него, посредине пути между ним и мордой твари, снова изготовившейся к прыжку. «Наверное, слетел, когда я откатился в сторону», - промелькнуло в голове Миши. И он понял, что не успеет.
Было что-то кошачье в этом создании, оно было кошмарно и, вместе с тем, грациозно. Мощные лапы с длинными когтями, хвост, нервно хлещущий по бокам, короткая жесткая черная шерсть, красные зрачки и пасть с желтыми зубами и слегка высунутым раздвоенным языком, словно пробующим на вкус воздух вокруг, прежде чем снова прыгнуть. Ее глаза гипнотизировали, сковывая движения Миши, заставляя смириться перед неизбежным. Вялость разливалась по телу, ноги передвигались с огромным трудом. Шаг…еще один… Навстречу?! Что он делает? Ноги твари оторвались от земли. На этот раз шанса уйти в сторону не было.
Грянула автоматная очередь, резанув по ушам. И в тот же миг бок пронзила острая боль, чудовище всем своим весом обрушилось на Мишу, подминая его под себя. Дыхание сбилось от резкого удара об землю, словно разом выпустили весь воздух из легких. Миша ударился затылком, сознание поплыло. В нескольких сантиметрах от его лица застыла морда животного с остекленевшими глазами. Повернув голову набок, хватая ртом прохладный воздух, и морщась от боли в боку, плече и затылке, Миша словно в тумане смотрел, как к нему бегут трое незнакомых людей в костюмах химзащиты.
Подбежав к Мише, один из сталкеров наклонился, заглянул в лицо и спросил:
- Живой?
- Респиратор зачем снял? – Грубые руки сталкера, надевавшего его обратно, немного привели в чувство. – Вроде бы в порядке, - констатировал боец в камуфляже, придирчиво обследовав дозиметром парня.
Колени Миши предательски дрожали, ноги подкашивались, и если бы не надежное плечо сталкера, парень бы давно рухнул на землю. Правая рука и бок саднили, во рту была кровь, вдобавок ко всему Мишу подташнивало, и кружилась голова.
- Страшно? – один из сталкеров, тот, что был моложе остальных, подошел поближе и сделал круглые глаза. – Да ты парень, видать, зеленый совсем. Че на поверхность поперся-то, дурень? Жить надоело?
У Миши непроизвольно сжались кулаки. Подбирая слова, чтобы ответить наглецу, он взглянул на небо, и его закачало и замутило с новой силой.
Сталкер со шрамом на лбу, наверное, старший, внимательно посмотрел Мише в глаза, а затем кивнул, обращаясь к своему бойцу:
- Отвали от него, Башка. Это он не от страха.
- Первый раз на поверхности? – обращаясь уже к Мише, спросил он.
Тот кивнул, с трудом справляясь с позывами рвоты.
- У него агорафобия, – обращаясь к своим, сказал сталкер. И затем уже коротко, по-командирски, бросив быстрый взгляд на Царицынский парк и махнув в сторону вестибюля станции:
- Вниз. Хватит рассиживаться. Башка, ты первый, Том, тащи его ко входу, – он ткнул пальцем в Мишу, – я прикрываю.
Миша попытался было возразить, что он может двигаться и сам. Но перед глазами поплыли круги, а ноги были ватными и не слушались его.
- Тихо-тихо, – почти ласково сказал сталкер, которого назвали Томом. – Расслабься, - и, поддерживая Мишу своей огромной ручищей, он двинулся вслед за Башкой.
Протяжный вой неведомых тварей со стороны бывшего парка провожал бойцов, пока они осторожно спускались по прогнившим ступеням эскалатора.
----------------------------
[1] Бунин И.А.
- Михаил Викторович, вас вызывают в Палату, – звонкий голос Кольки вернул в суровую действительность главврача станции Орехово. Михаил Викторович с сожалением отложил книжку Александра Дюма «Граф Монте Кристо», потянул занемевшие члены и глянул на парня поверх своих треснутых очков.
- Что-то случилось, срочное?
- Да нет, чудика в перегоне нашли. Он…того, – и Колька покрутил пальцем у виска.
Михаил Викторович кивнул.
- Сейчас иду.
Тело главного врача давно просилось на покой, он устал. Ну а если не он, то кто? Кроме него на станции была еще медсестра – Анна Сергеевна, или баба Нюша, как ее называли многие, работавшая в прошлом, до Катаклизма, в школьном медкабинете. Тоже уже пожилая дамочка. «Да и недолго станции жить осталось, – подумал Михаил Викторович, – два десятка человек, а сейчас люди долго не живут. И подземные воды. Уже давно подтачивают своды станции, сочатся тут и там сквозь изъеденные стены туннелей. Настанет день, когда стены не выдержат и рухнут под давлением вод Царицынских озер. И тогда придется уходить на соседнюю Домодедовскую, закрывать гермоворота за собой, если успеют, конечно…»
От невеселых дум его отвлекла поблекшая и выцветшая картинка – рекламный листок двадцатилетней давности, висящий на стене палатки. Что-то вроде социальной рекламы – детский рисунок, принадлежавший ранее «верхнему» миру. На нем было нарисовано солнце, трава, цветы и порхающие над ними бабочки. Картинка из прошлой жизни, в которой были день и ночь, дул ветер, шел снег или дождь, и не надо было вглядываться в темноту туннелей с тревогой, каждый раз замирая, когда слышишь шорох. Когда-то под рисунком была и надпись, но она стерлась от времени, выцвела, а может это просто зрение подводило Михаила Викторовича. Каждый раз, как он не пытался, он не мог вспомнить эту надпись. У прошлого мира были цвета. Каждый охотник желает знать… Все вокруг имело свой цвет, в отличие от грязных серых тонов и оттенков мира метро, едва различимых в свете костров и факелов.
В Палате его ждали. На деревянной скамье-койке у стены лежал бледный изможденный человек. Он был худющий, с осунувшимся лицом, беспокойно бегающими глазами и потрескавшимися губами. На других людей в комнате чужак смотрел со страхом и непониманием.
- Михаил Викторович, взгляните, у нас для вас новый экспонат. Второй уже, за минувшую неделю. Та же история. И откуда они берутся в перегоне? Домодедовские уверяют, что они не с их станции, да и мы там почти всех знаем, не так уж их и много, – это комендант станции Орехово, Василий Петрович, обратился к главврачу, едва тот вошел в Палату.
Михаил Викторович нахмурился.
- Не брешут Домодедовские? Может, избавляются от ненужных им людей.
- Упаси Господь, Михаил Викторович. Наши люди все-таки. В беде других никогда не бросали. Да вот с Домодедовской, – он кивнул на стоящего рядом мужчину средних лет, невысокого роста и коренастого, – он сам вам все и скажет.
- Нет у нас таких, и не было. Не наш человек, и через станцию никогда не проходил. Мне было бы известно, – сказал, как отрезал суровый сталкер Борис с Домодедовской, по совместительству начальник полиции станции.
- Может, он с поверхности? – Задал свой вопрос Игорь Владимирович, старейшина станции Орехово, почитаемый и уважаемый человек.
- Не похоже, – покачал головой комендант, – как он в перегон тогда попал? Да и без химзы. А мы его счетчиком Гейгера уже проверили, все в норме. У наших – и то уровень побольше будет.
Михаил Викторович осторожно приблизился к лежащему мужчине, наклонился.
- Да он молодой вроде бы, просто измученный совсем, – сказал он, всмотревшись в лицо пациента.
- Мы у него паспорт нашли. Такой, как раньше был. Там, – многозначительно указал пальцем в потолок комендант. Он девяносто пятого года рождения. А на фото здесь вообще пацан, смотри, – и начальник полиции сунул ему в лицо книжицу. Михаил Викторович, щурясь, с трудом прочитал: Баринов Анатолий Дмитриевич, дата рождения 09.06.1995, город Москва.
Не было никаких сомнений, что паспорт принадлежит этому человеку. Взглянув на фото, Михаил Викторович удивленно констатировал:
- Если бы он не был таким изможденным и уставшим, то мало бы отличался от этого снимка. Посмотрите сами, – обратился он к присутствующим.
Игорь Владимирович развел руками.
- Но как такое возможно? Ведь ему сейчас должно быть тридцать восемь лет. А перед нами юнец…
Михаил Викторович поднял руку, призывая к молчанию, и взглянул на пациента.
- Анатолий Дмитриевич, – тихо позвал он.
Парень на койке вздрогнул, но продолжал таращиться в потолок.
- Анатолий Дмитриевич… – снова повторил главврач, – как вы к нам попали? Откуда вы?
Парень медленно повернул голову на звук. Прошла минута, другая.
Главврач снова открыл, было, рот, чтобы задать вопрос, но тут пациент заговорил. Глухо, делая большие паузы между словами:
- Как…я…сюда…попал? Сами меня…притащили. Это…эксперимент? – Глаза его увлажнились, - оставьте…уже…в покое.
- Тише, тише, Анатолий Дмитриевич, успокойтесь, никакой не эксперимент, – утешающе, почти ласково, заговорил Михаил Викторович, – мы всего лишь хотим понять, откуда вы?
Анатолий обвел уставшим взглядом окружающих его людей.
- Оттуда, – неопределенно ответил он.
- Пустите меня наверх, я четыре года не видел солнце, – уже более внятно добавил он.
- Четыре года, – хмыкнул Борис, – да он сбрендил. Уже все двадцать прошло. Тронулся человек.
Михаил Викторович злобно посмотрел на начальника полиции:
- Будьте добры, я пытаюсь наладить контакт. Помолчите немного.
Сталкер обиделся, но смолчал.
- Анатолий Дмитриевич, расскажите, что помните, – повернулся главврач к пациенту.
Лицо парня исказила судорога.
- Черт меня дернул заснуть тогда в метро, – глаза Анатолия увлажнились, – пропустил я конечную станцию. Я думал, это не более чем страшилка, которой пугают детей.
И парень начал свой удивительный рассказ, сбиваясь, временами замолкая, пытаясь вспомнить что-то или подобрать нужные слова.
- Пропустил я…заснул. Пропустил конечную станцию. И тут будят меня. Люди странные. В балахонах мешковатых с капюшонами на лицах. Четырнадцать лет мне было. С занятий по плаванию возвращался. Домой. Вытащили они меня из вагона и на цепь посадили. Кричал я тогда, пытался вырваться. Да куда уж там мне, малолетнему, против стольких мужчин. Я их умолял отпустить, но они не очень-то общались со мной. Больше жестами. И друг с другом тоже. – Анатолий закрыл глаза, и тишина надолго окутала комнату. Никто не решился произнести ни слова, все ждали продолжения.
Прошло немало времени. Борис подтолкнул Михаила Викторовича. Мол, разбуди парня, а то, видать, заснул.
Но тут Анатолий снова заговорил.
- Посадили меня на цепь. Там много было народу. Долгие годы работают там, под землей, ремонтируют какие-то механизмы и крутят огромное колесо люди, которое приводит в движение все метро, а может даже и весь мир. За этим колесом стареют и умирают, а тех, кто еще жив, но совсем выбился из сил, расковывают и куда-то увозят. Если ад существует, то это был он. Ад – это метро. Единый организм с его руками-приспешниками, которые заставляли нас работать и отдавать свою жизненную силу ему. Нас кормили, и сейчас я понимаю, что был словно в трансе, может, что-то подсыпали в еду, я не знаю. Все, что я помню – это огромное колесо, которое мы крутили, и за которым люди выбивались из сил и умирали, а их, в свою очередь, заменяли на новых. Да еще эти огромные часы с календарем, по которым я умудрялся отслеживать время, и люди в балахонах. Однажды я совсем выдохся. Не мог крутить это колесо. И решил, будь что будет, а больше работать не стану. Думал, меня убьют. А меня расковали, долго куда-то тащили и бросили в темном туннеле. Одно теперь знаю точно – это не люди построили метро и спустились в него. Оно неподвластно нам. Оно всегда существовало и лишь заставило людей построить каменные катакомбы и пустить поезда, заставило нас спуститься к нему в логово. Оно нас заманило, ему нужны жертвы и нужна рабочая сила.
Анатолий замолчал, испарина покрыла его лоб.
Комендант отозвал в сторону Михаила Викторовича.
- Слушай, Миш, что думаешь? Это уже второй случай, сначала старик, рассказавший нам то же самое, но утверждающий, что однажды, после многих лет труда в подземельях Метро, проснулся в переполненном вагоне, среди едущих на работу пассажиров. А дальше он ничего не помнил. Теперь этот парень. Беспокоит меня все это. Как думаешь, может мы имеем случай с массовым психозом? Или, быть может, это ментальная угроза в туннелях. Помнишь, забредающие к нам сталкеры такое рассказывали?
- Не знаю, Василий Петрович, но беспокоит меня все это.
- Кстати, тот старик сбежал от нас. Не знаю, куда. А вдруг шпионы?
- Да брось, Вася, за кем тут шпионить? Ничего не могу сказать пока, мне надо осмотреть пациента, еще раз с ним поговорить.
- А он не буйный?
- Да вроде бы не похоже, – пожал плечами Михаил Викторович.
- Ну я на всякий случай оставлю с тобой Бориса, – и, заметив недовольный взгляд главврача, добавил, – да хороший он парень, Миша. Просто ему все повоевать охота, да и скучно, когда ничего не происходит. Такой уж он человек.
- Ну, хорошо.
Анатолий ехал в метро после занятий по плаванию. Ему очень хотелось спать, почти всю ночь пьяные соседи за стенкой что-то праздновали, и сейчас, особенно после тренировки, ему очень хотелось прилечь.
- Станция Коломенская…Осторожно, двери закрываются…Следующая станция… – Голос из динамика усыплял, словно приглашал его куда-то, манил… Анатолий заметил на стене вестибюля станции метро рекламный плакат с ярким рисунком солнышка, цветов и разноцветных бабочек – такой цветной, пестрый и позитивный рисунок, который могут нарисовать только дети, а внизу плаката был слоган… Анатолий закрыл глаза. Сон сморил его.
- Василий Петрович, – вбежал в комнату Колька, – ЧП, пациент взял в заложники Михаила Викторовича, грозится, что если его не отпустят, он его убьет, – выпалил парень.
- Какой…м-мать! Какие заложники? А Борис? – уже на бегу кричал комендант Кольке.
- Ранен Борис.
Подбежав к Палате, Василий Петрович замер на пороге. У стены, держась за окровавленный бок, сидел Борис, по лицу его было видно, что он до сих пор не понял, как такое могло произойти с ним. В углу комнаты, у противоположной стены, возле койки, приставив дуло пистолета, ранее принадлежащего Борису, к виску Михаила Викторовича и прячась за его телом, стоял Анатолий.
- Выпустите меня на поверхность, – резко выкрикнул он, – или я убью его!
- Тихо-тихо, – выставляя ладонь вперед сказал Василий Петрович, – ты просто еще не пришел в себя. Там же радиация, ты сразу погибнешь.
- Выпускайте! Наслушался я ваших сказок! Вы такие же прислужники ЕГО, Метро!
- Хорошо-хорошо, как знаешь, только не стреляй, не надо. Выпустим.
- Открывай, – они стояли у гермоворот. Анатолий все так же прикрывался Михаилом Викторовичем, держа пистолет у его виска.
Комендант кивнул головой Кольке. Скрипнули створки гермоворот.
Не дожидаясь, пока затвор поднимется выше, Анатолий с силой оттолкнул от себя главврача, который угодил прямо в объятия коменданту, и протиснулся в щель между полом и воротами. Послышались гулкие удаляющиеся шаги по эскалатору. И вскоре затихли.
- Живой? – спросил комендант Михаила Викторовича. Тот утвердительно кивнул.
- Пошли, там Борис раненый, надо его осмотреть.
Пока они торопились в подсобные помещения, главврач думал над словами Анатолия, о том, что Метро – живой организм, подчиняющий себе волю людей, высасывающий их жизненные силы. А вдруг и правда это оно управляет нами? Может, и то, что произошло на поверхности, его рук дело? Чтобы человек навсегда остался в плену своего хозяина, и не было бы возможности никуда выбраться и сбежать. Единый вселенский организм Метро – не как сеть подземных туннелей в городах по всему миру, а как нечто большее! Паутиной оплетшее всю землю, соединенное канализациями и подземными коммуникациями, трубами и туннелями, кабелями и пещерами, гротами и катакомбами! Михаилу Викторовичу почудилось, словно воздух сгустился и зашевелился вокруг. «Нет, это бред какой-то. Может, правда массовый психоз? Вот и я уже вообразил невесть что». Главврач махнул головой, прогоняя бредовые мысли. Все вокруг было спокойно. Жизнь в метро продолжалась.
- Станция Красногвардейская. Конечная. Поезд дальше не идет. Просьба освободить вагоны.
- Сынок, конечная, выходить пора, – пожилая женщина тормошила Анатолия. Тот открыл глаза.
- Конечная станция, – повторила женщина.
«Заснул», – подумал Анатолий.
Как в тумане он вышел из вагона, машинально поднялся по лестнице вестибюля станции и вышел на улицу.
«Как странно, сон что ли какой-то дурной снился?». Какие-то образы мелькали и пропадали в голове Анатолия, но как ни старался он ухватиться за них – ничего не получалось. «Да и эти странные красные следы на запястьях, будто от наручников». Парень потер руки. Все суставы ломило, мышцы болели. «А, вспомнил, я же после школы на тренировку в бассейн поехал. Неужели так перетрудился, что двигаться тяжело?». На стене дома висела растяжка с социальной рекламой. Это был детский рисунок, на котором были изображены яркий желто-оранжевый круг, травка, цветы и пестрые бабочки, а надпись внизу гласила: «Пусть всегда будет солнце».
Анатолий не замечал удивленные взгляды прохожих вокруг. Как не заметил он и отражения в витрине магазина – высокого парня лет восемнадцати, измученного и худого, в какой-то робе, больше похожей на лохмотья.
- Стой, здесь что-то не так, – рука караванщика взметнулась и застыла.
Андрей вгляделся в темноту. Ничего не видно. Луч фонаря тонул во мраке. За год совместных хождений по метро с Никитой он уже привык доверяться его чутью. Оно еще никогда не подводило. Может поэтому серьезные опасности пока обходили их стороной. Редкость для одиноких караванщиков в метро, надо сказать. В туннелях и перегонах могло произойти все, что угодно. От встреч с ворами, бандитами и крысами до жутких существ, мутантов и прочей нечисти. Но Никита всегда будто ощущал присутствие опасности, и они обходили стороной подозрительные участки, или просто пережидали, пока эта самая опасность не исчезала.
Андрей покрепче перехватил автомат, дрезина резко замедлила ход и остановилась.
- Что там? – Шепнул Андрей, стараясь не выдать волнение.
- Не знаю, но веет чем-то нехорошим.
Никита мягко спрыгнул с дрезины на пути, пригнулся и подобрался, но ничего не происходило. В свете фонаря что-то блеснуло в его руках. «Ножи», – догадался Андрей. Никита никогда не носил с собой огнестрельное оружие и даже, в какой-то мере, презирал его. «Ну, во-первых, – объяснял он, – метательные ножи – это бесшумное оружие, всегда можно застать врага врасплох, не выдать себя. А то на грохот очереди или выстрелов полметро может сбежаться. Во-вторых, автомат или пистолет может заклинить, а ножи – нет. Как итог, они эффективны и в ближнем и в дальнем бою». «Конечно, – добавлял про себя Андрей, – если ты владеешь ими в совершенстве, как Никита». А вот для него ножи практически бесполезны, он не такой виртуоз, как его товарищ, поэтому надежнее старенького АК-47 для него сейчас ничего не было.
Минуты тянулись долго, но все оставалось по-прежнему. Ничего не происходило. Темнота нехотя отступала на несколько метров перед фонарем, но тут же смыкалась за их спинами. Караванщики медленно продвигались вперед, шаг за шагом, осторожно ступая по прогнившим шпалам, боясь споткнуться.
Андрей любил быть караванщиком. Путешествовать по метро, несмотря на опасности. Сидеть на станции, выращивать овощи или работать на фермах – скучно для мужчины. Семьи у него не было, родных и близких тоже. Они все остались там, на поверхности. Друзьями, кроме Никиты, тоже не удалось обзавестись. Были напарники-караванщики, были случайные путники, были и женщины на разных станциях на одну-две ночи, когда он с караваном останавливался на ночлег.
Сейчас Андрей с Никитой следовали со станции Сокол, откуда везли на продажу свинину и незамысловатую одежду из кожи, которую шили там же. Они миновали Тверскую, где заплатили пошлину за провоз товара через укрепленные блокпосты фашистов, которые подолгу, недоверчиво и придирчиво досматривали их груз, ворча и проверяя документы. «Как хорошо, что настало временное перемирие у них с Ганзой и красными, – думал Андрей, – а то, кто его знает, расстреляли бы еще на подходе, особо не церемонясь».
Впереди должна была скоро показаться Театральная, но вдруг случилась эта задержка в пути.
- Ну что там, Никита? – Снова шепотом спросил он своего товарища.
- Никак понять не могу. Неужели не туда свернули? Ничего подобного не помню, а сколько раз здесь проезжали. Да и куда свернуть-то можно было, на перегоне Тверская – Театральная нет никаких ответвлений, вроде бы. Странно все это.
Фонарь высветил впереди ступеньки, а за ними угадывалась платформа станции, окутанная мраком.
- Черт-те че творится, – пробормотал Никита. – Станция впереди, похоже.
- Театральная? – Не веря своим глазам спросил Андрей.
- Вроде бы нет. На Театральной стены и пол мрамором выложены. Мы ведь даже дозорных не встретили, и блокпосты я не вижу. Да и куда люди и освещение могли деться? Нет, здесь что-то другое. Не нравится мне все это. Держи-ка еще один фонарь, закрепи его на своем калаше.
Андрей быстро послушался. Стало видно получше. Они медленно поднялись по ржавеющим ступенькам, стараясь производить как можно меньше шума.
- Мать моя женщина, – выдохнул Никита. Андрей выглянул из-за его спины и обомлел.
Вся платформа станции была заставлена истуканами – памятниками, большими и малыми. Все это напоминало склеп или мавзолей минувшей эпохи, безвозвратно затерявшейся в истории поколений. Лучи фонаря скользили по фигурам, бюстам и головам разного размера, отлитых преимущественно из бронзы или какого-то схожего металла. Здесь же, на полу станции, валялись и портреты, одни уже истлели от времени, другие – довольно неплохо сохранились.
- Что это за станция, Никита? И чьи статуи стоят здесь, а портреты разбросаны? – Спросил, рассматривая в свете фонаря станцию, Андрей.
- Станция Советская, – прозвучал неожиданно рядом скрипучий голос, явно не принадлежащий Никите, – а статуи эти – ваших же вождей, видных деятелей и писателей в прошлом, Сталина, Ленина и прочих, неужто не слыхали?
И тут же, резко развернувшись на звук голоса, метнул свои ножи Никита, целясь в его обладателя.
- Кто вы? – Спросил Андрей старика напротив. Они сидели у разведенного костра на платформе этой диковинной станции с застывшими истуканами. Никита сидел рядом и также таращился на их неожиданного гостя. Или хозяина? Всего этого? И еще на его лице читалось удивление, как он, один из лучших метателей ножей в метро (по крайней мере, лично он еще не встречал на своем пути более ловких ножеметателей, способных попасть в маленькую картофелину с расстояния в два десятка метров) умудрился промахнуться в человека, находящегося рядом.
- Ты не промахнулся, – усмехнулся старик, – но ты и не мог попасть в меня, – загадочно улыбнулся он, отвечая на немой вопрос в глазах Никиты. – Имени у меня нет, можете звать меня Проводником – это, наверное, наиболее точно соответствует тому, чем я занимаюсь.
Небольшой костер приятно согревал руки. Андрей любовался огнем, наслаждался потрескиванием дров. При виде огня, такого естественного и настоящего, тревоги и переживания отступили на второй план. Место уже не казалось таким загадочным, когда они только что ступили на платформу неизвестной станции.
- Чаю? Андрей, Никита?
Андрей удивился, откуда старец знает их имена. Но удивление не было пугающим, скорее, больше похожим на любопытство.
Он утвердительно кивнул. Никита тоже не отказался. И скоро в небольшой кастрюльке закипела на костре вода. Откуда старик взял воду, хотя он никуда не отходил, осталось загадкой, незамеченной для караванщиков.
Словно по волшебству, откуда-то из-за пазухи старец достал три алюминиевые почерневшие кружки, зачерпнул ими кипяток, сыпанул в них горсть каких-то сухих веточек или листьев – и вот в руках Андрея и Никиты дурманящий, пахнущий прошлой, настоящей жизнью, обжигающий напиток.
- Ничего вкуснее в жизни не пробовал, – блаженно молвил Никита, закрыв глаза и наслаждаясь крошечными глоточками ароматного чая.
- Настоящий, – сказал старик, – а не тот, что вы пьете в своем метро, из выращиваемых поганок.
- А здесь, что ли, не метро? – Полюбопытствовал Андрей.
- Как сказать, – уклончиво ответил старик. – Не беспокойтесь, я все расскажу.
- Так нам спешить надо, к обеду успеть, а то все базары и рынки закроются. Время поджимает.
- Время? – Удивился старик. – Ах, да. У вас же все подвластно времени.
- Ну а разве не все? – Спросил Никита.
- Все относительно, – загадочно улыбнулся старик. – В вашем мире нет ничего важнее времени, а в моем о нем можно вообще не думать. Ну, думаю, можно попробовать вам все объяснить. Как я уже вам говорил, станция называется Советской. Но не той Советской, о которой толкуют, будто она находится в так называемом Метро-Два. Эта станция, – старик обвел окружающее пространство рукой, – находится на стыке эпох, на границе, так сказать. Иногда сюда забредают люди, принадлежащие своему миру, но оторванные от него. Вот как вы. Ведь как обычно, людей что-то связывает с окружающим миром. Это могут быть родные, близкие и друзья. Могут быть какие-то идеи, вера, наконец. Вас не связывает с вашим миром ничего. Вы потеряли связь, поэтому и смогли оказаться здесь. Ваш собственный мир отторгает вас, вы ему не нужны, потому что не чувствуете нужды в нем. Вот вы, Андрей, можете ответить, что у вас есть в Метро, что вам дорого? Или вы, Никита? Не утруждайте себя, я знаю ответ. Вы цепляетесь друг за друга, но сами оторваны от всего, что вас окружает. А мир вокруг вам нужен лишь для поддержания вашей жизни, это необходимость, но не связь. Вы ничего не отдаете миру. Я же являюсь проводником, по мирам и по жизни, если так можно выразиться. И могу вам сказать, что еще не поздно все исправить.
- Но в чем смысл всего этого? – Не удержался от вопроса Никита, обводя взглядом стены станции.
- А ты везде ищешь смысл? И почему обязательно необходимо все подводить под законы, определенные правила, теоремы? А то, что выше понимания, можно просто отрицать. – Старик вздохнул. – Узко мыслите, уважаемые. Нужно расширить границы сознания, а не забаррикадировать входы от всего нового. Для этого я здесь и сижу. Для вас, людей, важно начать все сначала. Но вы этого не понимаете. Уничтожили почти все живое, выжгли поверхность, сами себя загнали в катакомбы, а все так же упорно цепляетесь за прошлые ценности, продолжаете убивать себе подобных, ненавидите. Неужели ничему жизнь не учит?
Никита и Андрей пробыли еще немного на станции, пока не допили чай, а затем стали собираться. Может быть, мысль о том, что они могут застрять здесь навечно, испугала их. А может просто представление о столь диковинном месте никак не укладывалось в их головах, и они спешили в свой настоящий, столь привычный для них мир. Старик встал, чтобы проводить их до края платформы. Напоследок он сказал им:
- Советую вам постараться найти связь со своим миром, иначе однажды вы просто окажетесь вне любых миров, на границе, в подобном месте, как здесь. И будете вынуждены скитаться вечно, где нет времени, где все мертвое и холодное, и есть только связь с прошлым, но нет настоящего и будущего.
- Мясо испортилось, – сказал Никита, – воняет ужасно.
Андрей и сам почуял запах, когда они приблизились к дрезине. Воняло нестерпимо.
- Сколько же времени мы там пробыли? – Недоуменно спросил Никита. – Мне казалось, не больше получаса.
- А как будто вечность прошла, – отозвался Андрей. – Время же не стареет, оно вечно. Стареет и портится только все окружающее нас и мы сами.
- А ты уверен, что нам это все не показалось?
А где-то на станции Советская, в Пограничье, где само время не властно над миром, старик задумчиво смотрел на тлеющие угли затухшего костра. И вдруг, неожиданно, улыбнулся, едва заметно кивнув головой.
- Стой, – рука Клыка предусмотрительно взметнулась и застыла. Все уже привыкли к грубоватым и отрывистым репликам руководителя группы, к тому же они никогда не подвергались сомнению и чаще всего служили предостережением.
- Дальше опасный участок, – обернувшись, сказал Клык. – Надо обходить.
Сергей вгляделся, прикрывая глаза ладонью от ярких солнечных лучей, но ничего не обнаружил. Он перевел взгляд на руководителя. Тот махнул вперед, указывая рукой на снег перед ними.
- Болото там. Ледниковое.
Сергей тут же вспомнил рассказ об одном полярном ученом, которого за считанные минуты поглотило ледниковое болото, и поежился. Чаще всего, такие заболоченные участки образовывались летом, в понижениях, в которые стекала талая вода, увлажняющая снег и фирн, в результате чего и получалась снежно-водяная каша, вязкая, как и обычные болота. Глубина их была незначительна, до трех метров. Сверху же они покрыты тонкой ледяной коркой и невнимательному человеку на первый взгляд неприметны. Попавшему в них без посторонней помощи было не выбраться.
- Пойдем на запад, там есть сухая долина, без снега, километров семь будем спокойно идти. А дальше от берега, вглубь, таких болот больше не будет.
Разногласий как всегда не возникло. Авторитет Клыка был незыблем.
Дима сменил Сергея и выдохнул от тяжести, взвалив рюкзак с продовольствием на себя.
- Да, с ума сойдешь тут. Сплошной снег кругом. Другое дело, у нас в Приморье было. Травка зеленая, деревья, ветерок разносит запах цветов… Эх, где ты моя молодость? – И уже веселее, подмигнув Сергею. – Да откуда-то знать тебе это. Тебе шесть лет было, когда ты с мамкой приехал. Туристы, блин. Это ж надо такое придумать, туризм в Антарктиде, – хмыкнул Дима. – Тебе и скучать незачем, все равно мало что помнишь.
Сергей помнил. Помнил раскидистое дерево у окон дома, где он жил с родителями, помнил длительные командировки отца на край земли, где снег не тает круглый год, а ночь длится от двух месяцев до полугода, и где не живет никто, кроме пингвинов, да маленькой горстки полярников на станциях, разбросанных по ледяной пустыне. Однажды они решили с мамой навестить отца, устроить сюрприз, и заказали в турфирме антарктический тур по водам Южного океана с заходом на станцию Мирный, где и работал отец Сережи. Так случилось, что они остались здесь навсегда.
Растительности здесь практически не было, она существовала разве что в виде различных мхов и лишайников на лишенных льда участках, а таких в Антарктиде было немного. Из-за скудной растительности практически отсутствовали животные – только в прибрежной зоне обитали тюлени, пингвины, практически полностью уже истребленные человеком, и многочисленные виды рыб. Все мясо выловленных животных и морских обитателей тщательно проверялось счетчиком Гейгера на предельно допустимую дозу. Может быть за счет обособленности антарктической экосистемы, а также естественных ледяных барьеров, еду пока находить удавалось. В пресноводных озерах прибрежных оазисов добывали сине-зеленые водоросли, служившие источником йода и других полезных веществ. К тому же, в немногочисленных парниках на станции Мирный выращивали овощи, и даже несколько яблоневых деревьев, чем несказанно гордились.
- Серега, как думаешь, стоит ли нам туда идти, ну, к Полюсу холода, – понизив голос до шепота и потянув друга за рукав, спросил Дима. – Сам ведь понимаешь, ну не могли они там выжить, никак не могли. При такой-то температуре и полном отсутствии поддержки с берега! Без топлива и еды? Это у нас все есть – и ветряки, и электричество, и пингвины с рыбой. Столько лет прошло, а тут на тебе… Странно все это, не находишь?
- Странно, – Сергей задумался, – ну а вдруг мы чего-то не знаем, бурили же они скважину до подледного озера, может, нашли что-нибудь.
- Может быть, а что они тогда столько лет молчали?
Вопрос повис в воздухе и остался без ответа. Да и не было у Сергея на него ответа. Его и самого терзали смутные сомнения. Но то, с каким энтузиазмом Клык взялся за эту экспедицию, придавало немного уверенности. Ведь он уже не раз оказывался прав в различных ситуациях, и на него можно было положиться. Кого назначать руководителем их небольшой экспедиции вглубь материка, к самому Полюсу холода, где стояла станция Восток, даже не обсуждалось. Лучше кандидатуры было не найти. Именно Клык не дал им всем, жителям Мирного, погибнуть в первые годы после Катаклизма, когда у всех обитателей станции просто опустились руки, ведь не было больше Большой Земли, а если и была, то выжженная, почерневшая, с остатками стертых с поверхности городов, где остались их друзья, родные и близкие, и куда обратный путь был заказан. Последними словами, которые услышали полярники, были: «Мира больше нет. Все кончено», а затем гнетущая, яростная, рвущая душу тишина в радиорубке.
В первые годы оставалась надежда на корабли или подводные лодки, может быть затерявшиеся где-то на просторах океана, которые присоединятся к маленькой горстке уцелевших людей на краю мира, но если они и существовали, эти корабли, то им точно было не до полярников. Да и возвращаться на них было некуда. Тот единственный корабль, на котором прибыл Сергей с мамой, был раздавлен льдами, в результате штормов, вызванных ядерной катастрофой, уничтожившей мир. Удалось спасти какое-то снаряжение, одежду, инструменты, пару бесполезных лодок. Да и плавание в водах прибрежных морей было небезопасным. Сергей лично видел, как нечто с огромным глазом и многочисленными щупальцами утянуло под воду их товарища, вздумавшего ловить рыбу дальше от линии берега на одной из лодок. Рыбак не издал ни звука, его просто парализовало от ужаса, а на поверхности воды остались лишь деревянные обломки.
- Повезло американцам, – хмыкнул Дима, нарушая вдруг молчание. Такая станция у них, закачаешься. Можно хоть сто лет жить. А наш Мирный потихоньку разваливается.
Сергей кивнул. С этим нельзя было не согласиться. Американскую станцию Мак-Мёрдо можно было смело называть небольшим городом – научные лаборатории, мощная электростанция, хранилища с жидким топливом, три аэродрома (сейчас, правда, никому не нужных), оранжереи, где выращивались фрукты и овощи, почта (в силу привычки к прежней жизни работавшая до сих пор), огромное здание в несколько этажей и даже телевизионная станция. Не жизнь, а рай!
Впереди, по курсу экспедиции, появилась сухая долина – участок без снега, кое-где поросший мхом. Снова настала очередь Сергея нести рюкзак. Внезапно что-то привлекло внимание Клыка. Он насторожился, пошел медленнее, обходя снежный холм, знаком показывая своим товарищам следовать за ним в тишине, не издавая звука. Выглянув из-за огромного камня, Клык замер. Впереди, метрах в тридцати, стоял, не шелохнувшись, пингвин и смотрел в их сторону. Невероятно крупных размеров.
- Императорский, – прошептал Дима, – только почему-то раза в три больше таких же. Уникум.
Клык бросил на них быстрый взгляд, и оба сразу примолкли.
- Он нас заметил. Нет смысла прятаться. Выходим, – бросил Клык.
Медленно группа обошла камень. Пингвин вдруг повел себя крайне недружелюбно. Издав утробный звук и расставив ласты, он пошел на людей, переваливаясь с ноги на ногу. Клык достал свой арбалет, вставил стрелу и прицелился, выжидая.
- Очень необычно для пингвина, – выдохнул Дима, покрепче сжимая рукоять длинного ножа.
Когда между пингвином и группой осталось не более десяти метров, Клык нажал на спусковой крючок. Стрела со свистом рассекла воздух и воткнулась животному между глаз. Пингвин упал на спину, и, проскользив оставшиеся метры, сбил ластами с ног Клыка и Сергея. Он был мертв.
- Вот это размеры! – Восторженно присвистнул Дима, осматривая тело пингвина. – Откуда такой?
- Мутант, – резюмировал Клык, осматриваясь в поисках арбалета, который выбила из его рук тварь. – На людей стали нападать, надо быть осторожнее.
Счетчик Гейгера не показал явных признаков радиации у зверя. Приведя в порядок снаряжение, полярники продолжили путь.
Клык шел и вспоминал события позавчерашнего дня. День, не предвещавший ничего необычного, вдруг взбудоражил всех полярников на станции…
Красный огонек на трубке часто мигал. Остатки сна улетучились мгновенно, Клык вскочил, сорвал трубку, выдохнул хрипло:
-Алло…
Затем исправившись и по форме, как положено:
- Станция Мирный слушает. Прием.
Трубка гудела и трещала, сквозь помехи доносился голос, но слов разобрать Клык не мог.
- Прием. Восток, это ты? Прием.
Связь, прервавшаяся два десятка лет тому назад, вдруг снова ожила. Что происходит?
- Прием. Станция Мирный на связи. Прием! Вас плохо слышно!
От волнения Клык закашлялся. Вдруг сквозь треск, донеслись слова:
- Я… надо отступить… вокруг… База 211… базу…
Резко наступила тишина, связь прервалась. Клык сел, на лбу – испарина, влажные руки все еще держат в руках замолкнувшую трубку. Она молчала с того самого времени, как перестала существовать Большая Земля. Предпринимались попытки добраться до Востока, но ядерная зима, наступившая вслед за Катаклизмом, добралась и до Антарктики. Две группы так и не вернулись, они потеряли двенадцать человек и вездеход.
А затем началась война между полярными станциями, куда были втянуты и русские. Борьба за ресурсы. За запасы горючего для дизельных электростанций и вездеходов, за одежду и еду, за территорию. Война истощила силы всех, в итоге никто не выиграл, все проиграли. Некоторые станции пришлось бросить. Повезло тем, у кого ветряки, значит, были электричество и тепло, а значит, была и жизнь. В войне погиб и отец Сергея.
Клык не мог рисковать единственным оставшимся вездеходом на солнечных батареях, поэтому он решил идти в экспедицию к полюсу холода, где стояла станция Восток, на лыжах. Нашлись и два добровольца – Сергей и Дмитрий, кроме них на станции было еще четверо – мать Сергея, и трое ученых-полярников.
Клык часами пробовал снова и снова вызвать на связь Восток, но ответа не было. Ранним утром, наскоро попрощавшись с остальными, группа выдвинулась вглубь материка.
После сухой долины начались бесконечные снежные холмы и равнины. Клык достал из рюкзака воздушный змей, или как все его называли – кайт. Остальные последовали его примеру. Единственный оставшийся вездеход на солнечных батареях берегли. Жители станции научились передвигаться на лыжах с помощью воздушных змеев. Благодаря особому континентальному климату, в Антарктиде постоянно дули сильные ветра. Клык как-то рассказывал, что раньше, до Катаклизма, даже устраивались марафоны и проводились соревнования, был такой вид спорта – сноукайтинг. Используя тягу воздушного змея можно было развить неплохую скорость, до двадцати узлов в час. А изготовить незамысловатый кайт было несложно. На других станциях помимо змеев использовали специальную конструкцию с парусом. Благодаря ему скорость была выше, но соорудить его было сложнее, управлять и лавировать на местности им было непросто. Требовалась специальная подготовка.
Они ночевали в специальной палатке в спальных мешках, а утром возобновляли свой путь. Правда ночь и день были достаточно условны. Чтобы хоть как-то соблюдать режим, судили по механическим часам Клыка. На побережье полярный день длился около двух месяцев, а ближе к центру континента солнце не заходило целых полгода.
Встреча с пингвином была единственным событием, случившимся с ними на пути к Востоку. Пару раз они слышали крики птиц вдалеке, но тут же сворачивали, пытаясь избежать любых неприятностей.
Спустя пять дней они заметили станцию.
- А почему станцию назвали Восток? – Спросил Сергей. Она же на севере, на Полюсе холода.
- Все очень просто, – ответил Клык, – ее назвали в честь парусного корабля «Восток», одного из кораблей экспедиции к Антарктиде в далеком девятнадцатом веке.
И добавил:
- Здесь одни из самых тяжелейших климатических условий на Земле. Сильнейшие морозы в течение всего года. Вот поэтому я очень удивился, когда спустя столько лет услышал радиовызов. Не понимаю, как здесь можно было выжить. Но скоро мы все выясним.
- Дышать тяжеловато, – проронил Дима.
- Слишком мало углекислого газа, и давление низкое, – отозвался Клык. – Высота три с лишним тысячи над уровнем моря, низкая температура – отсюда и все это. Поэтому голова кружится, и боль в ушах. Ничего, немного осталось идти.
Станция Восток представляла собой удручающее зрелище. Частично занесенные снегом со следами ржавчины бараки и строения были помяты, покорежены, словно здесь происходило сражение. Тут и там валялись куски арматуры, останки тягачей и другой техники. И над всей этой сумятицей и хаосом гордо реял нетронутый российский флаг. Практически нетронутым было и здание с каким-то куполом наверху. «Может быть, это зонд, аэрологическая станция», - подумал Сергей. Тоска вдруг нахлынула на него. «Вот они останки некогда могучей страны, время неумолимо пожирало последнее, что оставалось на Земле. Пустые разрушенные города и деревни, и такие же исчезающие с поверхности планеты полярные станции – все, что осталось от нашей цивилизации». Лишь флаг удивительным образом сохранился и остался напоминанием прежней жизни. Не изорвали его ни ветра, ни метели. И в этом было даже что-то мистическое. Сергей вспомнил рассказы Клыка о войнах на земле, как люди жертвовали жизнями, но стремились любой ценой сохранить в целости и сохранности флаг – знамя своей родины.
Главное здание, самое большое из всех, выглядело не менее жалко. На его стенах были следы, словно от пожара, строение местами было сильно разрушено, тут и там зияли дыры в некогда прочной конструкции.
- И ради этого мы сюда столько шли? – Задал Дима вопрос, оставшийся без ответа. – Да здесь по определению не мог никто выжить.
- Надо осмотреть помещения, – буркнул Клык. Видно было, что разруха вокруг потрясла и его.
Во многочисленных лабораториях и небольших строениях ничего обнаружено не было. Наконец, очередь дошла до жилых помещений. По всему было ясно, что здесь давно не живут. Всюду царил бардак, перевернуты столы и стулья – почти все сломаны. Содержимое шкафов, как и сами шкафы, стоявшие когда-то вдоль стен – на полу. Койки тоже постигла печальная участь – сохранились лишь железные остовы, матрацы были разодраны и валялись вперемешку с остальным мусором. В некоторых комнатах зияли огромные бреши в стенах, часть переборок отсутствовала. Крыша здания местами провалилась.
- Охотник, здесь есть какие-то записи, – Сергей осторожно поднял с пола и развернул журнал, в котором размашистым почерком чернели коряво написанные буквы.
Он прочел вслух:
- Дневник. Смирнов Артем. Ученый-геолог.
- Это интересно, – Клык и Дима подошли ближе. – Читай дальше.
Сергей кивнул и продолжил:
- Начну описывать с событий трехмесячной давности. Есть подозрения, что это никому не нужно, может я уже и единственный из людей, кто остался в живых. Не знаю, как там на других станциях, связь оборвалась почти сразу после ядерных ударов. Может быть, спутники выведены из строя. Скорее всего, так и есть. Возможности добраться до побережья нет, повредил ногу во время работ с буром, да и пешком это просто невозможно. Должны были забрать в тот день, когда случилась ядерная катастрофа. Вместе со мной на станции находились семь человек.
Итак, три месяца назад бур остановился на отметке 3712 метров. До подледного озера осталось всего одиннадцать метров. У команды вызывает опасения тот факт, что они могут занести в подледное озеро, которое было загерметизировано в толще льда миллионы лет, бактерии, которые уничтожат возможную флору или фауну в водоеме, так как бур не стерильный. При этом неизвестно также, что может попасть на поверхность, может микробы, с которыми люди на Земле еще не сталкивались.
Руководство с Мирного дало добро на дальнейшее бурение. Месяц назад бур достиг воды. Были взяты пробы, определен химический состав воды. Не было ничего необычного. Отправлен отчет на Мирный. Продолжалось дальнейшее изучение воды на наличие микроорганизмов и бактерий.
Вечером за день до судного дня наш ученый-химик найден мертвым. Без признаков насильственной смерти. Доктор на станции констатировал остановку сердца. Для более подробной экспертизы необходимо медицинское оборудование. Сообщили Мирному, отправляют вездеход.
Следующий день. Последний в истории Большой Земли. После многочисленных сообщений с уголков всего мира о ядерных ударах пропала картинка спутникового телевидения и оборвалась связь с другими станциями и внешним миром. Все попытки связаться окончились неудачей. Вся группа в шоке, у нас всех остались там жены, дети, родственники и друзья.
12.10.2012. Постоянно дуют сильные ветры. Небо приобрело зеленоватый оттенок, видимо, последствия радиации. Стараемся экономить топливо для дизельного генератора, от него зависит наша жизнь. Нами всеми овладело отчаяние. Жизнь поддерживает надежда, что кто-то выжил в Большом Мире.
15.10.2012. Наш техник, Семен Павлович, покончил жизнь самоубийством. Повесился.
17.10.2012. Иван, ученый-метеоролог, начал бредить. Говорит, что ОНИ наблюдают за ним, пытаются вступить в контакт.
18.10.2012. Иван пропал. Все проснулись и не обнаружили на станции товарища. Его нашли к вечеру. Окоченевший, он лежал, раскинув руки и ноги в полукилометре от станции, наполовину занесенный снегом.
20.10.2012. Пропали еще двое человек. Поиски ни к чему не привели.
23.10.2012. Андрей Малышев, лаборант, подозревает меня в том, что это я что-то сделал с нашими людьми. Он постоянно бормочет, и, по-моему, теряет рассудок. Я запираю его на ночь в подсобке, откуда убрал все острые или способные причинить увечья предметы.
24.10.2012. Пытался поговорить с Андреем. Он постоянно твердит мне про ДРУГИХ, которые его зовут за собой.
25.10.2012. У Андрея случилась истерика, дал ему снотворное. Что мне с ним делать?
26.10.2012. Если и есть кто-то выживший, то про нас все забыли. Кому нужна горстка людей на забытой на самом Полюсе холода станции?
28.10.2012. Андрей говорит, что это я уничтожил мир и убил его родных. По его словам, станция – это прикрытие, а на самом деле Центр управления, откуда поступила команда о ядерном ударе по американцам и китайцам.
29.10.2012. Наблюдал странные свечения в виде шаров диаметром 15-20 метров недалеко от станции, какие-то сгустки плазмы, висевшие в воздухе около минуты, а потом неожиданно скрывшиеся на огромной скорости. Может, радиация влияет на мозг?
30.10.2012. Охватило странное предчувствие. Как будто скоро нас с Андреем спасут, хотелось веселиться и плакать. Пошел к Андрею, он спит. Будить не стал, распил наедине полбутылки вина, которая была у нас припасена на случай радостных открытий.
31.10.2012. Опять наблюдал странные свечения рядом со станцией.
01.11.2012. Записал сообщение на ретранслятор. Работает от солнечных батарей на крыше станции. Передается в эфир два раза в день, в восемь часов утра и восемь часов вечера. «Сигнал SOS. Станция Восток. Мы живы. Срочно пришлите помощь. Продовольствия осталось мало».
02.11.2012. Днем Андрей накинулся на меня с криком «Убийца» и принялся душить, с трудом оторвав его руки от себя, я оттолкнул его, и, падая, он стукнулся головой о край стола. Повреждение серьезное, много крови. Каждый час меняю повязку. Андрей не приходит в себя.
03.11.2012. Ночью Андрей умер. В бреду постоянно повторял одни и те же слова: «Они все знают. Скоро придут. Все знают». Похоронил Андрея в снегу рядом с остальными.
04.11.2012. Светящиеся сгустки сегодня подобрались ближе к станции, их стало раза в два больше, чем ранее. Быть может, я схожу с ума?
05.11.2012. Опять светящиеся сгустки плазмы. Припоминаю истории полярников о том, что они встречались с чем-то подобным. Они называли их плазмоидами. Ничего хорошего из этих встреч не было. Что это? Искривление пространства? Аномалия? Кинул в ближайший плазмоид плоскогубцами, которые оказались с собой, в комбинезоне. После этого сгусток стал быстро кружиться вокруг станции, а потом скрылся вместе с остальными.
06.11.2012. Снился сон. Во сне приходили странные люди. Пытались забрать на какую-то секретную базу. Называли ее Базой 211. Очень четкое ощущение реальности происходящего.
08.11.2012. Плазмоиды ведут себя активно. Собираются группами на расстоянии всего нескольких метров от станции. Как будто совещаются.
09.11.2012. Снова во сне приходили ДРУГИЕ. Зовут на базу. Перестал понимать, где сон, где реальность. Питаюсь мало. По половине консервной банки в день. Осталось всего пять банок. Постоянно хочется есть. Топлива, по приблизительным расчетам, осталось дней на восемь-девять. Сегодня плазмоиды впервые атаковали станцию. На стенах остались черные выжженные пятна и вмятины.
10.11.2012. ОНИ приходили снова.
12.11.2012. Разрушена часть станции. Плазмоиды ведут себя крайне агрессивно. Укрылся в подсобке, куда перетащил дизель-генератор и остатки еды.
14.11.2012. Перезаписал сообщение на ретрансляторе. «Я ухожу с другими. Надо отступить. Вокруг плазмоиды. Ведут себя агрессивно. База 211. Отправляюсь на базу. Живых на станции нет. Находиться здесь опасно для жизни.
Дочитав, Дмитрий поднял глаза и посмотрел на остальных. Клык, окинув взглядом полуразрушенную станцию, стал собирать некоторые вещи и инструменты: широкий тесак, кирку, гаечные ключи, отвертки. Все это он завернул в два уцелевших одеяла и отрывисто бросил:
- Нужно уходить. Быстрее.
- Так выходит, здесь некого спасать? Зря сюда шли? – Сергей вопросительно взглянул на Клыка. – И кто такие ДРУГИЕ, плазмоиды, что за База 211?!
- По пути расскажу все, что знаю. Оставаться здесь опасно.
Группа, быстро собравшись, направилась к выходу. Внезапно Клык скомандовал:
- Следовать за мной! Не отставать! И не оглядываться, не тратить время, – быстро пригнувшись, он побежал к ближайшему холму.
Сергей и Дима послушались беспрекословно и припустили за Клыком. Бросив взгляд назад, через плечо, Сергей пришел в ужас. На расстоянии нескольких десятков метров за ними кружили светящиеся сгустки – плазмоиды.
- Не смотреть, – рявкнул Клык над ухом и влепил ему пощечину. Сбросив оцепенение и придя в себя, Сергей заметил, что идет мелкими трясущимися шагами обратно, по направлению к станции, навстречу плазмоидам. Встряхнув товарища, Клык за шкирку потащил его к Диме, уже порядочно опередившим их. Как вдруг случилась беда. Прямо над Димой возник светящийся шар-сгусток.
- В снег! – Заорал Клык, на бегу стаскивая со спины бесполезный арбалет и вставляя стрелу. – Лицом в снег, не смотреть на него!
Но Дима, казалось, не слышал. Вытянув руку, он попытался дотянуться до плазмоида. Клык вскинул арбалет и выпустил стрелу. Со свистом она разрезала воздух, и воткнулась в ногу Диме. Это привело товарища в чувство, вскрикнув от боли, он упал в снег. Возможно, это и спасло его. Плазмоид дернулся, затем стремительно скрылся. Через мгновение пропали и остальные светящиеся шары.
- Живой? – Подбежав к Диме и присев на одно колено, наклонился над ним Клык. Дима выдал поток нецензурной брани. Руководитель группы усмехнулся. Осмотрев рану, он констатировал:
- Не смертельно, жить будешь, в кость не попало. Стрелу можно извлечь. Я наложу повязку.
Затем, обращаясь к Сергею:
- Жди здесь, я видел сани у станции, по-быстрому метнусь за ними.
Бегом Клык направился к станции Восток.
Они шли уже несколько часов, таща за собой сани, в которых лежал Дима. Он все порывался соскочить и идти сам, но Клык усаживал его обратно со словами:
- Куда тебе, так мы быстрее дойдем, чем с тобой, одноногим. Рана на ноге Димы кровоточила сквозь повязку и одежду, но несильно, что вселяло надежду на то, что все обойдется.
- Что это было? – Задал вопрос Клыку Сергей, мучивший его на протяжении их пути от станции.
Клык пожал плечами.
- Точно не знаю. Те, кто видел и выжил, называют это плазмоидами, возможно, аномальная зона, может, и что-то разумное, кто его знает.
- Последствия радиации? – Задал свой вопрос и Дима.
- Вряд ли. Их наблюдали полярники и ранее, до ядерной войны. И вели они себя не всегда дружелюбно. Может, это иная форма жизни. Нам этого не понять. Потому что контактировать с ними опасно. Они воздействуют, как бы это сказать, на ментальном уровне что ли, телепатически, подавляя волю, или хрен его знает как еще.
- Зачем мы им?
- Ну, ты нашел, кого спросить, я знаю немногим больше вашего, – хмыкнул Клык.
- А что за ДРУГИЕ? – Спросил Сергей.
- Не знаю, может результат воздействия плазмоидов, их внушение. У меня есть подозрение, что эти явления, не знаю, как их назвать, язык не поворачивается сказать, что это живые существа, впитывают каким-то образом познания людей, накапливают их и используют для внушения и подавления воли.
- Откуда Вам это известно?
- Был один случай у меня, – помрачнел вдруг Клык, – в мою самую первую полярную экспедицию. На вездеходе отправились мы к Полюсу Недоступности, на бывшую законсервированную станцию. Вот тогда я впервые с ними и столкнулся. Спасли меня тогда другие полярники, привели в чувство. Плазмоид нам тогда радиатор повредил, еле дотащились до Востока, где его и починили. Так вот, мне тогда нацисты на танках почудились.
- Нацисты на танках в Антарктиде? – Дима засмеялся.
- Зря смеешься, – оборвал его Клык. – Кто знает, выдумки ли это? У меня есть еще опасение, что плазмоиды не только используют накопленные познания людей, но и трансформируют что-то однажды ими уже виденное в картинку, которая и возникает в мозгу человека.
- То есть, Клык, вы хотите сказать, что они видели нацистов в Антарктиде? – спросил Дима.
- Все может быть, – ответил Клык, – в любом случае, с какой целью они бы это ни делали, психика людей страдает – человек теряет волю, а любое соприкосновение с плазмоидами опасно для жизни. Человек мгновенно воспламеняется.
- Шаровая молния? – предположил Сергей.
- Не думаю, она вроде возникает в разреженной атмосфере, да и на мозг человека не воздействует вроде бы. В любом случае, я не могу ничего сказать наверняка.
- А много случаев нападения было?
- Несколько, про которые известно. Про случай со мной поступил приказ сверху молчать. Вот, например, в далекие пятидесятые годы прошлого века произошла трагедия с группой полярников, которые направлялись к Южному магнитному полюсу от Мирного. Вернулись в итоге только трое. Один из участников затем говорил, что они столкнулись со светящимся шаром, который двигался им навстречу. Под ним плавился снег, и он поглотил одного из полярников, решившего поснимать странное явление на фотокамеру. В итоге, полярник погиб, тело его было сильно обожжено, фотоаппарат расплавлен. А через двое суток на группу напали еще несколько шаров, еще двое человек погибли, один из полярников потерял зрение и рассудок. Позднее, в шестидесятых пострадала американская экспедиция со станции Мидуэй, уцелела одна единственная машина, на которой и вернулись полярники, жертв удалось избежать, но после этого случая вся информация была засекречена, а половина участников похода оказалась в психушке. Эти явления стали называть плазмозаврами или плазмоидами. Одни считали, что это сгустки плазмы, обитающие в основном ближе к району магнитного полюса на большой высоте. Они, вроде как, невидимы из-за разреженного состояния, в котором они там находятся, но в районе Южного полюса могут приближаться к Земле. А попав в плотную среду, они и сами делаются плотными и обретают форму. Другие думали, в частности российские ученые, что плазмоиды – это сгустки психической и физической энергии, неизвестные науке, которые могут вызвать зрительные галлюцинации и поражать людей электрическими разрядами. Да и хрен с ними, неважно, что это такое, но то, что они опасны, это факт, - подвел итог своему краткому выступлению Клык.
Снег скрипел под полозьями саней, тащить Диму по снегу на санях, было не сложнее, чем нести тяжелый рюкзак, который сейчас покоился в ногах раненого товарища. Каждый обдумывал услышанное.
- Ну хорошо, а как быть с ДРУГИМИ? Выходит, это немцы? – Спросил Сергей.
- Не могу сказать. Может быть. Кто знает, что являлось в мозгу тех людей. Вот тебе, Дима, что привиделось?
Дима вдруг засмущался.
- Ну, колись, давай, – поддержал Сергей.
- Девушка привиделась, – отвел взгляд Дима.
Клык вдруг остановился и загоготал.
- Ну, ты даешь, – сквозь смех выдавил он, – тут такое происходит, а ему девушки мерещатся. Понятно, что ты так тянулся руками.
Справившись с приступом смеха, он обернулся к Сергею:
- А тебе что?
Сергей вдруг помрачнел, и огрызнулся:
- Да, ничего.
Клык пожал плечами:
- Ну как знаешь.
Повисло неловкое молчание. Тишину нарушил Дима:
- Ну, хорошо, а что тогда за база 211?
- Есть одна легенда. С Гитлером связана она. Будто немцы основали свою арктическую станцию в заливе Ширмахера, в Новой Швабии – так они называли свои владения на Земле Королевы Мод. Она и получила кодовое название База 211. Еще до войны немцы заинтересовались далекой Антарктидой и стали одну за другой снаряжать сюда свои экспедиции. Осуществлялись регулярные рейсы судна «Швабия» между Германией и Антарктидой, во время войны судно заменили на подводные лодки, которые получили название «Конвой фюрера». Немцы еще до Второй мировой завезли на континент горнопроходческое оборудование, рельсовые дороги, трактора, фрезы для прокладки туннелей. Поговаривают, что и сам фюрер не совершил самоубийство, а бежал на свою секретную базу в Антарктиде вместе со своими приближенными. По крайней мере, бесследно исчезли более пятидесяти подлодок, а несколько сдались после войны в плен в Аргентине, и их капитаны признались, что отвозили оборудование на снежный континент. Да и сами немцы ближе к концу войны заявляли, что им удалось построить для Гитлера настоящую Шангрилу, где хранятся секретные разработки фашистов, документы, аппаратура. Был построен настоящий подземный город в толще земли и льда. Там вроде целая система соединенных между собой пещер и теплый воздух. Американцы пытались после войны искать секретную базу немцев, но потерпели неудачу. Да и как ты найдешь спрятанную под землей базу среди всех этих равнин, холмов и гор, покрытых вечным льдом и снегом? Но это все, как вы сами понимаете, всего лишь очередной миф об Антарктиде, а таких набралось немало. Как всегда, чем меньше знаешь, тем больше выдумки, так как фактов нет в наличии.
- Так что же дальше, Клык?
- Есть у меня одна мысль, надо наведаться кое к кому.
- Я пойду с тобой, – быстро сказал Сергей.
- И я, – так же поспешно выдал Дима.
Клык посмотрел внимательно сначала на одного, потом на другого. Но ничего не сказал.
Колдун столько повидал на своем веку, он был в гуще событий, и, одновременно, оставался в стороне. Он наблюдал, как человек сам себя загоняет в угол, как ошибся с направлением движения и следует по тупиковой ветви развития. Колдун наблюдал за содроганием Земли и предсмертной агонией человечества. Ему было ведомо все, и он ничего не мог изменить, поскольку был обычным наблюдателем. Колдун сам выбрал свой путь, стал добровольным изгнанником, отшельником. А ведь когда-то в составе полярной экспедиции в далеких восьмидесятых он прибыл на суровую ледяную землю, и в течение пяти лет изучал геомагнитные поля и космическое излучение. Именно тогда ему открылось Знание, и он сумел просчитать, к чему движется мир. Однажды он ушел, чтобы никогда не вернуться к научной деятельности, он поселился на одной из заброшенных станций на побережье Земли Королевы Мод, выращивая грибы и ловя рыбу, предаваясь мрачным думам. Колдун ждал, он знал, что перемены грядут.
Он имел доступ к таинственным знаниям нацистов, Третьего рейха, и эти знания были опасны, они могли спровоцировать новую волну убийств, страха и окончательно стереть остатки человечества с лица Земли.
Старик был в старой, потертой одежде, пронзительный взгляд буравил насквозь, обжигал, заставляя прятать глаза путников.
Лишь Клык остался стоять, глядя прямо в глаза колдуну, остальные потупили взор, чувствуя, как их душу выворачивают наизнанку, выставляя на всеобщее обозрение все сокровенное и тайное, что копилось в самых дальних уголках сознания.
Казалось, Клыка нисколько не смутила встреча. Он с минуту разглядывал старика, а потом заговорил:
- Приветствую тебя. Не думал, что нам придется снова встретиться.
Сергей удивился. Да эти двое, оказывается, знакомы?
Колдун молчал, пытливо глядя на Клыка. Он ждал продолжения, и как будто наслаждался этим моментом в своей жизни, расправив вдруг сгорбленные плечи, он упивался одним ведомым ему превосходством, силой над более слабым соперником.
Клык не дрогнул, не сбился, он продолжал:
- Ни ты, ни я не желали этой встречи, глупо притворяться. Мы оба это знаем, но мне нужен совет мудрого человека.
Колдун слегка наклонил голову, продолжая молчать.
- Что скажешь, Иван Леонидович?
Старик вдруг вздрогнул, словно что-то вспомнив на миг. Прошлое, которое он прогнал из своей памяти, мучительно вернулось. Но ровно на мгновение.
- Тебя все называют Клыком, – губы старика расползлись в улыбке, – незачем ворошить пожелтевшие страницы истории. Знают ли о твоем прошлом твои путники? – Колдун взглянул на Дмитрия и Сергея. – Ты управляешь судьбами людей, которые тебе доверились, а к чему ты их ведешь? Справятся ли они с испытаниями, с силами, неведомыми им, с информацией, наконец? Или они обезумеют и окончательно уничтожат все то немногое, что у вас осталось? – Старик взвизгнул.
- Ты говоришь мне о прошлом? – Голос Клыка пророкотал словно гром. – А что ты сделал, чтобы изменить настоящее? Наблюдал за звездами и предавался нирване? Что случится дальше, ведомо лишь богу, а я всего лишь прошу совета.
- Разве я бог? Но мне ведомо, что случится далее. И если ты не будешь закрывать глаза на очевидные факты, то будущее приоткроется и тебе. А оно заключается в том, что его просто нет. Это заключительный виток эволюции человечества. Финальный. На Земле уже властвуют другие силы.
- Ты ошибаешься, Звездочет. – Слова Клыка прозвучали угрожающе. – Еще в силах изменить что-нибудь. Чего ты боишься? Мы все потеряли своих близких и друзей, все вынуждены выживать в снежной пустыне, а шансы наши тают на глазах. Мы можем попробовать вернуть хотя бы часть того мира, в котором мы жили. Ты просто зол на всех, потому что ты – шарлатан, и люди это поняли, зол, потому что у тебя отняли дом и семью, Иван Леонидович, но мы все здесь такие!
Колдун сник, и на лице его отразилась печать прошлого.
- Ну что же, Клык, – голос старика уже не был таким торжествующим, – я предоставлю тебе шанс. Только не проси моего совета. Я тебе его не дам. Я проведу тебя ко входу и скажу код. Но большего от меня не жди.
Клык кивнул.
- Выдвигаемся завтра, надо передохнуть.
Диму оставили на станции Мирный. Рана на ноге воспалилась, и передвигался он с большим трудом. Вконец измотанная группа, две недели шедшая до пункта назначения, вдруг остановилась перед неприметным снежным холмом на фоне таких же холмов посреди ледяной пустыни.
- Это здесь, – выдохнул Колдун, указывая дрожащей рукой перед собой. – Под слоем снега дверь.
Многодневный переход дался старику тяжело. Сначала они шли вдоль берега, ночуя в том, что осталось от сезонных станций недалеко от побережья, которые хоть немного, но спасали их от ветра и мелких острых ледяных снежинок, поднимающихся в воздух при его порывах. На вторую неделю они свернули от берега на юг и двигались по ведомым только колдуну ориентирам.
Взяв ножи и маленькую лопату из рюкзака, Клык и Сергей стали расчищать вход. Понадобилось почти два часа, чтобы очистить гермодверь от снега и корки льда.
- Не двигаться, – от резкого крика Клык и Колдун вздрогнули и обернулись. За их спинами, нацелив на них арбалет, стоял Сергей.
- Серега, ты что, охренел? Совсем с ума сошел?
- Я сказал, не двигаться.
- Тебе солнце в голову ударило? Ну-ка опусти быстро!
- Прости, Клык. Помнишь, ты рассказывал о плазмоидах?
- Ну?
- Так вот, они предупредили меня, что если найти базу 211, то случится дурное! Ты спрашивал меня тогда, что мне привиделось. Помнишь? А они показали мне будущее. Будущее, в котором нас нет! Но можно все изменить, пока не поздно! Нельзя открывать эту дверь! Это приведет к необратимым последствиям!
- Сергей, что ты несешь? Как ты не понимаешь, ведь это спасение для нас! Там, – он указал рукой на дверь, – может быть все, что поможет нам построить новую жизнь, лучше прежней. Какие еще последствия?
- Самые печальные. Мне надо остановить вас любой ценой.
Колдун, до этого молча взиравший на происходящее, вдруг попятился назад, словно почуяв приближающуюся беду.
- Назад, – крикнул ему Сергей.
Но тот его не слушал. Развернувшись, он бросился бежать. И тогда Сергей нажал на курок. Стрела со свистом рассекла воздух и воткнулась Колдуну между лопаток. Он споткнулся, странно булькнул и рухнул в снег. Тут же Клык бросился вперед, одним движением выбил арбалет из руки Сергея и повалил его в снег.
- Ты что же, сука, делаешь?! Тебе эти светящиеся шары мозги промыли? – И он наотмашь ударил Сергея по лицу. Еще и еще раз.
В голове Сергея поплыло. Он закрыл глаза, но осознание важного задания, которое просто необходимо было выполнить, не дало ему отключиться. Он нащупал в кармане нож, швейцарский, который ему подарил в свое время Клык на двадцатилетие, раскрыл его, собрал все силы и ткнул ножом прямо в шею ничего не ожидающего Клыка. Клык схватился за нож, захрипел, медленно сползая с парня. Снег вокруг стал окрашиваться в ярко-алый цвет.
- Прости меня, прости, – слезы покатились из глаз Сергея. Он обнял Клыка, заменившего ему в свое время отца и научившего его всему, что он умел.
- Мне пришлось, так было нужно, нельзя было идти в эту экспедицию. Никто не должен знать об этой базе, – рыдая, проговорил Сергей.
Он с трудом встал. Задание было выполнено, жизни остальных полярников ничто не угрожает. По крайней мере, пока. Оставался еще один человек, который знает, где находится база 211. Это был он сам.
- Сергей, – вдруг услышал он голос за спиной.
Парень стремительно обернулся. Шагах в десяти от него стоял человек. Полярник. С черной бородой и голубыми глазами, лицо было обветренное и изрезанное морщинами. Он улыбался.
- Отец… – Сергей не верил своим глазам. – Но ведь ты погиб в Полярной войне?!
Отец кивнул.
- Я жду тебя, Сергей. Тебе осталось выполнить последнее поручение.
- Да-да, я все понял. Подожди, я скоро. – И Сергей развернулся и медленно побрел к воде.
Взято с www.metro2033.ru