Сборник рассказов
1.0 - создание файла - Alex Dia Feliz
Леший.
Ф-1 (Максимка и "лимонка").
Актриса.
Бункер.
Хранитель.
Хочу жить. (Записи, найденные в заброшенном доме).
Цветные мелки.
Проводник.
По всему было понятно, что никаких людей в этой Богом забытой глуши быть не могло. Но густой столб дыма и запах готовящейся еды утверждали обратное. Леший задумчиво поскреб когтями в спутанной бороде, осторожно положил копье в траву и полез в сумку за картой. Разложил засаленную бумагу прямо на земле, сверился, еще раз взглянул на компас, опять уставился в карту – подвоха в ней точно не было, а если бы и был, то за столько-то лет он бы обязательно понял. А тут нет: вот карта, точная, еще ни разу не совравшая, и по ней выходит, что здесь лес на многие километры вокруг; а вот он сам, рассматривающий сквозь просветы в листьях часть бетонного забора с остатками колючей проволоки по верху, и вот над забором дым от костра. Тут уж было, о чем призадуматься.
Впрочем, размышлял он не слишком долго. Непреодолимо хотелось подобраться поближе и все как следует рассмотреть. За многие годы добровольно-принудительного отшельничества с Лешим не случалось ровным счетом ничего интересного: долгие прогулки по лесу, охота, изредка – поиск нового убежища, а тут такое - как не загореться нездоровому любопытству. Даже на дерево он взобрался как-то слишком быстро и легко, как на крыльях взлетел. Стараясь не шуметь ветками, пристроился так, чтобы со стороны поселения было незаметно, и жадно принялся рассматривать открывшуюся панораму.
Это и впрямь было людское жилье. Причем постоянное, а не какая-нибудь перевалочный пункт. Строилось явно еще до Взрыва, и в те же времена было заброшено. По крайней мере, это объясняло, почему на карте небыло никаких отметок. Наверняка какие-то военные постройки. Теперь обвалившиеся крыши были заново перестелены камышом и ветками, трещины в стенах заботливо замазаны глиной. Жильцов Леший увидел сразу, благо они про незваного гостя не подозревали, и прятаться никуда не собирались. Так и сидели вокруг костра, разговаривали, смеялись. На вид слишком тощие, но одеты по нынешним временам неплохо: опрятно, без рванья и обносков. Сразу видно, что не дикари какие-нибудь. Территория поселения, не такая большая, как показалось сначала, тоже была прибрана и полуразвалившиеся постройки выглядели ухоженными. Общий вид портил только разбитый и проржавевший Ленд крузер, доживающий свой век в стороне от построек, под навесом.
Людей Леший не видел уж очень давно, даже не думал, что сможет вот так вот случайно с ними встретиться, а потому не решил заранее, как поступить в подобном случае. Так и подмывало пойти знакомиться. Последние несколько лет одинокое проживание в лесных дебрях становилось для него все тягостнее, иногда он даже побаивался за свой рассудок, замечая, что несколько часов кряду ведет диалог сам с собой. Мысль о собственном сумасшествии его пугала – не смотря на вынужденное одичание, он все же хотел остаться человеком разумным и мыслящим. И самым верным способом остаться в трезвом рассудке он считал как раз общение с людьми, хотя именно из-за них он и жил в лесу многие годы, сбежав из разграбленного мародерами дачного поселка еще в первые дни после Взрыва.
Чтобы долго не выбирать, Леший бесшумно спустился с дерева, достал из сумки небольшое зеркальце в металлической оправе и, зажмурившись, поднес его к лицу. План сработал: стоило открыть глаза и взглянуть в свое отражение, желание идти к людям пропало начисто. Из зеркальной глади на него смотрел настоящий лесной житель – грязный и косматый, только отдаленно напоминающий человека, и то если хорошенько приглядеться. Хотя, другие люди вряд ли стали бы приглядываться, скорее бы застрелили из чувства самосохранения. Поворчав на самого себя, Леший собрал вещи и поплелся прочь. «Зачем они мне вообще дались? Что я, сам по себе жить не могу?». Были в жизни вещи и поважнее людей, он ведь как раз искал место для нового убежища, а в старую землянку и вернуться уже нельзя – какие-то кусачие насекомые завелись… Жизнь в лесу – это не просто так, тут каждый сам за себя и отвлекаться на пустяки некогда…
А поселение на карте отметил на всякий случай. Для того, чтобы и близко к нему не подходить.
В воздухе здорово ощущалось скорое наступление больших холодов. Облетающие с деревьев желтые да красные листья, первые заморозки ночью. К собственному неудовольствию, Лешему пришлось снова надеть дурно пахнущие шкуры вервольфов. Разило от них так, что в глазах с непривычки слезилось, но приходилось терпеть – от вони еще никто не умирал, а вот замерзших лесной житель повидал не мало и в их числе оказаться не хотел. Леший спешил с запасами на морозные дни, рыл остывающую землю прямо когтями, выдирая съедобные корни. В дни неудавшейся охоты они прекрасно спасали от голода. Да и сухих веток для костра нужно было набрать как можно больше, про запас.
Когда в очередной раз Леший тащил к новой землянке ворох сучьев, где-то совсем близко закричали и взвились над лесом птицы. «Падальщики!» - сказал он сам себе и стремглав бросился к землянке. Каждый лесной житель знает, что птицы - падальщики кружатся над тем местом, где скоро будет, чем поживиться. Почти сразу с той же стороны донесся звук выстрела. Чуть замерев от этого непривычного звука, Леший бросил ветки у входа в берлогу, схватил охотничье копье и, набирая скорость, затрусил на птичий зов.
Через десяток минут заросли начали редеть, потом и вовсе расступились и Леший замер на краю поляны, не веря своим глазам.
Охота уже и правда заканчивалась, стая вурдалаков кольцом окружала запряженную лошадью кибитку. Самую настоящую, встречавшуюся раньше разве что в книгах про средневековье. Хозяева этого допотопного транспортного средства были явно не готовы к встрече с вервольфами. Кто-то уже без движения лежал в траве, чуть поодаль, у края поляны, двое оставшихся в живых пятились, намереваясь, видимо, скрыться в зарослях, но через несколько секунд все было кончено. Один из хищников с утробным рыком впился в глотку взбесившейся от ужаса лошади. По всему было видно, что напали вервольфы еще в лесу, сначала парой самых опытных охотников, и загнали жертв на поляну, где ждала остальная часть стаи. Так они обычно и охотились. Расправившись с такой легкой добычей, хищники с довольным урчанием взялись за трапезу.
Вид человеческой крови вывел Лешего из оцепенения. К счастью, на поляну он выскочил с подветренной стороны и вервольфы еще не учуяли его. Поглубже заворачиваясь в шкуру и медленно водя перед собой копьем, человек двинулся к центру поляны, прикидывая расстановку сил. Двое с другого края, у зарослей, еще двое поближе к центру, еще один, прикончив лошадь, неуклюже пытался забраться в кибитку, приподнимая длинным плешивым носом засаленный полог. Никто из них не замечал человека и Леший наконец решился. Одним броском подскочил к повозке и пинком ноги отбросил вурдалака в сторону, вонзив в не успевшего опомниться и вскочить хищника копье. На протяжный визг собрата бросился еще один вурдалак, самый крупный, должно быть вожак стаи, и намертво впился Лешему в запястье. Тот, охнув, выронил копье, но почти инстинктивно потянулся другой рукой к ножнам. Мутант зарычал и дернул на себя. Леший закричал от боли, теряя равновесие и стараясь падая завалить и прижать противника к земле. Хищник пробовал обороняться, изо всех сил лягаясь задними лапами и крепче сжимая зубы, но человек с большим трудом смог всадить ему в живот нож. Вурдалак скулил, получая удар за ударом, но быстро затих. Леший поднялся, опираясь на здоровую руку, ей же подхватил копье. Остальные мутанты переминались в стороне, это явно был молодняк, и после потери вожака оставшиеся кутята потеряли былую воинственность. Леший пронзительно свистнул, взмахнув перед собой копьем, вервольфы, поскуливая, развернулись и потрусили к ближайшим зарослям. Разорванная рука невыносимо болела, но уходить с поляны, не забрав с собой добычу, человек не хотел – остатки стаи вполне могли вернуться и продолжить трапезу. Не долго думая, Леший направился к кибитке и запрыгнул внутрь. Искать лекарства пришлось недолго – потрепанная брезентовая сумка с еле проступавшим сквозь толстый слой грязи и пыли красным крестиком лежала на виду. Морщась и обильно поливая рану спиртом, Леший мимоходом разглядывал остальные вещи. Он и до того, не испытывал никакой скорби по погибшим путешественникам, а увидев множество ящиков и тюков, смутно обрадовался, тут же устыдившись этого чувства.
Перевязав рану найденными в сумке бинтами, Леший довольно ухмыльнулся. В такие минуты он привычно радовался, что в окрестных местах водились только волки да лисы. Если уж их радиация превратила во всеядных монстров, то страшно было представить, что стало, допустим, с медведями. Чтобы отпугнуть неприятные мысли, Леший принялся копаться в вещах. До сих пор он рассмотрел только то, что лежало с краю, и теперь полез вглубь повозки. Снял крышку с ближайшего ящика – заботливо прикрытые картоном, в нем покоились банки с консервами. Рядом лежал мешок, набитый разномастным тряпьем, в нем он копошился недолго, тут же заглянув в соседний сверток, а потом в картонную коробку рядом. Замечательным находкам не было счета, и Леший даже позволил себе громко рассмеяться, выуживая из очередного свертка почти новый, невероятно острый нож.
Неожиданно из самого угла повозки, как будто ответом на смех, раздался тихий неясный звук. Уловив это своим чутким слухом, Леший моментально замолчал и повернулся к его источнику, начиная ощущать смутное беспокойство. Где-то он уже слышал подобное, вспомнить бы только… Звук повторился, громче и протяжнее. «У-у-уа…». Как раз в этот миг в голове всплыло нужное воспоминание, и лесной житель с ужасом почувствовал, как его прошибает холодный пот. У самого борта повозки кучей были свалены какие-то тряпки вперемешку с застиранными чуть ли не до дыр пеленками. Одна из них неясно шевельнулась. Сомнений не осталось, и Леший, осторожно подойдя, приподнял ее. Это и впрямь оказался ребенок, совсем маленький. Увидев нависшую над собой косматую башку, он сейчас же разразился жутким ревом, который показался Лешему гораздо страшнее голосов хищных мутантов. Мутанты были понятными и предсказуемыми, а вот как обращаться с грудными детьми лесной человек имел очень размытые понятия. Хмурясь, от раздирающих барабанные перепонки криков, он осторожно извлек пеленку с ребенком из кучи тряпья и, прижав к себе, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Плач постепенно затих. Леший облегченно вздохнул, плавно опустившись на ближайший ящик. Нужно было делать что-то, искать выход из положения, но никаких дельных мыслей в голову, как назло, не приходило.
Из тряпья ему удалось соорудить подобие рюкзака на спину, в котором он и таскал ребенка почти весь день. За это время он успел перетаскать к берлоге часть вещей из повозки, выпотрошить и освежевать туши убитых вервольфов и наконец, оттягивая до последнего момента, перетащить тела убитых людей на найденный в кибитке брезент. Что делать с ними дальше, Леший не знал. Как не искал он, но среди вещей не нашлось никакого оружия, только видавшее виды охотничье ружье, выстрел из которого он и слышал возле берлоги. Сложно было представить, что двигало людьми, перебиравшимися через практически непроходимые, кишащие хищниками заросли без серьезного оружия, да еще и с маленьким ребенком. Были настолько наивны? Или бежали от еще более страшной напасти?
Раздумывать над этим вопросом долго не пришлось – острый нюх лесного жителя начал чувствовать до крайности неприятный запах, а малыш за спиной громко заплакал. В очередной раз проклиная все на свете, Леший стащил со спины импровизированный рюкзак, двигаясь очень осторожно, чтобы не задеть ребенка длинными когтями. Первая догадка оказалось верной. Выискивая в мешке с тряпьем что-нибудь более или менее чистое, Леший чуть не плакал, шепча все ругательства, которые только удавалось вспомнить.
Сидя ночью в берлоге, Леший прижимал к себе ворох из пеленок и прислушивался к непривычному посапыванию. Ребенок заснул совсем недавно, видимо, совсем умаявшись. В голове вертелись самые неприятные мысли одна другой хуже. Что делать дальше? Чем кормить ребенка, тем более такого маленького? А что если он замерзнет здесь? И когда в следующий раз придется менять ему пеленки? В непроглядном мраке своей первобытной землянки лесной человек размеренно покачивался на корточках, укачивая сладко сопящего малыша, и думал, думал…
Всю ночь он не смыкал глаз, и как только на улице стало светать, он принялся за дело. В свертках, взятых из повозки, нашел первые попавшиеся, вроде как подходящие ему вещи, завернув ребенка от холода в шкуры вервольфов, и забрав новый острый нож, пошел к ручью умываться и стричься. Через полчаса он уже выглядел совсем как раньше, до Взрыва, разве что одежда была какой-то нелепой, да торчали в разные стороны нечесаные и косо обрезанные волосы и борода. Собрал в сумку все личные вещи, новый нож, пять банок мясных консервов на всякий случай. Внимательно посмотрел на карту, прикидывая маршрут, спрятал ее в карман штанов. Бережно поднял на руки только что проснувшегося ребенка и выбрался из берлоги.
Дорога заняла всего-то часа три, и Леший испытал облегчение, увидев за знакомым бетонным забором столб дыма от костра. Всю дорогу он беспокоился, что поселение окажется брошенным и людей он теперь никогда не найдет.
Обойдя забор по периметру, нашел ржавые металлические ворота, и, собравшись с духом, громко постучал.
Поначалу здоровенный мужик - караванщик с не звучным, да и где-то как-то обидным прозвищем Конопатый ничего не заметил. Некогда было по сторонам вертеться – погрузка товаров в самом разгаре и раздолбаи – грузчики так и норовили порезче закинуть на дрезину ящики с надписью «Осторожно! Стекло!». Конопатый порыкивал, раздавая направо и налево пинки и затрещины, а то и голос подавал: «Хер вам, а не двадцать патронов на рыло!». Грузчики огрызались в ответ, но ящики теперь ставили гораздо аккуратнее.
Улучив свободную минуту, Конопатый достал из кармана пачку самопальных сигарет и даже прикурить успел, и вот тут только обратил внимание, что вроде копошится кто-то у мешков. Присмотрелся и сигарету изо рта выронил от такой наглости. Пацаненок – маленький, худой, вместо одежды тряпье какое-то – натужно сопя, пытался вытащить из кучи один мешок. «Совсем охерел!» - взбеленился караванщик, подскакивая и хватая ребенка за шиворот. Мелкий даже не взвизгнул, только быстро-быстро замахал руками, тыкая пальцем то в злополучный мешок, то на дрезину караванщиков. Грузчики за спиной Конопатого заржали хором. «Вы это, не трясите его сильно, он это типа помогает» - давясь смехом, объяснил один из них.
Конопатый осторожно опустил мальчика на землю, после вспышки ярости становилось стыдно. Снова оказавшись на полу, мальчик убегать куда-то не спешил. Так и стоял, задрав голову вверх и рассматривая караванщика. Как тому показалось – с обидой или укоризной. «Ну, прости, мелкий, - заговорил Конопатый, опустившись перед ребенком на корточки. – Не разобрался дядя. А ты молодец, прям как взрослый. Может, хочешь что-нибудь? Ну, как за труды?». Пацаненок молчал. «Патронов или консервы?» - не унимался Конопатый, чувствуя, что сгорает от совсем не свойственного ему стыда. «Да он вам не скажет ничего – немой. – Объяснил кто-то из грузчиков. – Это Маринки сын, шалавы нашей местной.» «А, вот как…» - вполголоса откликнулся караванщик. Сказать на это было явно нечего; история совсем не редкая, и никого это не касается и никому это не нужно, но если с ней носом к носу столкнуться – по-любому пронимает. Ребенок вроде обыкновенный, лет шесть на вид, кожа бледная, волосы светлые, как и все детишки, что уже в метро на свет появились, а вот глаза совсем не детские – серьезные слишком. Так же не по-детски серьезно осмотрел поданную ему банку консервов, поставил в стороне и снова взялся за мешок. Конопатый хотел, было, на него внимания не обращать, но так и не смог.
«Мне никто не нужен, самому по жизни лучше и проще – никаких проблем, живи себе в свое удовольствие!» - так Конопатый рассуждал еще недавно, но теперь, смотря на приемного сына, начинал считать себя глупцом. Да, забот конечно же прибавилось, но вместе с тем появилось какое-то совершенно особенное чувство, как будто теплее стало. Как звали ребенка, узнать так и не удалось, пришлось заново имя придумывать – стал приемыш Максимом. Первый месяц сторонился с непривычки, так и норовил то спрятаться среди груза, то убежать на станции какой-нибудь. Но всегда сам возвращался, общий язык отец с сыном быстро нашли. Конопатому даже смешно было, с каким удивлением его Максимка на окружающий мир смотрел. Все в новинку, все интересно: на каждой станции обязательно приходилось экскурсию проводить, книжки с картинками можно было стопками покупать. Читать Максимка не умел, зато рисунки и фотографии, если объяснять, понимал и запоминал. Говорить не мог, но слушал всегда с большим интересом. А один раз настроение у Конопатого было веселое, копался он в своем личном рюкзаке, хотел найти раздобытый для сына номер «Вокруг света» - Максимке бы наверняка понравилось, а нашел тряпичный сверток, совсем на дно завалившийся и почти забытый. Развернул и улыбнулся – хорошая вещица, редкая, дали когда-то вместо платы за товар. Поманил пальцем сына, тот подошел, сел напротив, с любопытством рассматривая сверток. «А это, Максимка, очень хорошая штука, дорогая. «Лимонка» называется. Нам тут такая вещь без надобности – в туннеле и себя вместе с врагом подорвешь, а наверху может пригодиться, если твари стеной прут.» Мальчик придвинулся еще ближе, потянул руки, мол, дай подержать. «Только ты, это, осторожно. Видишь, вот это колечко? Это - чека. Ее выдернуть нужно, вот так, здесь пальцами придавить, а потом бросить. И корпус, видишь какой? Это чтобы осколков побольше было» - бубнил караванщик, придерживая детские ручки, чтобы не выронил сынок по случайности опасный военный сувенир. А про себя подумал, что пора бы и про оружие рассказывать, чтобы на всякий случай Максимка знал и пользоваться умел. Вон, на гранату обычную, как на чудо смотрит.
- Ну, че там у тебя?
- В чистую сработали!
- Васян, а у тебя?
- Да всех положили, а как еще?
Бандиты медленно обступали дрезины, отпихивая в сторону тела убитых караванщиков. Сработали, и правда, в чистую и без потерь, можно считать, что весь груз даром получили. Один подошел поближе к дрезине и посветил фонарем – на самом краю, над трупом здоровенного бородатого мужика, сидел перемазанный кровью маленький мальчик. Даже когда бандит подошел совсем близко, он совсем не испугался. «Ну, че сидишь? Пшел отсюда!» - махнул рукой с фонарем бандит. Мальчик даже не шелохнулся. «Слыш, по-хорошему прошу – свали!». «Че там такое?» - оживились остальные, обступая дрезину со всех сторон. Осмотревшись, мальчик глупо заулыбался и протянул что-то стоящему поблизости бандиту, держа неизвестный предмет обоими руками. Тот тоже рассеянно протянул руку и почувствовал, что что-то холодно-металлическое, скользнув по самым кончикам пальцев, полетело вниз, на рельсы. Осветил фонарем и попятился, моментально холодея и выкрикивая что-то бессмысленное матом. Последним, что он увидел в своей жизни, была матово блестящая зеленоватым корпусом граната Ф-1, лежащая между шпал.
Вокруг толпились люди, очень много людей. Сквозь полузакрытые веки Маша видела смутные колышущиеся силуэты. «Народу-то сколько! Небось, вся станция собралась!». Но чтобы это понять, открывать глаза было необязательно – достаточно почувствовать, что стало очень душно, и воняет теперь так, что не продохнуть. «Чем дальше от Ганзы, тем больше публика напоминает свиней с Сокола…» Немного утешало только отсутствие выбора – с любой цивилизованной станции ее бы в миг выставили, вздумай она показывать там свои трюки. Приходилось работать там, где ее с удовольствием принимали. Вот и сейчас народ бросил все свои дела, чтобы поглазеть на чудачку в ярком платье, долго плясавшую и горланившую непонятные песни, а потом вдруг ни с того ни с сего усевшуюся на пол ровно посреди станции. «Скорей бы уже началось… Душно…»
И, как по команде, действительно началось: голову сжало, как будто тисками, и от чего-то стало тяжело дышать. Женщина привстала, с хрипом хватая воздух ртом, толпа вокруг беспокойно загудела. Из-за чужих спин протолкнулась подруга – Наташка, мягко обхватив за плечи, снова усадила Машу на пол, приложила к ее лбу влажный холодный бинт, прошептала в самое ухо: «Все хорошо?». А люди вокруг, как, впрочем, и обычно, просто наблюдали за происходящим, и вмешиваться не спешили. Оно и небыло нужно.
Покачав украшенной лентами головой, Маша открыла глаза, обвела всех собравшихся долгим пристальным взглядом и, наконец, заговорила низким, совсем не женским голосом: «Там, дальше по туннелю что-то есть. Темное, очень опасное. Сейчас вам ничего не грозит, но скоро оно будет двигаться и пойдет сюда. Вам нужно уйти раньше, чем оно будет здесь...». Толпа вокруг загалдела с явным недоверием. Ну да, еще бы – дешевый трюк, на такое мало кто поведется. Тут что-то посерьезнее нужно… Маша прищурилась, еще раз критически осмотрев толпу, на вскидку выбирая жертву для следующей части представления, но, кажется, доброволец вызвался сам, ни о чем еще не подозревая.
Мужчина, с виду не очень молодой, да и не слишком опрятный наклонился над ней и с ехидной улыбкой произнес: «А ты случайно не актерский заканчивала?». В толпе кто-то хихикнул в ответ, а Маша только радостно заулыбалась. Объект – что надо.
«Рад познакомиться, Валера! – мужик вздрогнул, услышав свое имя, а женщина чуть наклонила голову в бок и улыбнулась еще шире. – Ух, какой персонаж интересный. Ты вот скажи мне, а почему ты к той ходишь, а? Ну ладно то, что раньше, до взрыва, было, а теперь? Тебе своей мало? Ну ладно, твоя, но у нее же тоже муж есть. Вон тот, если ты не знаешь!.» И Маша, даже не посмотрев, махнула рукой куда-то вбок. Толпа удивленно загудела, а с той стороны, куда указала женщина, кто-то заорал во всю глотку: «Так и знал, гнида! Урою!». «Да ты чё, Мих!» - пятясь назад, пробасил неопрятный мужик. А через минуту они уже самозабвенно дубасили друг друга, под одобрительные возгласы толпы, причем рогоносец-«Мих» все время выкрикивал непристойности, поочередно обещая скорую расправу то жене, то дурно пахнущему ловеласу. Такого зрелища на отдаленной, всеми забытой станции давно не видели…
***
Летний день не предвещал ничего дурного. Мария уже прошлась по магазинам и теперь сидела в маленьком уютном кафе, под струями прохладного воздуха из кондиционера, и равнодушно рассматривала плывущую в мареве улицу за окном. Люди суетились, машины плавились от жары в бесконечной пробке, а Мария ощущала себя полностью счастливой. Еще бы, у нее начался отпуск, да и Макс освободится через пару дней. Можно будет махнуть на юг, у сестры есть замечательный домик в Анапе…
От неожиданности Мария вздрогнула и чуть не пролила апельсиновый сок на новую юбку. Метро? Да при чем тут метро? Отпуск! Анапа!
По спине пробежал неприятный холодок. Мария осторожно поставила стакан на столик и осмотрелась – посетителей почти нет, играет тихая музыка. Что происходит? Нужно расслабиться, глубоко вдохнуть…
Это всего лишь мысли в голове. Но принадлежали они совсем не ей. Чувствуя, как трясутся руки, Мария расплатилась по счету, подхватила пакеты с покупками и выскочила на улицу. Теперь она больше всего на свете хотела попасть в метро, и чем скорее, тем лучше – от жуткого предчувствия начинало сжиматься сердце. По дороге набрала телефон Макса, мобильник при этом чуть не выскользнул из вспотевших рук.
- Да, да, это снова я. А ты где, зай?
- На работе. Слушай, давай я тебе позже позвоню!
- Я срочно! – закричала в трубку Мария, наскоро соображая, под каким предлогом она сможет загнать Макса в метро. Пусть лучше она ошибется, а он будет долго обижаться на нее, истеричку больную… Но она откуда-то знала, что не ошибается. – Мне нужно с тобой встретиться. В метро.
- Маш, я сейчас очень занят. Мы можем встретиться через часок?
- Нужно сейчас! – истерически взвизгнула Мария.
- Что случилось?
Мария замолчала, не зная, как ответить на этот вопрос.
- Я позже перезвоню. – через паузу добавил Макс и отключился.
Она набрала еще раз, потом еще – телефон был отключен.
Мария кивнула сама себе, и послушно пошла к спуску под землю. От машин, застрявших в гигантской пробке, несло жаром и выхлопными газами. Людей на улице было много, даже слишком, лица у всех усталые, измотанные жарой. Над Москвой плыл самый обычный душный июньский вечер.
***
Они уходили назад, к большому Метро, к многолюдным цивилизованным станциям. Спешить теперь было некуда. Можно было остановиться в какой-нибудь гостинице, и жить там, в относительном уюте и сытости, ожидая когда Маша снова неожиданно решит куда-то идти.
- А сколько всего надарили! Патронов сколько! Ну и просто, поесть там чего… Должно хватить надолго! – не унималась Наташка. – А некоторые, прикинь, и правда уходить собрались. Ха! Прикольно! А дед какой-то просил, чтобы мы потом еще раз к ним пришли. Сказал, что мы веселые!
Маша молча плелась следом. За столько-то лет она уже научилась воспринимать спокойно чужие мысли в своей голове, даже иногда беседовала с ними. Это же так просто – сначала мысленно говоришь сама, а потом ждешь, пока они ответят.
Они меня в серьез не восприняли.
Ты можешь говорить с каждым. Почему не убедил их всех?
Но с этим сложно не считаться.
Маша поняла. Выспрашивать еще что-то смысла не имело. Они и так много раз беседовали об этом, повторяя почти одни и те же фразы, и каждый раз она понимала, но принять не могла. Да от нее и не требовалось принимать – только слушать да выполнять поручения. И каждый раз, перед началом представления, просто засыпать.
- Натка, слушай! А что там было-то?
- Хи! Я вот сколько с тобой знакома, все понять не могу – ты что, в натуре не помнишь ничего?
- Ну да…
- Ну ты даешь! Ну так вот, слушай… А он тебе… А ты ему… А тот… А он ему как даст по морде!
Маша слушала вполуха, снова погружаясь во внутреннюю беседу.
Как грубо получилось.
Сначала я вырядилась, как пугало. Потом вела себя, как ненормальная. А теперь еще из-за меня мордобой.
Возможно.
- Слушай, Маш! А как у тебя так получается? – Снова вернулась к вечной теме Наташка.
- Я же говорила, в театральном училась. – Как обычно соврала Маша. Многолетний опыт доказал, что говорить правду о внутреннем голосе бесполезно. Не поверят, а то и вообще засмеют.
- Да я не про то! Тогда, на Полежаевской! – Маша и глазом не моргнула на эту реплику, но внутри похолодело. – Ты же все то же сказала, что и этим сейчас… Да страшно так. Жуть! Ну я же и подорвалась… А потом…
Я уже сама поняла.
- Совпадение это было. – Стараясь говорить как можно спокойнее, ответила Маша. – Я просто очень хорошая актриса. Показываю спектакли за умеренную плату. Все остальное – случайное стечение обстоятельств.
В тишине коридора послышался приглушенный хлопок, самый обыкновенный, как будто за стеной на пол уронили тяжелую книгу. Может быть, в других обстоятельствах и не стоило предавать этому звуку особого значения, но маленькая Вика сразу же поняла, что случилось на самом деле, тихо всхлипнула и попятилась от двери, зажимая рот ладошкой, чтобы не закричать. Когда-то давно она уже слышала этот звук, видела, как человек падает, неестественно запрокинув голову, как растекается по бетонному полу алое пятно. Вокруг кричали взрослые, толпой кидаясь на убийцу, чтобы через считанные минуты схватить его, дотащить до шлюза и выкинуть на поверхность. Его старались забыть, и, кажется, это получилось. Но звук выстрела еще долго слышался Вике во сне.
Теперь она точно знала, что полушепотом обсуждали взрослые, час назад собравшие совет – в урезанном составе, ведь большинство жителей бункера уже болели или умерли, и не могли принимать участия ни в каких сборах – и почему отец, хмурясь, шел по коридору к лазарету, пряча небольшой бумажный сверток под полой куртки. У самого входа в бывший Второй спальный корпус, а ныне отделение для заболевших, он одел респиратор и, положив обернутую старыми газетами ношу на пол, натянул на руки резиновые перчатки. Неожиданно обернулся к Вике – она-то всегда ходила за отцом хвостиком, вот и в этот раз тихонько прокралась вслед за ним по коридору и попыталась спрятаться за наваленными вдоль стены мешками с тряпьем. «Викуся, иди к маме!» Голос у него был какой-то странный, но девочка это не сразу поняла, подумала, что это из-за одетого на лицо респиратора. Да, к больным всегда полагалось ходить в респираторе – врач, а ныне такой же зараженный, как и все остальные в лазарете, говорил, что болезнь передается через воздух.
«Ну, иди к мамочке!» - настойчивее повторил отец, и неожиданно громко крикнул в пустоту коридора, да так, что Вика вздрогнула: «Марина, забери мелкую!». Но никто не ответил – от лазарета до комнаты, где остались ждать взрослые, было слишком далеко. Пришлось мужчине взять дочку за руку и провести ее по коридору обратно, до большой пустой комнаты, служившей складом. Потом он слегка подтолкнул ее в спину и нетерпеливо добавил: «Ну иди, иди давай! Жди в большой комнате – папа скоро вернется!» и снова, развернувшись, ушел к лазарету. Вика выждала минут пять и пошла следом за ним, но в коридоре его небыло, поэтому девочка подошла к дверям и стала прислушиваться…
В помещении лазарета кто-то громко вскрикнул и снова раздался хлопок. Маленькая Вика истошно заревела и бросилась прочь, то и дело налетая в полумраке на ящики, коробки, мешки и просто кучи хлама, которыми был забит коридор до лазарета. Из-за спины донесся чей-то вопль: «Мужик! Ты что делаешь?!», но в ответ раздался очередной хлопок.
Все началось месяца два назад. Откуда пришла зараза никто не знал, возможно сталкеры принесли с поверхности, или она уже давно дожидалась своего часа в одной из химических лабораторий, бережно собранных в коробки и перенесенных в бункер незадолго до Катастрофы – спасшиеся то и дело пересматривали банки-склянки с реактивами, надеясь найти в них хоть что-то полезное. Так или иначе, но через неделю после первого слегшего больного заболели еще трое. А потом еще пятеро и дальше шло только по нарастающей. Симптомы у всех больных были одинаковы: сначала сыпь, за несколько часов покрывавшая все тело, потом высокая температура, почти полная невменяемость. После этого зараженному оставалось не больше двух суток. Больных старались как можно быстрее изолировать – под лазарет отвели самый дальний закуток бункера, и ходил туда только врач, одевая перед этим защитный костюм и респиратор. Но никакие меры предосторожностей не помогали – через полтора месяца неизвестная болезнь выкосила большинство жителей бункера. А не так давно заболел сам врач.
- Да что ты такое говоришь! Сбрендил, Петя? – Вечно улыбающийся Семён в этот раз был предельно серьезен.
Помолчали с полминуты.
- А если после этого все закончится? У них все равно нет шансов, а у нас ребенок. – Тихо заговорила Марина, боясь поднять глаза на собеседников.
Решение проблемы уже давно витало в воздухе ожидая, кто из оставшихся в живых первым решиться его предложить. Мерзкая и постыдная, но все же необходимость выбрать, будешь ли ты мертвым гуманистом, либо живой сволочью. Умирать не хочет никто, а что поделаешь?
- И я об этом! – подтвердил Петр. – Семья у меня. А те даже не поймут нифига – они… Вы и не видели небось, кто-то уже потерял сознание, кто-то полностью невменяем. Впрочем, это почти одно и то же…
- Ладно вам… - Помедлив, заговорил Семён, доставая из какой-то коробки и передавая ему объемистый газетный сверток. – Там еще две обоймы в комплекте… На всех должно хватить… Только я, это… С тобой не пойду…
- Я и сам справлюсь. – Каким-то необычно холодным тоном ответил Петр.
Он принял протянутый сверток, тяжело вздохнул и вышел. Семён проводил его тяжелым взглядом и покачал головой, прикрывая дверь в комнату. За спиной послышался тихий всхлип, и он обернулся. Сидящая за столом Марина плакала навзрыд, закрывая покрасневшее лицо руками и тихо подвывая.
– Молодой человек! Я к кому обращаюсь? Не нужно меня игнорировать!
Сталкер обернулся на голос. Помотал головой и снова посмотрел в полумрак подъезда.
– Вы что, оглохли что ли?
Видение и не думало никуда исчезать. Тогда он попробовал вытереть рукавом стекла противогаза. Получилось очень глупо и совсем не помогло.
– Может, вы немой?
– Нет… - очень тихо ответил сталкер.
– Вот и хорошо. Сейчас я вам все объясню.
Прямо перед ним в темном загаженном подъезде стояла молоденькая девушка. Без противогаза, без защитного костюма, в обычном белом халате, похожем на врачебный. Нет, всякие чудаки иногда встречались на поверхности, но что-то подсказывало сталкеру, что эта девушка – не одна из них. Какая-то она была чистая, в идеально белом халате, умытая, даже слишком чистая для вонючей помойки, в которую за двадцать лет превратился город.
– Ну, чего вы на меня таращитесь, молодой человек?
- Вы вообще кто?
Сталкер был просто уверен, что это какая-то галлюцинация. Он даже представил себя со стороны – стоящим в темном подъезде и разговаривающим с пустотой. Хорошо хоть товарищи его сейчас не видели.
- А вы не знаете, кто я? – девушка изобразила на лице крайнюю степень удивления. – И даже не догадываетесь?
- Тушенка была просроченной? Как так? Я же ее и посмотрел и понюхал, прежде чем есть!
- Какая еще тушенка?
- Которую я сегодня ел.
- Ну и при чем тут тушенка, которую вы сегодня ели? Я о другом вам сказать хотела. Сейчас выйдете из подъезда и сразу налево, к метро. И побыстрее, никуда не сворачивайте.
- Чего? – теперь сталкер даже чувствовал себя обиженным – его глюк еще рассказывал, что и как ему делать.
- Не чего, а кого! - девушка, кажется, начинала сердиться. – Я вам говорю – вы делаете. Серьезно, я вам сейчас очень хороший совет дала.
- Какой еще совет?!?!
- Я ж говорю – дуй к метро, придурок. Та гадость, от которой ты в подъезд спрятался, ждет тебя прямо за правым углом дома. Она тебя унюхала и теперь сидит в засаде.
Сталкер ничего не ответил. Да и стоило ли вступать в споры с собственными галлюцинациями? Он развернулся и решительно шагнул из подъезда.
- Стой! Куда пошел! – девушка бросилась вперед и повисла у него на плече. Сталкер с ужасом понял, что ее прикосновение вполне реально – он даже чувствовал, как она с силой тянет его обратно, в подъезд. «Лёша, Леша, ну послушай меня» - повторяла она.
- А откуда ты знаешь, что меня Лёша зовут? – спросил сталкер, позволяя девушке втащить себя в темноту подъезда.
- Ну вот! Даже упрямиться перестал! – девушка заулыбалась и отпустила руку сталкера. – Я все знаю, когда это нужно знать.
- А кто ты?
- Ты все равно не поймешь. – девушка присела на ступеньки и тяжело вздохнула. – В общем, я уже умерла.
- Что??? – Лёша внимательно посмотрел на девушку. Мертвой она явно не выглядела.
- А так! Все случилось еще тогда, в первые дни. Я почти не помню, что там было. А потом, когда уже все кончилось, я видела много наших. Там наверху, (при этих словах девушка многозначительно ткнула пальцем в потолок подъезда), когда нас распределяли, мне сказали, что я подхожу у них на самую ответственную работу. Вот так я снова тут и оказалась.
- И что ж это за работа такая? – заворожено спросил сталкер Лёша.
Только сейчас он понял очень странную вещь – он различал девушку в темноте подъезда только потому, что ее кожа чуть заметно светилась. «И как я этого сразу не понял?» - думал он.
- Работа и правда ответственная – я помогаю нужным людям! Я – хранитель! – с гордостью заявила девушка. – Вот ты тоже нужен и потом сделаешь очень много хороших и добрых дел. Поэтому сейчас и нужно, чтобы ты жив остался. Вот так вот!
Сталкер ошарашено молчал.
- Ой, (хранитель густо покраснела) я совсем забыла, что нужно было сделать… А еще удивилась, мол какой вы упрямый… Какая ж я все-таки бестолковая… А теперь приступим к моим непосредственным обязанностям! – заявила девушка и, вставая со ступенек, сделала непонятный пасс руками. – Меня нет!
- Тебя нет… – автоматически повторил сталкер Лёша.
- Ты меня не видел!
- Я тебя не видел…
- А теперь развернулся и пошел к метро! Тебе плохо и срочно нужно к врачу!
- Что-то мне плохо… - тихо сказал сталкер, медленно вышел из подъезда и поплелся в сторону метро.
Девушка, прищурившись, посмотрела вслед сталкеру – никакая опасность ему сегодня больше не угрожала. Тогда она подняла руки и посмотрела на ладони – от них тянулись видимые только ей светящиеся нити, связывающие ее с потенциальными подопечными. Высоко в небе нити сплетались в светящуюся паутину, оплетавшую город. И вся эта сеть двигалась, искрилась, жила какой-то своей особой жизнью. Наверное, она и была живой – огромной живой паутиной, помнящей все: и что было когда-то, и что когда-нибудь случится. «Как жаль, что люди не могут этого увидеть, - думала девушка, - Им этого не дано. Они всегда будут думать, что мир на поверхности вымер… А тут такая красота…»
Одна из нитей резко дернулась и засияла ярко-красным. Девушка закрыла глаза, и знание о происходящем моментально всплыло в ее голове. «Набережная, нападение, дом, окно…» - повторяла она, наблюдая за мелькающими перед внутренним взором образами. Нить потянула за собой и девушка-хранитель, расслабившись, поплыла вслед за ней на встречу с новым подопечным. Вечер только начинался, и работы было еще очень и очень много.
Запись №1
Вот, нашла бумагу – теперь будет, чем заняться. Нужно обязательно что-нибудь делать, а то так и с ума сойти можно. Я уже третий день в доме одна. Или не третий? Совсем уже запуталась… Оставшись в одиночестве, я очень много спала и теперь совсем не получается сориентироваться во времени. Да…
С тех пор, как Тим ушел, прошло… Не знаю! Очень много времени! Я ему говорила, чтобы он никуда не уходил, а он все спрашивал: «А что мы тогда жрать будем?». Резонно, конечно, только вот он ходил-ходил, а проблему с продовольствием его походы совсем не решали – все равно на крыс охотиться приходилось. Или на собак. Только собаки у нас теперь не обычные, как раньше, на них сложно охотиться – они сами на кого хотят, на того и охотятся. А Тим иногда консервы приносил. Мы их кушали, а он все говорил, что мы дрянью питаемся. Как будто у нас выбор был! А теперь мне совсем плохо – только крыс и ем. И буду их есть – завалить собаку в одиночку я не смогу.
Наверное, было бы лучше, если бы мы тогда попытались уехать. Это было так просто. Главное – ехать по проселочным дорогам, где машин нет. А то ведь многих накрыло в пробках. А Тим сразу сказал: «Лезем в подвал! У меня там припасы – их надолго хватит!». Ну мы и полезли. Просидели там два месяца, а потом припасы кончились, и пришлось наверх подниматься. Я когда поверхность в первый раз после всего увидела, так сразу в обморок упала и потом долго отходила. А потом привыкла – по дому ходила и в окна не выглядывала. И к запаху привыкла – теперь для меня вообще нет неприятных запахов. Есть только два – съестное и не съестное. Потом хуже было – волосы начали лезть у меня и у Тима. А потом и ногти, и кожа целыми кусками. Но ничего, потом все обратно выросло, даже, может быть, лучше стало. Тим говорил, что это мы так приспособились и теперь нам никакая радиация не страшна. Надеюсь, что правду говорил, а то …… совсем не хочется. Ну вот, мне даже это слово писать не хочется. Хочется одного – жить.
Ну все, на сегодня запись закончу. Вчера наловила крыс, половину так съела, даже не жаря, а остальных в клетку посадила – на сегодня. Пойду кушать.
Запись №2
Опять не знаю, сколько времени прошло – очень много спала. Ходила искать Тима. Там на улице опасно одной – собаки часто попадаются и вообще непонятно кто – наверное, из зоопарка звери, уж очень странные. Оружия совсем нет, только бита. В нее Тим гвоздей позабивал, говорил, что так лучше будет. И правда лучше – как вышла, сразу собачий лай услышала, а потом крик громкий. Я подумала, что это Тим кричит, ну и побежала. Из-за угла дома выглядываю – собаки напали на кого-то, а он отбивается с переменным успехом и орет. Я выскочила, тоже ору, битой размахиваю, собаки как-то заскулили и разбежались. А я на человека сморю – не Тим это, другой кто-то. Покусанный сильно, на меня как посмотрел – еще громче заорал. А у меня от голода совсем в глазах помутнело, я на него тоже смотрю, вижу – совсем мужик плох, столько крови вокруг! Я сначала уйти хотела, а потом запах почувствовала – сладко так пахнет, вкусно… Мяса-то сколько пропадает, не годится так. Все равно же собаки скушают. Вот тут-то мне бита и пригодилась. Хорошая, правда. Прав был Тим. Я и ему мяса оставила, если он вдруг скоро вернется. Вкусно было, очень. Я когда-то в книжке читала, что медведи, попробовавшие человеческое мясо, только его потом и хотели кушать. Вроде сладкое оно. Правда. Сладкое и вкусное. Давно такой вкуснятины не ела. У меня еще много осталось, жалко будет, если попортится. Хоть бы погода не такая жаркая была.
Запись №3
Я теперь думаю – а откуда тот мужик взялся? Одет он был хорошо, с оружием. Вон, у меня теперь автомат есть, только непонятно, зачем он мне – там патронов нет совсем. Тим говорил, что люди некоторые под землей попрятались. Наверное, правда. Откуда еще этому мужику было взяться, как не из-под земли? А мясо у них, все-таки, вкусное. Сижу и думаю – хоть бы еще на кого-то собаки напали. Плохо, конечно же, так думать, только их и так много, наверное, а мне кушать очень хочется. От крысятины тошнит уже…
Запись №4
Тима все нет. Идти искать бесполезно – я это уже поняла. Интересно, куда он мог запропаститься? О плохом думать не хочется, лучше представлю, что он очень далеко ушел, но все равно вернется.
Опять перешла на крыс. Противно, но делать нечего. Соорудила ловушку, на протухшие остатки мяса поймала собаку. План у меня есть, только пока непродуманный очень. Но скоро все спланирую – собаку приучить надо. Я ее кормлю, она меня больше не хочет погрызть, даже, кажется, привыкла ко мне. Это хорошо. Очень хорошо. Если получится – Тим наверняка доволен будет.
Ближе к вечеру сидела на окне, улицу разглядывала, и тут сморю – идут. Двое. Разговаривают, смеются. Я испугалась, с подоконника сползла, притаилась. Думаю – а вдруг заметили? Но куда там! Ничего они не заметили, прошли мимо и все. Еще один другому громко так говорит: «Видал! Там в окне что-то шевелилось!». А второй ему: «Да глюки у тебя! Мы того дикаря выловили уже! Нету там никого!». И мимо прошли. А я еще долго сидела под окном, выглянуть боялась и все думала – а кого это они дикарем назвали? Нет! Быть того не может!
Запись №5
Решилась отпустить собаку. Биту на всякий случай приготовила. Но она на меня нападать не стала – подошла, вокруг ног вертится, хвостом облезшим виляет. Очень хорошая собака. Теперь план созрел окончательно. Я знаю, что делать нужно. Знаю, что это очень плохо, и никогда бы так не поступила раньше, но теперь… мы для них – дикари, они нас убивают. А мы хотим жить. Так почему для своего выживания мы не можем убивать их? Им можно, а нам - нет? Сегодня последние приготовления. Последние дни разведывала район, выслеживала, где они ходят. Крысятиной меня уже рвет – не могу ее есть совсем. А собачатину мне нельзя – собачки хорошие. Очень хорошие, лучше, чем люди.
Запись №6
Вот и получилось. Очень хорошо. Мяса теперь много – и мне и моей собачки хватит. Так легко – шел один, с автоматом, но я собаку отпустила, а она, наверное, тоже человечинки хочет, кушала ведь уже, хоть и протухшую. Моя собачка на этого, с автоматом, сзади прыгнула – он и сделать ничего не успел, только крикнул. Я испугалась, думала – услышат, из укрытия выскочила и битой его стукнула по голове. Ну, он и затих. А крика все равно никто не слышал. Очень хорошо получилось. Удачная охота! Чувствую, конечно, что нехорошо сделала. Да, плохо это очень. Мне родители когда-то говорили, что убийство – страшный грех. Вот поэтому я и боюсь. Утешаю себя одним – пока я ем, я буду жить. А пока я буду жить – я в ад не попаду. Поэтому я хочу жить. Хочу Тима дождаться, а там будь что будет…
Запись №7
Давно не писала – некогда мне было. Из квартирки моей пришлось перебраться – эти, из под земли которые, кажется, пронюхали что-то. Шарили вокруг да около, а я ночи дождалась, собачку забрала и ушла. Живу теперь кварталом дальше. Плохо – Тим вернется, а меня нету. Расстроилась, плакала весь день. Собачка тоже расстроилась – присела рядом, хвостом виляет, лицо вылизать пытается. Все-таки зря мы с Тимом раньше собак кушали – нужно было сразу о человеческом мясе подумать… Дождалась темноты, сходила на старую квартиру проверить. Тима там небыло, зато люди были – я их по запаху учуяла. Гады, ненавижу их.
Запись №8
Дела мои совсем плохи – они меня ищут. Знают, что я где-то есть, поэтому обшаривают каждый дом, а потом еще и поджигают его. Заперлась в квартире на пятом этаже, дверь подперла, но это уже ненадолго – видела из окна, как они в мой подъезд зашли. Собака у дверей на готове сидит. Я знаю, что она кинется на них и, возможно, у меня будет еще несколько минут, чтобы придумать, хоть что-нибудь. Их много, из подъезда голоса доносятся, кажется они уже на втором этаже квартиры осматривают.
Тим так и не появился. Я уже и так поняла, что он не вернется, давно поняла, только понимать мне не хотелось, надежда – глупое, но очень хорошее чувство. Она помогает с ума не сходить.
Они уже на четвертом, слышу шаги на лестнице. Может, в окно? Страшно… Хочу жить…
Слежение за «птичками» было одним из самых интересных занятий в Центральном убежище. Нет, взрослые серьезные бойцы не считали этот пост каким-то особенным, для них это было рутинной работой. Всего-то и нужно было, что подняться на крышу здания, скрывающего под собой главное убежище, и торчать там целый день, наблюдая, не летит ли очередной птеродактиль человечинкой полакомиться. Птеродактилей этих они нежно называли «птичками», потому, что по сути они были мирными мутантами и на людей нападали крайне редко. Да и особых проблем «птички» не доставляли – их снимали разрывными пулями еще на подлете к обжитой территории.
А вот немногие дети, жившие в Центральном убежище, работу дозорного «за птичками» просто боготворили. Еще бы! Каждый из них мечтал подняться на крышу большого белого здания с непонятным названием «Администрация» и взглянуть оттуда на город. Один из дозорных рассказывал им, что с крыши весь город виден, как на ладони, а если погода ясная, то можно даже разглядеть обширную степь и синеватые горы вдалеке.
Рыжик частенько видел себя во сне дозорным, в тяжелом защитном костюме поднимающимся на крышу и восхищенно созерцающим открывающийся оттуда вид.
Но в реальности Мишка-Рыжик был обыкновенным четырнадцатилетним мальчиком, не видавшим в своей жизни ничего, кроме серых стен Центрального убежища. Детям вообще был заказан путь наверх – там было слишком опасно. Особенно в последнее время, когда мутанты ухитрялись прорываться на вроде бы охраняемую территорию, а дикари нападали все чаще. О том, какая она – поверхность, Рыжик знал только по ярким иллюстрациям из детских книжек.
В тот день Рыжик проснулся от сигнала тревоги. Вся семья была уже на ногах: отец в спешке собирал вещи, мать и младшая сестренка сидели на матрасе и плакали хором.
- Зинаида, прекрати! – злился отец. – Детей пугаешь!
- Да что ж за зверье такое! – подвывала мать. – Сами не живут, и другим жить не дадут!
Рыжик слушал родителей без всякого интереса. Да, на убежище опять напали дикари. Но это случалось постоянно, и каждый раз отец так же суетился, а мать так же плакала. Ничего нового – все как всегда. Рыжик запустил руку под матрас и вытащил свое самое главное сокровище – коробку цветных мелков. Засунув мелки в карман, и прихватив со стола керосиновую лампу, мальчик тихонько выскользнул из комнаты.
Когда-то Центральное убежище имело выход в огромную сеть туннелей, протянувшихся под всем городом. Первое время жители убежища даже пользовались этими туннелями для передвижений по городу, но потом из прохода, ведущего в туннели, начали лезть зверюшки-мутанты, и его пришлось взорвать. От подземной связи с внешним миром остался только тупичок, метров десять длиной – здесь-то Рыжик и устроил свой секретный уголок. При свете керосиновой лампы он рисовал. С серых бетонных стен на него смотрели животные, которых Рыжик видел только в книжках и которых, по уверениям взрослых, больше не существовало. Нет, они существовали, по крайней мере в мечтах Рыжика. Сегодня он хотел дорисовать к своему придуманному миру большого пушистого тигра. Мальчик придвинул керосиновую лампу и книжку с яркой картинкой поближе к стене, сел на пол и, сопя от усердия, принялся рисовать.
Взрослых в убежище почти небыло, а заплаканная сестренка не могла объяснить, куда они делись. Рыжик спрятал коробку с мелками обратно под матрас, и пошел к посту дежурного – уж там-то наверняка можно было все выяснить.
Суточный дежурный, Глеб Павлович, вовсю скандалил с высоким бойцом в защитном костюме.
- Ну кого я тебе выделю? Ты чего, не догоняешь? Я тебе русским языком объясняю: все там! – Глеб Павлович неопределенно махнул рукой в сторону выхода из убежища. – там ситуация критическая – важен любой боец!
- А нас значит побоку?- спросил боец. Он явно готов был вцепиться дежурному в глотку. И тут ему на глаза попался Рыжик.
-Мальчик, - почти ласковым голосом позвал боец, - а ты из калаша стрелять умеешь?
- Умею, - неуверенно отозвался Рыжик, - меня папа учил…
- Василий! Не вздумай! – свое высказывание дежурный сопроводил ударом кулака по столу, так что получилось очень грозно.
- А у вас, Глеб Павлович, есть другие варианты? – спокойно ответил боец.
Дежурный плюхнулся на стул и закрыл глаза. «Да делайте вы, что хотите!» - пробурчал он себе под нос.
Боец Василий взял Рыжика за руку и потащил за собой.
- Ничего, пацан. Тебе даже делать ничего не придется. Там сейчас спокойно. Посидишь часика два, потом тебя сменят. А у тебя тут ровесники какие-то есть?
- Паша и Кирилл. – ответил запыхавшийся Рыжик. Боец шел очень быстро и мальчику приходилось чуть ли не бежать за ним следом.
- Отлично! Сейчас костюмчик тебе подберем. Хотя твоего размера не будет – и не надейся, у нас все большие.
- А что я делать буду? – уже совсем задыхаясь спросил Рыжик.
- Как – что? – удивился боец. – За птичками следить!
У Рыжика чуть не подкосились ноги. Боец инструктировал его, помогал надеть костюм, вел куда-то по очень длинной лестнице, а Рыжик все не мог поверить своему счастью.
Наконец лестница кончилась, впереди была дверь на крышу. Когда она распахнулась, Рыжик затаил дыхание. Перед ним была мощенная жестью поверхность крыши – совершенно гладкая, только посередине громоздился самодельный навес.
- Вот этот твой, так сказать дозорный пункт, пацан. Посидишь часа два, потом сменитесь. Я сейчас пойду, с твоими друзьями поговорю.
И боец ушел, громко прихлопнув дверь, а Рыжик остался один на крыше. Светило солнце и небо было такое голубое, как в книжке, только конечно же лучше. Кажется еще дул ветер, но рыжик не чувствовал его через плотное стекло защитного шлема. Очарованный мальчик сел под навес и принялся жадно рассматривать открывавшийся с крыши пейзаж.
Весь город действительно был, как на ладони, только в нем небыло ничего интересного – однотипные пятиэтажные коробки, почти разрушенные, с мертвыми провалами окон. Рыжик смотрел не на город, а вдаль, где действительно виднелась степь и силуэты гор на горизонте. Все картинки в его любимых книжках теперь казались ему серыми и скучными, по сравнению с этим настоящим видом.
Откуда-то издалека до Рыжика доносились странные звуки, но он сначала не прислушивался, не обращал внимания на них, очарованный пейзажем. Но звуки все назойливей лезли в голову и Рыжик наконец обратил на них внимание – это были звуки выстрелов: одиночные и очередями они доносились снизу, с земли. Рыжик моментально забыл о пейзаже, солнце, небе и обо всем на свете. Он подскочил к краю крыши и, вцепившись в перила, глянул вниз. Внизу шел бой. Дикари то отступали, то оттесняли защитников убежища – их было очень много и они все лезли и лезли из пустых оконных проемов, подъездов, с близлежащих улиц. Рыжик очень испугался. Он видел и прекрасно понимал, что происходит, но помочь ничем не мог…
Дверь на крышу со скрипом открылась, к Рыжику подошел Кирилл – мальчик из соседней комнаты.
- Ты чего там, заснул? Я тебя сменить пришел.
Рыжик, не говоря ни слова, бросился к выходу с крыши, за какие-то две минуты слетел по лестнице и оказался перед выходом из убежища.
«И что теперь делать? - подумал он. – Идти к себе в комнату и ждать, пока все закончится? Ну уж нет! Костюм у меня есть, автомат – тоже. И стрелять я из него умею.»
И Рыжик решительно выбежал из здания.
Вокруг стоял ад кромешный. Кругом стреляли, на земле лежали трупы – очень много трупов и еще больше крови. Рыжик замер всего лишь на секунду, когда что-то с силой толкнуло его в грудь. Мальчик удивленно опустил глаза и увидел древко стрелы, торчащее между пластин защитного костюма. Он даже не успел испугаться – просто повалился на спину и закрыл глаза. Он видел зеленую степь и синие силуэты гор на горизонте. А по степи бежал большой пушистый тигр, настоящий и существующий, совсем как тот, нарисованный цветными мелками на серой бетонной стене.
Чем ярче сны, тем болезненней снова открывая глаза возвращаться под низкие серые потолки убежища.
Кажется вот они, совсем рядом: мокрая от росы трава, первые отблески рассвета в окнах верхнего этажа, Джеррик с радостным лаем носится по двору, на лету ловя зубами брошенный ему мячик. А вот во дворик входит Тим – соседский мальчик. К нам только поиграть иногда приходит, а живет он в купеческом доме. Нет-нет, это когда-то это было купеческим домом, а теперь там просто большая коммуналка, и в одной из крохотных комнатушек и живет Тим со своей маман. Дом большой и очень красивый, ну если не считать всякого хлама, сваленного в коридорах жильцами разных комнат. А еще там есть большущий подвал, куда мы часто лазаем, чтобы посмотреть на всякие старинные вещи, спущенные туда за ненадобностью. Мы и сейчас собираемся пойти туда, ведь там много интересностей. Мебель всякая старинная, жаль только прогнившая сильно, а вчера мы к тому же нашли деревянную дверь в самом дальнем углу. Незаметная такая, за комодом расписным пряталась. Доски, из которых она сколочена была, совсем почернели, и разваливаться начали, но мы все равно туда смотреть сунулись. Интересно же. Открывать не пришлось – сама от первого прикосновения рассыпалась в труху. А за ней… Ну это потом мы узнали, что за ней наше спасение было. Тогда узнали, когда ядерный ад начался.
Протяжный вой сирены врывается в теплый сон и в мгновение разрывает его. От неожиданности подскакиваю – голова идет кругом, в глазах темно. Ах нет, не в глазах… Опять со светом что-то!
За стеной слышна отборная ругань. Лучше всех слышно голос бригадира. У него вообще глотка луженая – как заорет на кого-то из технарей, так барабанные перепонки болеть начинают. Вот и сейчас, сирену вроде отключили, теперь бригадир этот самый за место нее разрывается. А выражения-то, выражения… Матершинник - виртуоз, ничего не скажешь. Зато любая работа под такой аккомпанемент гораздо быстрее проходит – минут за двадцать работяги свет починят, лишь бы он пасть свою заткнул.
Теплое летнее утро не исчезло, яркие картинки все еще плывут перед глазами, освещая непроглядную сырую темноту.
Сначала сны казались мне проклятьем. Живые и яркие, они приходили каждую ночь, чтобы утром раствориться и оставить меня в одиночестве, в тесной душной комнатке, где по стенам сочится сырость и неистребимо воняет плесенью. Долго так продолжаться не могло, и мой бедный разум был уже на грани помешательства, когда мне в голову, наконец, пришла эта идея…
Дети обитателей убежища очень любят меня слушать. Частенько вечером собираются в моей комнатушке, а я им книжки всякие читаю, ну или просто так что-нибудь рассказываю, из головы. Им ведь все интересно – они ничего о Поверхности не знают и жизнь До кажется им сказкой-небылицей. Вот, к примеру, телевизор: для нас обычное дело было – «ящик» и «ящик», а для них чудо настоящее. Никак они понять не могли, как это можно так, чтобы живые картинки на расстояние по проводам или просто по воздуху передавать. А остальной быт – тут разве словами опишешь? И ни в каких книжках таких картинок не найдется. А они расселись вокруг меня – кожа у всех бледная, волосы светлые, глаза серые, а у некоторых розовые даже, настоящие дети подземелья. Таким не нужно отвечать, как раньше, почему трава зеленая да небо голубое, они и не знают, что это за штуки такие – небо и трава. А так хочется, чтобы они знали и помнили.
… Вот и пришла мне в голову идея – раз нельзя рассказать, пусть сами увидят. Ближайшая вылазка на поверхность, все, как саранча, по квартирам чужим мародерствовать разбежались, а я в одиночку до художественного салона иду. Опасно, конечно же, но делать нечего – все мою затею ерундой сочли, идти со мной отказались, да еще обидного наговорили, мол, крыша у меня съехала. Маршрут с детства знаком – вся семья художниками была и меня учили. Вроде бы даже получалось у меня хорошо, только времени, чтобы закончить образование уже не хватило. Все планы на будущее сгорели в радиоактивном пожарище. Не только мои, конечно, так что жаловаться на свою обделенность не приходится – вокруг все такие же. Это точно было знаком судьбы – до магазинчика никто на меня не напал, да и обратно дорога была спокойной. Как будто хранил кто-то. Товарищи, как потом оказалось, меня уже и не ждали. А я еще и с добычей. Картины, к сожалению, не уцелели, хотя небольшая надежда на это у меня все же была. Пришлось материалы нагребать – холсты, уже грунтованные, на подрамниках, краски масляные на удивление не засохли еще. Все в целлофан запаковано, наверное, потому и сохранилось. До убежища все это дотащить – отдельным подвигом было. Но у меня если идея какая-то навязчивая появится – мне и горы свернуть по плечу будет. С детства характер такой…
С комнатушкой своей повозиться пришлось – щели замазать, чтобы вода не сочилась, стены от плесени отмыть. Потом работа посложнее была. Тут то мне сны мои и пригодились. Как увижу ночью, Как Оно Было Раньше, так утром принимаюсь за работу – свои видения аккуратно масляной краской на серые бетонные стены переношу. Остальные надо мной подсмеивались сначала, а потом все чаще приходить стали, смотреть, что да как я делаю. А детвора, если бы спать не нужно было, круглые сутки бы у меня сидела.
Так и получилось у меня – сначала на стенах комнаты, прямо руками, потому что кистей не сохранилось. А когда на холстах дело пошло, пришлось постричься и сделать кисти из собственных волос. Не колонок, конечно, но все равно сойдет за неимением лучшего.
Первое время получалось как-то не очень, а потом и навыки ко мне вернулись. Теперь я что-то вроде летописца. Рисую то, что раньше было, чтобы все об этом помнили.
Я не знаю, что будет дальше. Нет, не совсем так. Я понимаю, какое будущее ждет меня самого, ведь человек не бессмертен и однажды мои соплеменники проводят меня в последний путь и сотрут из своей памяти, а потому я не боюсь и не сожалею об этом. Это всего лишь неизбежность. Но будущее всего рода людского неизвестно никому, и я могу только надеяться, что мои потомки снова выйдут из тесных подземных катакомб под солнечный свет. Я надеюсь, что они смогут вернуть потерянное нами. Что, глядя на мои картины, они будут вспоминать другую жизнь – яркую и цветную. Да, я, в сущности, не знаю ничего, кроме своего предназначения. Я – проводник. Мои видения просятся наружу, и я выпускаю их движениями кисти по холсту.