Ладони сильно вспотели, пальцы то и дело сползали с рычага управления мото-багом. Стабильное, гулкое фырчание мотора уверенно продолжало ввинчивать трехсотмиллиметровый саморез головной боли в черепную коробку. Невыносимое однообразие вылетающих навстречу дуг бетонных колец оживляли лишь плещущий на сквозняке флажок, да резко дергавшийся на поворотах и неровностях рельсового полотна пулемет, лениво свесивший дуло за серые перила.

Встречный ветер заставлял водителя жмуриться: ни лобового стекла впереди, ни очков на шлеме машиниста предусмотрено не было. Не так часто вспомогательный мото-баг выдвигается на позиции да еще с полным отрядом на борту.

На очередном изгибе туннельной кишки машину ощутимо подбросило, каски на головах солдат встретились и под металлическое «дзынь» рейховская «ракета», пролетев очередной бруствер, ворвалась на пограничную станцию, чуть не насадив зазевавшегося часового на торчащие из-под передней подвески штыри. Баг резко затормозил, Ивана едва не выбросило на рельсы: при остановке массивный трехствольник рьяно потащил бойца за собой. Пулемету не терпелось вступить в бой.

— Приехали, — раздалось где-то спереди. — Пошли, пошли, пошли, пошли!!!

Лето 2033 года, деревня Осиновка где-то в глухом Верхневолжье.

— Ва-а-аська! Васька, паразит, где тебя снова лешие носят?! Обед простыл давно, сто раз греть не буду!

Дородная пухлощёкая женщина в вышитой по концам намитке высунулась в окно, зорко оглядывая двор и его ближайшие окрестности.

— Ма-ам, ну ща-ас! Доиграем только… — долетел откуда-то из-за угла нетерпеливый детский крик.

— Я вот щас возьму хворостину, да так тебе «доиграю»… по мягкому месту!.. Живо обедать! Ишь, князь какой выискался, зови тут его по сто раз! А ну домой!

Из-за угла донеслось разочарованное «у-у-у-у!», потом, немного погодя, в сенях грохнула дверь, что-то брякнуло, покатилось, загремело… Диким мявом взвыла возмущённая кошка, которой впотьмах отдавили не то лапу, не то хвост. Скрипнула дверь, и на пороге возник худенький, долговязый для своих девяти лет мальчонка в выбившейся из-под пояска выцветшей рубашке. В волосах его торчали какие-то соломины, голубые глаза светились задором и упрямством.

— Вы только поглядите на это чудо в перьях! — женщина всплеснула руками и упёрла их в бока. — Опять с Ингваром по сеновалу как сумасшедшие прыгали? Сколько раз говорить…

Она вдруг осеклась, махнула рукой и уже совсем другим тоном распорядилась:

— Ладно. Умывайся — и за стол. Потом дело тебе будет.

— Какое ещё дело? — насторожился мальчик.

— Ты поешь сперва!

Васька или, как его чаще звали дома и на улице, Васятка, развернулся на босой пятке и отправился обратно в сени, к рукомойнику. Тщательно намылил руки чёрным, пахнущим травами, мылом, старательно умылся и насухо вытерся рушником с узенькой скромной прошвой. Многие мальчишки на его месте просто плеснули бы пару раз водой в лицо — и тем бы и ограничились, но родители приучили Васятку очень серьёзно относиться к чистоте тела.

Когда он вернулся, в кухне на столе уже дымились миски с зелёными щами. Мать нарезала хлеб.

Васятка втянул ноздрями вкусные запахи и юркнул за стол на своё место.

Обедали молча. Не потому, что сказать было нечего — просто так было заведено в их доме. Да и рты были заняты.

После обеда мать подала Васятке пухлый узелок из своего старого платка.

— Вот. Снеси-ка в Персюки для тётки Шехназ. Да и Дарью заодно проведаешь.

Расстроившийся было, что его не пустят обратно к дружкам доигрывать, Васятка повеселел. Поход в Персюки обещал много интересного — куда больше, чем игра в корабль викингов в колючих волнах сена!

Персюками в славяно-алано-урманской Осиновке называли лесной хутор в полудюжине вёрст от деревни. Жили там весьма интересные люди — Алишер и Шехназ, семейная пара из какой-то неведомой Васятке Персии. Где именно находилась эта их Персия — мальчик не знал, но бывать у них любил. Дядька Алишер слыл среди селян учёным человеком, алхимиком и знахарем. Именно к нему обращались, когда нужно было кого-то полечить, сделать какое-нибудь особо хитрое и сильное лекарство, а то и извести с огородов, полей или из дому не в меру расплодившихся и обнаглевших вредителей. Его жена, Шехназ, была искусницей в разных рукоделиях. Местные бабы и девки постоянно таскали ей лоскутки, обрезки кожи и мехов, бусинки и прочую милую запасливой женской натуре рухлядь, из которой персидка мастерила всякие красивости — начиная от игрушек и заканчивая украшениями и затейливо расшитыми поясными кармашками для мелочей. И не только сама мастерила — но и, бывало, обучала каким-то несложным приёмам местных ребятишек. Тётка Шехназ, отличавшаяся редкостным ехидством и довольно острым языком, на вид казалась строгой и равнодушной к детям, но ребятня почему-то к ней липла, как мухи к мёду. Дядьку Алишера же дети уважали и побаивались, считая колдуном и шёпотом рассказывая о нём разные небылицы.

Дарья, старшая сестра Васятки, была замужем за сыном Алишера и Шехназ, Данилой. Так что, в какой-то степени, Васятка был родственником этой необычной пары. Что, кстати, прибавляло ему авторитета среди уличанских приятелей.

— Выйдешь из деревни, — меж тем поучала мать, вытаскивая из волос мальчика соломины и приводя его в достойный вид, — по сторонам не зевай. Особенно в лесу! С дороги не сходи, ягодами-грибами не увлекайся. Не дай бог, попадёшься в ловушку! А ежели встретишь эльфа, кикимору или даже лешего — в разговоры особо не вступай, просто дай хлебца — на вот, возьми ещё узелок — и спокойно ступай дальше. Хлебушек они любят и тебя не тронут, пропустят. Ну а ежели спросят, куда — так и говори: мол, к дядьке Алишеру иду. Они его знают и уважают — чай, тоже к нему лечиться бегают!

Васятка очень серьёзно кивнул. О том, что родственник знается с лесным народцем, в Осиновке давным-давно ведали. Для взрослых это не было чем-то удивительным, но в глазах детворы добавляло личности знахаря ещё большего ореола загадочности и дополнительных поводов его опасаться.

Прихватив свой деревянный меч (а как же воину в дальнем походе — да без оружия?), Васятка вышел из избы.

— Эй, ну что, мы будем доигрывать? — нетерпеливо окликнул его сидевший на соседском заборе Ингвар, закадычный приятель с урманского конца.

— Не, — важно, гордясь предстоящей миссией, ответил Васятка. — Не получится. Мамка велела в Персюки сходить, до дядьки Алишера! — знахаря он упомянул для вящей солидности — Во, видишь? — показал он узелок. — Отнести велела.

— У-у-у-у-у… — протянул приятель одновременно с разочарованием, уважением и завистью. Он-то понимал, что его самого родители вряд ли отпустят сопровождать дружка в столь увлекательном походе. Буквально только что ему всучили для присмотра младшую сестрёнку, которая теперь возилась неподалёку, пытаясь превратить жирного, разомлевшего на солнышке соседского кота в верховую лошадь для одной из своих тряпичных кукол.

Не то, чтобы Ингвар не любил нянчиться с мелкой — нет, шестилетняя Йоля — или, по-местному, Ёлка — была на редкость разумным и всё понимающим человечком, не доставляющим особых хлопот. Временами приятели даже брали её в свои игры. Но Ингвар считал, что путешествие на лесной хутор, где живёт овеянный слухами, один другого невероятнее, знахарь — совсем не девчачье дело.

Правда, Йоля, кажется, была на этот счёт иного мнения. Услышав, куда собрался приятель старшего брата, девочка тут же оставила в покое несчастного мышелова и подбежала к мальчишкам.

— Ты идёшь в Персюки? — дёрнула она Васятку за рукав. — Возьмёшь нас с собой?

— Ёлка! — грозно прикрикнул брат и, нахмурившись, показал ей кулак.

— А чего Ёлка, чего сразу Ёлка? — надула губки девочка, начисто проигнорировав его жест и тон, — Как вам, мальчишкам, так можно, а как мне… Между прочим, Огнива с кривичанского подворья давеча хвалилась новой куклой, что ей тётя Шехназ пошила! А у Затеи, её сестры, новые серёжки появились, тётя Шехназ её научила, как делать! Я тоже хочу так научиться! Ну И-и-ингва-а-ар! — заканючила она, — Ты ведь давно обещался меня туда сводить! И всё никак не сводишь!

— Да ты и молотка-то в руке не удержишь! — отмахнулся брат. — Серёжки ей делать учиться, вот тоже придумала!.. А что до Персюков — так это надо у взрослых спрашиваться!

— Ну так спросись! — упёрла руки в бока Йоля с таким видом, будто была крайне поражена братовой бестолковостью. — А то только болтаешь! Воин ты или нет?

— Тьфу на тебя, девка! — в сердцах плюнул Ингвар. Васятка давно заметил, что грозной взрослой суровости у друга, старавшегося держать сестру в строгости, обычно надолго не хватало. Не по возрасту разумная и не по чину боевая девчушка очень хорошо умела вертеть старшим братом!

Осторожно покосившись на приятеля — не смеётся ли над ним? — Ингвар спросил:

— Мы можем пойти с тобой — если родители разрешат?

— А то ж нет! — обрадовался Васятка. — В компании и путь веселее!

— Тогда пригляди немного за этой трещоткой? Я до своих сгоняю, ага?

— Ага!

Ингвар умчался, вздымая босыми пятками уличную пыль и распугивая копошившихся в ней кур.

— У меня вот даже и бусинки для серёжек есть! — радостно поделилась с Васяткой Йоля. Покопавшись в поясном кармашке-лакомнике, она что-то из него выудила и протянула мальчику раскрытую ладошку. — Вот! Отец с ярмарки привёз! Правда красивые?

На ладони её блестели, переливались стеклянными гранями две нарядные синие бусины величиной с крупную фасолину.

— Красивые, — согласился Васятка. — Небось, дорогие?

— Отец за них цивилам аж целый лосячий окорок отдал! — важно произнесла девочка, бережно пряча свои богатства обратно в лакомник. — А окорок этот и рога от лося сменял у эльфов на котёнка от Белолапы.

Мальчик понимающе округлил глаза и присвистнул. Да, покупка была очень дорогая! Белолапа из дома Ингвара и Йоли славилась по всей Осиновке и за её пределами как лучшая в округе кошка-крысоловка. Котят её всегда охотно разбирали, едва они только приучались матерью к охоте. И ещё ни разу никто из их владельцев не жаловался.

Цивилами в Осиновке называли жителей Буянова — села, лежавшего по ту сторону леса. Откуда повелось такое название — Васятка не ведал. Цивилы говорили на том же языке, что и в Осиновке, но одевались иначе, не пользовались доспехами и мечами, да и обычаи блюли иные — хоть в чём-то и схожие с укладом осиновцев.

Васятка несколько раз бывал с родителями в Буянове. Те время от времени ездили туда — на ярмарку и в церковь. В Осиновке церкви не было, но зато были капища, где другие жители деревни молились кто Одину, кто Роду, кто ещё каким иным богам.

Несмотря на столь разные веры и обычаи, отношения между Осиновкой и Буяновым были вполне добрососедскими. Жили-то, почитай, сообща — из одной реки рыбу ловили, в один и тот же лес по грибы-ягоды да на охоту ходили. Как тут враждовать? Да и торговали друг с другом помаленьку, за новостями и в гости к соседям бегали, а то, случалось, и роднились даже. Что, впрочем, ничуть не мешало острословам с обеих сторон зубоскалить по поводу чудного уклада жизни соседей… ну так на то они и соседские отношения!

На дороге показался встрёпанный и запыхавшийся Ингвар.

— Разрешили! — уже издали радостно крикнул он. — Ёлка, живо собирай своих кукол-шмукол, мы идём в Персюки!

— Ура-а-а! — завопила девочка и кинулась запихивать глазастых любимиц в висевшую через плечо холщовую котомку.

Леньке четырнадцать, и он сталкер. Правда, об этом еще никто не догадывается. Да и сам Ленька вовсе не Ленька, и даже не Леонид, а благородный кабальеро дон Леонсио. Об этом тоже никто не знает. Разве только старший брат Сашка да его друг Митяй, что носят не менее звучные имена — дон Алехандро и дон Деметрио.

— Блин, дон Алехандро! — сердится Митяй. — Какого хрена мой нож лапаешь?

— А такого, благородный дон Деметрио, — отзывается невозмутимый Сашка, — что не далее как вчера вы воспользовались моим, причем затупили его и не озаботились заточкой. Еще вопросы, сеньор?

Ленька знает, что будет потом. Митяй насупится, некоторое время потопчется на месте, что-то ворча себе под нос и перебирая книги на столе, пошатается из угла в угол, улучит момент и исчезнет — вместе с Сашкиным ножом. Вернувшись, он с тихим стуком положит оружие на столешницу и засопит.

— Благодарю, дон Деметрио, — произносит Сашка величественным тоном, плавно поднимаясь и протягивая руку, — и надеюсь, заточка окажется достойной сего славного клинка.

В следующий миг Митяй, опрокинув стул, грохается на ковер и завывает басом.

— Будешь еще? Будешь? — оседлав друга, Сашка старается просунуть руки под крепко прижатые локти Митяя и достать до подмышек. — Сколько раз тебе говорили, а?!

Его торжество продолжается недолго — Митяй рычит и выворачивается, и теперь уже Сашка прижат к полу и глотает поднявшуюся пыль.

— Куча-мала! — орет Ленька, валясь животом на широкие плечи Митяя.

Сашка выплевывает «кха!», потом с натужным сипением забирает воздух и выдыхает:

— Сво… лочи… пош-ли… на…

Тяжелый бордовый занавес откидывается, и разражается настоящая буря.

— Это еще что?! А ну, брысь отсюда, обалдуи! Нашли, где драться — в читальне! Ох, расскажу начальнику, всыплют вам по первое число! А еще в сталкеры метите, хулиганы! Митяй, кому сказано? Сашку же раздавишь, медведь нечесаный!

Спорить с разгневанной книжницей себе дороже, поэтому Ленька и Митяй, фыркая и ухмыляясь, цепляют Сашку подмышки и ретируются под сердитое «и чтоб я вашу троицу неделю не видела!»

До своей комнатки, стены которой, как и все остальные в жилом бункере, сколочены из гладко струганных и тщательно подогнанных досок, они мчатся наперегонки, чуть ли не галопом, ловко огибая углы и немногочисленных жителей, в основном женщин и стариков. Это у братьев и Митяя сегодня свободный вечер, а остальные — кто на работе, кто на дежурстве, кто на тренировке. Ввалившись внутрь, они падают каждый на свой матрас и стонут от хохота.

— Достукались, — отсмеявшись, роняет Митяй, — теперь неделю будем «Колобка» читать… или что там у тебя под подушкой, а, Ленька?

— Но-но, — Ленька и не думает обижаться, однако на такой выпад следует ответить достойно, — аккуратнее в выражениях, дон Деметрио, если не желаете лишиться языка!

— Он мне грозит, — Митяй приподнимается на локте, его лохматые брови лезут вверх так, что скрываются под черными кудрями. — Он — мне. Нормально, да? Дон Алехандро, вы офигеть как плохо влияете на своего младшего брата.

Сашка только хмыкает. По всему видать — страшно доволен.

Ленька улыбается во весь рот:

— А еще вы мне что-то подарить обещали! Благородные кабальеро сдержат свое слово, или мне научить их и этому заодно?

— Ух, язык, — бормочет Митяй.

— Сдержат, сдержат. — Сашка рывком садится, его высокие скулы заостряются, светло-серые глаза, точь-в-точь как у Леньки, темнеют. — Мой подарок здесь оставишь, а вот Митяевский завтра пригодится.

Ленька тоже подбирается, обхватив колени руками. Митяй ободряюще подмигивает ему и скалит крупные, чуть желтоватые зубы с выступающими клыками — и вправду молодой медведь. В закутке воцаряется тишина. Все звуки — голоса, кашель, шаги, смех и нытье малышей — только снаружи дощатых стен.

Завтра на рассвете Ленька выходит в первый Рейд.

Все дети Базы без исключений, когда им исполняется пять лет, отправляются в секцию самбо. В семь идут в обычную школу, где не только читают и пишут, но и узнают об известных людям тварях, что живут за территорией Базы, — как они выглядят, как называются, какие у них повадки. В двенадцать начинают учиться оказывать первую помощь и обращаться с оружием, и неважно, кто собирается в сталкеры, а кто решил мирно выращивать моркву. Владеть оружием должен каждый, и точка. Такая нынче жизнь.

Тогда же все желающие подростки совершают первые вылазки за территорию. Сначала — полная ерунда: выйти на подвесной мост да осмотреться, не отходя от главных ворот ни на шаг, и, если что, тут же скрываться за высоким двойным забором. Первый, наружный, забор из бетона, с тугими кольцами колючей проволоки по верху, остался еще со времен Катастрофы, а второй, внутренний, возвели позже — из бревен и обломков разрушенных зданий. Между ними земля щетинится противотанковыми «ежами» и острыми кольями, в строгом шахматном порядке желтеют пятна сухого дерна.

Некоторое время спустя можно прогуляться с патрульным отрядом немного дальше — вокруг Базы, вдоль глубокого рва, по краям которого под наклоном вбиты колья и заостренные арматурины. И даже поучаствовать в отстреле слишком близко подобравшихся тварей — правда, с безопасного расстояния: с внутренней стены или смотровых вышек.

Но лишь тот, кто смекалист, ловок, меток и удачлив, попадает в отряд скаутов и после четырнадцатилетия отправляется в Рейд.

Рейд длится с раннего утра и до позднего вечера. Три матерых сталкера и один скаут. По результатам похода начальником Базы принимается решение — зачислить подростка в стажеры к сталкерам или взять на гарнизонную службу. Но, конечно, надзирать за укреплениями, дежурить на вышках, ходить в карауле буквально на расстоянии вытянутой руки от территории Базы, встречать и провожать караваны, — это совсем не то, что отправляться в многодневные поисковые и торговые рейды. Поэтому Митяй и Сашка — семнадцатилетние стажеры, которые скоро уйдут в первый дальний рейд и вернутся настоящими сталкерами, охотно делятся кое-какими навыками со скаутом Ленькой.

— Сначала держи это.

Ленька встает и принимает от старшего брата небольшой, как раз по его руке, кожаный кнут с плетеной рукоятью и петлей для запястья.

— О-о-о…

— Зорро позавидовал бы, гарантирую, — улыбается довольный Сашка и кладет узкую сильную ладонь на плечо Леньки. — Владей!

— Теперь мой подарок, — нетерпеливо вклинивается Митяй и вручает младшему другу небольшой новенький пухлый гермомешок. — Их там, внутри, целых пять. Разного размера.

— Ох, спасибо! — Ленька с благоговением смотрит на подарки и чуть не роняет их, когда Сашка хлопает его по одному плечу, а Митяй — по другому.

— С днюхой, дон Леонсио!

В две тысячи тридцать третьем, или просто тридцать третьем, если вести отчет от начала Новой Эры для человечества, некий Артем, съедаемый муками совести и угрозой гибели его станции, пускается в опасное путешествие по всему Московскому метро, в поисках выхода… После чего, вдохновленные его отвагой и самоотверженностью, по всей стране, да чего уж греха таить, и по всему миру начинают появляться герои, пытающиеся бороться с окружающей действительностью, старающиеся повернуть время вспять, исправить ошибки прошлого, но…

Но эта история совсем не об этом! Ибо кроме героев есть и обычные люди, чувства и мысли которых не менее важны в общей канве истории, в общем восприятии мира и безумств, творившихся, когда люди лишились всего…

Не буду больше задерживать ваше внимание на очевидном, лучше начну свой рассказ, временами безжалостно комкая его, как бумагу, дабы получше описать более интересные вещи.

Темка, обычный двенадцатилетний мальчик, переехал на эту не особо отличающуюся от остальных станцию дней десять назад. Вместе с отцом Виктором, которого предприимчивый Начальник Петр Анатольевич переманил к себе высокими посулами и обещаниями, но которые были понятны лишь отцу Артема. Но никак не самому подростку.

Отношения со сверстниками не сложились с самого начала, на что отец никакого внимания не обращал, ввиду тяжелой работы и своим собственным взглядом на жизнь.

— Мир сейчас такой, Тема. — Говорил он в те редкие минуты, когда бывал наедине с сыном. — Не правильный. Так что, чем раньше потреплет тебя судьба, тем лучше. Жизнь ведь она лучший из учителей. А ладно, — махал рукой он, когда видел так и не успокоившегося парнишку, и снова убегал на работу.

Темке же ничего другого не оставалось, как издали смотреть на игры своих сверстников, да стойко сносить подколы и побои во время школьных перемен. И пока не мог он понять, как изменить свою жизнь к лучшему. Он был изгоем, пришедшим на территорию местных пацанов, и пока не был ими принят. Ему ничего не оставалось, в ожидании уставшего отца, который тут же практически заваливался спать, как вновь перечитывать несколько книжек, которые чудом сохранились после переезда, либо уходить в сторонку от всех и садится, как он любил, на край перрона и пялиться на рельсы, исчезающие в темноте.

Это странным образом успокаивало и заставляло думать. Обдумывать прошедшее за день и прошедшее за последние несколько лет, с тех пор как не стало мамки…

В один из таких дней он задержался дольше обычного. На станции уже включили красное дежурное освещение, отчего рельсы, казалось, покрылись кровью, народ постепенно разбредался по палаткам, детвора исчезла вовсе, а дежурные бригады сменяли друг друга, лязгая где-то оружием. И тут он увидел ее. Девочку примерно его возраста, одетую в яркую одежду. Главным образом состоящую из разноцветных лоскутов. Личико отстраненное, блуждающий задумчивый взгляд и множество мелких заплетенных в разноцветные ленты косичек, которые слегка пружинили при походке.

Она подошла к краю перрона, спрыгнула на пути, совсем не замечая мальчика, и зашагала в сторону темного тоннеля, шаря что-то в складках своего яркого платья.

— Ты куда? — Вырвалось у Темки непроизвольно. Он просто был удивлен, что девочка вот так запросто без взрослых и их разрешения может добровольно пойти в темный тоннель. — Туда же нельзя!

Девочка замерла, потом обернулась, долго рассматривая парнишку. Затем пролепетала тоненьким голоском:

— Кто сказал?

— Так это… — Темка не нашелся, что на это сказать.

— Ну, кто-то же тебе это сказал, что туда нельзя. — Заметила девочка. — Не сам же ты это придумал.

— Знаешь, — тут же ответил мальчик. — Все это знают. Что нельзя ходить в темноту без взрослых.

— Все страннее и страннее, — вздохнула девочка, доставая из складок своего цветастого платья какое-то приспособление. — У меня же фонарик есть!

— Все равно нельзя! — упрямо гнул свою линию Темка. — Темные тоннели опасны, особенно для детей, которые любят совать свой нос…

— Этот нет, — прервала его девочка, замотав головой, отчего косички, переплетенные разноцветными ленточками, задергались, словно пружинки. — Я его вдоль и поперек исходила. Там дальше завал. И никакой опасности нет. Зато…

— Как это нет? — Воскликнул Темка. — А завал? А если еще будет?

— Нет. — Серьезно ответила девочка. — Не будет. Мне синяя гусеница сказала.

— Кто? — Мальчик почувствовал, что теряет нить разговора. — Ты можешь придумывать все, что угодно, но там опасно. Папа всегда говорит…

— Как хочешь, — опять прервала его девочка. — А у меня времени нет. Мне к друзьям надо. — С этими словами она развернулась, и легкой походкой зашагала в тоннель, освещая механическим фонариком дорогу. — Если решишь все же посетить нас, — бросила она, не останавливаясь, — то тут недалеко. И совсем не опасно, как бы "все" об этом не говорили.

Сказать, что странная, ничего не сказать. Тема запустил пальцы в черные спутанные волосы и выдал:

— Блин! — И бросился в след еле видному уже отсвету фонарика, прыгавшему в темноте в такт походки странной девочки. Он не мог себе позволить потерять единственного собеседника, заговорившего с ним на этой станции. Кроме того, она в чем-то права. Этот тоннель, в отличие от других совсем не охранялся. Скорее всего, именно потому, что взрослые не считали его опасным.

— Постой! Не гони так. — Проговорил он, запыхавшись, когда догнал девочку. Он с опаской оглядывался на стены тоннеля, еле освещенного лучом механического фонарика девочки. Отколотую местами штукатурку, открывающую проржавевший металл тюбингов, провода и трубы, местами порванные и изогнутые, свисающие до самого бетонного пола.

— Я и не гоню, — пожала плечами девочка. — Это ты куда-то торопишься. Я в любом случае далеко бы не ушла. Этот тоннель не бесконечный. Еще чуть-чуть и придем.

— Слушай, а кто эти твои друзья? О ком ты только что говорила? Они меня не прогонят?

— Ну, это как вести себя будешь, — важно ответила девочка. — А то могут вообще не появиться. Они, видишь ли, очень нервничают, когда кто-то новый приходит. И они чувствуют человека. Знают, когда к ним с добром идут или нет. Вот ты, с какой целью их увидеть хочешь?

— Я? — Мальчик опять опешил. Он вроде не задавался целью кого-то там увидеть или с кем-то познакомиться, просто пошел с девочкой за компанию. — Даже не знаю. — Наконец сказал он. Девочка остановилась столь резко, что Темка, этого не ожидающий, налетел на нее сзади и отпрянул в смущении. Она же развернулась и, нахмурившись, уперла в него вытянутый палец.

— Ясно! Значит так! Пока не поймешь, зачем ты здесь, будешь просто слушать. Хорошо? А я тебе постараюсь объяснить все. Но и не надейся их увидеть. Позже может быть, и то… Очень сомневаюсь. Пошли, уже рядом. — Девочка опять повернулась так шустро, что косички рассыпались и заплясали вокруг головы. Фонарик выхватил из темноты край какого-то сооружения, в котором Тема чуть позже признал старую засаленную палатку. Девочка, недолго думая, распахнула полог и юркнула внутрь. Оставив мальчика снаружи. Тот замялся, переминаясь с ноги на ногу, и опасаясь, что неведомые "друзья" уже внутри, и они будут очень недовольны, если Темка внезапно нагрянет.

Долго стоять ему не пришлось. Из-за полога высунулось личико девочки, и вопросительно уставилось на него.

— Ты че стоишь?

— Не знаю, — пожал плечами мальчик. — Боюсь, наверное.

— Что ж, это похвально, но глупо. Много здесь не настоишь. Заходи уже, нет ведь никого. — И хмыкнув, она скрылась в палатке.

Мальчик вздохнул, на всякий случай сжал покрепче кулаки, потом зажмурился и шагнул вперед. Ничего страшного вроде не случилось, но Темка пока не торопился открывать глаза. Мало ли что!

— Все страннее и страннее! — услышал он тут же голос девочки и открыл все-таки глаза. Она стояла напротив и, разведя руки в стороны, несколько раздраженно смотрела на него. — Ты чего с закрытыми глазами собрался здесь увидеть?

Темка лишь пожал плечами.

— Вот и я говорю! С закрытыми глазами увидишь только темноту, ну и сны иногда. Ты что спать собрался?

— Нет.

— Хорошо. — Она вновь его с сомнением оглядела. Потом обвела рукой палатку. — Устраивайся пока. Я сейчас.

Тема огляделся. То ли свет свечного огарка, мерцающего на небольшом столике посреди комнаты, создавал такую иллюзию, то ли палатка была действительно больше внутри, чем выглядела снаружи. На столике стояли игрушечные чашки и заварник. По стенам были развешаны рисунки. Настоящие. На грязной бумаге углем. Темка приблизился к ним, разглядывая. На рисунках были изображены знакомые по книжкам и рисунках в них животные. Но нарисованы они были как-то странно, неестественно, что ли. Мальчик не сразу понял, что в них не так. А когда понял, то еле слышно ойкнул.

Они все были в одежде. И стояли прямо на задних лапах. Вот кролик. Он в пенсне и вынимает из кармана часы на цепочке. И вид при этом такой, словно он куда-то опаздывает. Вот мышь, тоже вроде нормальная, только в пижаме и спит, свесив голову в ночном колпаке. А вот… Какая-то рыбина, танцующая лихо на берегу. Вот это фантазия!

— Это ты рисовала? — Спросил Темка у девочки, которая рылась в мешке в дальнем углу палатки. Она, отвлекшись на мгновение, сказала:

— Не. Это мне кролик иногда приносит. У них там какой-то придворный художник выискался. Вот и завалили меня искусством. Ты чаю себе пока налей, я сейчас…

Мальчик с сожалением оторвался от созерцания рисунков и пошел к столу. Попробовал выполнить указание девочки, но с опозданием понял, что чайник пустой.

— Эээ… А как? — Решился, наконец, спросить он, когда девочка подошла к столику, сжимая в руках что-то завернутое в материю.

— Просто налей и пей, — важно произнесла она, беря в руки чайник и как бы наливая из него воображаемый чай в чашку. — В дочки-матери что ли не играл никогда?

Темка покачал головой, на что она хмыкнула, отпила несуществующего чая, и заговорила протяжным таинственным шепотом.

— Сейчас… Я… Меня, кстати, Лена, зовут. А тебя как?

— Артем.

— Так вот, Артем. Сейчас я произведу тебя в рыцари…

— Зачем? — Сразу напрягся мальчик. Новое непонятное слово из уст девочки звучало угрожающе. Кроме того из разворачиваемого свертка показалось лезвие настоящего то ли ножа, то ли кинжала. Естественно он забеспокоился.

— Чтобы ты смог сдержать свое слово, что будешь хранить все услышанное здесь в тайне. — Потом увидев, что мальчик все еще сомневается, добавила. — Так надо. Верь мне.

— Ну ладно.

— Так вот. А чтобы посвятить тебя в рыцари… Ну и вообще, чтобы все как положено было, надо дать тебе рыцарское имя. Будешь… Артуром! А меня зови Алисой. Так будет правильней. Ясно?

— Нет. — Честно признался Темка, или Артур по-новому. Так и хотелось добавить любимую девочкой фразу: "Все страннее и страннее"

— Не важно, — махнула рукой Ленка, до конца доставая длинный нож из спутывающей его обертки. — Итак, ты готов стать рыцарем прекрасной и удивительной страны? Хранить секреты вместе со мной и жителями этой страны? Защищать эту страну и ее жителей от посягательств?

— Да… — Неуверенно протянул Темка.

— Тогда, на колени! — Торжественно рявкнула Алиса. Мальчик спорить не стал. Девочка занесла над ним свой нож, и вопреки самым худшим опасениям мальчика, плавно опустила его на левое плечо. — Сэр, Артур. Торжественно посвящаю Вас в Рыцари ее величества Червовой королевы и ее высочества Королевы Шахмат. Клянетесь ли Вы в верности Вашему слову? В то, что оно нерушимей тоннелей Метро, долговечней, чем города на поверхности, и правдивее самой правды?

— Клянусь, — пролепетал Темка. Все что происходило вокруг, никак не укладывалось в бедной фантазией голове мальчика, но это было очень интересно, поэтому он не мог отступить и все бросить, так и не добравшись до тайны необычной страны. И если нужно было делать странные вещи, чтобы эту тайну постигнуть, он был готов на это. Все равно его жизнь была серая и скучная, по крайней мере, до знакомства с Леной, то есть Алисой.

— Отлично! Встань сэр Артур! Теперь ты готов! Выпьем чаю? — Темка кивнул и они с Алисой уселись за стол. Та разлила несуществующий чай по чашкам и проговорила:

— Ну, за Нового рыцаря Великой страны чудес. — Они чокнулись, и распили медленно и молча бодрящий призрачный напиток, названный чаем. Темке конечно было дико изображать чаепитие, но новое звание предполагало следование традициям, как объяснила Алиса. И так как ничего страшного от изображения чаепития произойти не могло, то и мальчишка был не против. Игра есть игра, даже если она немного странная.

— Ну а теперь самое главное! — Торжественно произнесла девочка, когда с чаепитием покончили. — Так или иначе, но ты когда-нибудь попадешь туда. Это чисто дело времени. А для этого тебе надо знать, как это сделать. Так как это может случиться во время моего отсутствия.

— И как же? — Ему уже начало казаться, что он подобрался к загадке существования сказочной страны вплотную. Еще чуть-чуть…

— Нужно следовать за белым кроликом.

— Но… — Он хотел спросить, где же его найти этого самого кролика, но Алиса продолжала, захваченная с головой стихами, которые полились из ее уст, словно водопад.

— Красиво… — Пробормотал Темка. — И когда я, то есть мы туда попадем?

— Всему свое время. — Важно сказала Алиса. Потом поманила мальчика, направляясь наружу. — Пойдем, что покажу…

Темка, завороженный, последовал за девочкой. Она, освещая путь механическим фонариком, направилась не в сторону станции, а в обратную. Чуть погодя она остановилась и осветила что-то на полу тоннеля. Когда Темка приблизился, то разглядел зияющую в полу дыру, уходящую вниз. Сбоку, в стволе шахты были приделаны, ржавые не внушающие доверия скобы. До дна слабый луч фонарика не доставал.

— Вот он! — Шепотом сказала Алиса. — Отсюда начинается сказка.

— И когда?

— Когда придет время…

Но время так и не приходило. Вместо сказки в которую верили дети, к ним пришла другая. Сказка дружбы и совместного время препровождения, неуемных фантазий и игр вдвоем и с воображаемыми жителями несуществующей страны. Потому ли белый кролик не приходил, что Темка в него не шибко верил, или потому, что его на самом деле не существовало, было уже не столь важно. Он нашел свою сказку в лице Ленки, странной, но интересной девочки, с которой ему было хорошо и весело, а время пролетало незаметно и беззаботно.

Но как обычно показывает история, хорошо не может продолжаться вечно. Так и здесь. Не прошло и года с их первого знакомства, как случилось страшное. Девочка умерла. То ли от какой инфекции, то ли от обычной простуды, но в условиях метро, даже банальная простуда может иметь фатальный результат. Что собственно и произошло.

Только Темке об этом сказать забыли. Вернее не успели. Вернее…

Он только пошел за ней, чтобы провести очередной день в играх, но не дошел нескольких метров, как услышал плачь Лениной мамы. Она стояла возле своей палатки и заламывала свои руки, в которых держала скомканные рисунки. Мышь-соня, странная пляшущая рыбина, человек в котелке… Трудно было не узнать в них рисунки из палатки в тоннеле. Рядом стоял врач в белом халате и начальник станции, которые пытались утешить бедную женщину, на что она только выла и повторяла как заговоренная одну фразу.

— За что она меня покинула! За что бросила на произвол судьбы?!

Эти фразы ее матери Темка истолковал слишком буквально. Он бросился к их домику в тоннеле, повторяя про себя:

— Она ушла! У нее все-таки получилось! Почему же она меня с собой не взяла? Но она же рассказывала, как найти эту страну! Значит, я найду!

Так он добежал до палатки. Зажег огарок свечи и стал ходить взад вперед, пытаясь понять, с чего именно надо начать.

"Следуй за белым кроликом…"

Его взгляд остановился на рисунке кролика в пенсне и часами на цепочке, который мать не взяла с собой. Мелькнула мысль, и он тут же подскочил к бумаге и сорвал ее со стены. Посмотрев на обратную сторону, мальчик покрылся испариной. Там был полностью выведен тот самый стих, который в первый день прочитала ему девочка. Стих-подсказка, как найти загадочную страну, а снизу приписка, намалеванная уже корявым почерком девочки.

"Я буду там, где мои грезы,

В стране, которую найти

Возможно только через слезы

И без обратного пути…"

Что еще оставалось мальчику с развитой за время общения с девочкой фантазией, как не пуститься в след?

Он медленно прочитал первую строку стихотворения, хотя это было очевидно.

"Вниз и наверх, вниз и наверх…"

Он схватил лежащий на столе фонарик, а так же кинжал, которым Алиса производила его в рыцари, и побрел в темноту, туда, где темным зевом раскрылась шахта, уходящая глубоко вниз. Он найдет Алису, во что бы то ни стало! Он был в этом уверен. Слишком явные подсказки она ему оставила. Не двусмысленные. Хотя он и опасался лезть в шахту, но страх свой пересилил, и быстро перебирая руками и ногами, начал спускаться вниз, держась за хлипкие ржавые скобы… Одна из них не выдержала веса мальчика и обломилась. И он долго падал в темноте, пока не достиг дна тоннеля…

Долго ли коротко ли, как говориться, но сознание все же к Темке вернулось. Поохав и кое-как встав, он удивился, что ничего не сломал, мало того болела только голова и ничего больше. Не сразу, но он вспомнил, с какой целью попал сюда и осмотрелся. Сверху взгляду не за что было зацепиться, сплошная темень, да и только, а вот снизу и чуть сбоку шел еле различимый свет. Туда-то Тема и направил себя. Пригнулся, потом встал на коленки, затем и вовсе лег. Перед ним открылась нора, или дыра, или проход, это уж кому как нравиться, появившийся здесь видимо еще с обвалом тоннеля.

Его стены слабо светились, от покрывавшей их мелкой плесени. Что ж ничего не поделаешь. Надо лезть. Где-то там ждет его Алиса. Странная, но интересная девочка, с которой ему было хорошо и уютно.

Проход оказался не длинным. Зацепившись за выступы и ободрав в паре мест одежду, он, наконец, выскользнул в более просторное помещение, если можно так выразиться. Просто это была очередная вертикальная шахта, на сей раз ведущая в одном единственном направлении. Наверх.

"Вниз и наверх, вниз и наверх…"

Стены покрывала все та же светящаяся плесень, света которой не хватало, чтобы разглядеть даже собственные руки, не то, что лестницу или скобы. Пришлось воспользоваться фонариком девочки, чтобы понять, где и как можно подняться наверх. Наконец мальчик все-таки обнаружил вмонтированные в старую кирпичную кладку такие же ржавые и не надежные на вид, как и те, из-за которых он свалился, скобы. Пришлось повиснуть на нижних, чтобы проверить, выдержат ли они вес мальчика, после чего только начать подниматься.

Колодец, казалось, никогда не кончится. Но Темка через некоторое время понял, что не испытывает никакой усталости, хотя по идее давно должен был устать. Трудно сдерживать свою энергию, так и бившую в пареньке. Он испытывал огромный душевный подъем от того, что все-таки нашел вход в чудесную страну, которая за год так и осталась сказкой. А также от того факта, что он вскоре найдет Лену. Почему в груди колотилось быстрее, а дыхание стало чаще, он не думал. Это только взрослые задумываются от чего да как, а дети со всей своей наивностью и непосредственностью в это время просто живут, чувствуют, и знают, на каком-то своем интуитивном уровне. Так надо и все. Им не свойственна осторожность, страх перед неизвестностью. Это прерогатива взрослых.

Единственное, что смущало Темку, так это следующие строки стихотворения, так услужливо открывшего ему двери. Он даже несколько раз останавливался, просовывал одну руку в скобу, и еще раз перечитывал, освещая фонариком листок, строки.

"Там где сплела собою смерть

Проржавленные своды…"

Что это за смерть, что сплела, да и сводов-то пока нет. Один тоннель, не имеющий конца… Вверх, вверх, вверх… Да по идее он уже давно должен был быть на поверхности. А подъем все не кончался.

Мальчик уже занервничал, когда сверху еле заметно полилось другое, не источаемое плесенью, более сильное что ли сияние. Он на миг замер, пытаясь определить его источник, но край шахты, обрисованный бледным светом, скрывал его. Вот и конец шахте. Осталось только подняться и выяснить, что же все-таки испускает такой призрачный свет. Не солнце же, в самом деле… Оно яркое, как говорили взрослые, и так сильно слепит глаза, что на него невозможно смотреть.

Мальчик осторожно приподнял голову над краем крошащейся под руками кирпичной кладки колодца и осмотрелся, готовый тут же спускаться, но никакого движения вокруг. Он высунулся еще больше, затем все же полностью выкарабкался из шахты, выпрямившись.

Шахта вывела его в небольшое полуразрушенное помещение, заросшее зеленью и вьющимися сучьями какого-то растения. С одной стороны рухнувшая полая колонна образовала проем, в который заглядывал серебристый диск луны, окруженный россыпью светящихся точек, слабо освещающий все вокруг, а также сверкающие нити, опутывавшие дыру в стене ажурными узорами…

У Темки похолодело все внутри. Он достаточно часто видел такие узоры в метро, но не таких размеров. Те паутины были маленькие и хрупкие, и от дуновения тоннельного сквозняка могли сорваться в свободный полет, а эта… Мальчику было даже страшно представить размеры этого чудовища.

Он огляделся, но нигде поблизости не заметил предполагаемого хозяина исполинской паутины. Только обломки кладки и обвалившейся крыши, заросшие редкой травой. Выхода впрочем, тоже видно не было. Разве что миновать паутину, но как это сделать?

Мальчик вспомнил про кинжал или нож, что прихватил вместе с фонариком. Он украдкой, озираясь по темным углам, коих было немало в разрушенном помещении, подошел к паутине и, размахнувшись, рубанул по серебристой нити ножом. Нить дьявольской сети оказалась не только удивительно упругой, но и настолько липкой, что нож просто вырвало из рук мальчика, его самого отбросило назад, а паутина мелко-мелко с еле различимым звуком затрепетала, словно живая.

Темка резко вскочил, с ужасом наблюдая, как единственное средство обороны безобидным куском металла повисло на искрящейся нити, которая призывая кого-то еле слышно звенела.

Тьма сзади зашевелилась, неуверенно сначала, затем более энергично. Мальчик ощутил это скорее не по шуму, издаваемому чудовищем, а по легкому перемещению воздуха. Он резко развернулся, вглядываясь в темноту не освещенного луной пространства, которое сразу за зевом колодца становилось непроницаемой. Некоторое время там угадывалось какое-то движение, словно один огромный кусок стены, разваливаясь на части, тем не менее снова собирается в нечто более большое и опасное…

Темка попятился прямо в сторону паутины, не видя и не слыша ничего, кроме того ужаса, что собирался во тьме напротив. Потом что-то больше неожиданно вылетело из темноты. Да так резко, что мальчик упал, как и рухнули оковы страха, до сих пор сдерживающие его. Быстро перебирая руками и ногами, он рванулся назад, от опасности, что бросилась на него.

Тем временем паук, за что-то зацепился. То ли за край колодца, то ли за одну из обвалившихся стен, не важно. Главное он споткнулся и рухнул страшной мордой в пол. А пятившийся задом Темка ударился затылком обо что-то жесткое. Он обернулся, пока упавшее чудовище пыталось подняться на ноги, и посмотрел назад. Казалось спасение само шло к нему. Полая металлическая колонна вела через завал наружу, но отверстие в ней было настолько узким, что только ребенок и смог бы протиснуться внутрь.

Сзади взревело… Темка обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть вновь бросившееся в атаку паука. Автоматом он схватил подвернувшийся под руку камень и метнул в чудовище. Паук аж замер на месте от такой наглости. Видимо раньше жертвы не бросались в него, чем ни попадя, а смиренно трепыхались в расставленных сетях.

Нескольких секунд, что паук в замешательстве верещал, хватило парнишке, чтобы юркнуть в полость колонны, на другом конце которой виднелась освещенный луной фрагмент улицы. Чудовище еще громче взревело, видимо осознав, что добыча убегает от него, и бросилось вперед, но оно было слишком большим для полости куда пролез мальчик. Покрытая хитином лапа лишь слегка царапнула исчезающий внутри колонны ботинок.

"Ползи как уж по лужам…

Но только знай, в конце пути

Ждет холод дикий, стужа…"

Обдирая в кровь локти и коленки, Темка полз вперед к спасительному свету. Становилось холодней. Причем намного. Металлическая колона-труба изнутри покрылась обжигающим ладони инеем, а в лицо дыхнуло стужей. Такого холодного сквозняка не было даже в тоннелях метро. Единственное на что Темка не обратил внимание, это на то, что внутри помещения холода как раз не было. Впрочем, его меньше всего заботил сейчас этот вопрос. Главное было подальше и побыстрее убраться от жуткого паука, где-то сзади раздирающего колонну, с целью добраться до жертвы.

Мальчик не заметил, как ползком преодолел какие-то десять метров по узкой трубе, которая резко закончилась, и вывалился наружу. Прямо в холодный и жгучий снег.

Он тут же кое-как поднялся на ноги, пытаясь удержать равновесие в небольшом сугробе и, стряхивая с себя снег, посмотрел по сторонам, пытаясь сходу определить, куда уносить ноги.

Влево и вправо простиралась не слишком широкая улица, образовывая вместе с разрушенными по бокам зданиями некое подобие заснеженного пустыря, раздавшегося вширь. Чуть правее в центре неясными очертаниями вырисовывалось непонятное строение. Покореженное и покосившееся.

И мост… Мост? Прямо через улицу! Горбом перекинувшийся от одной анфилады зданий к противоположной.

Ну, естественно, Темка не знал, что это мост. Не знал также, что это одна из улиц величественного и красивого некогда города. Санкт-Петербурга. Как не знал и того, что мост действительно перекинут, но через реку, которая давным-давно покрылась льдом, а после снегом. А бесформенная груда в центре пустыря — давно разграбленный, полу разрушенный корабль. Простой прогулочный катер, вмерзший навеки в Неву…

Куда идти, в какую сторону? К сожалению, об этом в стишке не говорилось. А говорилось совсем другое.

"Старайся след свой замести,

Будь скрытен и проворен…"

Как замести след? Чем? А главное, от кого?

Но в следующее мгновение стало ясно, от кого. Из строения, которое он покинул через полую металлическую колонну, раздался рев. Стоило обернуться, чтобы увидеть, как из проема, оплетенного паутиной, выбирается чудовище. Но Темка оборачиваться не стал. Ноги сами понесли его вперед. Через заснеженную площадь к искореженному силуэту корабля. На инстинктивном уровне он принял единственное верное в данном случае решение. В развалинах не спрячешься, слишком большие оконные и дверные проемы, а в корабле еще как-нибудь. Да и скрытые обитатели реки, о которых ни он, ни чудовище не подозревало…

Темка уже вскарабкался на проржавевший остов корабля, ощущая спиной приближающегося паука, когда рев монстра перекрыл необычный треск. Мальчик обернулся и с ужасом увидел, как огромный паук, словно споткнувшись, заваливается мордой в снег. Он мгновенно поднялся, но сдвинуться с места ему уже не удалось. Две лапы из восьми держали своими пастями странные белесые черви, высунувшие свои мохнатые тела из снега. Паук пытался вырвать лапы, пытался другими стряхнуть присосавшихся охотников, но это не помогало. В конце концов, с треском ломаемого льда высунулись еще четыре червя и захватили другие лапы страшной жертвы. После чего более мощный червь, выскочил из-под снега и, вцепившись в голову паука, оторвал ее.

После чего черви устроили пир, или лучше сказать дележ добычи, раздирая ее своими широкими и полными зубов пастями. Темка понял, что пока чудовища занимаются добычей, у него есть шанс уйти. Словно открылись глаза…

"Глаза откроются — беги,

Знай, путь твой заговорен…"

Он перебежал по борту суденышка на другую сторону, перепрыгнул через леера, благо лодка вмерзла по самые борта, и что есть мочи припустил вдоль пустыря прочь от разыгравшегося побоища, стараясь как можно ближе держаться домов.

Наконец, после продолжительного бега по безлюдным улицам ночного города он остановился, чтобы отдышаться.

Теперь он точно не знал, что делать. Ту площадь он потерял уже давно, холод не смотря на бег, все глубже пробирался внутрь, а впереди развалины расступались, и полоска горизонта почему-то окрасилась в розовый цвет, постепенно усиливающийся, и расплывающийся алым по остальному небу. Это непонятное явление, заставило мурашки пробежаться по его телу.

Сзади раздался рык. Другой. Более грубый и злобный что ли. Темка, вздрогнув, обернулся…

"Потом останется лишь страж,

Избегнуть постарайся встречи"

Очевидно он. Пасть еще шире, чем у червей. Зубы, торчащие из нее, вызывали невольное уважение к чудовищу. Оно было выше мальчика и похоже на страшную копию Лаймы — облезлой станционной собаки. Только злее и уж точно стремящейся не облизать его и почесать шкуру…

Недолго думая, Темка побежал. С рычанием тварь тоже стремительно сорвалась с места. Гонка по ночному Питеру продолжилась. Хотя результат этой гонки был и так всем ясен. И Темке, и уж тем более стражу, который нагонял жертву так же быстро, как кот нагоняет гусеницу…

Мальчик обо что-то споткнулся и плашмя повалился в снег. Без сил, он кое-как приподнялся на не слушающихся руках и развернулся к адскому псу, который почему-то еще не разорвал его на мелкие кусочки, хотя давно должен был. Чудовище стояло в каком-то метре от лежащего в снегу мальчика и громко выдыхало воздух. Потом распахнул пасть с множеством острых зубов и громко рыкнул на Артема. Тот зажмурился, в ожидании смерти, но в этот миг случилось совсем не это.

— Боярд! А ну прекрати! — Раздался рядом тонкий детский голосок. — Ты страж или кто? Зачем пугать маленьких мальчиков? Тем более, когда им холодно.

Темка широко раскрыл глаза, не в силах поверить своим ушам. Огромная патлатая псина смотрела влево, наклонив вниз голову и тихо при этом поскуливая. Алиса же, аккуратно ставя ноги в снег, приближалась к Артему, сердито грозя пальчиком псу.

— Забыл свои обязанности?

— Нет, юная леди, — на удивление тонюсеньким голоском промямлила псина, виновато поглядывая из-под спутанных лохматых бровей на девочку. — Я всего лишь хотел поиграть.

У Темки даже рот раскрылся от удивления и немого возражения. Мол, фига-се поиграть. Да так и помереть недолго от таких то игр!

— Иди, Боярд, — снисходительно махнула рукой девочка. — Как сменишься, обещаю. Поиграем.

— Хорошо, госпожа, — пес слегка поклонился и, развернувшись, ускакал в обратном направлении. А Темка не в силах поверить в говорящую собаку все смотрел в след, пока в себя его не привел голос девочки.

— Все страннее и страннее! Я его тут спасаю, а он в снегу сидит! — Она уперла руки в бока, а косички сердито запрыгали вокруг головы. — Ты вставать собираешься?

— Ленка! — Крикнул Темка, как будто только что увидел девочку. Потом потупился и поправился. — Вернее Алиса! Я нашел тебя.

— Что ж, сэр Артур. Ты действительно нашел меня.

— Ты зачем сбежала? — сказал мальчик, поднимаясь и отряхивая с одежды снег.

— Извини, я не сбегала. — Произнесла печально девочка. — Я… Я… Я просто умерла… — И она подняла серьезные, полные печали глаза на мальчика.

Темка опешил.

— Как это? Но… Там… Мамка…

— Это правда, — девочка вздохнула. — Да ты не расстраивайся.

— Но… — Попытался запротестовать мальчик, когда Алиса взяла его под руку и потянула вперед. Туда, где расступались дома и распускающийся рассвет выхватывал из темноты дивный пейзаж. Совершенно не заснеженные сочные деревья. Огромные, пестрящие красками цветы, и живность, порхающую тут и там, и совсем не опасную.

— Ты нашел меня, Артур. Как и страну чудес. Мы ведь родственные души, понимаешь? А родственные души, Артур, находят друг друга всегда и везде. Даже после смерти. Да. И не надо на меня так смотреть! Ты тоже умер, друг мой. Тоже. Зато теперь мы вместе…

— Это я во всем виноват! — Виктор, отец Темки, запустил руки в темные спутанные волосы и закрыл глаза.

— Не беспокойся, Виктор. — Начальник станции сидел напротив и нервно теребил край какой-то тетради. — Его уже ищут. И я уверен найдут. За пределы станции он выйти точно не мог. Где-нибудь здесь прячется. Не иначе.

— Мне бы вашу уверенность… — проговорил отец Темки, закрыв руками глаза. — Это я редко с ним бывал, редко разговаривал, а что ребенку нужно в таком возрасте, как не внимание близких…

В дверь постучали, потом, не дожидаясь ответа вошли. Молча. Это был не молодой уже старший группы, отправленной на поиски Артема. Он также молча прошел к столу и молча же выложил на него две вещицы. Ржавую скобу и смятый клочок бумажки.

— Мы нашли его. — Тихо сказал он. — В шахте у обвала. Врач сказал, что произошло смещение шейных позвонков вследствие удара при падении. В результате были защемлены шейные артерии, и кровь в достаточном количестве не поступала в мозг. Смерть не мучительная, но… Даже представить не могу, какие кошмары он мог видеть за то время пока был без сознания… Эти предметы нашли у него в руках.

— Спасибо, — Сказал Петр Анатольевич, отпуская старшего группы. — Это не твоя вина Виктор. Надо было давно заделать ту шахту, а я все… — Начальник замолчал, наблюдая, как затряслись плечи у темкиного отца. Следовало помолчать. И не зная чем занять свои руки, Петр Анатольевич развернул и повертел в руках клочок бумажки, что нашли в руке Артема. Потом он протянул листок отцу мальчика, положив перед ним.

— Я думаю, Виктор, они сейчас там, где и хотели… Где и жили все это время с Леной. В их мечтах.

Старая бетонная лестница. Ступени, сглаженные, стертые в центре, по краям очерчены темно-бордовой краской. Шесть пролетов, третий этаж. И так каждые три недели. Лестницу Иван ненавидел едва ли не больше, чем то, что ждало в конце недолгого подъема. Тяжелая металлическая дверь с узким окошком на высоте лица. Три гулких удара по железу. Эхо отражается от стен, скатывается вниз. Скрежет. На чистый бетонный пол падает косой желтый луч, врывается в закоченевшую тишину музыка. Даже не спрашивают, кто пришел.

Иван потянул полотно на себя, шагнул внутрь. В тесной комнате тепло, даже жарко, горит яркий свет, из притулившегося на полочке магнитофона гремит нечто невообразимое. Жги электричество сколько хочешь — это привилегия. Единственная. Старая вахта уже стоит собранная, одетая. Два человека, отсидев неделю в закрытом, без окон, помещении, явно не собираются затягивать свое пребывание здесь еще хотя бы на минуту.

С глухим звяканьем встал на пол бидон с едой. Ваня стянул промокшую шапку и огляделся, чувствуя, как уже привычная оскомина превращается в горький комок в груди, в тошноту, желание бежать отсюда не останавливаясь. Дед постоянно повторяет одно и то же: «Назвался мужиком, изволь соответствовать». Поэтому парень произнес только одно слово:

— Как?

— Хреново, — немедленно откликнулся один из сменяющихся, спешно накидывая на плечи лямки рюкзака. — Еще хуже, чем раньше. Этой ночью кто-то стучал. Изнутри.

В тесной комнате повисло молчание. Четыре пары глаз сошлись на еще одной двери, расположенной точно напротив входной. Более массивная, тяжелая, крашенная оранжевой краской, и, конечно же, запертая. Но Иван знал, что ее придется открывать. Ровно семь раз.

— Ладно, мужики, бывайте. Удачи вам. И это… держитесь, короче.

Сменившаяся пара вышла на лестничную клеть, загрохотали по ступеням сапоги. Глухо лязгнула, закрываясь, дверь. Напарник Ивана по имени Дмитрий задвинул рывком взвизгнувший засов и прислонился спиной к металлу. Поднял бледное лицо к потолку, глубоко и судорожно вдохнул. Постоял так какое-то время, не замечая, как снимает бушлат товарищ, прислоняет автомат к стене. Открыл, наконец, глаза.

— Господи, как же я не хочу! Когда уже это кончится, а?

— Не ной, Димон. Всего лишь неделя.

— Целая, Ван. Целая неделя…

Мать предпочитала Ивану не рассказывать о том самом дне, но в этом ее заменил дед Саша. Матерый деревенский мужик, прапорщик в вынужденной отставке, он никогда не страдал ненужными комплексами и сантиментами. От него-то маленький Ванька и узнал, что когда-то случилась большая война, и люди разнесли в щепки свое будущее, а заодно и весь привычный мир. Жесткое излучение, ядерная зима, отравленные кислотные дожди. Последствия оказались куда хуже апокалиптического безумия.

Мать Ивана дед вытащил из опрокинутого ударной волной рейсового автобуса, усадил на броню и увез в расположение своей части. Только потом пришел черед слез и истерик, жадных глотков воздуха, утробного хрипа, попыток сбежать в город, которого не стало. Но время — безжалостный и равнодушный циник с острым скальпелем в руках. И инструментом этим он профессионально отсекает прошлое.

Прошли годы, и молодая девушка встретила своего мужчину и совсем скоро родила ему сына, которого назвали Иваном. После рождения дочери Ксении и второго сына — Даньки, погиб на охоте отец детей. И снова: слезы в подушку, прижатые к груди колени, всхлипы по ночам, дети, заботы, обыденность, дождь в жестяной подоконник.

Колония поселенцев прожила в войсковой части недолго, вытесненная подступающей радиацией. Новой обителью выживших стала гарнизонная гауптвахта, надежное, серого кирпича здание, обнесенное высоким бетонным забором с колючей проволокой наверху. Долго не думали, погрузили пожитки в грузовики и переселились. Благо на новом месте имелась котельная, мощный дизель-генератор и даже свой собственный пункт ГСМ. Живи — не хочу.

Все бы хорошо, но куда же без ложки дегтя? Наряд в бывшем помещении караульной службы, за которым начинались пустые выстуженные коридоры и мрачные унылые двери с узкими оконцами для подачи пищи. Проживать в камерах никто не собирался, для этих целей имелось отдельно стоящее административное здание. Ненужные помещения пустовали и простаивали, но так как и там имелись окна, хоть и забранные решетками, а, следовательно, могли пробраться твари, было решено организовать дежурство двух вахтенных с непривычным распорядком, неделя через три.

Первое время дежурство на «губе» считалось местом теплым. Лежи себе на кровати, по ночам прогуливайся по пустым коридорам, да поглядывай в окна. Это тебе не по окрестным лесам шастать или на вышке бдеть. Но вот года два назад поганее места на отравленной земле стало не сыскать. Начало было тихим и незаметным, словно убийца крадущийся в темноте пустого коридора. Душные сны, непоследовательные в своем безумии кошмары. Наутро — неподъемная, будто с похмелья, голова и измятая мокрая подушка. Постоянное выматывающее напряжение.

Потом сны исчезли, совсем, но стало только хуже. Страх из сновидений перебрался в камеры гауптвахты. Каждую ночь из-за запертой двери раздавались шаги и шорохи, чье-то глухое бормотание, скрип несмазанных петель. Казалось, что узники «губы» все еще томятся в темноте, распахивают двери и бродят в тесном мраке, касаясь босыми ногами холодного линолеума. Однако стоило отпереть замки и осветить выстуженный коридор лучом фонаря, как все тревоги отступали и прятались по углам, а взору дежурных представали голые бетонные стены и серые двери камер.

Вахтенные рассказывали обо всем начальству, но неизменно натыкались на непробиваемую стену неверия и насмешек. А таящееся в коридоре неведомое вело свою игру, и стихало, стоило кому-нибудь из руководства остаться в караулке на ночь. Единственное, чего удалось добиться измученным дежурным — право не выключать на ночь свет и дешевый китайский магнитофон, чтобы заглушить доносящиеся из-за двери звуки. Прошлой ночью нечто решило постучать, и, слава Богу, ему никто не открыл.

Три часа ночи. Пора. В раскрытом журнале, лежащем на столе, так и значится: «03.00. Проверка помещений гауптвахты». На всякий случай, чтобы знали, случись что. Руки слегка дрожат, и хочется пить, но это ничего, переживем. Кивок напарнику, какой же у него затравленный взгляд. В полнейшей тишине Иван медленно открыл злосчастную дверь и первым шагнул вперед, ощупывая лучом фонаря крашеные зеленой краской стены.

Тихо и пусто, только слышен шум дождя. Барабанная дробь в жестяной отлив. Все как всегда, вот только отчего так противно на душе? Два человека медленно шли по коридору, останавливаясь, чтобы осветить внутренности камер, пустующих вот уже два десятилетия. Пройти по прямой — двадцать восемь метров, потом т-образная развилка, в торцевой стене которой — узкое, забранное решеткой, окно, за которым беснуется мокрый ветер и болтается ярко-желтый фонарь. Если на перекрестке повернуть и пройти еще десять-пятнадцать шагов, то снова будет поворот, а за ним опять — двадцативосьмиметровый коридор и двери камер. В конце — тупик.

Обычно на весь обход уходило минут десять, но это не когда замираешь от малейшего шороха или скрипа. Два напарника дошли до развилки, переглянулись и двинулись в разные стороны. Странный способ успокоить себя: здесь нет опасности и можно бесстрашно передвигаться поодиночке. Иван крался, ощупывая лучом стены и пол, тщательно прислушивался, периодически замирая. Вроде бы все спокойно, но не отпускает непонятная тревога, давит на подкорку. Новый поворот, унылая, зажатая зелеными стенами, горизонтальная шахта теряется в темноте.

Иван дошел до тупика, осветил последнюю камеру, вздохнул облегченно и двинулся в обратный путь. Фонарь моргнул и погас. Окружающие шорохи усилились, вдалеке раздался глухой хриплый кашель, по спине побежали мурашки. Нахлынуло чувство, что рядом есть некто, стоит, смотрит внимательно. Ваня лихорадочно защелкал выключателем, отвинтил на ощупь крышку и вытряхнул на ладонь батарейки. Главное не паниковать, довоенная техника вообще часто подводит, еще бы: столько лет прошло. Наконец яркий луч прорезал обступивший мрак. В дверях одной из камер стоял бледный мужчина и разевал в беззвучном крике рот. Что-знакомое было в его лице. Темные круги под глазами, обтянутые кожей ребра, сморщенные провалы на месте глаз. Из распахнутого рта торчит толстый древесный обломок, блестящий мокрой шелушащейся корой. Лампа в фонаре опять мигнула. Когда освещение вернулось, коридор вновь был пуст.

«Ничего не было, просто показалось», думал Иван, пытаясь уснуть. Товарищу он не стал ничего рассказывать, но сердце до сих пор гулко бухало в груди, отдавало стуком в ушах. С каждым разом что-то, поселившееся в здании гауптвахты, смелело, показывало себя. Прав был Димон. Целая неделя.

Короткие дни, затесавшиеся между бесконечными ночами, просто терялись, становились незаметными, проходили стороной. В светлое время суток товарищи отсыпались, в нарушение распорядка, разговаривали, читали. Старались избегать обсуждения той чертовщины, что дремала сейчас за рыжей дверью. И в мыслях каждый был сам по себе, со своими проблемами, родными и близкими. Только в одном сходились их размышления, и это читалась во взглядах, которые иногда пересекались: оба страшились ночи, но, тем не менее, ждали, когда она наступит. Так ждут команды «огонь», стоя с завязанными глазами спиной к стене.

Новая ночь. Проводка в помещении гауптвахты давно сгнила и не выдерживала даже малейшей нагрузки. Единственная попытка включить свет закончилась едким дымом, стелющимся по линолеуму пола и стойким запахом горелой резины, надолго поселившимся в караулке. Поэтому бледно желтый луч навязчиво елозит по стенам, дергаясь вперед и назад. И снова перекресток, взгляд глаза в глаза, короткий кивок: «расходимся». Не прошло и секунды, как из-за спины отвернувшегося Ивана послышался свистящий хрип его напарника:

— Ван! Там… на потолке что-то… шевелится.

Больше никаких проволочек. Ваня рывком обернулся, вздергивая электрический луч вверх. Что-то непонятное, текучее, копошащееся. Бесконечные длинные отростки, дерганое косматое нечто. И не поймешь, волосы это, или щупальца. Скорее, первое. Масса дрожит и подергивается, а рядом стоит бледный до синевы Димон и лихорадочно дергает затвор автомата, забыв, что оружие на предохранителе. Длинные пряди потянулись вниз, коснулись пола, послышалось тихое шипение. Хватит медлить! Иван отпустил фонарь, повисший на ремешке, вскинул автомат, одновременно щелкая переводчиком огня и досылая патрон. Готово, теперь подхватить фонарик, прижать его к цевью, осветить цель! Потолок был пуст… Как и весь коридор. Только пряталась в углах тишина, разбавленная стуком дождевых капель в подоконник.

К следующему выходу оба напарника тщательно подготовились. Фонари прикрутили к автоматам изолентой, тщательно проверив нехитрую электрику и зарядив аккумуляторы по максимуму. По пустому коридору двигались вдоль стен, страхуя друг друга, готовые в любой момент открыть стрельбу. Обманчивой тишине доверия больше не было. Сегодня за дверью слышались чьи-то шаркающие шаги, хныканье и тоскливые вздохи.

Вместе дошли до перекрестка, так же, не расставаясь, проверили сначала один тупик, затем второй. Гауптвахта просыпаться не желала, хранила загадочное молчание. Что бы ни ползало вчера по потолку, сегодня оно показываться не собиралось. Настроение поднималось медленно и неохотно, но с каждой минутой все уверенней. Уже почти успокоившись, напарники вернулись в центральный коридор.

До выхода оставалось несколько шагов, когда все двери, включая ту самую, заветную, одновременно захлопнулись, раздался лязг многочисленных засовов, лампы в фонарях вспыхнули ярче, заморгали надрывисто и потухли. Со стороны зарешеченного окна грянул торжествующий визгливый хохот. Глаза никак не могли привыкнуть к темноте, только слух обострился до предела, выхватывая из непроглядного мрака частое дыхание Дмитрия и звяканье металлического колечка о ствол автомата. «Лишь бы не полоснул со страха», подумал Иван.

Пытаясь увидеть хоть что-то, Ваня сосредоточился на грязно-сером прямоугольнике окна, одновременно отступая спиной к двери, зажав в кулаке рукав напарника. Именно поэтому парень и успел заметить сосредоточенный взгляд темных глаз на бледном лице в обрамлении мокрых косм и вцепившиеся в решетку худые костлявые руки. Кто-то смотрел на них с улицы через стекло, обрисованный светом полной луны. Смотрел внимательно и расчетливо, как хищник на загнанную в угол добычу. Все бы ничего, но только прижавшись спиной к двери и нащупывая хоть какой-то выступ, чтобы зацепиться и открыть ее, он вспомнил, что помещения гауптвахты расположены на четвертом этаже.

На следующий день посыльный принес новый бидон с едой. Сочувственно покивал, глядя на растрепанные светлые волосы Ивана и покрасневшие от недосыпа глаза его напарника. Торопливо поделился последними новостями и поспешил покинуть неуютную караулку. Разложив горячий обед по жестяным мискам, товарищи принялись обсуждать услышанное.

Снова пропал ребенок, пополнив жуткую статистику. Седьмой за два года. Были, конечно, смерти: трагические случайности, нападения мутировавших тварей. Но бесследные исчезновения из безопасного дома — это совсем другое дело. Каждый раз поисковые группы обшаривали близлежащие территории, но не находили ни тел, ни вообще хоть каких-то следов. Рыдали матери, бессильно сжимали оружие отцовские руки. За высоким бетонным забором поселилась тревога и уныние.

Однако, за последний год, остались в окружающих подмосковных лесах и две группы охотников. И хоть их переломанные кости все же нашли, ясности это не прибавило. Дело в том, что вокруг не было ни единого отпечатка лапы мутанта или человеческой ноги. Совсем ничего. Вот только кто тогда ободрал все мясо с тел и утащил с собой черепа погибших? Вчера из рейда не вернулось еще три добытчика.

Ваня жевал, не чувствуя вкуса пищи. К гнетущему ожиданию приближающейся ночи прибавилась тревога, пришедшая извне. Мало им этой душегубки с гадостью, что дремлет сейчас за рыжей дверью. Теперь даже окончание дежурства, если они до него доживут, не принесет облегчения. Товарищи просто сменят одну клетку на другую, просторнее.

— Ван, — подал голос Димон. — Слушай, может, ну его… Не пойдем сегодня? Кто ж нас проверит?

— Пойдем, Митяй. — Парень оторвал от опустевшей миски взгляд голубых глаз, в которых неожиданно загорелась догадка. — И дело тут не в проверках. Я должен понять. Ведь все началось два года назад… И здесь, и там. Соображаешь?

Юноша вскочил, взвизгнули по доскам железные ножки стула. Четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Вполне достаточно. Иван метался из угла в угол, нащупывая кончик ниточки, торчащей из спутанного клубка событий и следствий. Плач в темноте, распахнутая бледная пасть, в которой виден слом почерневшей от влаги ветви, нечто стекающее с потолка на пол. Знакомое лицо. Шепот. Страх. Какие-то выводы делать рано, но совершенно ясно, что все это — звенья одной цепочки. С дедом бы обсудить, он человек опытный, обязательно что-нибудь придумает, подскажет. Вот только для того, чтобы с ним переговорить, надо сдать дежурство. Значит, хочешь, не хочешь, но в коридор идти придется.

Весь оставшийся день готовились к предстоящему выходу. Отыскали тросик, которым решили закрепить дверь в открытом положении. Приготовили пару факелов, не полагаясь больше на электричество. Соорудили гроздь лампочек на длинном проводе, с тем, чтобы запитать их из караулки и протянуть по коридору. Словом, сделали все возможное, чтобы встретить враждебную темноту во всеоружии. Все приготовления подробнейше описали в вахтенном журнале, куда Иван, не преминул внести и свои собственные соображения.

Наконец замерли, сжав рукояти автоматов, похожие сейчас то ли на инопланетян, то ли на средневековых рыцарей. И никакая это не паранойя, гораздо глупее делать вид, что ничего не происходит, и никакой опасности нет. Можно было бы пожать друг другу руки, кивнуть, наконец, но вместо этого — пальцы сжимают ручку засова. Смазанный запор сдвинулся, даже не скрипнув, Ваня потянулся к двери, взялся за гнутую скобу рукояти.

Что-то рвануло рыжее полотно на себя. Пальцы рефлекторно сжались, каблуки заскользили по доскам. Задребезжал, разматываясь, провод с лампочками. Словно змея, изгибаясь неестественно, скользнул в темную щель, ладонь обожгло. Упираясь ногами и вцепившись в напарника, Иван тянул дверь на себя, шипя сквозь сжатые зубы. Пугающего несоответствия прибавлял тот факт, что напряженная эта борьба проходила в полнейшей тишине, только елозили подошвы по крашеным доскам. Из темноты коридора послышался надрывистый плачущий стон, створка задергалась, и на рыжее железо легли длинные бледные пальцы.

Страх удесятерил силы. Одним рывком напарники захлопнули дверь, перерубив белую кисть. По ушам ударил истошный визг, заморгали лампы в светильниках, задребезжали металлические стаканы. Одним движением Иван задвинул засов и отскочил на метр назад, замер, тяжело дыша, и шаря осоловелым взглядом по полу. Напрасно, отрубленные пальцы бесследно исчезли, и ничего не напоминало о случившемся. Только канувший в темноту провод с лампами и тихий-тихий жалобный задыхающийся плач, там, за запертой дверью, в тесной глубине выстуженного коридора.

Здесь не увидишь снов. Нет никаких видений под закрытыми веками, только ватная темнота, словно мрак выбрался из помещения гауптвахты, просочился под дверью и потихоньку исподволь поселился в душах людей. Каждый раз Иван заставлял себя заснуть. Утыкался лбом в прохладную стену, закрывался от своего крохотного мирка сгибом локтя, прятался от темноты в темноте. Забавно, не будь все так жутко.

Рано или поздно забытье подбиралось совсем близко, забиралось на подушку, придавливало голову своим мягким весом. Часы и минуты сна выпадали из жизни, проваливались в какую-то сказочную бездну. Но, хоть сновидений и не было, просыпаться было тяжело, практически невозможно. Сна не было, только бесстрастный шепот в самое ухо: «Мертвые слышат ее»…

Тихое, почти незаметное поскрипывание. Равномерное, навязчивое, сводящее с ума своей монотонностью. Первые несколько минут Ваня терпел, не в силах выпутаться из липких тенет забытья. Но противный звук не исчезал, и глаза пришлось-таки открыть. Парень тяжело приподнялся, тряхнул мутной спросонья головой. Огляделся, выискивая причину беспокойства. Через секунду Иван был уже на ногах, хватал автомат, дергал лихорадочно затвор.

Дверь, ведущая в коридор, была распахнута настежь и слегка покачивалась на поскрипывающих петлях. За порогом плотным пологом стояла тьма, а тесная каморка караульного помещения была пуста. Димка исчез вместе со своим автоматом, будто его и не было тут никогда. И уйти он мог только в одном направлении.

Крадучись и поводя по сторонам вороненым стволом, Ваня шагнул в коридор. Это место больше не было загадочным и таинственным, превратившись во вполне реальную, смертельно опасную ловушку. Каждый шаг таил опасность, каждая приоткрытая дверь — смерть. И никак иначе.

Послышался какой-то звук. Ваня замер, прислушиваясь, поводя головой, будто локатором. Снова. Тихое металлическое бряцанье. Чуть дальше. Но почему так темно? Еще насколько шагов, луч фонаря елозит по сторонам, выхватывает распахнутые двери камер. Опять звяканье, совсем близко, похоже, что на развилке. Желтое пятно дернулось вверх и как-то моментально, словно фотовспышкой выхватило непонятную, страшную в своей нелепости картину.

Димка походил на кусок тщательно пережеванного и не так тщательно прожаренного мяса. Из комка одежды торчала изломанная кисть руки, щедро сбрызнутая красным. Чуть выше — носок ботинка. Тело товарища было попросту вбито в узкий оконный проем, прутья решетки погнуты и порваны. Покачивался ремень автомата и бил железной пряжкой по гнутому стержню, а по зеленой краске стены долгими тягучими каплями стекала кровь.

— Получается, он сам все это сделал. — Голос деда пробивался в сознание, будто сквозь плотный туман. — Оставил запись в журнале, открыл дверь, вышел в коридор, там пережевал себя в кашу и забился в окно, порвав решетку с прутьями в палец толщиной. Или сначала забился, а потом пережевал.

Ваня поднял голову. Так и было: неровный почерк, словно пишущий не замечал разлиновки. «04.20. Она мне все объяснила. Какие глупости. Ты, Вань, спи. А я пойду. Пойду. Пой…» Последнее слово обрывалось, превращаясь в длинную неровную линию, заканчивающуюся на краю страницы. Вот так просто. Встал. Ушел. Умер.

Разумеется, наряд тут же сняли. Еще бы, такое ЧП. Часовые на вышках усилили бдительность, тревожная группа увеличилась вдвое, вот только Иван понимал, что все это зря. Не мутанты перекрутили тело напарника, не хищные твари. Он сам. Вот только кто мог заставить его совершить такое? Похоже, дед знал ответ.

— Эти клоуны сейчас каждой тени боятся, как бы друг друга не постреляли, — Дед Саша поставил на стол стакан, плеснул на два пальца, выпил, шумно выдохнул. — Вот только смысла от этого всего никакого. Потому что сами не знают, кого ловят.

— А ты знаешь?

— Я — знаю. — Старый прапорщик закурил, выпустил дым сквозь пожелтевшие от никотина усы. — Ведьма это.

— Кто?! Ведьма? — Ванька тряхнул головой. Вот кого дед никогда не напоминал, так это сумасшедшего.

— Ведьма, Вань. Ты сам молод еще слишком, но я знаю, сталкивался уже. Совсем мальчишкой, когда в деревне жил. Страшная это тварь. Страшная и древняя. И логово ее совсем рядом, поблизости от нашей старой части. Там станция связи на отшибе стоит, вот рядом с ней она и поселилась. Бойцы о ней еще до Войны рассказывали. Я говорил об этом Петровичу, но ты сам его знаешь, только пальцем у виска крутит.

— А с чего ты взял, что она там обитает? — глупо спросил Иван, не в силах принять такую необычную версию.

— Еще до глобального звездеца там тоже вахта была, суточная правда, — светло-серые глаза под седыми кустистыми бровями потемнели. — И так же два человека дежурили, и они рассказывали странные вещи, будто кто-то хохочет в лесу, воет, скачет по верхушкам деревьев. А под землей ползает что-то большое. Все приметы налицо. Словом решай, Ванек. С тобой нас трое будет: я, ты, да Ефимыч.

— В смысле: «решай»? Что ты собрался делать?

— Раз нам никто не верит, то действовать будем своими силами. — Дед резким движением затушил окурок, буквально вбил его в старую глиняную пепельницу. Встал, отшвырнув стул, размашистым шагом подошел к окну, оперся кулаками на подоконник. В комнате потрескивающим покрывалом повисла тишина. Наконец прапорщик обернулся, скрестил руки на груди и придавил названного внука тяжелым взглядом. Под усами пряталась бесшабашная улыбка. — Мы, Ванька, идем убивать ведьму.

Война не свалила лес косой атомного огня, но изуродовала его до неузнаваемости своим дыханием. Иван выбирался за периметр лишь несколько раз, не отходя от забора более чем на несколько километров, и то в составе крупных охотничьих групп. Тем разительней был контраст между теми местами и этими.

Весь отряд был закутан в старые, но целые ОЗК, вместо лиц одинаковые серые морды противогазов. В воздухе висел мутный туман, оседающий мелкими каплями на стеклах окуляров. Деревья были лишены листвы, неестественно перекручены, черная кора влажно поблескивала. Болота, словно изжогой, исходили ядовитыми испарениями.

Двигались шаг в шаг, короткой цепочкой, не опуская оружия. До логова, по словам деда Саши, оставалось не многим более десяти километров. Следовало спешить, время безнадежно утекало, приближалась темнота, и прапорщик торопил группу, отказавшись от привалов.

Иван шагал механически, словно заводная кукла, мысли крутились где-то далеко, перескакивали из коридоров гауптвахты, изуродованного Димкиного тела, к неведомой берлоге загадочной древней твари. Да и существует ли она? Не плод ли дикой смеси народных суеверий и расшалившегося воображения старого человека? Сколько ему лет, шестьдесят или больше?

Грянул выстрел. Вокруг отряда стремительно сгущались сумерки. Дед лежал животом в грязи, садил одиночными куда-то в темную лесную глубину. Ваня рефлекторно кинулся на землю, перебрасывая скобу режима огня. Это нехитрое движение и спасло его. Ефимыча, третьего члена отряда, что-то невидимое вздернуло в воздух. Неуклюжая зеленоватая фигура беспомощно перебирала в воздухе ногами, автомат повис на ремне. Руки человека потянулись к горлу, но остановились на полпути. Резина ОЗК пошла волнами, задрожала, словно озерная гладь под легким ветерком. Ваня выстрелил буквально наощупь, следуя росчеркам редких дедовских трассеров, просто положил пулю в те же самые кусты.

Сначала показалось, что в уши воткнули иголки. Только потом пришло понимание, что это визг, неслышно-высокий, пронзительный. Из кустов, в облаке оторванных сучков, вылетело что-то темное, неуловимо-стремительное. Неясная угловатая фигура одним прыжком преодолела чудовищное расстояние и рухнула на прапорщика. Два тела спутанным комком покатились по сырой земле, взметывая комья грязи. Невозможно было уследить за ними, ствол автомата бессильно подрагивал, а Ваня выжидал. Не имел он права на промах, ни малейшего.

После очередного кульбита, худощавая тварь оказалась наверху, вскинулась, отвела лапу для удара. Сейчас! Короткий полу-выдох, выстрел, быстрый росчерк трассирующей пули. Гадину словно нанизало на раскаленный шампур, отшвырнуло в сторону. Пауза не дольше секунды и вот уже костлявое тело, оттолкнувшись ото мха всеми четырьмя конечностями, взмыло вверх. Раздался треск гнилого дерева, на спину посыпались ветки. Тварь удирала в сторону своей берлоги.

Забросив автомат на плечо, Иван кинулся к деду. Старик уже сел, оперся спиной о скользкий древесный ствол и с шипением ощупывал грудь. Однако внуку подойти не дал, отправил его к Ефимычу, лежащему в густой грязи. Парень присел возле тела, коснулся руки, резина химзащиты подалась, словно внутри было что-то мягкое. Стягивать противогаз с чужого лица, да еще в защитных рукавицах, дело непростое. Вот только не пришлось этим заниматься. Стоило потянуть серую резину на себя, как намордник легко соскочил, и из него на мокрую траву тяжелыми темными сгустками закапало что-то влажное. Такая же каша потекла и из вмиг расползшегося костюма Ефимыча. Все тело третьего члена группы превратилось даже не в фарш, но во что-то больше напоминающее жидкую кашу. Иван отскочил, сдирая намордник, согнулся пополам. Но в себя парень пришел весьма быстро.

Дед успел наложить повязку прямо поверх костюма и теперь ковылял, опираясь о плечо внука. Старый прапорщик долго молчал, навалившись на плечо всем весом, но, наконец, заговорил:

— Ты, Ваня, запомни, ведьма, она глаза отводить умеет. Запутает тебя, так, что забудешь, зачем пришел. Так и с приятелем твоим произошло. — Мужчина споткнулся, глухо застонал, но скоро взял себя в руки. — Но есть верное средство. Она уксуса боится, да и любой кислоты. Так вот, возьмешь у меня в подсумке бутылек. Если что-то пойдет не так, брызгай по сторонам, не скупись. И когда она отступит, тогда бей, не медли. И еще, чтобы убить ведьму надо отрезать ей голову. Для этого рядом с подсумком у меня нож висит, возьмешь его. Все запомнил?

— Но мы же вдвоем…

— Дальше — ты один. Оставишь меня здесь. — Дед тяжело поднял руку, указал на относительно сухой участок. — Я тебе только мешать буду, отвлекать. Закончишь — вернешься. И не вздумай спорить! Станция — за следующим пригорком.

Усадив старика и забрав у него необходимое снаряжение, Ваня, не оглядываясь, зашагал вперед. Следовало поторапливаться.

Старый прапорщик дождался, пока фигура названного внука не скрылась за деревьями, и стянул с лица противогаз. Тело было словно ватным, непослушным. С трудом вытащив папиросу, дед Саша закурил. Откинулся затылком на влажную кору. Кожу головы защипало, но старик не обратил на это внимания. Последние минуты жизни следовало провести с удовольствием.

Лес изменился. Деревья выправились, обросли хвоей, потянулись ввысь, к пасмурному небу. Склоны невысоких холмов, поросли короткой травой. В какой-то момент Иван замер, прижав приклад к плечу, но вскоре понял свою ошибку. В кустах стояла искусно вырезанная из дерева фигурка невысокого человечка, с окладистой бородой, в забавном колпачке. Метрах в ста по обе стороны обнаружились еще две таких статуэтки. Непонятно откуда они тут взялись, но обращать на них внимание было некогда.

От станции связи остался ржавый короб и несколько поваленных антенных мачт, одна из которых до сих пор стояла, покачиваясь, обросшая лишайником. Слабый ветер уныло посвистывал в натянутых тросах. Крадучись, Иван обошел кунг, посветил внутрь, выдернув из сумрака покрытые пылью тумблеры и верньеры. Пусто и тихо. Из-за спины послышался всхлип.

Раздвинув ветви стволом автомата, парень выбрался на небольшую полянку. Не может этого быть. Окруженный соснами, в нескольких метрах от застывшего юноши стоял маленький одноэтажный домик самого затрапезного вида. Именно из него доносились тихие подвывания. Толкнув скрипучую дверь, Иван вошел внутрь. Одна тесная комната, старый покосившийся стул и девушка, плачущая, закрывающая лицо руками. Всхлипывания неожиданно стихли, незнакомка подняла заплаканное миловидное лицо и смущенно улыбнулась. Поднялась, пошатнувшись, оперлась о спинку, протянула руку. И в эту открытую дружелюбно ладонь, Иван плеснул уксус.

Запахло паленым. Картинка окружающего мира дернулась, сменилась рывком. Пропали крашеные стены, и дом вообще. Вокруг была именно берлога, с покосившимися стенами, грудой вонючего тряпья и разбросанными по полу костями. В двух метрах трясла опаленной лапой уродливая тварь: отдаленно похожая на женщину, неимоверно худая, с обвисшей грудью и торчащими из пасти игольчато острыми черными зубами.

От длинной очереди выпущенной в упор, тварь успела увернуться. Лишь несколько пуль попало в цель, чудовище заверещало и бросилось в атаку. Всем весом врезалось в грудь, вышибло парня на улицу, навалилось сверху. От неимоверной тяжести никак не удавалось вдохнуть. Костлявая лапа ударила по подбородку, срывая противогаз. Отравленный воздух хлынул в легкие, в горле запершило. Морда твари оказалась совсем близко, пасть широко распахнулась, зашевелились зубы, что-то темное потекло по ним, собираясь в крупные капли. Холодные пальцы сжали челюсти, разжимая их. Задыхаясь от отвращения, парень попытался вывернуться, но тварь держала крепко. Капли сорвались в короткий полет, упали в открытый рот, покатились по пищеводу.

Ненависть придала сил, и Ваня сумел-таки отшвырнуть ведьму. Гадина припала на четыре лапы, по черным губам прошелся длинный язык. Хромая на правую сторону, тварь снова кинулась в атаку, но в этот раз Иван был начеку, да и многочисленные раны, значительно подорвали силы противника. Парень отшатнулся в сторону, в упор, от бедра, выпуская очередь. Длинные когти полоснули по боку совершенно неожиданно. Тело словно подрубили, сложили пополам. Краем зрения Ваня видел, как рухнула ведьма на землю, попыталась встать, упершись лапами, но не удержалась и ткнулась мордой в грязь.

«Отрубить ведьме голову!» Иван тяжело зашагал к лежащей твари, отстегивая нож. Пальцы не слушались, и задуманное удалось совершить только с четвертой попытки. Иван рухнул на колени в грязь рядом с распростертым телом и принялся пилить. В глазах периодически темнело, внутри горел огонь. Через несколько минут юноша заставил себя подняться и медленно зашагал прочь, сжимая в кулаке короткие волосы ведьмы.

После третьего падения подняться он не смог. Перекатился на бок, пытаясь найти взглядом деда, но ничего не вышло. Только в нескольких метрах, на месте деревянной фигурки стоял один из пропавших детей. Посиневшая кожа, пустые глаза без зрачков, распухшее лицо. Мальчик был мертв и при этом вкопан по колени в землю. Голова ребенка дернулась, повернулась к Ивану, безжизненные глаза уставились прямо в упор, внимательно, хищно. Мертвые слышат ее. И слушают.

Бояться сил больше не было. Как и думать. Ведьма ли это была, или какой-то мутант, выгнанный из своего логова подступившими кислотными болотами. Может ли вообще существовать на свете такое? Ваня перекатился на спину и посмотрел в низкое небо. Луны не было.

Зима. Поселение спит. Пятый этаж кирпичного дома. За окном в каком-то замысловатом танце медленно опускаются снежинки. В лесу перекликаются изуродованные радиацией твари. В комнате тепло, даже жарко, поэтому Данька не заворачивается в одеяло, и никак не может уснуть, ворочается. На соседней кровати посапывает сестренка. Данил вздохнул. Старший брат Иван вместе с дедом Сашей пропал в окрестных лесах шесть месяцев назад и с тех пор о них ничего не слышно. Мальчик перевернулся на другой бок и закрыл глаза.

В оконное стекло что-то тихонько стукнуло. Потом еще раз. Данька подскочил, уставился на улицу, и с трудом сдержал крик. За двойным стеклом виделось такое знакомое, хоть и очень бледное и худое лицо. В поле зрения появилась кисть и поманила ребенка к себе. Мальчик подошел ближе, долго возился с щеколдами и, наконец, распахнул створку. В комнату ворвалась стужа, Ксюша зашевелилась, но не проснулась.

— Вань, ты?

— Я, Даня. За тобой пришел, — голос сухой, как осенние листья, но в то же время ласковый, зовущий. — Пойдем со мной.

— Куда? Там же зима. Подожди, оденусь. А что я там увижу? — Вопросы сыпались из мальчика один за другим.

— Можешь не одеваться, не замерзнешь. — Худая рука легла на подоконник. Показался обтянутый кожей костяк обнаженного торса. — Ты теперь никогда не замерзнешь. И видеть будешь многое.

Когда утром рано поседевшая женщина зашла в детскую, Данькина кровать была пуста.

Аплодисменты, обволакивающие своею волною все окружающее пространство, свет софитов и красная ковровая дорожка. Чествование героя, приветствие спасителя. То, что этот человек сделал для людей метро трудно описать словами. Много их, слов, тогда было сказано. «Вы — наш герой!», — кричали со всех сторон. А он просто шел в боевой экипировке, бронежилете, тяжелых сапогах, каске и защитной маске. И хоть нижняя часть его лица была скрыта, он улыбался так, что все чувствовали его улыбку. Это был он — тот самый легендарный сталкер Зубов.

«Товарищ Зубов! Вы совершили подвиг для всего народа метро! Как нам вас отблагодарить?», — спрашивали его. А он, тяжело вздохнув, ничего не отвечал и только улыбался.

«Сталкер Зубов! Сталкер Зубов!», — доносился детский голос, — «Можно я пожму вам руку?». Сталкер кивал и протягивал свою сильную большую руку, в которой утопала маленькая детская ладошка. Он был примером для подрастающего поколения. Все, кто хоть раз видел его вживую, становились в будущем сталкерами.

Да и не только дети и подростки. На той станции, где звучала фамилия Зубов и фраза «Он здесь», менялись все. Он был новым Богом, к которому люди обращались в самые тяжелые минуты, и за которого молились денно и нощно. И не забывали люди о нем даже тогда, когда было им хорошо, когда тягости и невзгоды не касались дома их.

Он не требовал оплаты, не просил он подаяний. Он все делал сам. И люди сами же несли ему еду, оружие, патроны, давали тепло и ночлег. Всяк отец и мать, с которыми общался Зубов, сватали ему своих дочерей, многие из которых были красивее ясного неба. На что сталкер улыбался своею таинственной улыбкою, гладил родителей по плечу и, поклонившись до земли, уходил.

Но все изменилось, когда он нашел для всех людей, прятавшихся под землей, путь назад. Путь на поверхность. Когда придумал он, как всем вернуться к нормальной жизни. И вот тогда люди забыли обо всем, и для них стал существовать только лишь один Зубов. Непобедимый, умнейший и красивейший сталкер.

И тогда же люди решили устроить для него праздник. И шел он по ковровой дорожке, и осыпали люди его лепестками роз, а он шагал по ним своею тяжелой поступью, и все так же улыбался, как все эти годы.

«Сынок», — вышла к нему бабушка, — «Спасибо тебе, родненький». Вложила старушка свою хиленькую ручку в его массивную и оставила в ней маленький-маленький пирожочек с крысиным мясом. «Скушай, сталкер, сама испекла, и все только благодаря тебе», — сказала бабушка и растворилась в толпе.

Зубов снял маску и откусил пирожок. Насколько был он вкусен, ни словами сказать, ни пером написать. И каждый раз, когда откусывал сталкер его, люди усиливали рукоплескания и, казалось, свет становился ярче. И розы все летели и ласкали Зубова своим бархатом.

«Речь! Речь! Речь!», — начала скандировать толпа. «Речь! Речь! Речь!».

Сталкер снял маску, набрал воздуха и…

Не смог ничего сказать.

«…аша-аша-ша…», — послышалось далекое эхо.

Вокруг сталкера все начало таять. Небо растворилось, уступив свою красоту уродливому тюбингу. Люди, стоявшие слева и справа, исчезли, будто бы их и не было, но голоса и удары ладоней звучали еще несколько мгновений. Красная ковровая дорожка расплавилась в свет, бросаемый на землю красной же аварийной лампою. Яркий свет софитов померк до одиноко колышущегося пламени свечи. Экипировка сталкера стала легкой и превратилась в изношенную и заплатанную одежду. Тяжелые сапоги перешли в картонные накладки для ступней, закрепленные бечевкой на подъеме.

Лепестки роз затвердели и сделались прозрачным битым стеклом.

«Саша! Сашенька! Пора спать! Возвращайся скорей! Пришел дядя Миша, он расскажет тебе твою любимую сказку про сталкера Зубова!», — то был голос мамы Саши, маленького мальчика, игравшего в туннеле.

«Ммм-мм-ммм», — промычал Саша в ответ. Мальчик не мог ничего сказать. Сашенька был немой.

Когда марево фантазии окончательно растворилось, он развернулся и побежал на станцию, от сказки, в которой он жил, приходя в этот туннель с лампой аварийного освещения, к сказке, благодаря которой он жил. К легенде о сталкере Зубове. О герое, носящем такую же фамилию, как и Саша. О герое, каким он сам мечтал стать.

И слышался отраженный от стенок туннеля хруст битого стекла, по которому бежали детские ножки, обернутые картоном.

Хрум-хрум, хрум-хрум.

— Мам, а расскажи сказку!

— Егорка, уже поздно, тебе надо спать.

— Ну, мам… Ты же знаешь, что после сказки я всегда лучше засыпаю. Расскажи какую-нибудь добрую сказку, чтобы мне приснились хорошие сны.

— Ах ты, маленький шантажист! — улыбнулась мама. — Ну хорошо, тогда слушай… Давным-давно все люди жили на земле, и то было чудесное время. Днем они купались в лучах солнца, небесного светила, а ночью, когда опускалась тьма, спали. Мир населяли люди добрые и люди злые. Злых было меньше, но коварством и хитростью они намного превосходили добрых. Самым жестоким и беспощадным в то время был колдун Брак. Ему очень не нравилось, что добрых людей больше, что они каждый день радуются чему-то. Так как Брак был очень злым, он хотел, чтобы страдали все до единого, чтобы не было на земле ни одного счастливого человека.

— Такой злой колдун? Ух я б его… Но ведь нашелся кто-то, кто убил колдуна, да?

— Не все так просто, мой маленький. Многим Брак не нравился, даже его соратникам, но никто не осмеливался пойти против него, так как он был под защитой своих темных чар. И даже Владмир, самый могущественный из светлых волшебников, которого Брак боялся больше всех, и тот не мог его остановить.

— Неужели совсем-совсем никто? — с грустью спросил Егорка и надул губы.

— К сожалению, да. И вот однажды, когда Брак был не в силах более выносить людскую радость, настолько она была ему противна, совершил он самое ужасное из своих деяний. Он взмахнул своей волшебной палочкой и на землю полетели сверкающие кометы. С собой они несли погибель всему живому. Выжила лишь малая горстка людей, которые укрылись под землей. Остальным был уготован печальный конец.

— Какой же злодей этот Брак! — в сердцах выпалил Егорка. — А что же стало с ним? Он тоже погиб?

— Этого никто не знает. Возможно, смог спастись в своей крепости, ведь он хотел погубить всех людей, но самому ему умирать совсем не хотелось.

— Как бы мне хотелось, чтобы он умер! Но, мам, почему же мы до сих пор живем под землей?

— Потому что кометы, которые сотворил Брак, были не простые. Они не просто уничтожили все живое, но и сделали так, чтобы жизнь на поверхности была невозможна еще долгие-долгие годы. Воздух наверху пропитан невидимым… м-м… туманом, вдохнув который можно умереть. Но это была предыстория, а сама сказка впереди. Готов слушать?

— Конечно, мам! — Егорка поудобнее устроился на матрасе, потеплее укутался одеялом и продолжил внимательно слушать.

— Итак… Несмотря на то, что кометы Брака и огонь, который они с собой принесли, погубили почти всех живущих на земле существ, некоторые все же смогли выжить. Однако под воздействием невидимого тумана они изменились и превратились в страшных чудовищ — мутантов. Выходить на поверхность стало вдвойне опасно.

— А зачем выходить на поверхность?

— Людям, живущим под землей, приходилось несладко. Их жизнь в мгновенье ока изменилась, и они оказались не приспособлены к этому. Главная проблема для них заключалась в добыче пропитания. Наверху у них было все, а внизу — практически ничего. Многие верили, что на поверхности еще сохранились хоть что-то из пропитания и был организован отряд смельчаков — рыцарей, которым было поручено исследовать землю. Разумеется, их тщательно подготовили. Умельцы сделали для них специальные шлемы, в которых рыцарям был не страшен туман, а также доспехи и оружие, так как никто не знал, с чем им придется столкнуться наверху.

— И что, что же их ждало там? — не терпелось поскорее узнать Егорке.

— Люди оказались правы. На поверхности рыцари действительно нашли уцелевшие съестные припасы в подвале одного из зданий.

— Здания — это такие гигантские коробки из кирпича и бетона, в которых раньше жили люди?

— Да, правильно.

— Ты мне рассказывала, я помню, — улыбнулся Егорка.

— Молодец, — мама потрепала сына по щеке и продолжила. — Таким образом, рыцари поняли, что они смогут найти на поверхности уйму полезного и необходимого, ведь зданий там было безумно много. В новом пристанище людей, которое называется метро, людям было нужно не только пропитание, но и инструменты, различные материалы, из которых можно было что-то делать, книги… Именно этим и стали заниматься рыцари — добывали для своего народа все необходимое. Поначалу все шло гладко. Утром они выходили на поверхность, а к вечеру возвращались с добычей. Но очень скоро чудовища, порожденные туманом, дали о себе знать. Кровожадные мутанты стали нападать на рыцарей. Люди были сильнее, но чудовища брали числом. Не все рыцари выходили из таких схваток живыми. После этого вылазки на поверхность стали намного опаснее. Но рыцари не боялись трудностей и остались преданными своему делу, так как понимали, что без них людям придется худо.

— Какие же они смелы-е-е-е! — восхищенно протянул Егорка. — Хотел бы я быть таким же отважным, как рыцари!

Мама горестно усмехнулась, но к ее счастью сын этого не заметил.

— Что же было дальше, мам? Это ведь не вся история?

— Нет, слушай дальше. Так проходил год за годом. В ожесточенных схватках с мутантами, которых не всегда удавалось избежать, рыцари гибли, но на их место приходили другие храбрецы. Однако вскоре пришла новая беда. На поверхности появился огромный летающий ящер — самый большой из мутантов, когда-либо виданных рыцарями. Стоило ящеру увидеть свою жертву, ей было уже не спастись. Он молниеносно подлетал к ней, хватал когтями, подбрасывал в воздух, и она падала прямо к нему в пасть. Один из чудом уцелевших рыцарей рассказал остальным об этом монстре и после этого боевой дух рыцарей упал. Они больше не хотели выходить на поверхность, так как теперь это означало верную смерть. И никто не мог их осудить за трусость — все понимали, что мертвец пользы не принесет. Это конец, подумали тогда многие. Но спасение пришло, откуда не ждали.

— Откуда же? — спросил Егорка с нескрываемым интересом.

— Сын короля, юный принц, вызвался сразиться с летающим монстром. Он вырос в метро и никогда не был на поверхности, хотя и очень хотел совершать вылазки вместе с рыцарями. Отец не разрешал, боялся за жизнь своего единственного наследника. Тем не менее, принц обладал всеми качествами, присущими рыцарям: был сильным, ловким и отважным. Король и в этот раз не хотел его отпускать, но рассудил, что смерть и так в скором времени постигнет сына, если рыцари не возобновят свою работу, и благословил его. На следующий день, облачившись в шлем и доспехи, принц вышел на поверхность. Его глазам открылась мрачная картина, но долго наблюдать ее не получилось, так как объявился ящер. Заметив человека, он с диким рыком бросился к нему. Принц, однако, ловким прыжком смог увернуться от лап хищника и даже успел зацепиться за его хвост. Несомый ящером, королевич взмыл вверх. Мутант пытался сбросить с себя нежданную ношу, но принц держался очень крепко. Долго они летали так. Принц надеялся, что чудище скоро измотается и тогда он сможет нанести решающий удар, да только недооценил своего соперника. У мутанта было еще много сил, а вот королевич уже начал уставать. Тогда принц подгадал момент, и когда ящер снова взмахнул хвостом, он, сам того не ожидая, закинул свою жертву себе на спину.

— Ух ты! Ловко!

— Не то слово! Чтобы не упасть, принц одной рукой обхватил горло твари, а второй достал висящий на поясе клинок. Все силы, что остались у него, он вложил в один-единственный удар. Но его оказалось достаточно, чтобы убить ящера. Вместе они камнем рухнули на землю. Принцу повезло и на сей раз — при падении он всего лишь расшиб колено и немного ударился головой. Когда он вернулся в метро, его встречали как героя и в честь этой знаменательной победы закатили великий пир. Конец.

— Классно, мам! Какой же этот принц молодец! Хочу быть как он, когда вырасту.

— Будешь, сынок, непременно будешь. А сейчас спать! И никаких отговорок!

Поцеловав сына в лоб и поделав ему спокойной ночи, Маргарита Васильевна задула свечку и вышла из палатки.

— Хорошая сказка!

От неожиданности женщина вздрогнула и обернулась. На табуреточке рядом с палаткой сидел ее муж и ухмылялся.

— Игорь, тьфу ты, черт старый, опять напугал. Подслушивал, что ли?

— Все от начала до конца. Какая же ты у меня мастерица. Так все обставила красиво. Рыцари, колдуны, принц… Я б до такого никогда не додумался.

— Недаром я все-таки десять лет учительницей русского языка и литературы проработала. Правда, пришлось приукрасить в некоторых местах. Особенно в конце… — последние слова Маргариты Васильевны потонули в плаче.

— Ну-ну… Тише-тише… — Игорь Станиславович подошел к жене и обнял ее.

— Бедный мой сыночек! — Маргарита Васильевна была безутешна.

— Не думай о плохом. Думай лучше о том, что Егор сделал для всех нас.

— Про это уже давно забыли, Игорь. Для всех Егор теперь взрослый ребенок. Ненормальный. — Женщина снова разрыдалась. — Я все время думаю, что было бы, если бы он не упал тогда с птерозавра и не ударился головой…

— Что случилось, то случилось. Зато он вместе с нами, живой. И для нас он герой. И пока хоть кто-то помнит об этом, героем и останется. Если бы не Егор…

— Да, да, ты прав. Это главное. Что-то я расклеилась…

— И покуда я начальник станции, никто не посмеет назвать его ненормальным, слышишь, никто! — Игорь Станиславович сделал паузу и, усмехнувшись, сказал: — А все-таки наш Егор счастливчик. Услышать на ночь сказку про самого себя… не каждый может этим похвастаться.

«Тьму разгонять — весь твой удел! —

 Над Свечкой Примус издевался. —

 Кому твой свет невзрачный сдался?!

 Вот я бы, если захотел,

     Мог озарить полстанции! Да что там,

     Всю полностью, а может даже две!!

     Хоть я не так давно на службе у народа,

     Зато на мне умеет каждый человек

Сварить похлёбку, разогреть консервы.

Смирись, подруга, лучше я во всём.

Размерами сравни — и в этом Примус первый!»

Свеча в ответ качала фитилём:

    «Хоть я невелика, зато не так спесива,

     Чураюсь прихотей издревле на Руси,

     И засвечу, лишь было бы огниво,

     Мне ни к чему бензин и керосин!»

                 ***

Кто ладен да пригож, да сам об этом знает —

     Не хвалится, его и так похвалят.

Никто не помнил, как плесень появилась в доме. Случилось это очень давно, день выветрился у всех из головы. Один лишь старик по прозвищу Дровосек знал об этом, но помалкивал. Помнили лишь, как проснулись наутро, сладко потянулись в своих кроватях, спустили босые ноги на прохладный пол, покрытый выщербленной плиткой и учуяли, что изменилось что-то. Плесень за ночь заняла подвал. Кеша еще тогда пытался сделать хоть что-то: громко топал, хлопал в ладоши, кричал «у-у-у», силясь прогнать нерадивую, да без толку. Ну и полез он сдуру в подвал, больше мы его не видели.

Вот тогда и встал вопрос, заколосился словно рожь в поле, затрепыхался как муха в паутине. Как избавиться от плесени? Ничего лучше не придумали, как натаскать земли со двора и засыпать пол ровным слоем, толщиной с ладонь. Упахались мы тогда, дом-то у нас большой, просторный, непросто весь пол землей укутать. Но справились — к ночи землица шуршала под ногами. Радовались мы, хоть и устали очень, победили напасть, умнее ее оказались.

Помню, гуляли, почти всю ночь кутили, пили дрянь из длинных трубочек. Ну, тех самых, которых много можно сыскать у нас в комнатах. Свисают они с потолка, сплетаются на столах. Когда скучно нам, невмоготу совсем — дуем мы в эти трубочки, слюни пускаем и смотрим, как передвигаются они по прозрачным трубочкам. Славно, значит, повеселились тогда, как редко себе позволяем, все же время неспокойное.

А на следующее утро, только проснувшись, поняли, что плесень-то мы победили, но в доме поселилась грязь. Тут уж выбирай, плесень или грязь. Ну, большинство и решило, что уж лучше, как сейчас. Пусть грязно, но почти безопасно. Только Удод что-то прошамкал, вспухли пузыри в углах грубо очерченных губ, но его никогда никто не понимал. Как-то не хотелось проснуться посреди ночи, когда луна сквозь окно заглядывает тебе в душу, и почувствовать, что плесень уже в тебе, закралась в каждую живую складочку, шебуршит, хозяйничает. Жаль только, не стало по утрам удовольствия от холодного пола. Раньше ведь как — встанешь спозаранку, ноги спустишь и наслаждаешься, немеют от холода ступни, а ты знай себе улыбаешься и кайфуешь. А теперь, после того дня, как грязь атаковала нас, злые мы очень долго бродили, мало разговаривали друг с другом, огрызались. А виновата, как ни крути, во всем плесень. Вовремя мы опомнились, а то не избежать бы беды.

Тем временем, разболотилось снаружи, дело к лету шло. Лето — суетная пора. Прыгаешь с кочки на кочку по местным топям, что простираются практически от дверей нашего дома, пугаешь зайцев местных, те бросаются в стороны из-под ног и норовят каждый раз укусить тебя за ляжку, а иной раз вспорхнут и смотрят на тебя, осуждают, что нарушил их покой, согнал с насиженного сырого местечка. Но нам их гнезда ни к чему, птенцы их невкусные, а у взрослых тварей мясцо жесткое, как резина от покрышек старенькой «Волги», которая на заднем дворе у нас обитает. Долго я на нее заглядывался, больно нравилась она мне, а пуще всего — покрышки, глаз не свести. Ну и куснул я их пару раз, а ей хоть бы хны, как стояла, так и стоит. Моргают в лучах солнца глазки. Ну, отвлекся я.

Так вот. Лето. Жара. Порхают зайцы, а мы бредем в лесок — запасы на зиму надо делать. Это лето урожайное, как никогда. Грибочки пни усыпали, хоть двумя руками загребай, да в подсумок. Голодать уж точно не будем. Солнце насушит разложенные на крыше грибы, сделает за нас почти всю работу, а мы и рады — всю зимушку потреблять будем. Ягоды тоже сушим, листочки всякие — полон лесок богатств, только не ленись, собирай себе спокойно.

Летом и кукловоды приходят. И чего им неймется у себя, в подземельях? Ходят вокруг, вынюхивают, выискивают что-то. Уже и на людей перестали быть похожими — не глаза, а лупы здоровые, неживые, как стекляшки. Морды хоботком заканчиваются. Наверное, они плесени объелись. А главное, все как один друг на друга похожи, не отличишь. Как китайцы раньше. А может, это и есть китайцы — то, что от них осталось. Мы все время ожидаем подвоха от кукловодов, неспроста они тут бродят в окрестностях, замышляют что-то.

Но и мы не дремлем. Один раз подобрались кукловоды слишком близко, так мы такого тумана напустили, скрыл он нас, спрятал так, что и не поймешь, что там за вихрящейся клубами стеной. А они и не решились заглянуть, постояли, потыкались тупыми мордами, помахали руками и разошлись. Хитрые. Только притворяются глупыми, а сами замышляют что-то — у меня нюх на это, меня не проведешь.

По вечерам, усталые, собираемся в самой большой комнате, болтаем, спорим, дурачимся, вспоминаем былое. Жмых, как всегда, стоит на своем, его никогда не переспоришь, и не переубедишь. У него на все готов ответ: «Я банан». И все твои доводы разбиваются, как о каменную стену. Поднаторел он в спорах, и всегда выходит победителем. «Я банан», и ты чувствуешь, как то, что ты только что сказал, покрывается мелкой сеткой трещинок, осыпается на земляной пол, а земля смягчает звон. То ли дело было, когда звенело об напольную плитку. Спасибо плесени. Чуть ли не самого дорогого лишила.

Мы собираемся так каждый день, с момента Большого Трындеца, как любит выражаться наш Дровосек. Он, как я уже говорил, единственный, кто следит за временем. Придумал себе какую-то сложную систему с таблицами и графиками и отмечает что-то там. Он говорит, страшно подумать, что на дворе уже две тыщи тридцать третий, но мы лишь посмеиваемся над ним. Он у нас немного того. Когда мы хихикаем над его словами, он обзывает нас:

— Недалекие, — говорит он, — неужто ничего не понимаете? Большой Трындец наступил, а нам посчастливилось выжить. Слава Богу, за городом наша больничка.

Не, ну не идиот ли он? Он единственный такой из нас, остальные — нормальные.

Дровосек практически ничего не рассказывал нам о своей прошлой жизни. Просто однажды пришел он из леса к нам, а мы тут уже были, с самого начала. Пришел он и стал с нами жить. Мы-то гостеприимные, если к нам без камня за пазухой. А он мужик с виду порядочный, ну и что, что чудак. За это грех дразнить. Живет с нами, дело свое делает наравне с другими, мы не жалуемся.

А почему Дровосек? Так с топориком пришел, что же ему еще в лесу было делать? Работа-то механическая, знай себе, маши топором, да отскакивай в сторону вовремя от падающих деревцев. Но, видать, один раз он все же не успел отпрыгнуть — оттого и соображает дольше остальных. Так поговорка и родилась у нас: «Если ты не Дровосек, все поймешь за десять сек».

Поначалу рассказывал он много, байки травил, глаголил. Сидит на подоконнике, руками размахивает и вещает:

— Избушка там стоит, среди дубов гигантских. Надежно ветками и высокой травой от любопытных глаз укрыта. Так тесно обступили ее деревья, что в двух шагах мимо пройдешь и вряд ли заметишь. Только если знаешь наверняка, ищешь ее — сможешь отыскать. Но постараться сильно надо. И без слов волшебных туда лучше не соваться. А слова такие: «Избушка, избушка, не прячься, покажись, мне врата открой». Ежели с намерениями недобрыми пожаловал, или попусту пришел, просто на чудо взглянуть, то прибежит тяни-толкай, и тогда худо придется. Такого зверя стоит опасаться. Придется тогда с ним дело иметь, попробуй-ка объясни ему, зачем пожаловал. Слушает он тебя, кивает по очереди то одной головой, то другой, а сам себе на уме, может и наподдать копытцем, а может руку или ногу изжевать всю в наказание.

— Видите? — Дровосек показал отметину на груди. — Это он мне копытом, падла, саданул. На всю жизнь след остался. Я думал, он мне грудную клетку проломит тогда.

Помолчал немного, собираясь с мыслями, и добавил:

— Убежать от него сложно, как и врасплох застать. Одна голова отвернулась, а другая в этот момент смотрит за тобой, следит. И не бывает так, чтобы обе головы в одну сторону смотрели.

Конечно, не отнеслись мы всерьез к его словам тогда. Не дети мы малые, чтобы в такие сказочки верить. А я вообще предпочитаю верить только в то, что вижу.

— Пожалуй, это была самая идиотская из всех моих затей. И чего мне дома не сиделось? До этого жил же как-то без подобной ереси, и ничего, а сейчас-то чего дернулся. Ну, подумаешь, клад там, видите ли, невиданный, патронов море и барахла разного. Мне-то чего? Я и так живу, можно сказать, не бедно, не жалуюсь, по крайней мере. И на себя хватает, и на Оленьку, и с друзьями погулять. Так что я здесь, скажите на милость, делаю?

Вот спрашиваю я тебя, занавесочка в цветочек, спрашиваю, а ведь ответ-то мне известен. Осточертело все, хуже горькой редьки! И станция родная с ее распорядками, и Оленька-ласточка с ее заскоками, и друзья-товарищи с их пьянками. Ну что за жизнь? Утро — завтрак впопыхах, потом смена в оранжереях или свиноферме. Обед, получасовой отдых и опять за работу. Вечером или с пацанами посидеть, или с девочкой моей ненаглядной, будь она не ладна, истеричка. Выходные — на Ганзу гулять. Благо встретился мне как-то на заставе Петька-перепелка. Друг детства, вместе когда-то беспризорничали. Хотя какой он теперь Петька? Петр Иванович Перепелкин, офицер доблестных ганзейских войск. Вон, как жизнь повернулась. Он устроился вкуснее некуда, а я так и продолжил по периферийным станциям скитаться. Да чего уж тут говорить, пропуск на кольцо, в лучший мир практически, он мне выправил, за то и спасибо. Есть хоть где зазнобушку свою гулять, а то так бы точно съела. Пусть-пусть перед подругами обновками хвастается, главное, что меня не пилила.

Ночь. Вот ночь — другое дело. Не лезет никто с расспросами и капризами, не нужно бежать никуда. Лампу маленькую настольную сладил себе, хватило примитивных знаний в электрике, красота! Сядешь на стул в уголочке, книжку в руки и полетели. Раньше-то по большей части сказки детские читал, про принцесс и бабок Ежек. Зеленый был, глупый, волшебства хотелось. А какое теперь-то волшебство, не верит в него никто, наверно. Да и тяжело верить, когда тебя окружает такое. Не живут принцессы в свинарниках, по колено в навозе. Им банально в своих пышных платьях и хрустальных туфельках там неудобно. Баба Яга — другое, конечно, дело. Одну знаю. В столовой у нас работает поварихой. В простонародье Марьиванна. Ууу, злыдня, порой такое накашеварит, взглянуть страшно. И черт ее знает, что она там наварила, толи кашу с грибочками, толи отворотное зелье с мухоморами. И еще фразочка эта ее: «Чую, русским духом пахнет!». Ну проблемы у кого-то с желудком, зачем так акцентировать?

А, черт с ними, со сказками. Проехали, как говорится. Теперь вот на более серьезную литературу перешел. С месяц назад выбил у торгаша толстенную книгу. Патронов, гад, запросил немерено, но ничего, сторговались. И имя у автора такое, не нашенское, новомодное. Как его там… Арту, нет. Чарли… нет. Артур Кларк! О, как. Город и звезды… Запал мне в душу это опус. И ведь как про нас писано, про метрошников… Вот только никто нас искусственно размножать не будет. Да и за пределы метро, как тараканы шныряем. Все на свои филей приключения ищем. И вот я, вдруг, в ту же степь. Но кто ж знал…

Мой доверительный разговор с занавеской прервал непривычный для тишины перегонов грохот. Короткого взгляда через плечо хватило, чтобы обнаружит эпицентр шума, вздохнуть, покачать головой и повернуться обратно к окну. Подельник мой, Митяй по прозвищу «Шнырь» (гаденький такой позывной, я вам скажу, но что поделаешь), уронил ветхую тумбу. Чем он ее задел, история умалчивает, но эффект грандиозный: древний предмет деревянной мебели, страдальчески скрипнув, разлетелся едва ли не в щепки. Неизвестным образом уцелевшая дверца, на инерции грациозно проскользила по выцветшему ковру и ткнулась в ножку стоящего у окна столика. Пришлось придержать столешницу и вернуть опору в вертикальное положение.

— Отморок, ты мне еще на поверхности так пошуми, ноги-руки вырву и местами поменяю. Может, половчее станешь, — угрюмую реплику басовитого голоса сопроводил звонкий шлепок и тихое шипение.

Эх, Митя, Митя. Разбудил-таки Кабана. Вот сиди теперь и три покрасневшее ухо. И ведь за дело получил. Как и всегда, в общем. Не любит метро лишнего шума. Чревато. Хоть перегон этот и считается спокойным, да все же не стоит лишний раз гневить Хозяина Путей. Ой, чур меня. Накличу еще.

Попутчики-подельники достались мне весьма колоритные. Шнырь — тощий, верткий задохлик. Ни телосложение, а теловычитание, как говорил дед, приютивший меня в детстве. Ростом он не вышел, метр в прыжке с кепкой. Жиденькие волосы мышиного цвета, висящие немытыми паклями. Мелкие глазки, острый длинный нос. Тонкие пальцы хилых рук никогда не находят в покое. Взгляд всегда пристыженный, прислуживающий. Самая типичная внешность для щепоча. Хотя есть у него одна черта, заставляющая все же беречь от него спину. Из-за особенностей мускулатуры (а именно из-за ее полного отсутствия), с огнестрелом парень не слишком дружит. Мне даже про случай рассказывали, как это чудо из макарова выстрелить пыталось. Итог упражнения: пуля улетела в потолок, у Митяя вывих кисти и колоритнейший синяк под правым глазом. Но смешно наблюдателям было ровно до момента, как в психе пацан буквально жестом фокусника выудил из под замызганных обносок ремень с метательными ножами. И положил их все ровно в центр мишени. Тут-то шуточки и закончились…

С Кабаном дело другое. Огромный шкаф два на два с антресолью. Короткий ежик смолянисто-черных волос, шея красная бычья, черты лица, к слову, не слишком обремененные мыслью, соответствующие. Поведение тоже. Из отличительных черт — непропорционально большие клыки на нижней челюсти. В сочетании с жестким квадратным, чуть выдающимся вперед подбородком эффект они производят просто аховый. Впечатление, будто перед тобой то ли тролль, как у Толкиена в «Хоббите» (жаль не удалось полностью книжку прочитать, постовые, идиоты, половину на розжиг костра пустили… Непонятно, им видите ли. Ценители, чтоб их), то ли неандерталец. Дубины только не хватает, огромной такой, килограмм на десять. Хотя ее с полным осознанием своей значимости заменяют кулаки. С мою голову, наверное.

При всей внешней бестолковости, едва ли не даунизму, Кабан, а в простонародье Олег Игнатьевич, — человек вполне себе сознательный. С головой. Он только на вид — дурак-дураком — а как говорить начнет, так сразу понимаешь, обманулся. Собственно, он то в этой паре «тощий и толстый» всем заправляет. Хоть и дает иногда тумаков Митяю, но за определенные его качества (пока мне не известные) уважает.

Так или иначе, со стороны эта парочка виду далеко не интеллигентного, я бы даже сказал криминального. И что меня дернуло с ними пойти? Рассказывали красиво, наверно. Уговорили, уломали. Да черт знает, как наваждение какое-то нашло. Просто бросил все, даже Оленьке ничего не сказал, собрался и ушел. Вот теперь сижу, пялюсь в занавеску и думаю, на кой я им сдался-то? Я не военный, не стратег, какими-либо важными знаниями местности не обременен. Да, не дохляк, за себя постоять смогу, да, знаю с какой стороны за калаш взяться, но все же. Таких половина мужского населения метро! Другие здесь не выживают… Не знаю… НЕ-ЗНА-Ю…

— Мужики, а вы хоть знаете, в каком мы месте значимом на ночевку-то остались? — пробубнил со своего места Кабан. Вот не спится ему от чего-то. Не только же в Митяе дело. Тот уже давно сопит в обе дырочки.

— А что в нем есть что-то особенное? Кроме того, что это всамделишный дом под землей? — отозвался я, оторвавшись наконец от окна и приняв удобную полулежачую позу, уперевшись локтем в пол. Хочется человеку выговориться, пускай вещает. А то еще настроение испортится. Олег в гневе — не самое лицеприятное зрелище, с его-то габаритами.

— А то! — губы мужчины растянулись в довольной улыбке, явив миру клыки-переростки.

Брр зрелище. Как динозавр улыбается, ей богу.

— Давно, еще до Войны о нем легенды ходили. Мне братан метростроевец рассказывал. А ему дед, вроде бы…Не суть важно. В общем, когда тоннель этот только капали, наткнулись на постройку. Покатая крыша, деревянные стены — самый обычный деревенский дом. Стекла в окошках целы, а внутри, как будто время застыло. Даже пыли не было. Занавески эти самые на окнах, ковры везде, мебель антикварная, светильники… вот почти как сейчас видите, так оно и было. Его не демонтировали только потому, что когда один из мужиков внутрь зашел, сказал, что это место будто храм, святое. Что внутри тепло и спокойно, хотя они и под землей. И еще ощущение, что этот дом до сих пор ждет, со светлой памятью ждет момента, когда в него вернется его хозяйка. Почему именно баба, мужик объяснить не смог. Только выдал: «Дом сказал». Да и не мешала постройка рельсы прокладывать. Так и оставили. У метростроевцев даже традиция была, когда на обход выходили, зайти сюда и что-нибудь оставить. Цветочков там, или цацку какую. Считалось, что не вернувшаяся Хозяйка в благодарность за тобой ходит, беды отводит и удачу приманивает. Так-то, — Кабан ненадолго замолчал, а потом недовольно добавил: — А этот, дурака кусок, тумбу сломал. Чего б оставить, что Хозяйку задобрить…

Вот тебе и быдло, как говорится. Хозяйку чем задобрить, тю… Мои вот мысли занимал совершенно другой вопрос, более низменный. В этой хибарке и вправду много чего осталось. Некоторые вещи вполне еще служить могли. Но до сих пор никто их не тронул. Все на своих местах, разве что пыли тут теперь стало гораздо больше. Нанесли на сапогах странники. И вправду тихо так, умиротворяюще…

Как уснул, я, конечно же, не заметил. Но пробуждение добавило, пожалуй, пару тройку седых волосков в мою рыжую шевелюру. Сами посудите, открываю я глаза от странного шума, сильно напоминающее хныканье. И вижу в мутном стекле окна женский силуэт. Незнакомка стояла у двери дома с той стороны и тянула к ней руку, будто не в силах дотронуться. Щипок в чувство не привел и наваждение не рассеялось. До крови прокушенная губа тоже. Не считаю себя трусом, но общая картина была довольно жуткой. И тем не мене, вместо того, чтобы разбудить товарищей, я встал, подошел к двери и распахнул ее. Возможно, мной двигало любопытство, или нетерпимость к женским слезам. Факт остается фактом: я как последний дурак распахнул дверь, только потом подумав, что метро не прощает беспечности. И множество жутковатых историй беспрестанно рассказываемых стариками у костров — лишнее тому подтверждение.

К моей радости девушка, а за дверью стояла именно девушка, бросаться на меня явно не собиралась. Слабо верилось, что это хрупкое существо вообще в состоянии обидеть что-то страшнее комара. Стройную невысокую фигурку окутывала тонкая ткань легкого цветастого платьица, столь неестественно смотрящегося на фоне сырых стен туннеля. Тоненькие покатые плечи обнимал прозрачный платок из белоснежной шерсти. Кажется, подобные называли раньше «паутинками». Длинные каштановые волосы некрепко связанной косой обхватывали шею, и, прикрывая правую ключицу, спадали почти до коленок. На вид ей было лет шестнадцать-восемнадцать, и, хотя чуть покрасневшие от слез серые глаза немного портили впечатление, она была не просто прекрасна. Она была слишком божественно красива, чтобы быть живой.

Впрочем, живой-то она однозначно не была. Крохотные ступни ее зависли сантиметрах в двадцати над полом, а кожа лица, шеи, рук была до прозрачности бледной. Увидев, что дверь перед ней распахнулась, это неземное создание уставилось на меня немигающими глазами. Признаться, я так же стоял истуканчиком на пороге, обалдев от собственной смелости. Но, через пару мгновений осознав, что веду себя не как джентльмен, я отодвинулся от прохода и галантным жестом (если таковым можно обозвать судорожный мах дрожащей рукой) пригласил ее войти. Уж не знаю, какое поведение должно быть у всех приличных призраков, к сожалению ранее не было опыта в общении, но эта милая девушка пробралась мимо меня как-то боком, ежесекундно одаривая обеспокоенным взглядом.

Однако, как только она оказалась в доме и дверь за ее спиной закрылась (не без моей помощи, естественно… и как только попутчики мои от такого грохота не проснулись?), все посторонние эмоции схлынули с лица девушки, уступив место радости, облегчению и… затаенной светлой грусти, что ли. Взгляд широко распахнутых глаз, обрамленных невесомыми, как ветер, ресницами, опустился на руины, оставшиеся от антикварной тумбочки. Привидение коротко вздохнуло, коснулось ступнями пола, присело на коленки и ласково провело пальчиками по щепкам. А потом подняла на меня непонимающий, с легким укором, взор.

— Эм… ну, как бы так… — замямлил я, краснея до ушей как нашкодивший мальчишка. — Так получилось… Случайно получилось, вы не подумайте… Это Шнырь, то есть Митюшка, то есть Митяй, он вон там спит. Задел и она как-то… вот.

На мгновение мне показалось, что она сейчас опять заплачет. Ой, ну вот любят бабы сырость разводить, ну что за…

— Простите, — тем не менее едва слышно проговорил я. — Я… Сейчас!

Порывшись в карманах (фактически достав из широких штанин, так сказать!), выудил на свет крохотную коробочку темно синего бархата. Эх, хотел же Оленьке подарить, предложение, по старообрядному сделать. Столько местного сталкера пришлось упрашивать до ювелирки идти. Хотя… Эта побрякушка у меня уже пару месяцев. До сих пор не отдал, да и не отдам уже наверно…

Я вернулся из смены на дальней заставе чуть раньше, чем обычно. В туннеле, ведущему к соседям, был какой-то шум, и старшой решил вызвать вояк из быстрого реагирования на усиление. Мне, как «салаге» в искусстве ведения войны, дали добро на отход домой. Откровенно говоря, было у меня подозрение, что я старшому просто надоел, и он решил скоротать дежурство с друганами. Так или иначе, но на пороге своего гнездышка я оказался несколько нежданно. Доказательством этого утверждения послужила веселая возня, доносившаяся изнутри. Как-то слишком ритмично поскрипывал, судя по звуку, мой старенький стул, слышалось чье-то тяжелое дыхание и прерывистые женские хохотки. Я потоптался на пороге, соображая, не ошибся ли квартирой, то есть палаткой. К несчастью, мое жилище стояло на самом краю платформы, чуть вдали от основного «жилого комплекса» (ну что поделаешь, люблю уединение), потому промахнуться было проблематично. Придя к такому неутешительному выводу, я все же решился и тихонечко отодвинул самый краешек брезента, одним глазом заглянув внутрь. Моему обалдевшему взору предстала картина «красоты неописуемой»: прямо напротив двери полубоком на коленях стояла обнаженная волосатая фигура нашего начальника станции, совершая поступательные движение, а перед ним, возложив шикарную грудь на сиденье моего многострадального стула в колено-локтевой расположилась Оленька. Странно, но в этот момент больше всего меня волновал именно тот предмет мебели, что натужно скрипел под ее пышным «достоинством». Я отпустил брезент и также тихо и незаметно ушел обратно к посту, сжимая в кармане бархатную коробочку…

На утро… Впрочем это я помню слабо. Вроде бы мою слабо трепыхающуюся тушку к палатке притащили солдатики. Оля громко кричала…

В наших отношениях толком ничего не изменилось. Вела она себя, как обычно, из чего я сделал вывод, что подобное «общение» с Анатолием Васюрьковым случилось не в первый раз и, возможно, длится уже довольно давно… Уйти, не хватило… Сил ли, смелости ли, гордости ли, черт его знает. Но коробочку я ей так и не подарил.

— Вот, — я протянул привидению «подношение» запоздало подумав, что она вряд ли сможет взять его. Призраки же бесплотны, правильно?

К моему удивлению, девушке удался не только маневр «принятия подношения», но и более сложный уровень — его открытие. Золотое кольцо с бирюзой тускло блеснуло желтым боком, зародив восхищенные искорки в глазах Хозяйки. Она вновь подняла на меня глаза, из которых пропали тени зарождающихся слез (и слава богу, успокаивать психующих призраков я не обучен!).

— Еще раз извините за тумбу…

— Ничто не вечно… — вдруг отозвалась барышня грудным нежным голосом.

Глаза мои начали вылазить из орбит. Кто ж знал, что она еще и разговаривать умеет.

Быстрым движением, девушка надела кольцо на палец и звонко засмеялась, закружившись на месте. Цветастая юбка едва ли не крыльями вспорхнула, обнажив коленки. Остановившись так же резко, призрак подошла ко мне вплотную и легонько толкнула меня указательным пальцем в лоб. Странно, но кожа ее не была холодной…

Последнее, что запомнил — шепот: — Это моя тебе благодарность…

И…

И я проснулся от неслабого пинка под дых.

— Эй, Шмель, поднимай уже зад с лежанки. Солнце высоко и негры пашут! — Кабан грубо заржал над собственной шуткой и потопал к своим вещам. Ему вторил повизгивающий смех Шныря.

— А где Хозяйка? — невпопад поинтересовался я.

— Какая Хозяйка? — удивился Митяй, с кряхтением взваливая на плечи вещмешок. Отчего страдальческое выражение лица интересно? Тара-то у него еще почти пустая…

— Как это, какая. Призрак этого дома. Я ночью ее впустил… — все-таки мне уперто казалось, что что-то не так.

— О, брат. Тебя вчера точно дверцей от тумбы в черепушку не задело? А то приходы-то смотрю не детские, — вновь противно заржав, Кабан распахнул дверь домика. — На выход! Топать не то чтобы слишком далеко, но попотеть придется.

Попотеть не просто пришлось. Пришлось скинуть пару килограммов. Уж не знаю, чья это была извращенная фантазия, но до точки выхода из подземелий метро мы добирались по запутанной сети коммуникационных тоннелей. Точнее по их жалким подобиям, непередаваемо напоминающим крысиные ходы. Уютно себя чувствовал только Митяй, мы же с Олегом, обладая телосложением от среднего до объемного, цеплялись за все, что только можно, пару раз едва не застряли, а в одном из переходов из-за громкого чиха на меня что-то свалилось. Это что-то обладало резким запахом, довольно острыми когтями, мерзким хвостом, но, к счастью, крайне трусливым нравом.

В общем, когда над головой наконец-таки раздвинулся потолок, являя нашим засыпанным бетонной крошкой и пылью глазам неглубокий колодец с вбитыми в стенки ступенями, радости нашей не было предела (особенно моей, слишком уж экстремальное времяпрепровождение для, в общем-то, типичного мирного жителя метро).

— Слушайте сюда, — полушёпотом начал Кабан. Из речи его сразу пропали все реплики из «фени» и прочие атрибуты бандитской речи. Тон предельно серьезный, вон как глазищами сверкает. — Сейчас намордники одеваем и поднимаемся. Люк мы еще в прошлый раз проверили. Как выйдем, строимся в классическую цепочку: я — ведущий, Шнырь в центре, Федя, ты замыкающий. Внимание на максимум, идем аккуратно, но не тормозим. На центр улицы не лезьте, но и под окна домов не жмитесь, мало ли какая тварь в пустующих квартирах засесть могла. Через два квартала заворачиваем во дворы. Там я становлюсь на фишку, Митяй проверяет схорон, Шмель, ты чуть вперед между домами топаешь, смотришь, не завалило ли проход. В принципе территория довольно безопасная, сталкерами исхоженная и чищенная, но будьте наготове. По первому сигналу отход. Стрелять только в крайнем случае. Все, с богом.

Подъем не занял и десяти минут. С непривычки в противогазе дышать было трудновато, да и калаш постоянно цеплялся за стенки колодца. Но виду я не подавал, ведь даже Митя впереди меня полз бодренько, что я хуже этой крысы что ли?

Это был не первый мой выход на поверхность. Как все пацаны, в детстве я хотел стать «могучим сталкером», и потому не раз и не два порывался посмотреть «Что там наверху». Благо отлавливали нас с завидной регулярностью, и дальше вестибюлей станций мы не уходили. Но все же вид разрушенного войной города каждый раз впечатлял. Серые, чуть оплывшие от времени, дождей и ветров бетонные коробки уносились ввысь низкого тяжелого неба. Улицы, захламленные ржавеющими остовами машин и прочей трухой неизвестного происхождения. Тоска и обреченность, поселившаяся в разбитых окнах. Старики рассказывали, что раньше входы на станции напоминали склепы. Или массовые захоронения, чем они, по сути, и являлись. Горы человеческих костей.

Сейчас подобного уже не увидишь, потому как останки (неважно чьи) не остаются без присмотра. Искаженное атомом зверье, занявшее место человека на земле, прибирает к лапам любой источник пищи. И падальщики среди них не редкость. Хотя хищники — боле частое явление. Что удручает.

Руины домов проплывали мимо, следя за нами черными проемами разбитых окон. Мне, ребенку подземелий, хоть и рожденному ДО, они казались невероятно огромными. А дед, помнится, мне говорил, что в этом районе в основном девятиэтажки, а вот в центре не редкость дома и повыше. Слабо себе представляю, как подобные конструкции могли стоять, не шатаясь от ветра. Загадка.

Вот наша группа повернула во дворы. Кабан «встал на фишку» (видимо это военный термин, обозначающий остановку и внимательную оценку местности, надо будет запомнить), Митя начал рыться в груде какого-то хлама у стены, а я, как мне и объяснили, пошел чуть дальше. Беспокойство отчего-то никак не отпускало меня, и в пространстве, цепляемом краем глаза, постоянно чудилось мельтешение. Я завернул за угол. Дома метров через двести образовывали небольшой тупичок. Странно, и зачем меня сюда отправили? Я решил уже вернуться к группе, как вдруг споткнулся. Точнее моя нога не сошла с места, будто прилипнув к чему-то. Приклонив колено, я хотел пошарить рукой, но как только мои пальцы коснулись земли, прорезиненная перчатка защиты также намертво прилипла. Вначале это было даже немного забавно, но рывки мои становились все сильнее, а конечности так и продолжали прибывать в «исходном положении». Дернувшись в очередной раз, я не рассчитал силу и повалился набок. Вот тут-то меня наконец пробрало. Я начал рваться со всей силы, кричать, звать подельников, но лишь сильнее запутывался в какой-то невидимой липкой дряни.

— Чего шумим, Шмель? — раздался у меня над головой голос Олега. — Все зверье с округи сгонишь.

— Кабан, кабанушка, освободи, я запутался в чем-то…

— Да не в чем-то, умничек ты наш, — он зачем-то включил диодный фонарь и направил его луч мне на плечо. — Присмотрись.

Круглые окуляры противогаза сильно урезали угол обзора, да и капюшон химозы уже порядком прилип, но все же мне удалось чуть развернуть голову. Свет преломлялся на полупрозрачных серебристых нитях, опутывающих прорезиненную ткань на плече. Не только на плече! Все мое тело обхватывали эти самые волоски.

— Это паучья ловушка, Федя, — продолжил Кабан, довольно глядя в мои распахнутые в ужасе глаза. — Паутина хоть и тонкая на нет, но крепкая и липучая, как зараза. Попавший в нее обречен. Хотя можно, конечно, изловчится и срезать часть основных нитей, но скорее всего уже с кожей…

— Так освободи меня! — я перешел на визг. Паника начала охватывать разум.

— А зачем? — хмыкнул он. — Видишь ли, какое дело. Тайничок, что нам с Шнырем нужен, находится как раз в конце этого тупика. Там на уровне земли дверцы железные в подвал. Но вот в чем ситуевина, проход этот — вотчина местной матки-паучихи. И если ее не задобрить, то пройти нереально. Мы пробовали закладывать ей мелкую живность. Крыс там, мышей. Даже пару собак отлавливали. Но ткани местных животных видимо слишком рыхлые и не очень-то питательные. Прошлый раз, полакомившись подношением, она тут же набросила на Вовчика и чуть не схарчила и нас за компанию. Каюсь, ступили, надо было прорываться, пока она этим полудурком трапезничала. Но мы банально сдрейфили. Пришлось вот искать нового добровольца, у которого мозгов поменьше. Уже отчаяться успели! Ведь люди бывалые сразу неладное чувствовали в наших рассказах о несметных богатствах.

Кабан невесело хохотнул. Присел рядом со мной на корточки и, выудив десантный нож, провел им в районе моего подбородка.

— И тут, наконец-то, улыбнулась удача. Ты с таким восторгом слушал наши истории. Задавал столько вопросов, что поначалу даже думали, соскочишь. Ан нет. Ты клюнул. Что ж…

Аккуратно, стараясь не задеть липкую паутину, Олег срезал веревку, затягивающую капюшон моей химзы. Так же филигранно просунул мне под подбородок пальцы и одним резким, сильным рывком назад, сорвал с меня противогаз. Намордник вместе с задранным капюшоном повис на нитях где-то за головой. В глаза, привыкшие к сумеркам подземелий, ударил дневной свет. Я зажмурился и застонал. Благо день пасмурный, а тот тут бы мне и ослепнуть. Хотя какая теперь разница. Попал ты, Феденька, по самые помидоры попал.

— Рыжик-пыжык, где ты был… — вновь хохотнул Кабан и поднялся. — Подыши свежим воздухом напоследок. А я пойду. Переждем с Митяем, пока она тобой займется вплотную, и потом за богатствами пойдем.

— Все равно со мной сдохните на обратном пути, — просипел я. В горле стоял ком.

— А нам сюда возвращаться и не зачем. Из того подвала выход есть свободный, но из-за специфики зайти через него, возможности нет. Вот и крутимся, как можем. Ладно, не скучай.

Карикатурно козырнув на прощанье, Олег быстрым шагом исчез из моего зрения.

Я рвался на пределе сил. Кричал, рычал, пытался вырваться, но лишь запутывался сильнее. Паутина уже вплелась в волосы, больно натянула кожу на лице, склеила ресницы, не позволяя хотя бы просто закрыть глаза. С каждым рывком дышать становилось все сложнее. Отравленный воздух проникал легкие, разнося яд по телу. Что, впрочем, волновало меня меньше всего. Удивительно, но он был действительно свежим, сладким и пах дождем. В сравнении с ним, атмосфера станции напоминала жгучий тяжелый кисель смрада… Интересно, можно ли считать моим достижением, моим превосходством над остальными то, что мне удалось глотнуть этого живительного и, одновременно, смертельного эликсира?

Паника постепенно начала уступать место апатии, и я замер, в полной мере осознав бессмысленность собственных трепыханий. Тут же уловил близкий шелест. А через мгновение надо мной зависло огромное брюшко, покрытое черной жесткой шерстью. Оно резко дернулось, и я почувствовал слабую боль в животе. Потом из этой пульсирующей точки начало распространяться онемение.

Говорят, перед смертью перед глазами пролетает вся жизнь. Врут. Перед смертью ты видишь лишь оскаленную морду Костлявой. И сам начинаешь задумываться, о своем прошлом. Если успеваешь, конечно. У меня, к несчастью, времени было навалом. Должно быть токсин, впрыснутый паучихой, действует не сразу. В ожидании, когда тело мое превратится в кисель, она отползла и лишь на грани слуха раздражала стрекотом жвал.

Ну, наверно самый подходящий момент для самокопания. Что успел в жизни? Чего достиг, в чем был не прав? Да во всем я был не прав! Только сейчас, со смертного одра, я начал понимать, что просуществовал, а не прожил! Всегда плыл по течению, предоставляя выбор другим. Сносил все пинки, терпел унижения из-за глупой убежденности, что я «мирный». Да не мирный я, а трус. Безмозглый трус! Даже от бабы уйти не смог, потому что боялся, что другой не будет. И в поход этот увязался только ради того, чтоб вернуться к ней весь такой герой, грудь в орденах. Чтоб она поняла, как ошибалась. Идиот… Да что теперь уж. По-собачьи жил, по-собачьи и умру…

Онемение достигло шеи, и легкие вдруг перестали качать воздух. Я беззвучно открывал рот, пытаясь глотнуть хоть частичку кислорода. Мозг вновь начал посылать панические сигналы телу. Но то уже не отзывалось. Серая муть застилала глаза. Кровь, слабой птичкой, билась где-то в виске. Но больно не было… и на том спасибо.

Мутнеющее сознание уловило отдаленный шум. Слова. Смысл я уже не понимал, но это определенно были слова…

— Это моя тебе благодарность… — едва слышно пропел ветер.

И тут я проснулся от основательного пинка под дых.

— Эй, Шмель, поднимай уже зад с лежанки. Солнце высоко и негры пашут!

Я вздрогнул и обвел ошалелым взглядом помещение. Дом в туннеле. Дом Хозяйки. Что за? Резко хлопнул себя ладонью по груди, провел рукой по лицу. Паутины не было, как и раны от удара паучьего жала. Я оторопело уставился на собственную ладонь, силясь понять, что же все-таки происходит. Неужели это тот самый потусторонний мир? Идиотизм.

— Ты никак в гадалки заделался? Судьбу по руке читаешь, — разродился ехидной репликой голос Кабана у самого уха.

Подпрыгнув от неожиданности, я ударился затылком о стол, стоящий у окна. Больно… разве мертвые чувствуют боль?

— Да ты никак привидение увидел, — задумчиво выдал стоящий слева Митяй. — Вставай уже, пора топать. Дорога не близкая.

Он кинул на меня странный взгляд. Это вина? Или сожаление?

«Это моя тебе благодарность». Грудной голос, нежная улыбка… Неужели?

— Парни, извините, но я пас, — слова дались нелегко, но что-то подсказывало мне, так будет правильно. — Вспомнил о непредвиденных делах.

Я поднялся с пола и начал отряхиваться.

— Что?? — взревел Олег, надвинувшись на меня. — Ты в своем уме? Ты на дело подписался. Мы тебе не шавки безмозглые, чтоб нас так кидать!

— Как подписался, так и отписываюсь, — я встретил его бешенный взгляд смело. Впервые в жизни дав отпор превосходящему противнику. И вот что странно, страха не было. Было удовлетворение. Потому как, наконец, я делал все правильно и знал это.

— Ах, ты сученок!

Удар пришелся ровнехонько в левую щеку, откинув меня на пол. С непривычки я прикусил губу, и горячая солоноватая кровь пролилась на язык. Еще и шишку набил, вновь ударившись о многострадальный стол. Злость начала разгораться в мозгу, и я дал ей волю. Рванувшись вперед, обеими руками схватил колени Кабана и повалил его на пол. Пока он лупал глазками, вскочил, присел на грудак и со всей силы ударил в лицо. Занес руку для «добавки», но остановился и, оскалившись окровавленными зубами, прошипел.

— Для непонятливых повторю: я пас. Вникаешь?

Поднявшись, я отряхнул камуфляжку, всеми силами стараясь скрыть мелкий тремор рук. Изобразив самую хищную из возможных улыбок, сплюнул на пол сукровицу, подхватил свой вещмешок и вышел из дома, громко хлопнув дверь. В крови гулял адреналин, отчего меня немного потряхивало. Но это было даже приятно. Привычная темень перегона скрыла мою довольную улыбку.

Вернувшись на станцию, я первым же делом вышвырнул Ольгу со всеми манатками из палатки. Она громко плакала и цеплялась мне за штанины, униженно ползая по перрону на коленях, умоляя простить ее. Ага, разбежалась. Допрощался уже, хватит. Я, в конце концов, мужик или тряпка? Ударить ее, правда, так и не смог, хотя руки чесались, слов нету. Ну, ничего, ее еще жизнь ударит.

Уничтожив все следы пребывания этой «жрицы любви» в своем жилище, я отправился в тоннель, ведущий к Ганзе. Решил переговорить с Перепелкиным. Может по старой дружбе присоветует чего, а то сидеть на это захудалой станции уже мочи нет. Надо жизнь как-то устраивать. Пока есть возможность…

Товарищ, табачком случайно не богаты?

Спасибо большое. Уже двадцать лет настоящих сигарет не видел.

Никогда не думал, что дойдем до жизни такой. Я понимаю — после революции и в гражданскую не до излишеств было, самосадом все обходились. Потом война.

А вот теперь двадцать первый век. И что? Все водоросли, водоросли…

Знаете, что сказал французский писатель Жорж Сименон? Начинаешь курить, чтобы доказать, что ты мужчина. Потом пытаешься бросить курить, чтобы доказать, что ты мужчина.

Ха-ха.

Уже сколько раз пытался бросить курить, но…

Нет спасибо, я постою. За день ноги затекли. Спасибо надо сказать Матюше Манизеру. Нет, я все прекрасно понимаю, что задачка была сложная: фигуры размером больше человеческого роста поместить в углы архивольтов. Только в итоге позы у нас получились очень зажатыми. Недоброжелатели даже говорили, что мы представляем образ советского народа, который или сидит, или стоит на коленях. На каждый роток не накинешь платок.

А станция наша все-таки красивая, ничего не скажешь.

Ноги мои, ноги…

Вы знаете, когда станцию принимали, правительственная комиссия тоже говорила, что позы у нас получились скованными.

Но товарищ Сталин был иного мнения. Помню, прибыл Иосиф Виссарионович на открытие станции, ходит, трубочкой попыхивает и приговаривает с грузинским акцентом: «Как живые, как живые…»

Вероятно, это и спасло станцию.

А заодно и архитектора. Времена тогда были, сами знаете какие …

Был бы человек, а дело найдется.

Кстати, в торце изначально располагался барельеф с изображением товарища Сталина с Конституцией СССР в руке. Но его убрали в 1947 году, когда строили второй выход со станции. Зря убрали, зря. Все таки отец народов.

Вот чего мне не нравилось, это когда после распада Советского Союза все стены позаляпали похабными плакатами — рекламой ихней.

Девки полуголые, черепахи, коты с дурными глазищами, мужики на баб похожие.

Разве об этом мечтали первые метростроевцы?

Гадость, одним словом!

Реклама обходится очень дорого, особенно если ваша жена умеет читать. Смешно? Это шутка такая.

Ха-ха.

Зато теперь посмотришь на нашу станцию — душа радуется. Кумачовые знамена, транспаранты. Красота!

Среди наших, положа руку на сердце, тоже есть подозрительные типы. Вот взять фигуру изобретателя? И какой от него толк? Ничего не делает, а отговорка одна и та же: кто-то из пассажиров карандаш украл.

Смех!

Вот у матроса пистолет тоже воруют, но он революционной бдительности не теряет! Не мужик — настоящий кремень!

А футболист? Сидит со своим мячиком, а кого-нибудь обыграл? Турок, там, венгров, басков или англичан? Что-то не слышал я о его спортивных достижениях.

Знаете, что сказал однажды Оскар Уайльд? О футболе я самого лучшего мнения. Отличная игра для грубых девчонок, но не для деликатных мальчиков.

Ха-ха.

Вот девушка-снайпер — сразу видно, что настоящая комсомолка. И на груди значок — «Ворошиловский стрелок» 1-й степени.

Между нами, мне студентка нравится. Но все стесняюсь подойти познакомиться. Она вся такая интеллигентная. А кто я? Простой пограничник. Винтовка, буденовка, собака.

Пес у меня верный, в разных переделках мы с ним бывали, сколько раз жизни друг другу спасали.

Только не нравилось ему, это еще до Катастрофы было, когда студенты его нос своими ручонками лапали. У них это перед экзаменами считалось очень хорошей приметой. И что в результате? Академии ихние с университетами на поверхности позакрывались давным-давно, а нос у Мухтара до сих пор блестит, что твой самовар.

Да, много чего повидать пришлось.

Сейчас, конечно, трудности, жить тяжело. Да и после войны с Ганзой наша Красная Линия лишилась «Библиотеки имени Ленина». А после диверсии отряда троцкистов — чегеваровцев Красная Линия лишилась еще и «Улицы Подбельского».

Трудно, понимаю. Но это не значит, что мы отказались от своей светлой мечты. Это означает, что строительство коммунизма откладывается. У нас на Красной Линии в победу коммунизма верят все. От пионера и до пенсионера.

Вот только мясом обрастем, затянутся раны на теле трудового народа, тогда и поведем всех к победе коммунизма.

Знаете, что сказал Михаил Шолохов? Мы пишем по указке наших сердец, а наши сердца принадлежат партии.

Сильно сказано!

Нет, какой из меня ученый?

Четыре класса церковно-приходской школы, а там революция, война… Курсы младших командиров.

Просто раньше народ часто с книжками в метро бывал. Остановится человек, читает, а я у него через плечо аккуратно посматриваю, мудрости набираюсь.

Вы помните, что сказал Ричард Олдингтон?

Ну как же!

Сколько-нибудь стоящая книга всегда возникает прямо из жизни и писать ее надо собственной кровью.

Кровью!

Уже пятнадцать минут жду, а его все нет.

Что?

Одного товарища жду.

Погиб смертью храбрых в неравном бою с врагами мировой революции. Не пропустил гидру мировой контрреволюции дальше двухсотого метра. Принял геройскую смерть. Отстреливался до последнего патрона, а потом подорвал себя гранатой. Погиб, конечно, но с собой семь нациков забрал.

Велик от Земли до Сатурна предел,

Невежество в нем я осилить хотел.

Я тайн разгадал в этом мире немало,

А смерти загадку, увы, — не сумел.

Нет, ну что вы! Какой из меня поэт?

Это Ибн-Сина.

И должен я проводить нашего героя в его последний путь, прямиком до председателя Небесного Совета Народных Комиссаров.

Это вам не какой-то загробный мир, а наш, революционный рай.

Так это вы и есть? Тогда у вас должен быть мандат, заверенный товарищем Портнягиным.

Так… мандат выдан… печать… дата…

Документик в полном порядке.

Нет, здесь близко.

Сейчас выйдем со станции, и я вас провожу до портала.

Нет, ничего необычного, просто небольшая дверь. Никаких перемещений во времени и пространстве. Это все сказки буржуазных фантастов.

Вы готовы?

Мухтар, к ноге!

В путь, дорогой товарищ!

— Молодой человек, молодой человек, с вами все в порядке?

Кто-то хлопал Джосера по щекам, пытаясь привести его в чувство.

Мужчина поморщился от боли, сделал над собой неимоверное усилие и открыл глаза.

Над ним склонился благообразного вида седенький старичок с седенькой же аккуратной бородкой клинышком и в очках, одетый в пиджак, жилетку, белую рубашку с бабочкой. На голове незнакомца красовался черный бархатный берет. В левой руке, обтянутой белой перчаткой, он держал трость с серебряным набалдашником в виде волчьей головы, а правой энергично хлестал Джосера по щекам.

— Довольно, — простонал сталкер и отвел руку старика в сторону. — Попрошу без фанатизма, а то вы мне последние мозги выбьете.

Джосер сел, морщась от боли. Все вокруг кружилось и расплывалось перед глазами. Он обхватил голову руками и застонал. Над левым виском пальцы нащупали отверстие. На волосах была запекшаяся кровь.

— Где я? — спросил сталкер старика.

— Добро пожаловать на борт «Народного ополченца», — торжественно произнес он. — Самого быстрого и комфортабельного поезда столичной подземки.

Оглядевшись по сторонам, мужчина увидел, что действительно находится в вагоне. На лавках сидели и лежали люди. Двое типов в кепках и с папиросками в зубах азартно резались в карты. Какая-то молодая женщина в черном платке с отрешенным взглядом стояла у дверей вагона и что-то беззвучно шептала. Мерно стучали колеса, за окнами мелькали редкие огни.

— Что за ерунда? — пробормотал сталкер. — Какой поезд?

— Молодой человек, — терпеливо начал объяснять старичок, — да будет вам известно, что в столичном метрополитене ходит восемь именных поездов: «Курская дуга», «Народный ополченец», «Акварель», «Сокольники», «Читающая Москва»…

— Стоп, стоп, стоп! — замотал головой Джосер. — Это, без сомнения, очень ценная информация. Дуга, ополченец, Москва…. Только как могут ходить поезда, если они после Катастрофы стоят на приколе?

— Но ведь сейчас вы находитесь в поезде, а поезд движется, — раздался рядом приятный женский голос с легкой укоризной в голосе.

Таким тоном разговаривают с маленькими детьми, когда объясняют им прописные истины: Волга впадает в Каспийское море, Земля вращается вокруг Солнца, Лондон — столица Великобритании. Интересно, а в Лондоне есть выжившие после Катаклизма? Теоретически, если там есть метро, то должен же кто-то и там остаться в живых?

Джосер повернул голову вправо и увидел, что рядом стоит молодая зеленоглазая женщина в комбинезоне цвета хаки, под которым угадывались довольно аппетитные формы.

— Яков Соломонович, помогите нашему гостю встать, — обратилась женщина к старичку.

— Вашу руку, сударь, — протянул старик сталкеру свою сухонькую ладошку, — Позвольте я помогу вам подняться.

Джосер протянул руку, старик поднапрягся и перевел его тело в вертикальное положение.

— Как я сюда попал? — прохрипел пересохшими губами мужчина.

Женщина провела ладонью по щеке сталкера и, коснувшись губами его уха, прошептала:

— А вы напрягите память, где вы были и что делали до того момента, как очутились здесь?

В памяти всплыла картина боя. Стигматы, уничтожив охрану блокпоста, ворвались на станцию. Паника, выстрелы, крики женщин и детей. Кровь, кровь… Джосер стоит с автоматом на перроне. Рядом Птах, Диля, Секира, Крот, кто-то еще… Стигматы берут их в кольцо. Патроны закончились. Началась рукопашная схватка… Вот на него бросается мутант. Из ладони у него вылезает похожий на стилет штык, способный одним ударом проколоть череп. Затем — темнота…

— Я умер? — потрясенно спросил сталкер, глядя на своих собеседников.

Старичок ничего не ответил, лишь скорбно потупил взгляд.

— И вы мертвы?

— Увы, — развел руками старичок, — с той лишь разницей, что это произошло гораздо раньше, на станции «Таганская». Одним прекрасным майским утром 1957 года я шел читать студентам лекцию по истории философии средневековой Европы. Толпа подхватила меня и столкнула с перрона. В общем, глупая и весьма нелепая смерть.

— А вы? — повернул голову Джосер к женщине.

Та вместо ответа надула свои довольно милые пухлые губки и, обратившись к старичку, капризно произнесла:

— Яков Соломонович, почему вы до сих пор не представили меня молодому человеку?

Старик, извиняясь, приложил руку к своей груди, а затем несколько напыщенно произнес:

— Молодой человек, позвольте представить вам самую обворожительную девушку поезда «Народный ополченец»… Нет, что там поезда! Самую обворожительную девушку всего столичного метрополитена, не побоюсь этого слова, мадмуазель Ядвигу!

Женщина протянула сталкеру свою ладошку — лодочку. Тот пожал холодную ладонь и представился:

— Джосер. Для друзей Джос или Джо.

Ядвига подошла к сталкеру вплотную, положила ему на грудь руку и, глядя снизу вверх, с придыханием спросила:

— Джос, мы ведь друзья?

— Друзья, — кивнул мужчина, не в силах оторвать взгляда от ее изумрудных глаз.

Стоявший рядом старичок только крякнул. Затем поправил на переносице очки и произнес:

— Насколько мне помнится, Джосер — египетский фараон, второй царь III династии. Внук, хотя, может быть, правнук фараона Хасехемуи по линии его дочери, царицы Нимаатхеп. При нем Египет стал целостным централизованным государством. Фараон известен тем, что перенес столицу в Мемфис, близ которого построил первую в истории Египта гробницу в форме пирамиды.

— Яков Соломонович у нас ходячая энциклопедия, — с заговорщицким видом произнесла Ядвига. — Все он знает, на все вопросы у него есть ответы.

Старик зажмурился от удовольствия и стал похож на старого кота, досыта наевшегося сметаны.

Женщина тем временем вынула платок из кармана своего комбинезона:

— Джос, дайте я вытру вам кровь, а то вид у вас, если честно, еще тот.

Она принялась вытирать со щеки и головы сталкера запекшуюся кровь. Рукав комбинезона задрался и Джосер увидел кровавые рубцы на запястье женщины.

Ядвига перехватила его взгляд, засмеялась:

— Это ошибки молодости. Когда меня бросили в первый раз, я думала, что жизнь потеряла смысл. Пошла и перерезала себе вены бритвой. Дурочка была, не знала, что лучше это делать в воде, чтобы кровь быстро не сворачивалась.

В это время в ее кармане зазвонил мобильник. Она вынула телефон из кармана, посмотрела на экран:

— Господа, я на время покину вас.

С этими словами она двинулась в сторону соседнего вагона.

Яков Соломонович проводил ее взглядом и сказал:

— Самая красивая девушка поезда «Народный ополченец». Хотя лично мне больше нравится поезд «Акварель». Он ходит по синей Арбатско — Покровской ветке и знаменит тем, что в вагонах висят картины.

— Кто она? — спросил Джосер старика.

Тот, опершись на трость, вздохнул:

— На поезде Ядвига появилась раньше меня. Жила в начале прошлого века. У нее польские корни. Любит поэзию. Помнится, рассказывала мне, что в 1907 году тиражом в 300 экземпляров выпустила свой поэтический сборник «Серебристый ландыш». Насколько я понял, ее мужем был то ли граф, то ли князь, словом, голубая кровь. Была там какая-то у них темная история с ревностью, выяснением отношений. Закончилось все тем, что муж в состоянии аффекта ее застрелил. Вот так…

— Позвольте, — воскликнул Джосер, — но в начале прошлого века метро в Москве еще не было!

— Ну и что, — склонил набок свою седенькую головку Яков Соломонович, — кладбища то были. Потревожили при строительстве души покойников, вот некоторые из них и подались в метро. Здесь такие экземпляры можно повстречать, доложу я вам!

В это время поезд замедлил ход и остановился на какой-то станции. Двери распахнулись. Женщина в черном платке шагнула на перрон.

На станции погас свет, раздался чей-то пронзительный душераздирающий крик, от которого у сталкера все похолодело внутри. Двери закрылись и «Народный ополченец» двинулся дальше.

— Что это было? — спросил Джосер у старика.

— Пришло ее время, — ответил Яков Соломонович. — Мы ведь здесь как на перевалочном пункте, только одних сразу забирают, а другие, как я, чуть ли не по сто лет катаются. А иногда люди возвращаются назад, но это случается очень редко, лишь тогда, когда этого захочет Ядвига. Можно сказать, она начальник нашего поезда.

Яков Соломонович засунул руку в жилетный карман, вынул оттуда серебряные часы — луковицу на цепочке, открыл крышку и покачал головой:

— Простите, но я вынужден вас покинуть. В соседнем вагоне меня ждет один мой давний знакомый. У нас с ним в это время партия в шахматы.

Церемонно откланявшись, старик ушел.

Джосер окинул вагон взглядом, нашел свободное место и сел. Закрыл глаза и задремал под мерный ход поезда.

— Джос, проснись, — кто-то тряс его за плечо.

Сталкер открыл глаза. Перед ним стояла Ядвига.

— Привет, любительница поэзии, — улыбнулся ей Джосер.

— Профессор тебе и про это успел рассказать?

— Успел, — кивнул сталкер. — Надеюсь, ты его за это не высадишь раньше времени?

— Не волнуйся, не высажу, — покачала Ядвига головой. — По правде сказать, он здесь самый адекватный пассажир. Мне без него будет скучно и одиноко. Впрочем, как и без тебя.

— А я тут причем?

— Ты даже не представляешь, сколько инстанций мне пришлось пройти, чтобы заполучить тебя на свой поезд. А теперь позвонили сверху и отдали распоряжение высадить тебя на твоей станции. Джос, твое время еще не пришло, тебя возвращают в мир живых. Я пришла проститься.

С этими словами Ядвига поставила рядом со сталкером рюкзак и протянула новенький АК — 103..

— Что это? — спросил Джосер.

— В рюкзаке патроны, гранаты, нож, фонарь, еще кое-что по мелочи собрала. Тебе это пригодится. Не могу же я тебя отпустить с пустыми руками, ведь ты не на прогулку отправляешься. Да, на самом дне рюкзака найдешь мой сборник. «Серебристый ландыш». Читай, вспоминай меня иногда.

Поезд стал замедлять ход.

— Твоя станция, — произнесла дрогнувшим голосом Ядвига. — Тебе на выход.

Джосер встал, закинул за спину рюкзак, взял в руки «калаш».

— Спасибо тебе, — сказал он, пожав руку женщине. — Спасибо за все. И передавай привет профессору.

— Обязательно передам. Удачи тебе, Джос. И… я буду ждать тебя.

Сталкер кивнул на прощанье, снял с предохранителя автомат, передернул затвор и шагнул на залитый кровью гранит родной станции.

В небольшую комнату вползают сумерки. Осторожными котятами прячутся в углах, выглядывают любопытно, но не хотят приближаться к маленькой кроватке, возле которой сидит женщина, устало сложившая руки на коленях. На лице ее лежит рыжий отсвет от небольшой лампадки, внутри которой трепещет живой огонек.

Так было всегда и так будет. По стенам неспешно бродят причудливые загадочные тени, за окном шумит дождь и ветер хлещет мокрыми плетьми по ветвям. Слышно, как где-то далеко перекликаются неведомые звери. Мать сидит возле постели своего ребенка, укутывает его теплым дремотным покрывалом. Голос ее мягок, нетороплив.

— Мам, а расскажи про Зеркало, — просит мальчик. Невесомые пушистые волосы растрепались, прикрыли глаза.

— Я ведь совсем недавно рассказывала тебе эту историю, — ласково улыбается женщина, но в тихих ее словах прячется крупица печали, совсем маленькая и где-то очень глубоко.

— Ну, пожалуйста, ма-а-ам…

— Хорошо-хорошо, милый. — Мягкие руки тем временем подтыкают одеяло, взгляд светло-голубых глаз поднимается к темному деревянному потолку. — Тогда слушай. Все это произошло много лет назад, когда тебя еще не было. В Городе, в глубинах Лабиринта жил один человек силы небывалой. И был он сталкер, но не сталкер, книжник, не книжник, и того, и другого понемногу. И прозывали его Корректором…

Хмурое серое утро. Под землей темно, тусклые маломощные лампочки накладывают на стены все оттенки плохо заваренного чая, в захламленных углах и под столом прячется мрак. А все равно — серое. Жизнь серая, без положительных эмоций, и люди такие же. Одинаковые.

Я сбросил ноги с койки, растрепал изрядно отросшую шевелюру. Небольшая диагностика: в голове назойливо постукивают микроскопические молоточки, глотка словно присыпана песком, а на голову кто-то бессовестный свалил мешки с землей. Похмелье? Если бы… Работа, будь она неладна. До скольки же я вчера засиделся?

— Корректор! — Требовательно заорал кто-то из-за двери в мою клетушку. Полотно заходило ходуном: нежданный посетитель остервенело дергал ручку, будто та могла передумать и отвориться. — Пришли к тебе! Открывай!

— Вот это поворот, — пробормотал я, поднимаясь. Пришли. Ко мне. И, судя по тому, как надрывается Петрович, гости ему приплатили. Два шага от койки до двери. Немыслимая роскошь по нынешним временам.

— Корре… — Старик замолчал на полуслове, захлопал глазами, стоило мне распахнуть створку. — Тут это… К тебе, короче.

И посторонился, отступая в полумрак коридора. Зато вместо него, освещенная тусклым светом лампочки из моей кельи, обрисовалась новая фигура. Должен заметить, весьма примечательная. Мужчина, в два метра ростом, не сказать, что здоровяк, но очень жилистый, вызывающий ассоциации со стальным тросом. Знаю я таких ребят, в драке они куда опаснее мускулистых крепышей вроде Тарана. Но не этим примечателен был визитер, а своими прямыми седыми волосами, очень бледной, почти белоснежной кожей и неподъемным взглядом антрацитово-черных глаз. Узкие серые губы, с опущенными вниз уголками дополняли образ.

— Корректор, я полагаю? — Негромкий шелестящий голос, но слова слышны очень отчетливо.

— Надо думать, — буркнул я, приваливаясь плечом к косяку и скрещивая руки на груди. Очень уж неуютно я себя чувствовал в обществе этого человека. — Чем обязан?

— У нас к вам дело.

— У вас?

— У меня и моих спутников. — Неторопливый жест за спину, где в полумраке виднеется пара силуэтов. — Позволите пройти?

— Боюсь, что нет. Слишком много всего навалилось, знаете ли. — Я медленно отступал, закрывая одновременно дверь. — Вот, честное слово, и рад бы, но вы поймите: еще у трех групп маршрут не проложен, а Игнатюк мне уже талдычит: «У меня тут ребятки в поход собрались, ты уж проводи их, Корректор». А Корректору тому хоть зашейся. Так что никаких…

— Долг Корнету.

Я замер. Существовало единственное слово, способное меня остановить, и оно прозвучало. Корнет. Что же случилось, если он решил вспомнить о своем должнике? Хотя это скорее не долг, а нечто гораздо большее. Если бы незнакомец сейчас пожелал забрать все мое имущество, я бы еще и тайник в углу ему показал, и донести добытое помог. В словах его я не сомневался. Посторонний ни за что не узнал бы этой простой, по сути, фразы. Враг — тем более.

Отойдя от открытой двери, я опустился на стул и выжидающе посмотрел на гостя. Он удовлетворенно кивнул и шагнул внутрь, пригнувшись в дверном проеме. Следом за нежданным визитером в помещении появилось еще два во всех отношениях примечательных персонажа. Девочка, лет двенадцати, с короткими растрепанными волосами и робкой улыбкой бледных губ. Одета неброско: в заношенный, перешитый под нужный размер, камуфляж и разбитые кроссовки. Гостья коротко кивнула и опустилась на мое разворошенное ложе, в виду отсутствия в комнате другой мебели, за исключением стола.

Следом за девочкой вошла еще одна незнакомка. Юная, с аккуратной прической, неуместной в загаженном подземелье, и лучистыми, пронзительно-яркими синими глазищами, которые, казалось, сделали тесную келью немного светлее. Тщательно подогнанный черный комбинезон плотно обтянул ладную фигурку, за голенищем высокого сапога — рукоять боевого ножа.

Словом, пожелать мне доброго утра явилась та еще компания. Я притворил дверь, прислонился к ней спиной и вопросительно глянул на мужчину.

— Зови меня Алебастром. — Короткий кивок, долженствующий означать поклон. — Мои спутницы: Елизавета и Юлия.

Значит, девушку зовут Юлей… Красивое имя, но пока мне ничего не говорит, хотя с ее незаурядной внешностью затеряться в питерском метро — дело довольно хлопотное.

— Корректор, наше дело не терпит отлагательств. Счет идет даже не на дни. — Красавица шагнула к столу, поворошила разбросанные бумаги, пока не выудила на свет подробную карту города. Я молчал, окаменев от такой наглости. — Вот. Особняк Брусницыных. Проводи нас туда и считай свой долг перед Корнетом исполненным.

— Невозможно. — Даже не взглянув на карту, ответил я, поскольку прекрасно знал нужную часть города. — Путь туда лежит через территорию Альянса. Я уже молчу о том, что творится на поверхности. Да там живности — тьма, залив же рядом. Думаете, жители просто так Приморскую оставили?

— Это мои трудности. — Холодно ответил Алебастр. — Твое дело — показать дорогу.

— Там же одни развалины, Смоленское кладбище недалеко, там вообще какая-то чертовщина происходит. Давайте лучше за КАД прогуляемся, все равно помирать, но так хоть мир посмотрим.

— Долг Корнету. — Настойчиво повторила девушка, переглянулась с Алисой и Алебастром и добавила: — И два цинка сверху.

— Но…

— И Атлас, Корректор. Атлас Навигатора.

— Вот это поворот…

Грохот камней, с которым рушился мост, ведущий назад, похоже, услышал только я.

— Ма-а-ам…

— Да, милый?

— А почему Корректора звали именно так?

— Он карты редактировал, маршруты составлял. Из кучи слухов выуживал правдивые. — Женщина сосредоточенно хмурится. — Со всего города сведения собирал о том, что наверху происходит. И зваться бы ему Картографом, вот только все дороги он на память знал, и на бумагу их практически не переносил. Только по заказу.

— А каким он был?

— Корректор-то? Сильным был. Справедливым. И… веселым.

Замерзший город зябко кутался в плотный туман, будто в пушистый оренбургский платок. Осыпающиеся дома превратились в темные силуэты, отступив от дороги, укрывшись в зыбком мареве. Серость нового мира упорно не желала отставать от меня, выбравшись из подземелья следом за нашей небольшой группой. Водяная хмарь оседала на панорамном стекле противогаза маленькими прозрачными точками, собиралась в капли, и в какой-то момент скатывалась вниз, оставляя за собой неровную пунктирную дорожку. Я тряхнул головой, разбрасывая брызги, и огляделся.

Тихое утро ранней осени. Остались позади туннели и коллекторы, блокпосты Альянса и тихие шепотки в углу. Мои спутники явно не знали нужды. Пересыпались из ладони в ладонь патроны и антибиотики, и вот я уже примеряю дорогущее обмундирование, щелкаю затвором новенького, в оружейном масле АК. А потом — звяканье латуни, глаза, отведенные в сторону, торопливый росчерк на неровно оторванной бумаге. Людям не свойственно меняться, а взятка существует в этом несовершенном мире куда дольше любой из империй, и прошлых, и нынешних. Поэтому Алебастр шагал широко, голову не опускал и оружие не прятал. Потертый приклад автоматической винтовки незнакомой мне конструкции красноречиво выглядывал из-за его плеча.

На Василеостровской поднялись наверх, обойдясь даже без мзды охранникам. Правильно, какое им дело до сумасшедших, навязчиво лезущих в холодные объятия смерти. Дама она распутная, и без внимания своего никого не оставит. Мои спутники молча ждали указаний.

— Пойдем по Большому. — Я фыркнул, оценив двусмысленность фразы. — В смысле проспекту. Первый поворот на Косую линию пропустим, там завал нехороший, попадем на нее через Двадцать шестую. Она хоть тоже руинами засыпана, но дворами пробраться, в принципе, реально. Ну, а потом по Косой до Кожевенной, а там уже и ваш особняк. Что вы там забыли, кстати?

— Об этом — после. — Холодно, будто в сугроб окунул, ответил Алебастр. — Ты так уверенно говоришь, даже не глядя на карту…

— Что это сразу не глядя? Карта у меня тут, — объяснил я, стукнув пальцем по резине противогаза. — Ладно, двинули. Алебастр, тут места еще тихие, так что ты не пали зря, если вдруг из тумана услышишь чего.

Наш охранник не удостоил меня ответом. Смерил только равнодушным взглядом и зашагал вперед, плавно, уверенно, но, в то же время, равномерно, как автомат. Я пригляделся, но ключа в спине этого невероятного человека так и не обнаружил.

Дорога через город напоминала путешествие от станции к станции, вот только стены туннеля были матово-белыми, да возникали постоянно из молочного марева нелепые силуэты странно перекрученных автомобильных каркасов. Асфальт змеился трещинами и был завален всяческим мусором, начиная от выгоревших на солнце бумажных оберток и заканчивая ободранными холодильниками, вытащенными неизвестными из ближайших магазинов.

Вокруг постоянно что-то пощелкивало и брякало. Медленно оседали на вспученный асфальт усталые здания. Слишком неторопливо, чтобы можно было заметить это невооруженным глазом, но неумолимо, как смерть от удушья. Я знал, что очень часто где-то в городе то одно здание, то другое тяжело опускалось, стеснительно прячась в клубах поднявшейся пыли. Время бродило по улицам разрушенного мегаполиса, касалось ледяными пальцами опор, истачивало казавшийся вечным металл. Говорят, его можно встретить, если не повезет. Время похоже на сутулого слепого старика с обтрепанной повязкой на глазах. Оно холодно и равнодушно. У него еще все впереди и прокатившаяся по планете война — не более чем короткий обрывок тревожного предутреннего сна.

Справа что-то зашуршало, будто некий великан пересыпал песок из ладони в ладонь. Донеслось неприятное поскрипывание, что-то звонко треснуло. Алебастр одним змеиным движением сместился в сторону, прижал к плечу приклад, но стрелять не спешил. Редкая выдержка для людей его профессии.

— Все верно. — Едва слышно одобрил я. — Стоим тихо и не шевелимся, тогда она пройдет мимо.

— Кто «она»? — Спросила Юлия. Я почувствовал, что в мою руку вцепились маленькие, но очень цепкие пальчики Лизаветы. А я, признаться, уже и забыл об ее присутствии.

— Медная Королева. Или, проще говоря, сколопендра. Не представляю, откуда она взялась в этих широтах. Разве что из чьего-то аквариума, неважно. Если не дергаться и уж тем более не стрелять, она пройдет мимо.

Меж тем туман всколыхнулся. Заскрипел протяжно потревоженный кузов автомобиля, раздался дробный металлический стук. Со своего места я мог видеть, как едва различимое в зыбком мареве, движется бесконечно длинное тело. Королева не ползла прямо, движения ее были хаотичны и непредсказуемы. Ножки ядовито-желтого цвета постукивали по асфальту, скребли иногда рыжий панцирь многосегментарного тела, мокрого от осевшей влаги. Алебастр замер каменным изваянием, никак не отреагировав, даже когда один из усиков ткнулся ему в плечо.

Туман мешал разглядеть чудовище. Два цвета: рыжий и желтый слились в один, напоминающий ржу на фермах давно прогнивших Петербургских мостов. Трещал хитин и шелестели бесконечные лапки. Совершив сложный кульбит, многоножка подобралась к покосившемуся фонарному столбу, обвилась вокруг него, взбираясь наверх. Железо заскрипело протяжно, но выдержало. Какое-то время насекомое висело неподвижно, только усы шевелились. Внезапно, неестественно изогнувшись, мутант рухнул на землю, кувыркнулся, переворачиваясь, и проворно засеменил к осыпающимся домам. Тварь словно втекла в один из оконных проемов, ловко цепляясь за стену здания. Мелькнули болтающиеся задние лапы-переростки, загрохотала мебель в брошенном жилище. Еще какое-то время гигантское насекомое ворочалось в квартире, но постепенно шум стал стихать и, в конце концов, исчез вовсе.

Выждав еще какое-то время, я сделал несколько шагов вперед, волоча за собой вцепившуюся в меня Елизавету, и тронул Алебастра за плечо.

— Все, можно идти.

Спокойный кивок, равнодушные угольно-черные глаза за противогазным плексигласом. Недавняя встреча со смертельно опасной тварью не произвела на него ровным счетом никакого впечатления. С тем же успехом можно было бы пугать осыпающуюся со стен окрестных домов штукатурку. Меня посетила мысль, что наш охранник свое уже отжил, и теперь только выполняет свой долг, взятый у кого-то давным-давно. Совсем как я у Корнета.

— Корректор. — К нам приблизилась Юля. — Мы двигаемся слишком медленно. Нужно спешить.

— Спешка, знаете ли, при ловле блох хороша. Ну, или когда чужую жену е… Простите, заговорился. Туман, изволите ли видеть. Уж полдень миновал, он все тут.

Синеглазая красавица молчала. Но потом, совершенно неожиданно, звонко рассмеялась и махнула рукой.

— С тобой невозможно разговаривать. Скажи только, когда мы будем в особняке.

— Следующим утром. — И, встретив удивленный взгляд синих глаз, поспешно добавил. — Ну, пойми ты, нельзя на Косую сейчас соваться. Серые в это время охотятся, но под утро вновь впадут в спячку, и в какую. Можно спокойно мимо них идти, не разбудишь. Что мы и проделаем.

— Сказано — сделано. Увлек всех за собой Корректор, дорогу прокладывая. Вот не было миг назад ничего, только горы обломков или ямы бездонные. Но прошел там Корректор, и остальных провел. Камней заветных коснется — и расползаются они в стороны: «Проходи, Корректор». К провалу темному подойдет — и затянется он: «Доброго пути, Корректор»…

— Мам, а как он так делал?

— Не знаю, дорогой. Это дар его был. А может быть, он просто любил этот огромный мертвый город. Всем сердцем любил. И тот отвечал ему взаимностью.

Свернув с Большого проспекта на Двадцать Шестую линию и миновав перегородившую улицу гору обломков через канализационный коллектор, я подвел отряд к крепким металлическим воротам, перекрывшим вход во двор. Долгое отсутствие вылазок на поверхность неважно сказалось на моей подготовке. Двигаться по опустевшему мегаполису было очень тяжело, несмотря на наши с ним своеобразные взаимоотношения. Дорога, которая двадцать лет назад заняла бы от силы полчаса, сегодня отняла весь день. Разумеется, до темноты было еще далеко, но я и не собирался дожидаться сумерек. Не те места, не те обитатели.

В просветах меж толстыми прутьями, покрытыми облезлой черной краской, виднелся запущенный темный двор расчерченный, словно штрихами, тонкими древесными стволами. В такой кустарник сунется разве что сумасшедший: стоит коснуться растений хотя бы вскользь, как наполненные ядом шипы в момент оставят от смельчака измочаленную красную тряпку. Если не знать дороги…

— Теперь все идут за мной след в след. — Строго сказал я, отодвигая засов и открывая ворота. — Это, для тех, кто в танке, не оборот речи, а самый настоящий приказ. И не только идите как я, но и двигайтесь так же.

Сказал так и первым нырнул в хитросплетение зарослей. Как там Шагал рассказывал? Память уже услужливо извлекла необходимую запись, выбрала нужный момент давно минувшего разговора. Сиплый голос звучал в сознании, объяснял дорогу к тайной лежке немногочисленных Василеостровских сталкеров. «От ворот на тридцать градусов левее. Ступай пригнувшись. Через три шага распрямись, еще шаг. Теперь перешагни лозу. Снова два шага, остановись. Направо на девяносто градусов. Двигайся приставным три с половиной метра. Теперь шаг назад…»

Большой проспект превратился в непролазные джунгли, и опасная часть этого вечно зеленого безумия пробралась во дворы. Цель моей странной затеи — бетонная коробка трансформаторной подстанции — была густо оплетена пожелтевшим к осени вьюном, отчего казалась покрытой рыжим мехом. Невозможный симбиоз двух видов растений, хотя кто его знает, ботаник из меня тот еще.

Ключ оказался именно там, где и предсказывал Шагал, смазанный замок открылся легко, и уютная темнота приняла усталых путников. Впрочем, хозяйка питерских подземелий недолго властвовала в тесном помещении. Щелкнула зажигалка, вспыхнуло пламя, жадно набросившись на загодя заготовленные дрова, потянулся дым в вытяжные отверстия, перекрытые фильтрами.

— Все! — Резюмировал я, стягивая опостылевшую маску противогаза. — Снимайте намордники, здесь чисто. Можно расслабиться и отдохнуть. И даже поесть.

— Хорошее место, — произнес неожиданно Алебастр. — Надежное. И проводник из тебя хороший. За всю дорогу ни одного выстрела.

Господи, мне показалось, или в его равнодушном взгляде мелькнуло уважение, а тонкие губы тронула одобрительная улыбка?

— Это не только моя заслуга. Нам, скорее, просто повезло. Или всех окрестных тварей распугала Медная Королева, а чайкам просто невозможно охотиться в такой туман.

— Удача — немаловажный фактор в профессии проводника.

Тяжело не согласиться со столь авторитетным мнением. Отряд, тем временем располагался на ночевку. Лиза бродила вдоль давно мертвых электрических шкафов, Алебастр принялся разбирать свое неизвестное оружие, Юля же решила помочь мне с ужином. На свет был извлечен помятый закопченный котелок, отточенные лезвия ножей нетерпеливо впились в крышки консервных банок.

— А ведь действительно неплохо идем, дальше бы так, — озвучивая, скорее, свои мысли и не рассчитывая на ответ, обронил я. Но девушка неожиданно поддержала беседу.

— Вряд ли получится. Не только мы пробираемся к особняку.

— Вот это поворот. — Я отложил банку и внимательно уставился на собеседницу. Растрепанные волосы (и куда только девалась та аккуратная прическа?), по милому лицу бродят задумчивые тени, рожденные неверным пламенем костра, а пронзительно-синие глаза смотрят в пол, не решаясь встретиться со мной взглядом. Я поймал себя на мысли, что мне безумно хочется заглянуть сейчас в эту невозможную ультрамариновую бездну, чтобы почувствовать и понять… Вот только что? — Расскажи мне о цели нашего путешествия. Что там — в конце?

— Зеркало.

— Прости, но я не ослышался? Просто зеркало?

— Не «просто», Корректор, а Зеркало Абсолюта. — Юлия сказала эту нелепицу с таким возвышенным видом, с каким в Метро упоминают разве что об «Эдеме». Однако, судя по всему, мое лицо не отразило того восхищения, которое должно было бушевать в моей душе после этого словосочетания, поэтому девушка, вздохнув, продолжила. — Зеркало Абсолюта это, по сути, пульт управления окружающим миром. Упоминания о нем встречаются на протяжении многих лет человеческой истории. Последнее его название — Зеркало Дракулы.

— Дракулы? — Нервно хихикнул я. Вроде бы смешно, но, в то же время, как-то не по себе. Я поежился. За надежными бетонными стенами подстанции уже стемнело, и ночная живность выбралась на улицы в поисках добычи. Слышался иногда чей-то далекий вой и мерный стрекот. Неподалеку от заросшего двора кто-то тяжело и шумно вздыхал. — А нафига ему зеркало? Он же в них, вроде бы, не отражался?

— Не перебивай. — Попросила Юля, вываливая тушенку в котелок и начиная помешивать густую похлебку. По помещению поплыл совсем домашний аромат. — Дракула тут практически ни при чем. Зеркало доставили в Питер из Италии в начале ХХ века. Говорят, что оно висело в доме, где хранился прах графа. Так вот, люди, которые смотрелись в Зеркало, испытывали странные ощущения, а после, спустя какое-то время, они пропадали. Не сразу удалось установить хоть какую-то закономерность. А именно периодичность — двадцать с хвостиком лет…

— Подожди-ка. Ведь именно столько времени…

— Давай об этом потом, ладно? — Юля обезоруживающе улыбнулась. Странно, но сейчас я готов был поверить в любую ерунду, сказанную этим звонким, насыщенным голосом. — Так вот, Зеркало объявилось в Петербурге, в особняке Брусницыных. Слухи об этом поползли после исчезновения внучки купца. После этого события Зеркало было спрятано в кладовой. Когда же отгремела революция, этот жуткий предмет интерьера перекочевал в ДК имени Кирова, но вскоре вновь вернулся на прежнее место, на стену в кабинете заместителя директора кожевенного завода, управление которого находилось в здании особняка. Через какое-то время зам исчез. Следующей жертвой Зеркала стал некий рабочий, увидевший свое отражение в темной глубине. После этого кабинет заколотили, и исчезновения на какое-то время прекратились. Однако есть у меня все основания полагать, что тот рабочий не был последним.

— Хорошо, я тебя понял. Это жуткое Зеркало похищает людей, но вы-то здесь при чем? — Я обвел взглядом своих спутников. Алебастр отложил оружие и пересел поближе к огню. Зачерпнул в миску ароматного варева и передал посуду Елизавете. Только тут я обратил внимание, что девочка, за все время нашего знакомства не произнесла ни слова. Стреляла по сторонам любопытными глазенками, хихикала задорно, но молчала. Вроде бы обычная девчонка, в меру задорная, в меру общительная. Просто не разговаривает, так получается?

Меж тем, ужин прервал беседу. Я машинально отправлял пищу в рот и жевал, совершенно не чувствуя вкуса, а мысли мои блуждали где-то далеко. То ли в горах одичавшей Румынии, то ли на руинах старинной виллы в Италии, то ли на запущенном побережье Васильевского острова. Я не мог понять, верит ли Юля в свои слова, или попросту пересказывает чьи-то домыслы. На сумасшедшую она не похожа, впрочем, в нынешнее время поди разберись.

Вся эта история похожа на страшную сказку, даже начать ее можно было бы со слов: «в черном-черном городе, на черной-черной линии»… Вот только город этот посыпан пеплом, а не углем. Но ведь не расскажешь сказку об унылой свалке, и замызганном лабиринте под ней, никто слушать не станет. Чтобы тебе поверили, нужны факты, любят их люди, вот прямо всем сердцем обожают. Хотя… Как показала недавняя история с фанатиками из Исхода, население Петербургского метрополитена склонно верить в чудеса. Хотя бы малая его часть.

Еда была съедена, посуда вытерта по мере сил, костерок притух. Я подкинул пару веток. Взбодрившееся пламя осветило дремлющего Алебастра и прижавшуюся к нему девочку. Мне бы такое спокойствие. Юлия долго не решалась вернуться к разговору, удивительно ловко уворачиваясь от моего взгляда. Успела постелить на пол ватник и подложить под голову рюкзак. Устроилась поудобнее и подняла глаза. Будто шилом ткнула.

— Не нужно во мне дырки сверлить. Надо было подождать, пока Лиза заснет. — Юля покосилась на девочку. Показалось мне или пряталась все же в васильковых глазах горькая, словно микстура, вина и сожаление. — Слушай дальше. Я тебе не просто так сказала, что это Зеркало Абсолюта, никакого не Дракулы, хотя не могу отрицать, что эта часть его истории правдива. Понимаешь, Зеркало возводит в абсолют основное качество человека, включившего его, и проецирует эту черту на весь мир. На весь. То есть, если в твоем характере главенствует сострадание к ближнему, доброта, доверие, то следующую пару десятков лет человечество будет жить, руководствуясь именно этими принципами, за редкими исключениями.

— Почему-то мне кажется, что такие личности добирались до Зеркала крайне редко. — Я уже подхватил эту игру и не мог остановиться. — А вот что касается других…

— В точку. — Улыбнулась Юля. — Люди алчные, завистливые, агрессивные и похотливые. Они узнавали тайну и тянулись к заветной амальгаме только с одной целью — благо для себя. И мир скатывался все ниже. Хорошо хоть Зеркалу необходимо двадцать с хвостиком лет на, назовем ее так, перезарядку.

— Этого оказалось достаточно, — я обвел рукой бетонные стены, — чтобы докатиться до всего этого. Значит последний любитель своего отражения и спровоцировал Третью Мировую.

— Я думаю, что да. Но, слушай дальше. Издревле секрет Зеркала хранился среди посвященных. Я — одна из них. Двадцать лет прошло, и Абсолют вновь жаждет воплощения, вот только теперь в нашей власти выбирать свое будущее.

— Ну-ну, поменьше пафоса, посвященная. — Я постарался разрядить обстановку. — С тобой все понятно. Ты знаешь, что такое Зеркало и как им пользоваться. С Алебастром тоже, в принципе, все ясно. Парень не просто профессионал, а уже нечто большее, быть может, тот самый абсолют, о котором ты мне весь вечер толкуешь. Могу только гадать, где вы его отрыли. Осталось два вопроса: зачем вам Лиза, и почему ты так торопишься.

— Потому что до зеркала могут добраться злые люди, и навредить еще больше.

— Куда уж дальше. — Я поднялся на ноги, вновь поймал взгляд своей собеседницы. — Еще одни посвященные?

— Вроде того. — Пожала плечами девушка. — Специальный отдел Империи Веган.

Клацнули зубы, когда мой рот, открытый для следующего вопроса, самопроизвольно захлопнулся. Это уже не шутки. Ближайшую аналогию веганскому спецотделу, которую я знал, можно было выразить одним словом. Окутанным туманом вымыслов и сказок. «Аненербе» местного, питерского, так сказать, разлива.

— И они… — начал я.

— Тоже идут к Зеркалу. И постараются успеть раньше нас.

Щелк. Цепочка закончилась и все звенья заняли свои места. Меня угораздило ввязаться в какой-то метафизический спор, с одной стороны которого люди, на которых работают ребята вроде Алебастра, с другой же — самая могущественная группировка Петербурга. Да-да, не будем кривить душой, Империя втопчет Приморский Альянс в бетон перегонов и станций, случись серьезный конфликт. Наше счастье, что зеленые заняты своими, малопонятными остальным, делами. Вроде Крестового Похода к Зеркалу Абсолюта. Несложно догадаться об их главенствующих чертах и мечтаниях.

— Ладно, я тебя понял. — Я сделал шаг в сторону. — И даже готов провести вас к особняку. Правда, в итоге окажется, что это был всего лишь дурацкий розыгрыш. Или нелепая сказка.

— Сказка. — Легко согласилась Юля. — Такая же, как старинная байка о призрачном Литейном мосте или о том, как в Обводный канал попали вязкие воды Леты…

— Спать ложись. — Проворчал я. — А то ерунду говоришь всякую. Второй Литейный мост я сам видел, и как человек уходил по нему в туман — тоже. Вот только марево давно рассеялось, мост-обманка исчез вместе с ним, а мой товарищ до сих пор бредет по бесконечным пролетам. Есть многое на свете, знаешь ли. Где-то в районе Девяткино живет человек, способный видеть прошлое, или вроде того. Говорят, свел на нет преступность в своей Конфедерации. Действительно, а смысл? Ты порезал кого, через двадцать минут пришел этот спец, а через тридцать тебя уже вяжут. Чудеса, Юленька, обнаглели, вылезли на свет, снуют, под ногами вертятся. Осмелели, стало быть. Ты, правда, спи, завтра последний рывок к твоему Зеркалу. А я пойду в подсобке немного пошуршу, подготовлюсь по мере сил.

Адресовав собеседнице самую обаятельную из возможных своих улыбок, я отошел в темный угол, нащупал дверную ручку и просочился в совсем уж крохотное помещение, с внушительным ящиком на полу. Слава запасливым сталкерам Василеостровской. Вернусь — залью дармовой выпивкой по самые маковки. Вот честное слово!

Я рылся в чужих вещах, выбирая самые необходимые, когда за спиной скрипнули дверные петли. Я резко выпрямился, оборачиваясь, и нос к носу столкнулся с Юлей. Ультрамариновые глаза, прядь волос, небрежно упавшая на лицо, запах ее дыхания напоминает о весне на берегу моря: такой же бесшабашный и зовущий.

— Ты ведь не понял, зачем нам Лиза. — Не спрашивает даже, а утверждает.

— Ну почему же?

— Она — наш шанс. Последний. Девочка нема, но добра и доверчива настолько, что это не может быть правдой. Она всем сердцем верит в счастливое, светлое будущее. В солнце и шум листвы. Она не замечает зла, понимаешь?

— Кажется да, — неуверенно кивнул я. — У нас на станции живет одна женщина, может быть, ты ее видела. Еленой Александровной зовут. Она — одна из немногих, кому я действительно обязан. Не столько в материальном плане, сколько в духовном. Она сумела вбить мне в голову прямо-таки маниакальную уверенность в счастливом исходе всего этого дурдома. — Я попытался повести вокруг рукой, но на такой короткой дистанции это было непросто. — Дело в том, что на все мои проблемы она отвечала просто: «все будет хорошо». Вот так. Казалось бы, банально и наивно, но если повторять это заклинание изо дня в день, начинаешь в него верить. Попробуй.

— Я попробую. — Девушка продолжала смотреть мне в глаза. — Но мне все равно страшно и очень стыдно. Когда Лиза коснется Зеркала, ее не станет. И в этом буду виновата я.

— Не факт. — Я взял собеседницу за руки. — Ты сама подумай. Ведь девочка хочет счастья не только всему этому замызганному человечеству, но и себе лично. Хочет смотреть на солнце, вдыхать соленый ветер с залива, слушать песни заселивших его морских исполинов…

Договорить я не успел. Юля рванулась вперед, вцепляясь в меня. Треснула ткань камуфляжа. Так захлебывающийся утопающий впивается в болтающийся на воде спасательный круг. До посиневших пальцев, до крови из-под ногтей. Лучина была сброшена на пол, а крохотный язычок пламени безжалостно растоптан. За крепкими стенами подстанции ворочался, ворчал и повизгивал одряхлевший Город.

— Тьма сгущалась над мегаполисом. Темные тучи клубились, опустившись к самой земле, стягивались к отряду Корректора. В густой чернильной темноте крались жуткие угловатые тени. Отвратительные убийцы Империи Веган встали на след наших героев.

— Мам, а эти веганцы, они и правда были такими плохими?

— Я не видела их близко, сынок, но мне кажется, что да. И хватит болтать, лучше закрывай глаза и попытайся заснуть. Так вот, тьма сгущалась, но Корректор не привык отступать. Ранним утром, когда дневные чудовища отправились спать, а ночные еще не проснулись, он уже вел людей за собой, ощущая на себе ответственность за жизнь и задание Синеглазой Волшебницы. И ответственность эта не давила на плечи, а напротив, окрыляла, придавала сил и толкала в спину…

Осенние улицы заливал солнечный свет. Разлетался бесчисленными брызгами, отразившись от оконных осколков, безжалостно выжигал остатки ночной темноты, прячущейся в подворотнях и выстуженных утробах пустых квартир. Воздух был холоден и чист, прозрачен до безумия.

Поворот на Косую линию преграждал завал осыпавшегося дома. Угловатой, колючей рекой битого кирпича здание выплеснулось на дорогу, растеклось, обняв вставшие на пути строения. Торчала ершистым костяком ржавая арматура, крупные серые обломки были разбросаны чуть поодаль, будто кто-то рылся в строительном мусоре.

Опередив Алебастра, я первым начал взбираться наверх, цепляясь за особо крупные куски бетона. Пыльные ручейки вытекали из-под ботинок, скапливались, сползая вниз. Не прекращая подъем, я раздавал инструкции:

— На Косую пойдем через дома. Есть там одна лазейка, прям насквозь и прошьем. Есть только одно «но». — Я аккуратно отцепил захваченный куском арматуры рукав химзащиты. — Брошенные квартиры — логово Серых. В это время они спят, а уж при таком солнце — тем более. Можно греметь и топать, разговаривать между собой и шутить. Вот только трогать их нельзя ни при каком случае. Иначе нападут всей стаей. — Я остановился на краю насыпи, рядом с проломом в стене, замер, переводя дыхание и дожидаясь остальных. — Если такое, не дай бог, произойдет — нужно как можно скорее выбраться на улицу, хоть в окна сигайте. На солнце Серые становятся вялыми и апатичными. Есть шанс оторваться.

Мои спутники кивнули вразнобой. Я улыбнулся Юле, вот только потемневшая противогазная маска мешала передать эмоции. Однако мне показалось, что едва видимые синие глаза спокойны и даже чуточку улыбаются. Наш маленький отряд втянулся в темную сырость брошенного жилья.

Источник информации, проложивший для меня эту дорогу, ошибся лишь в одном: люди, когда-то населявшие город, в этих помещениях скорее всего работали, ведь мне за всю дорогу так и не встретилось ни одной, например, кровати. Диванов — в изобилии, как и прочей мебели. Обычное офисное здание.

Путь затянулся. Приходилось менять этажи, пролезать в проломы в полу и стенах, обдирая и без того ненадежную защиту. Такую замысловатую траекторию не выписывает самый безответственный, в щи упившийся, осенний лист.

— Корректор. — Тронула мой локоть Юля. Несмотря на мои инструкции, говорить она старалась негромко, почти шепотом. — Тьфу ты, прозвище у тебя какое громоздкое, за язык цепляется. Как тебя на самом деле-то зовут?

— Не помню. Или не знаю. Мое имя осталось там, где я занял у Корнета свою жизнь. Поэтому, если меня кто-то и запомнит, то разве как Корректора. Ты хотела что-то спросить?

— Да. — Стекло-хамелеон в полумраке вымерших помещений прояснилось, и я вновь мог видеть сосредоточенный ярко-синий взгляд. — Где эти твои Серые? Не подумай, что я так хочу узнать их поближе, но все же…

— Как это где? — Изумился я. Алебастр и не отстающая от него Лиза, остановились, поджидая нас. — Мы уже битый час мимо них топаем, а ты спрашиваешь, где они. Вот, например. И вот.

Я указывал рукой на пятна яркого солнечного света, попавшие в здание через дыры в стенах и окна. В центре каждой лимонно-желтой фигуры покрытая грязно-пепельной пылью поверхность бугрилась, топорщилась неровными складками. На полу, стенах и потолке, растекшись, слившись с окружающей действительностью, лежали большие серые тряпки. Мутанты дремали и грелись в редких солнечных лучах. Во время охоты кожистые полотнища натягиваются, создавая эффект планерного крыла, а крепкие когти годятся не только на то, чтобы удерживать тяжелое тело вниз головой.

Юля подошла ближе, чуть наклонилась вперед. В следующее мгновения на серой тряпке прорезалось шесть мутно-желтых глаз, зашипел вырвавшийся из могучих легких воздух, потревоженная дыханием взвилась вверх пыль. Несколько секунд тварь смотрела на замершую девушку, но вскоре ворохнулась, устраиваясь удобнее и вновь зажмуриваясь.

— Спокойно. — Сказал я скорее Алебастру, нежели нашей спутнице. — Я же говорю, на свету они становятся ленивыми и вялыми, и нападать не станут, но если начать стрелять…

— Благодарю, я понял. — Диковинная винтовка опустилась. — Мы можем идти дальше?

— Да-да, идем, — я потянул Юлю за собой.

Теперь мои спутники двигались гораздо осторожнее, опасливо поглядывая себе под ноги и стараясь не приближаться к стенам. Дорога закончилась длинным коридором с цепочкой распахнутых дверей по сторонам. В конце захламленной бетонной кишки нас ждал косой проем, обрамленный паутиной трещин, за которым безудержно полыхал полдень. На полу, перед самым выходом, развалившись в длинной солнечной полосе, лежали сразу несколько Серых.

— Так, теперь стоп. Алебастр, я сменю тебя в авангарде. — Наш высокий худощавый охранник молча отступил в сторону. Я взял в руки автомат, надавил на скобу переключателя огня. — Постараемся пройти тихо. Как и в прошлый раз повторяйте мои движения с точностью копира. Оружие держите наготове. Ладно, поехали.

Шаг. Следующий. Главное — не коснуться Серого, даже краешком одежды, хотя бы вскользь. Эти твари особенно чувствительны к тактильному раздражению. Нападут раньше, чем проснутся. Всей стаей, которая соберется здесь через пару минут. Остановить их сможет только яркое солнце, сияние желтой звезды и его успокаивающее тепло.

Я аккуратно перенес вес на правую ногу, замер, выискивая место средь серых тряпок для следующего шага. Когда от ступни до пола оставалось меньше нескольких сантиметров, где-то в городе, не очень далеко, громыхнула отрывистая очередь. Но на несколько секунд раньше выстрелов я понял, что Серые проснулись. Мутант рванулся в атаку, коридор завертелся в дикой пляске, через мгновение что-то тяжело ударило в спину. «Что-то, — в моей голове осталось место для иронии. — Стена это, дорогой мой Корректор. Старая, холодная, сырая стена…»

Додумать я не успел. Сильные руки сгребли меня в охапку…

— Сказку!

Конечно же… Освещение не погасили, вечер только начинался, но для дочки уже заканчивался, девочка вовсю пользовалась тем, что можно еще немного не спать. Утром свет станет досадной помехой, но сейчас малышка не задумывается об этом. Растет настоящий совенок. Впрочем, поздние проводы папы на работу режиму дня никак не способствуют.

Курточка у Аленки была совсем новой, отец баловал дочурку. А красивые манжеты, которые сейчас к ней прилаживались, служили не украшением — необходимостью: девочка подрастает, рукава становятся коротковаты. Пока можно что-то сделать… Только бы Максим не понял этого и не отправился на поиски новых вещей для своей девочки. Только бы снова не уходил.

— Сказку! — Ручки, уже не такие пухленькие, похожие на взрослые — папины пальчики — вытянуты поверх одеяла, ножки нетерпеливо ерзают под теплым синтепоном.

— Жила-была тетя-коза и было у нее семеро деток. Она очень любила своих козлят, и очень боялась оставлять дома одних. А ей приходилось ходить на базар, ходить далеко, а жили они в лесу…

— Мам… — Маленькая Лена насупилась. — А можно другую сказку?

— Да, другую можно? — Поддержал последние слова вернувшийся в палатку Максим. — Сталкеру про волка-то слышать привычно. А вот козлят боюсь даже повстречать.

— Ты сегодня никуда не пойдешь? — Взгляд светился надеждой. Ведь мужу предстояла не прогулка на базар через дремучий лес, а кое-что похуже. Но напрасно.

— Вот вернулся Алену спать уложить. Время еще есть. Поэтому не пугай меня волками, хочу послушать что-нибудь хорошее. — Максим склонился к ее уху, добавил с улыбкой. — Если расскажу я, Аленушка не скоро уснет. Я ведь и тебе рассказал когда-то…

Я не боюсь поверхности. Не потому что сильно смелый или безумный — каждый, избравший источником своего пропитания ремесло сталкера, безумен по определению. Со смелостью сложнее, среди нас хватает трусов, но, выходя наверх, ты оставляешь инстинкт самосохранения в относительно безопасном метро. С собой же на охоту берешь только инстинкт выживания, под солнцем нынче обитают исключительно хищники. Летающие, прыгающие, ползающие, бегающие. Ходячие… не самые опасные и многочисленные, возможно даже не самые умные, однако… Эта земля была наша, мы в своём праве — праве человека.

Потому я не боюсь. Я ненавижу. Изуродованных мутацией зверей, посягнувших на наше священное первородное право, радиацию, заставляющую нас прятаться в норах, ненавижу умирание и запустение, поселившихся здесь вместо нас. Но я не боюсь…

Иду под луной. Она такая огромная, что мне не спрятаться от нее, не укрыться в развалинах. Мутно-желтый глаз на черном небе, с упреком разглядывающий одинокого человека, бредущего меж развалин… Это запретная территория и во взгляде луны я чувствую не только осуждение, но и жалость. Жалость к самоубийце.

Ты ошибаешься, глупое ночное светило, я не ищу смерти, мне нужно спасти две жизни… одну еще нерожденную. Для этого придется пройти через кварталы, где поселились злобные твари, зовущиеся Красотками, затем еще километра полтора-два по неизведанной местности до станции Метро. Я знаю, что местность неизведана по одной простой причине — сталкеры избегают Красоток, мало кому придет в голову посягать на их охотничьи угодья, вредно это для здоровья. Фатально.

Но мой путь лежит в ту сторону, смертельных Красоток не обойти. Значит, придется прятаться, ползти на брюхе, плавать в грязи, сливаться с развалинами. Обычная работа сталкера, ничего нового. Плохо другое: мутанты, облюбовавшие давным-давно мертвый район, прекрасно видят в темноте. И слышат отлично. Про отменный нюх даже вспоминать не хочется. Опасные твари, сильные, ловкие, «глазастые», настоящие хозяева поверхности, не терпящие конкуренции.

Замечаю на крыше полуразрушенной двухэтажки неподвижный силуэт. В обычную ночь принял бы его за трубу, если бы вообще увидел. Однако в свете лживого светила предметы обретают свой истинный облик — как бы парадоксально это ни звучало. Тьма — сестра обмана, свет — пусть даже отраженный — верный союзник правды.

Это Красотка. Впервые в жизни вижу её так близко, нас разделяют лишь десятки метров. Всё, что я знаю о Красотках, этих беспощадных хищниках, истерично убеждает меня, что «впервые» вот-вот превратится в «последний раз» — слишком поздно одинокий, самонадеянный человек (жертва в новой иерархии мира) заметил охотника. Однако Красотка бездвижна. Играет с легкой добычей? Никогда о подобном не слышал. Мутанты коварны? Да. Жестоки? Да. Их органы чувств гораздо острее наших? Да. Сами же они двигаются незаметно с грацией ядовитой змеи? Да, да и еще раз да! Игривы ли они — нет! Молниеносны и убийственны, всегда голодные, всегда опережают медлительного хомо сапиенса на несколько шагов. Но я еще жив и вижу стоящую на краю крыши тварь. Я действительно безумец, раз решился отправиться этим безнадежным маршрутом! И вот тот — на расстоянии прямой видимости — кто поставит в моем коротком, только начавшемся путешествии кровавую точку. Почему же я — глупый и отчаянный, на грани сумасшествия смелый — до сих пор жив?

Я тоже бездвижен, как и тот, что должен остановить меня. Вглядываюсь в темную, изломанную фигуру. Кем же ты была До, ужасная Красотка? Что за мутация превратила тебя в неуязвимую убийцу?

Мне не нужны ответы, не нужно твоё прошлое, мне плевать на твои исковерканные радиацией гены! Только дай мне пройти, дай прожить еще один день. Не за себя прошу, прошу за те две жизни, что ждут моего возвращения. С надеждой и отчаянием. Буравлю Красотку глазами, будто пытаюсь внушить… жалость и сострадание? Красотки не ведают их. Тогда что? Я боюсь отвести взгляд, боюсь не увидеть прыжка, боюсь… просто боюсь. Дрожу, обливаюсь потом, молю неизвестно кого. Помоги.

Проходит минута и вторая, они кажутся мне годами, наполненными ужасом и болью. На третьей решаюсь сделать шаг. Ничего не происходит, меня не атакуют, не рвут на части. Не веря своему необъяснимому счастью, сдвигаюсь еще на несколько метров в сторону спасительных руин. Только бы добраться, скрыться из зоны видимости! Добираюсь, скрываюсь… и лицом к лицу сталкиваюсь с другой Красоткой!

Трехметровой статуей она возвышается посреди небольшого пятачка, образованного полуразрушенными стенами. Вместо спасения — засада! Мне даже не нужно зажимать рукой рот, чтобы сдержать крик — намордник противогаза почти как кляп, не пропустит наружу ни звука. Безмолвный крик, в котором и смертельное разочарование, и бешенный испуг, и ощущение неминуемой гибели, застревает в недрах резиновой маски, раскатистым эхом звучит в моей голове. Руки еще судорожно хватаются за автомат, но сознание уже капитулирует: «не успеть».

Успеваю. Передергиваю затвор, вскидываю АКМ, практически не целясь, жму спусковой крючок. Нет, не жму, за мгновение до выстрела указательный палец замирает. Я хотел разрядить в тварь всю обойму, всеми фибрами души хотел, но инстинкты сталкера не позволили.

Мутант не напал, даже не сделал попытки пошевелиться, хотя бы взглянуть в мою сторону. Его взор устремлен куда-то вверх… В небо? Не выпуская автомата из рук, я изучаю врага, странного хищника, забывшего об охоте, не обращающего внимания на жертву. Вся фигура его — перевязанные узлами мышцы, Мистер Вселенная 2028, обожравшийся анаболиками до потери человеческого вида. Выгнутые назад колени, деформированное туловище, маленькие руки, лишенные локтей, длинная змееподобная шея, удерживающая довольно изящную, особенно в сравнении с телом, головку. Женскую головку… Данная особь мужская, первичные половые признаки, болтающие в положенном месте, не оставляют малейших сомнений. Однако голова, правильная, аккуратная, с тонкими чертами несомненно девичьего лица, пытается убедить в обратном. Нежный подбородок, красиво очерченные губы — тонкие и алые — поэты называли их зовущими, матово-белая гладкая кожа без морщин и изъянов. Нос, глаза и часть лба закрыты наростом-маской, вместо волос дреддоподобные отростки, толстые и упругие, навевающие мысли о Горгоне-Медузе. Ужасающая красота, не отталкивающая, но пугающая. Завораживающая… Красотка. Такое лицо способно очаровывать — неосторожных мужчин, тянущихся к запретной, извращенной красоте.

Впрочем, на меня эта магия не действует, стоит немного скосить глаза, и наваждение исчезнет, сгинет без следа под натиском анатомических откровений безобразного, к тому же мужского тела. Какой оглушающий диссонанс!

Красотка, распахивая широченную пасть, зевает. Именно пасть — то, что я принял за губы, всего лишь «узор» на вытянутом подбородке. Голова монстра раскалывается чуть ли не надвое — линия «разлома» идет под наростом — и я вижу ряды острых, усеявших челюсти клыков. Неприятное зрелище… Хорошо хоть противогаз спасает от более чем вероятной вони, идущей из «недр» этого адского создания. «Красотка»? Страшнее только сама Смерть.

Отметив двадцать лет, ганзейца дочь

    Сбежала от папаши в ту же ночь.

          Решила путешествовать она.

          Красивая, но вредная девчонка

          Росла балованным ребёнком.

          Дочурке с детства всякая вина

За счёт красивых глаз отцом прощалась.

Всё это ей естественным казалось.

Привыкнув к вольнице такой,

     Само собой,

          Взбрело особе юной той,

     Что так на станции любой

С ней как с царицей

                  Будут обходиться.

Видать метро девчушка плохо знала.

Людей хороших нынче мало,

     Точней сказать, дурных полным-полно.

     Узнать же это ей, увы, не суждено.

Представьте, как мамзель была удивлена,

Когда дрезину в тёмном перегоне

           Внезапно, без погони

Атаковала упырей волна…

     Не удалось начаться бою…

     Приникнув к тюбингу спиною,

          Лежит девчушка, а над ней, склонясь,

          Мутантов пара троек собралась.

Вот-вот съедят.

Тут барышни перехлестнулся взгляд

     Со взором стаи вожака.

          Ей видно

               Стало очевидно,

                    Как смерть близка.

Но поперёк всех-всех звериных правил,

Под взором голубых девичьих глаз,

Вожак мутантов сей же час

Не съел мамзель…

                Ан на десерт оставил…

              ***

Сколь по метро найдётся боевых подруг,

     Которые ещё не так страдали

     За спесь свою, хотя отлично знали,

Что девушкам всегда всё сходит с рук,

     Но с монстра лап едва ли!!

Воробьёвы Горы… Кто не знал их? Удивительное место… Москва под ногами — как на ладони, словно не стоишь у парапета, а летишь на городом. И сердце замирает, и дыхание перехватывает от восторга… А на глазах — слёзы: хорошо-то как!! Красота… Кто один раз увидел — обязательно вернётся вновь. Не сможет не вернуться. Такое, вот, волшебное место.

Было…

А сейчас, скрытые туманом от посторонних глаз, зарывшиеся в непролазную чащу Нескучного сада, они скрывали в себе Тайну. Тайну, про которую знали все, и которую, тем не менее, не знал никто… Изумрудный Город. Мечта, сказка. Правда, дорога, ведущая туда, совсем не похожа на ту, что Вымощена Жёлтым Кирпичом. Да и сказочный Людоед по сравнению с чудовищами, которые подстерегают путников, выглядит невинным ребенком. И Гудвина там нет… Зато есть таинственные Хранители. И под их неусыпным взглядом Москва, как могла, выживала после Конца Света.

Поразительно, но университетская высотка пережила бомбардировку. Величественный исполин, пусть потрёпанный катаклизмом, казался живым существом, удивлённо наблюдающим за тем, что происходит вокруг. Сейчас в поле его зрения попали люди, карабкающиеся на гору по раскисшей от бесконечных дождей земле. Видно было, что они смертельно устали, что напуганы и торопятся, хотя и осторожничают, хватаются за торчащие из земли корни, цепляются за каждую веточку, каждый сучок…

— Эль, давай обвяжем Железку верёвками, с Татошкой потащите, так… — мужчина не договорил, закашлялся. Когда приступ закончился, продолжил. — Я Игорька на спине вытяну, а вы Железку. Времени мало, стая может ведь и вернуться.

При упоминании о стае пёс-кавказец, что крутился рядом с людьми, зарычал и гавкнул.

— Тато! Умница ты наш. Поможешь Эле?

Пёс радостно завилял хвостом.

— Лёвушка, дойдём ли? — девушка поднялась с земли и стала наматывать на руки верёвку от самодельных носилок, на которых лежал человек. Или то, что когда-то было человеком: тело было настолько изуродовано, что удивительно, как ему удалось выжить.

— Дойдём, Принцесса! Тут и идти-то совсем ничего. Вон выступ, видишь? — Лёвушка махнул рукой куда-то вверх. — Нам туда. Считай, что почти дома!

Девушка вздохнула. Она, конечно же, ничего не увидела, но признаваться не стала. Все равно назад дороги не было.

— Ездовой пёс Татошка и его верный каюр готовы! Командуй, Лёвушка…

— Тогда — вперед! Идём дорогой трудной мы в город изумрудный, — запел, было, Лев, но вновь закашлялся…

Чиж не знал, с чего все началось. С Анечки и ее странной сказки на ночь, или с поселенцев в темной норе. С полутемной комнаты и осуждающих взглядов, или с дома, омытого зеленой речной водой. А может, вся его жизнь, вешка за вешкой, тянулась к неизбежному финалу. Заранее отмеренная и расписанная, ведь сказочный герой всегда лишен собственной воли. Лишь по прошествии времени Чиж понял, что теперь ему все равно.

В подсобке было душно. Жестяная лампа на столе чадила темным вонючим дымом. Всякий заходящий тут же морщил нос от запаха паленого жира, но все же спешил занять свое зрительское место, где-нибудь в первых рядах. Вокруг стола начальника и шаткого стула перед ним, на котором устроился Чиж, собралась уже изрядная толпа. Восседавший за столом Охотин, командир поселковых, на движущихся вокруг людей не смотрел — вот уже два десятка минут сверлил Чижа неприязненным взглядом.

— И близко ты его видел? — задал очередной вопрос Охотин.

— Как тебя сейчас.

Толпа осуждающе загомонила. Чиж поднял глаза и осмотрел людей, будто только теперь их заметил. Грязные хмурые морды поселковых, и физиономии почище, злые и мятые со сна. «Кроты», жители подземелья. Обе группировки, заклятые соседи и союзники, пялились на Чижа с одинаковым раздражением. В тусклом свете по лицам метались причудливые тени, превращая толпу в злых глиняных истуканов.

— Чижов, чтоб тебя через колено! — возопил кто-то громче остальных. — Предатель!

Чиж узнал голос главного кротовьего прихлебателя, секретаря Антона, за глаза зовущегося Истеричкой. Отвечать не стал.

Охотин шарахнул по столу кулаком, так, что жестянка с жиром подпрыгнула и огонек замигал. Галдеж мгновенно прекратился.

— И как он выглядел? Было что-то странное?

Чиж не знал, что отвечать. По правде, каждый из присутствующих видел этого ребенка и поболее раз, чем он сам. Каждый день могли смотреть и на сына, и на мать. Мутантов, да, видели не все. И еще меньше после того остались живы. Чиж с ними сражался редко, однажды чуть не подрали в клочья. И как сравнить их с маленьким ребенком? Да почему вообще спрос с него, поселкового?

— Не знаю.

— А ты подумай, Чижов, подумай…

Сосредоточиться было сложно. Вонь, обозленные люди вокруг. Некстати начало чесаться запястье под протезом. Чиж прикрыл глаза и принялся усердно думать.

— …Красная Шапочка ответила «Никуда я не пойду с тобой, Волк! Мне страшно!». А Волк ответил, что если уж бояться кого-то, то точно не его. «Люди пострашнее некоторых мутантов будут», — сказал Волк и крепко взял девочку за плечо…

Тихий голос расслаблял, убаюкивал.

— Пять минут!

Чиж открыл глаза, перевернулся на бок.

— Чего?

— Долго валяешься, говорю. Пять минут на сборы и выметайся.

Сквозь полуопущенные веки Чиж смотрел, как Анечка собирает его вещи с пола и швыряет на кровать. В отгороженной фанерой каморке было тесно, и свет падал только из занавешенной старым брезентом двери. У порога сидел мальчик, возюкал по полу бесколесую машинку. Лицо ребенка прикрывал капюшон ветровки.

— Я устал сегодня.

— Смена скоро.

— Мне не надо никуда идти, — попытался спорить Чиж.

— Не мое дело, — огрызнулась Анечка.

С потолка капнуло. Чиж вытер мокрый след со лба, взглянул вверх, на покрытый плесенью бетон, и подумал, что никогда не сумел бы так жить. В темноте и сырости, среди крыс и слизней. «Кроты» все были бледные и чахлые, часто кашляли кровью. Чиж считал, что лучше уж на поверхности окочуриться. Потолок давил на голову. Он сел на койке, одной рукой выволок из вороха одежды штаны.

— Мам, а что дальше было?

— Волк привел Красную Шапочку в свою нору на склоне горы. Нора та была глубокая, за тяжелыми железными дверями, и было там светло и просторно. Столько света, аж глаза резало. И все белое, чистое. «Мне страшно здесь», — сказала Красная Шапочка, а Волк только рассмеялся.

Чиж тоже хохотнул, и Анечка обернулась к нему.

— Ты еще здесь?

— Нет, уже ушел, — ответил он, застегивая куртку. — Слушай, я тут подумал. Может, я как-нибудь тебя…

— Нет, — прервала его Анечка. — Не ты, не меня и никогда. Давай, пошевеливайся.

И снова отвернулась к сыну.

— Мам, а Волк обманул Красную Шапочку?

— Нет. Он сказал, что будет не страшно и не больно, и так оно и было.

Свет за занавеской мигнул несколько раз и погас.

В темноте Чиж расшнуровал рюкзак, на ощупь отыскал край стола и принялся выставлять на него консервные банки.

— А что дальше было? — спросил детский голос.

— Иди спать.

— Ну мам!

— О чем мы с тобой договаривались?

— Не помню, — ответил мальчик.

— Пока горит свет, я рассказываю сказку. Свет выключили — сказка закончилась, лежи и спи.

Анечке было не до Чижова. «Раз, два, три,» — пересчитал тот, касаясь рукой выстроившихся на столе банок с консервированной кашей. Подумал, и достал со дна рюкзака еще одну, поставил рядом и выскользнул за занавеску. В конце коридора горела лампа на посту дежурного, Чиж двинулся на свет.

За спиной прошелестела занавеска, метко брошенная банка консервов ударила Чижа в спину, грохнула об пол и покатилась.

— Не нужны мне подачки ваши! — крикнула Анечка и снова скрылась в каморке.

— Дура! — рявкнул Чиж.

Он подобрал банку и пошел обратно, злым рывком отдернул занавеску.

— Ну, чего еще?

— Возьми, это ребенку.

— Иди.

— Пойду. Возьми уже.

Она замахнулась, будто хотела его ударить. Чиж перехватил летящую ему в лицо руку. Анечка зашипела, попыталась вывернуться из захвата. Рукава не по размеру широкого свитера съехали к локтям, обнажая тощие, покрытые синяками запястья. В тусклом свете стали видны мелкие темные точки на коже.

— Иди!

— Мам!

Мальчик стоял у койки, завернувшись в засаленное лоскутное одеяло. Чиж взглянул на него мельком — бледная кожа, прозрачные бесцветные глаза. Ребенок коротко оскалился, показав зубы. Наверное, они были острее обычного. Он не присматривался.

— Пошел прочь!

Чиж решил, что взбешенная женщина сейчас кинется на него и вцепится ногтями в лицо. Он видал такое, и самому попробовать не хотелось.

— Да и пошла ты, — бросил он и развернулся в коридор.

Наркота стоила дорого, у Анечки никогда не водилось таких денег. Это Чиж знал точно. А еще хорошо помнил, что никогда не видел ее полностью раздетой. Ничего подозрительного, у «кротов» всегда так. Сыро, холодно, вот и обвешаны жители подземелья одеждой в несколько слоев. Анечка никогда не снимала свитера, и наверное только Чиж знал, однажды забравшись руками ей под подол, что живот у нее покрыт рубцами. Странная была женщина.

Выходило, Чиж был первым человеком, как следует рассмотревшим этого ребенка, и последним кто мог бы догадаться о чем-то неладном. Чересчур внимательным в таких вопросах он себя никогда не считал.

— Да у вас тут все дети на одно лицо!

«Кроты» снова загомонили. Чиж услышал, как кто-то предлагает оторвать ему башку.

— Да объяснит мне кто-то, что здесь произошло? Я в походе был, вернулся, решил к Анечке сходить. Все! Ничего больше не знаю.

— Все? — спросил главный «крот» откуда-то из-за спины. — Ну идем, покажу тебе, что значит действительно «все».

Он тряхнул Чижа за капюшон куртки и потащил за собой, сквозь нехотя расступающуюся толпу. Замелькал кротовий туннель, вонючий и прокопченный жирным дымом светильников. Всюду были самодельные ширмы и занавески, из-за них выглядывали бледные перепуганные лица женщин и детей. Чиж обернулся. Толпа кротовьих и поселковых мужиков валила следом, с немым неодобрением посматривая ему в спину. Столько внимания к себе он отродясь не привлекал, а потому стало совсем неприятно.

— Вот, знакомься. Этот тоже к Анечке сходил.

«Крот» толкнул Чижова, и тот влетел в уже знакомую каморку. Впотьмах не удержал равновесия, завалился и уперся рукой в койку. Под пальцами оказалось что-то сырое и липкое.

— Черт!

За спиной отодвинули занавеску, Чиж резко отпрянул, снова не удержался на ногах, сел на пол.

На Анечкиной койке в одних портках валялся мертвец. Мужчина, Чиж видел его раньше, но имени не знал. Глаза покойника были широко открыты, вместо горла — рваная рана. На свисающей к полу руке остались следы укусов, будто какой-то мелкий хищник зубами прошелся.

Чиж ошалело заморгал, повернулся к столпившимся в дверях людям.

— Где Аня с малым?

— Самим интересно, — ответил Охотин.

— Это она сотворила?

Поселенцы молчали, но Чиж уже и сам додумался, что спросил глупость. Отпечатки зубов подсказывали совсем иное.

Ребенок проснулся, поднял ор. Чиж вскочил, будто на побудку, выругался, снова рухнул на скрипнувшую кровать. Под боком заворошилась придавленная Анечка.

— Ох, мааать…

Женщина поднялась, чуть отдернула занавеску, впуская коридорный свет. Обошла кровать и присела там, где в изножье кричал сын. Зарывшись лицом в подушку, Чижов некоторое время пытался разобрать Анечкин приглушенный шепот. Правое ухо мало что слышало, а лечь на спину было лень. После суток в карауле лишний раз даже пальцем шевелить не хотелось.

— Ну, чего? — спросил он, устав от ожидания.

Ему что-то ответили, не повышая голоса.

— А?

— Кошмарик приснился.

И снова шепот. Наверное, снова рассказывала ту бесконечную странную сказку про Волка и Красную Шапочку.

За занавеской выключился свет, и мир погас. Остались лишь тихие шорохи, приглушенные звуки, мягкий ритм падающих капель и запах плесени. В другой день Чижу пришлось бы наскоро одеваться, бежать на сбор. Но сегодня он был свободен и никому не нужен. Кроме, разве что, Анечки, но то был слишком спорный вопрос.

Чиж успел задремать, когда она вновь улеглась рядом. Потянулась под одеялом, хотела взять за руку. Схватилась за правую. Чиж почувствовал, как Анечка вздрогнула, напряглась. Мягко перехватил ее руку левой, сжал пальцы.

— Извини, — прошептал он.

— Никак не привыкну. Ужасно.

— Могло быть и хуже.

Бороться со сном было все сложней. Анечка лежала молча, только чуть крепче держала его руку. Чиж еще считался пришлым в поселке, и не всех здешних жителей знал. Но из знакомых лишь Анечку он считал близким человеком — она никогда не задавала вопросов, а потому не приходилось ей лгать.

— В дежурство за реку ходили. Вид с моста красивый, когда луна светит.

— Я знаю. Особенно, где дом, в воду упавший. Некоторые называют его мавкой, не знаю, что это означает.

Женщины редко поднимались на поверхность. Поселковые бабы никогда не выходили за двойной частокол — там и мужчинам было слишком опасно. Откуда Анечка могла знать, как выглядит вид с моста в лунную ночь, Чижов не знал. И диковинное название «мавка» слышал впервые. Но тем и были они настолько близки — он тоже не задавал ей вопросов.

Антон-Истеричка догнал Чижа уже на проходной, протянул какую-то бумажку.

— Протокол-то подпиши.

— Чего? — опешил Чиж. — Да пошел ты!

— Такой порядок, — пожал плечами Антон, изображая равнодушие.

Вид у него при том был настолько счастливый, будто он ухитрился пнуть под зад давнего неприятеля.

— Ну как пожелаешь.

Чиж прижал лист к стене правой — из-под длинного рукава виднелся затянутый в перчатку протез. Если не знать, не отличишь от живой руки. Карандашом в левой размашисто провел по бумаге, перечеркнув все написанное несколько раз.

— Так пойдет?

— Конечно же. Благодарю!

Антон склонился в шуточном поклоне и исчез за фанерными перегородками.

Чиж тут же выкинул из головы самодовольную Истеричкину физиономию. Он не раз видал подобных странных людей, которые от чего-то решили, что если у них все конечности на месте, то это уже повод для какой-то, но гордости. Потому и жить предпочитал где-нибудь на отшибе, чтоб лишний раз не встречаться.

На площади поселка было много народу. Если бы Чиж не знал, в чем дело, наверняка решил, что собирается военный поход. Смотрели оружие, проверяли экипировку. Мужчины перекрикивались, спорили, женщины метались в толпе, помогая, тут же носились дети, и по всему поселку лаяли собаки. Из какой-то хибары вынырнул Охотин, заорал так, что с ближайшего дерева сорвалась стайка мелких птиц.

— Эй, Чижов, не проходи мимо!

Под дырявой, перестеленной травой крышей собрались местные вояки. Все разговоры стихли. На Чижа взглянули странно, как на волка, забредшего в стаю пастушьих собак.

Над колченогим столиком с расстеленной картой окрестностей пыхтел Истеричка, что-то сосредоточенно высчитывая. По поселку и городской окраине уже пролегли расчерченные карандашом квадраты.

— Знаешь, куда она податься могла? — спросил Охотин, широким жестом махнув в сторону карты.

Чиж подошел ближе. Район поисков был отмечен солидный, вся исследованная местность.

— А зачем это? — неожиданно поинтересовался он.

— Не понял… — удивился Истеричка, поднимая голову от карты.

Его поддержало молчание вояк.

— В смысле, зачем столько суеты? Если она сбежала, мутанты найдут ее раньше, чем вы. А если и не найдут, обратно уж точно не сунется.

— Объясните еще раз, зачем нам этот идиот? — спросил кто-то.

— Мы не знали, что у него мозги настолько скисли. Думали, поможет чем, — ответил Антон.

— Ее малолетний утырок — хищный мутант, — сказал Охотин таким тоном, будто это его заявление все разъясняло. — Ты хоть понимаешь, что он где-то рядом с поселком?

— Да у вас за оградой таких сотни.

— И каждый из них может спариваться с людьми?!

Чиж перевел дыхание, сглотнул.

— Это ж ребенок. Как он «спариваться» будет, с кем?

— А от кого эта шлюха его нагуляла? — поинтересовался Охотин.

Все снова взглянули на Чижова, и тому стало неуютно.

— А его вообще осматривали, на предмет патологий? — словно ни к кому не обращаясь, спросил Антон.

— Как только прибыл.

Чиж вспомнил долгую и унизительную процедуру медосмотра, подумал, что за столько лет жизни рядом с поселковыми узнал о них слишком мало. Новые открытия ему вовсе не нравились.

Атмосфера в хибаре чуть разрядилась, но разговора больше не вышло. Вояки будто боялись ляпнуть при Чижове лишнее, а потом и вовсе отослали его собираться в поход.

Когда делили на группы, Чижа отрядили в компанию к какому-то старику, необычайно бодрому для своих лет. Выдали жуткого вида дробовик.

— Из палки-копалки переделали, — хмыкнул старик, повертев в руках Чижовское вооружение.

— Как думаете, оно хоть раз стрельнет?

— Раз в год и… В качестве дубинки — от собак отмахаться — сойдет. Но от меня лучше не отходи.

На взгляд Чижа старик был вооружен не лучше, но он все равно поспешил согласиться. Протянул левую руку за дробовиком.

— А там чего? — спросил старик, кивая на правую.

— Так, небольшая шутка.

Чижов вскинул руку, демонстрируя выдвинувшийся из деревянной ладони заточенный стальной крючок.

— Одного умельца подарок. Даже лучше, чем была, — усмехнулся Чиж.

— Как так вышло?

— Упыри напали. Много было, один бросился, повалил, начал рвать. Я от него этой рукой и закрылся. Когда отбили, там уже кости обглоданные были — пришлось отрезать. Жуткие твари. Хорошо, у вас тут не водятся.

Старик уставился на него внимательно, и Чиж напрягся. А ну, как знает что-то? Но тот лишь рассматривал странный протез.

Вышли за ворота целым отрядом, так же миновали разрушенную часть поселка, а дальше быстро разбрелись по окрестностям. Чижов шел со стариком до самого моста.

— Чего хмурый такой?

— Не понимаю, зачем это все.

Старик взглянул на него с мягкой улыбкой, как на неразумного ребенка.

— Неужели? Гулящая девка понесла от чудовища. Ты полагаешь, что нам следовало смириться с этим? Допустить, чтобы новые монстры появились среди нас?

«Но вы же сами…» — хотел, было, сказать Чиж, но предпочел промолчать.

— Что, размышляешь, ту ли сторону выбрал?

— Я не хочу выбирать.

— А придется. Не выйдет отсидеться.

Только показалось полотно потрескавшегося асфальта, заросшее высокой, по пояс, травой, Чиж чуть ускорил шаг.

— Погоди. Я за тобой не успеваю.

Чиж зашагал еще быстрее, сорвался и побежал, нырнув между затянутыми в зелень остовами машин.

— Куда!

В кустах на обочине что-то завозилось, за спиной грянул выстрел. Чиж не стал возвращаться, даже не обернулся. Под ногами шмыгали какие-то насекомые, отвратительно хрустящие под подошвами. Трава вокруг была присыпана изрядным слоем пыли, пришлось натянуть респиратор. Чиж не верил, что он хоть о чего-то помогает, но хоть дышать стало легче.

Он выбрался на середину моста, подошел к краю. Ржавые обваленные перила свисали вниз. Под мостом бурлила в бетонных обломках зеленая вода Кубани. Медленно катящееся к закату солнце играло бликами на мутных бурунах, отсветы слепили глаза.

Чиж прищурился, осмотрел городской берег. За набережной тянулись сточенные пеньки высотных домов, неприятные на вид, будто насквозь прогнившие зубы. Руины тонули в густо разросшихся деревьях.

Рухнувший в воду дом был ниже по течению. «Мавка». Осталось в голове какое-то воспоминание, еще из детства. Было это слово в какой-то старой книге, но чем больше он напрягал память, тем дальше неведомая страница ускользала.

Чиж достал из рюкзака бинокль, долго сидел, вглядываясь в темные провалы нависших над водой перевернутых окон. Ни тени, ни движения. Но отчего-то он точно знал, что не ошибается. За спиной послышалась возня, и Чиж отполз, прижавшись спиной к разогретому солнцем кузову машины.

— Эй, молодняк! Ты куда делся?

Чиж осторожно выглянул сквозь чудом уцелевшее в раме мутное стекло. Старик растерянно озирался по сторонам, вздрогнул, будто заметил что-то, и повернул к противоположному краю моста. Быстро сунув бинокль на место и зашнуровав рюкзак, Чиж пополз прочь.

Несколько раз он слышал выстрелы на набережной и со стороны поселка. Привлеченные этими звуками, поднимались в небо крылатые твари-падальщики, носились над улицей с пронзительными криками. Где стреляют — там люди дерутся с мутантами, а значит, на месте побоища всегда будет, чем разжиться. Не важно, кто победит в бою, а кто проиграет, трупоеды любому обеспечат быстрые и безотходные похороны.

Чиж был один, к тому же, почти безоружен, а потому шарахался от каждого приглушенного звука, припадая к земле или прижимаясь к остовам и обломкам. Развалины жили своей, тайной жизнью, рассыпаясь сотнями неведомых шорохов. Изредка попадались на покрытом песком и сором асфальте свежие следы, примятая трава, разорванные плети вьющихся растений. Чиж заметил вдавленные в пыль отпечатки маленьких детских ботинок. По всему выходило, что он не ошибся, и Анечка действительна шла туда, куда направлялся теперь и он.

В голову закрадывалась странная мысль, будто все происходящее — не взаправду. Такого не могло произойти. Не могла женщина уйти так далеко, рискуя собой и ребенком. Не мог целый поселок загореться мыслью выследить и убить всего лишь одного маленького мутанта. И не могло быть у Анечкиного сына звериных клыков, и безымянный мужик на самом деле жив, мало ли что Чижу примерещилось. Будто кто-то сказку рассказывает, да все старается, чтобы чудней вышло.

На подходах к затопленному дому не осталось никаких сомнений. По лысой земле тянулись цепочки следов, взрослые, и рядом другие, маленькие. Петляли, будто парочка пыталась отыскать вход, терялись в густой тени бетонных плит и помятого металла.

Чижов огляделся. Уж очень все просто выходило, будто не схронка, а приглашение в гости. Но вокруг было пусто и тихо, лишь ветерок качал глухие заросли кустарника. И он решился.

В перекинутых набок комнатах валялась поломанная мебель, и под ногами чавкала гнилая жижа, бывшая когда-то бумагой, тканью, деревом. Чем глубже продвигался Чиж, с трудом перелезая через странные конструкции, тем гуще становился слой плесени и чаще в распахнутых проемах внизу виднелась темная вода. Бетон опасно крошился под ногами, отовсюду щерились ржавые куски арматуры. И тем больше становилось вокруг следов недавней людской побывки.

Отыскав в подсохшей гнили знакомые следы, Чиж заспешил. Спохватился, но было поздно. Дернулась под ногами невидимая леска, и ему показалось, что все обломки вокруг пришли в движение. Что-то ухнуло в воду через раззявленный и облепленный бурой ряской дверной проем на дне комнаты. Чиж обернулся на плеск, лишь в последний миг заметил шевеление сбоку, но отскочить уже не успел. Тяжелое рухнуло на голову, в глазах взорвались десятки искр и все исчезло.

— А ты ничего парень. Я уж и не жалею, что принял тебя, — сказал Охотин.

Чиж, до того не понимавший, чего ради его вызвали к начальнику, чуть приосанился, заулыбался. Убитого им краснопера — грозу небес — разделывали теперь восемь человек. Уж слишком здоровенной оказалась тварь, заставшая врасплох поселковых дозорных. И не подоспей Чиж вовремя…

— Гордишься собой, боец? Сегодня можно, — Охотин ухмыльнулся, сощурил один глаз и добавил неожиданно: — Хочешь, наградой тебя обеспечу?

Должно быть, сей хитрый прищур должен был означать что-то, понимаемое всеми поселковыми, но Чиж только растерялся.

— Наградой?

— Заслужил ведь.

Охотин развернулся и пошел куда-то, жестом пригласив Чижа следовать за ним. Они миновали половину поселка, направились в торчащую из земли бетонную халабуду. Чиж знал, что это за место — кротовья нора. Там, внизу, в темноте и сырости тоже жили люди. Охотин обменялся парой слов с кротовьим дежурным на посту.

— Спустишься сейчас, пройдешь прямо, потом направо. Восемнадцатая комната, — сказал он Чижу. — Девушку Аней зовут, скажешь, что от меня. Она все поймет.

Чиж кивнул, хотя сам не понял ничего.

Лестница в нору показалась ему спуском в могилу. С каждым шагом дышать становилось тяжелее, спертый дурно пахнущий воздух сочился в легкие, будто наполнял их свинцом. Темный влажный потолок опускался все ниже на голову. Внутри оказалось грязно и убого. Перегородки из тряпок и фанеры, слабый свет вонючих светильников. Чиж едва не заблудился, спрашивать дорогу у попадающихся на пути бледных и хмурых людей не хотелось.

Не скоро, но все же он набрел на закрытый линялой занавеской дверной проем. Рядом, на стенке, углем было написано «18». Не зная, что делать, Чижов попытался постучать по перегородке. Звук вышел странный, но занавеска тут же дернулась, из полумрака выглянуло миловидное личико девушки.

— Привет, — улыбнулась она. — Ко мне, да?

— Я от Охотина.

Аня посерьезнела, кивнула.

— Заходи.

Чиж прошел в убогую клетушку. Из обстановки — широкая, сколоченная из деревянных ящиков койка, маленький столик, заваленный тряпьем. Почему-то пахло консервированной кашей. Некстати вспомнилось, что завтрак был давно, а обеда из-за свистуна не случилось.

— Не стесняйся, садись.

Сесть было некуда. Чиж аккуратно устроился на краешке кровати, с удивлением наблюдая, как девушка стаскивает куртку. Жарко в подземелье не было.

— Ты чего?

— А чего? — удивилась Аня.

Она повернулась. Без куртки выглядела какой-то уж слишком худой. Стало хорошо заметно, как подол свитера натягивается на чуть округлившемся животе.

— Холодрынь у вас.

— Согреемся сейчас.

Чиж попытался отстраниться, когда она подошла и положила руки ему на плечи. Аня наклонилась, заглянула в лицо.

— Боишься меня что ли?

— Нет.

— Вот и славно.

Она коротко поцеловала его, присела рядом. Чиж попытался обнять, Аня вздрогнула от неожиданности.

— Что это у тебя? — настороженно спросила она.

— Протез. Руки нет, — признался Чиж, ощущая жгучую волну стыда.

— Это ничего, ничего, — быстро пробормотала Аня и снова поцеловала, на этот раз дольше.

Тем вечером Чижу и впрямь не было холодно, впервые за долгое время.

— А почему все говорят, что Волки — злые? Разве это правда? — спросил детский голосок.

— Нет, это ложь. Люди всегда лгут, когда хотят оправдаться.

Чиж пошевелился, не выдержал и застонал. Голоса мгновенно смолкли. Рядом прошелестели шаги, кто-то склонился над ним. Чиж открыл глаза и в сумерках увидел лицо Анечки. Сосредоточенное, злое.

— Зачем явился?

— Тебя искал, — промямлил Чижов и попытался подняться. Голова кружилась, комната перед глазами качалась.

— Зачем?

— Тебя все ищут. Они хотят вас убить.

— Зачем ты явился?!

Чижов все же уперся руками и привстал. Он лежал на сыром матрасе в одной из комнат рухнувшего дома. В окно лился рыжий закатный свет. Чуть поодаль на обломках сидел мальчишка. Обычное детское лицо, светлые волосы. Сколько ему лет, около пяти? Ничего необычного, простой ребенок. Иначе и быть не могло. Мальчик и Анечка одеты были странно, в темные защитные комбинезоны. Чиж таких раньше никогда не видел.

— Что здесь происходит…

— Ты понимаешь, что я должна была тебя убить? — закричала Анечка. — Чего ради ты вообще приперся?

— Я хотел помочь. Они найдут вас, они…

— Это уже не важно, — перебила она. — За нами придут. Нас заберут.

— Кто придет? — спросил Чиж, но ему не ответили.

Он посмотрел на злое лицо Анечки, вновь перевел взгляд на ребенка.

— Вы убили человека.

— Он сам напросился. Пришел пьяный, полез на меня. Мы защищались.

— Но они…

— Это не важно.

Анечка встала и отошла. Чиж осторожно поднялся с матраса. Нападать на него явно больше не собирались, но и бесполезный дробовик куда-то пропал. Подумалось, что если теперь явятся люди Охотина, защищаться будет нечем.

— Ты хотела знать, зачем я пришел? Я хотел спросить. Хотел узнать, для чего ты все это сотворила.

— Для чего? — огрызнулась Анечка. — Да ты хоть знаешь, что происходит? Знаешь, что со мной было? Ты пришлый, ты всегда где-то далеко, тебе наплевать, что творится у нас на самом деле. Они ведь щедрые, они всегда знают, кому и чем заплатить. А я ложилась под каждого, на кого мне показывали пальцем. Так долго, что жить уже не хотелось. Я сбежала, ушла далеко в развалины. Думала, сдохну той же ночью, а потом появился он. Первый, кто не смотрел на меня, как на вещь. И он попросил лишь об одной услуге — как я могла ему отказать?

— Кто он? — тихо спросил Чиж.

Анечка не слышала его.

— Он сказал, что все будет иначе, если я соглашусь. Они проникнут к нам, станут наблюдать изнутри, будут знать, что делать. Все изменится, когда их потомки появятся среди нас.

Чиж с ужасом взглянул на мальчишку. Встретились взглядами — пусто. Ни тени, ни намека.

— Ведь это так просто. У всех на виду, но никем не замечено.

— Кто? — повторил Чиж. — Что им нужно?

— Им нужны мы. Я, мой сын, все остальные, — улыбнулась Анечка. — Они не любят день, им неприятен свет. Но скоро стемнеет, и тогда…

Она подошла к окну, выглянула наружу.

Чиж не успел понять, что произошло. Раздался короткий сухой щелчок. Время замедлилось, растянулось, как смола. Долгие мгновения Чиж наблюдал, как Анечка отшатывается в комнату, голова ее почему-то запрокинулась. Во все стороны полетели осколки, брызги, красные искры в красном свете заходящего солнца.

Так же невыносимо медленно Чиж вскочил с места, мир завертелся от головокружения. Он схватил на руки мальчишку, метнулся и привалился к стене. С силой вжал лицо ребенка в плечо.

— Мама!

Он оказался невероятно сильным для своих лет. Брыкался, как разъяренный зверь, укусил Чижа в искусственную руку. Чиж не обращал внимания. Он оцепенело смотрел на упавшее тело Анечки. От лица женщины не осталось ничего, лишь бурое месиво, да сочащаяся кровь.

— Тихо, тихо… — прошептал он.

Мальчишка свирепо мотнул головой, вырвался и отчаянно завизжал, обернувшись к матери.

— Мама!

Чиж схватил его в последний момент. По подоконнику чиркнула еще одна пуля, взорвалась фонтаном бетонного крошева на другом конце комнаты.

— Мама! Мама!

Мальчишка повторял одно и то же, как заводная игрушка. Чиж снова взял его на руки, двинулся вдоль стены к дверному проему. Его трясло в лихорадке, мысли заполошно вертелись, будто набирающая скорость пестрая карусель.

Он выскользнул в перевернутый боком коридор, совсем не понимая, куда теперь бежать. Ребенок обвис, как ворох тряпья. Но и кричать перестал, а значит, у них был еще хоть один шанс уйти незамеченными. Чиж долго блуждал среди обломков, прежде, чем нашел ход наружу. То и дело казалось, что где-то спрятаны еще ловушки, но теперь попадание в них приравнивалось к смерти. Их не ждали у выхода. Пригибаясь, чтоб не было видно с берега, Чиж перехватил мальчишку поудобнее, рысью заспешил в заросли.

Не раздалось ни шороха, но Чиж почувствовал, как что-то укололо его в ногу. Оступился, но припустил быстрее. Ребенок вздрогнул, вскинул голову. Чиж шмыгнул за какой-то разлапистый куст, опустил мальчика на землю.

— Что с вами, дядя? — спросит тот тихим, срывающимся на плач голосом.

— Ничего. Устал очень.

Чиж не знал, что делать. Если ребенка должны забрать, то где и когда? И куда теперь бежать, где прятаться? Назойливая, зудящая боль мешала сосредоточиться. Он попытался обернуться, но лишь завалился в траву. Ноги не слушались, будто чужие. Приподнял голову и заметил тонкий блестящий дротик, торчащий из бедра.

— Мальчик, а ты умеешь быстро бегать?

— Умею, — растерянно ответил ребенок и громко шмыгнул покрасневшим носом. — Зачем вы спрашиваете? Что с мамой?

— Все потом, — сказал Чижов, чувствуя, как язык начинает заплетаться. — Ты должен бежать. Покажи мне, как быстро ты бегаешь. Ну, давай. Раз, два…

— Три! — весело крикнул кто-то из-за кустов.

В землянке было холодно, по низу тянуло ледяным сквозняком. Отсветы тускло горящей керосиновой лампы лежали на грубо обтесанных досках стен.

— А это что за ушлепок?

Мальчик сидел на полу, поджав колени к груди и придавливая к животу правую руку, обернутую каким-то грязным тряпьем. Мужик постоял рядом, осторожно ткнул носком ботинка. Никакой реакции. Мальчик пялился перед собой пустыми глазами.

— Да так, мут очередной, — ответил второй.

— А не скажешь.

Второй открыл какой-то ящик, выставил на стол банку, до краев наполненную чем-то прозрачным, желтоватым. В банке плавала рука, но мужик понял это не сразу. Пальцы покрывала мелкая темная чешуя, вместо ногтей были изрядной длины когти.

— Профессор за такое как следует отвалит.

— А чего не целиком?

— Целиком он ему нахрен не сдался. Кормить нечем, хранить — негде. Я сказал, что малой не от рождения такой, да и вообще, еще до всего родился. Не поверил, сука.

Второй пожал плечами. Ну да, и такое случалось. Был нормальный человек, а потом возьми и начни, к примеру, у него шерсть расти. Последние годы и не такое творится.

— А остальное куда?

— Продам кому-нибудь. Он же теперь типа нормальный.

Банку снова убрали в ящик. Мужики застелили стол газетой, уселись.

Первый кивнул на мальчика.

— А этот, того, не опасный? А то сидит…

— Да он обгашенный. Долго отходить будет.

— Тогда хорошо.

Пару часов спустя оба уже громко храпели. Один за столом, другой на старой раскладушке у стены. Мальчик медленно поднялся, хватаясь целой рукой за стену. Бесшумно прошел вдоль комнаты, покопался в вещах. Нашел теплую куртку, из какого-то свертка выволок ворох документов. Потрепанные старые паспорта и новые местные самоделки. Перебрал, рассматривая даты рождения. Цифры плыли перед глазами. Наконец, попалось подходящее — местный новодел, без фотографии и лишних данных. Павел Аркадьевич Чижов, 2007 года рождения. Где сейчас тот самый Павел, мальчик вполне ясно себе представлял. Главное — старый владелец уже не обидится.

Он надел куртку. В глазах потемнело от боли, когда сунул покалеченную руку в рукав. Положил новые документы в карман. Вслушался в ровное и спокойное дыхание спящих, пошел к столу.

В воздухе стоял плотный запах спиртного. На расстеленных газетах стояли два стакана, лежали остатки нарезанного мяса. Мальчик аккуратно взял в руку перочинный ножик. Держать левой было неудобно. Примерился, чтобы ловчее лежал в ладони. Зубами поднял рукав до локтя. Не хотелось испачкать новую куртку.

Медленно, словно обдумывая что-то, шагнул к раскладушке.

Мысли мерцали и гасли. Круговорот картинок, воспоминаний, образов заставлял голову раскалываться от боли. Чиж знал, что этот день тянется уже долгие месяцы, и впереди еще много таких же, невыносимо длинных часов. Целую вечность назад он вернулся с дежурства и по привычной лестнице спустился в кротовью нору. И чуть меньше вечности назад видел мужчину с разорванным горлом в Анечкиной разворошенной кровати. И дальше длились и длились мучительные часы. Светловолосый ребенок, мертвая Анечка на полу, среди бетона и мусора.

Этого не могло быть. Столько страшного просто не могло случиться за тот краткий период, от восхода до заката солнца. Чижу показалось, что он видел лишь историю, сказку, рассказанную кем-то вечером перед костром. Больная фантазия невидимого сказочника.

Кто-то прикасался к нему. Чиж открыл глаза, скосил взгляд в медленно темнеющее небо, уже покрытое первой тусклой россыпью звезд. Он лежал на боку, от земли тянуло холодом. Мальчишка сидел рядом, сжав его руку в своих ладошках.

Чиж хотел пошевелиться, но смог лишь поднять голову. Мальчик оживился, придвинулся к нему поближе.

— Тише, дядя, тише.

— Быстро очухался, — сказал кто-то. Чижу понадобилось много времени, чтобы понять, где он раньше слышал этот голос.

Истеричка навис над ним, схватил за волосы, посветил в глаза карманным фонариком.

— Вечно эти дикари брешут. Говорили, часов пять.

Мальчик зашипел, с размаху ударил Антона. Фонарик полетел на землю, и в коротком отблеске Чиж успел увидеть лицо ребенка. Нечеловеческое, с горящими глазами и оскаленными клыками.

— Ишь, дрянь! — буркнул Антон и замахнулся, но бить не стал.

Зашумели заросли, послышались чьи-то шаги.

— Пока все тихо, — отчитался еще один голос.

— Ничего, ждем.

Чижов снова попытался двинуться, но ничего не вышло. Тело было чужим, руки и ноги холодные и мягкие, как у куклы.

— Ты лежи, — сказал Антон. — С тобой мы позже разберемся, когда все закончим.

— Ч-что вы де-елаете? — с трудом выговорил Чиж.

Язык тоже казался неживым, шевелился во рту с огромным трудом.

— Ждем тварей, что за этим выродком придут. Они ведь появятся, да? Он нужен им? Что скажешь?

— Не-езн… — протянул Чиж, но Антон перебил его.

— Да все ты знаешь! Я в курсе, что ты с этой сукой заодно! Ну ничего, мы еще выясним, что это за уроды такие, и откуда они выползли. Все расскажешь, когда мы от них избавимся.

Снова послышались шаги.

— У нас все чисто.

— Хорошо, ждите.

Невидимый боец ушел обратно, шорох в зарослях медленно затих.

Небо темнело, звезды разгорались ярче, потом взошла луна. Вояки ждали в темноте и тишине. Чиж беспомощно валялся на земле, пытаясь унять бешеный стук сердца, громом отзывающийся в ушах. Мальчик так и держал его руку, тер, перебирал пальцы.

— Не бойтесь, дядя, — прошептал он, низко склонившись над Чижом. — Света больше нет, папа-Волк придет и загрызет их всех.

Чиж хотел переспросить, но мысли в голове ворочались быстрее языка. Вновь замелькали беспорядочные воспоминания. Анечка в странном комбинезоне, залитая рыжими лучами комната. «У всех на виду, но никем не замечено».

— …Красная Шапочка ответила «Никуда я не пойду с тобой, Волк! Мне страшно!». А Волк ответил, что если уж бояться кого-то, то точно не его, — возник в голове тихий голос, читающий ребенку сказку на ночь.

Мальчишка сильнее сжал пальцы, напрягся и шумно засопел. Чиж не сразу сообразил, что ребенок принюхивается. Странно, по-звериному.

— Папа! Я здесь!

Эхо звонкого детского крика заплясало в воздухе над темной набережной.

— Сука, — шепотом выругался кто-то из бойцов и подскочил, намереваясь кинуться на мальчика.

Не успел. Едва приблизившись, рухнул на землю и больше не шелохнулся. Привыкший к темноте Чиж сумел рассмотреть тонкий штырь арбалетного болта, торчащий из шеи мертвеца.

— Папа! — снова крикнул мальчик и побежал куда-то, скрывшись из вида.

Вокруг происходило что-то, тихо, стремительно. Чижу оставалось только лежать и прислушиваться к возне и болезненным вскрикам. Кто-то бежал и падал, воздух наполнился свистом летящих болтов. И в самый разгар возни Чиж поднял глаза и увидел его.

Темный силуэт бесшумно выплыл из зелени, и скорчившийся на земле человек замер, затаив дыхание. При неверном свете звезд многое невозможно было рассмотреть. Волк был высок ростом и шел, словно человек, на двух ногах. Из всей его странной, тонкой и мохнатой фигуры выделялись лишь глаза. Два горящих в ночи огонька. Мальчик висел на монстре, обхватив его руками за шею. Волк придерживал ребенка жуткой лапищей с тускло блестящими металлическими когтями. Второй лапой он гладил сына по голове.

Чиж смотрел на это чудовищное зрелище, не в силах отвести взгляд. Снова все путалось, и ему казалось, что это лишь видение. Часть затянувшейся сказки, в которую он попал во сне, наслушавшись странных историй, рассказанных Анечкой на ночь.

Кипящее вокруг сражение закончилось быстро. Появились другие волки. Кто-то стаскивал в кучу тела убитых, двое притащили и оставили рядом с Чижом кого-то живого, стонущего от боли.

— Твари! Ненавижу!

Чиж снова узнал голос Антона-Истерички. А потом кто-то из волков за шиворот вздернул его с земли, поставил на колени, с необычайной легкостью, будто он был невесом. Он чуть двинул головой, взглянул на второго пленного.

Тот вырывался, осыпая мутантов руганью и обещаниями скорой расправы. Чиж почувствовал, как держащая его хватка сжимается, вдавливая воротник куртки в горло, и поспешно отвернулся.

Волк с ребенком на руках подошел ближе, словно хотел получше рассмотреть что-то. Потом сделал быстрый жест. Антон пронзительно взвыл, заскулил, внезапно затих. Послышался мягкий звук падающего тела.

Чиж сдавленно вскрикнул и тут же пожалел об этом. Чудовищная лапища легла на лицо, зажимая рот. Ладонь оказалась прохладной, острые когти до крови впились в щеку. Что-то тихо зашипело, то ли голос мутанта, то ли шум его дыхания.

Тихий вскрик привлек внимание монстра из детской сказки. Он обернулся, медленно приблизился. Чиж попытался убедить себя, что это сон. Два ярких огонька смотрели на него, не мигая.

— Папа, — тихо сказал мальчик на руках у волка.

— Он. Грязный.

Чиж вздрогнул, услышав этот голос. Глухой, механический, лишенный всяких интонаций.

Вторая лапа волка легла ему на затылок, мягко надавила, потянула вверх. Чиж понял, что сейчас ему свернут шею.

— Не надо.

— Грязный. Нельзя.

Он почувствовал, что отходящее после оцепенения тело дрожит от страха. История оказалась слишком страшной для того, чтобы слушать ее на ночь.

— Папа, пожалуйста, пожалуйста…

Чиж зажмурился и мир исчез в абсолютном мраке. Ведь сказки должны заканчиваться, когда выключают свет.

На растекшиеся бурые лужи успели налететь мухи. Стаи насекомых мерзко гудели в воздухе, когда люди проходили над валяющимися на земле мертвецами. Охотин пинком перевернул очередной труп и выругался. На него мутными стеклянными глазами смотрел заместитель, Антон. Лицо, искаженное посмертной гримасой, выглядело так, словно мужчина узрел невыносимо страшное чудовище.

— Не хотел бы я попасться подобной твари в зубы, — сказал из-за спины кротовий командир.

Поисковая группа не нашла ни единого уцелевшего тела. Сплошные клочья разорванного мяса, да разлитая по земле кровь. Другие отряды не видели ничего, будто чудовища пришли из ниоткуда и, покончив с жутким пиршеством, растворились в воздухе.

— Кто-нибудь, подойдите! Тут что-то странное!

Люди собирались на зов, растерянно останавливались перед останками рухнувшей в воду многоэтажки, источенной временем, словно скелет огромной рыбины. На огромном куске стены распростерлась мертвая птица, с вырванным правым крылом, прибитая к кирпичной кладке массивным куском арматуры. Металл глубоко вошел в треснувший и раскрошившийся обломок. Казалось, что некое чудовище, в разы сильнее человека, загнало его туда в невиданном приступе ярости. Под страшной композицией на земле лежала аккуратная стопка. Сложенная одежда, рюкзак.

Охотин подошел ближе, переворошил вещи. В серую пыль выпал завернутый в ткань муляж руки. Искусно сделанный, на живом человеке и не отличишь от настоящей конечности.

— Это Чижов, из моих.

— Черт возьми, что же с ним случилось? Что это все значит? — растерянно пробормотал начальник «кротов».

— Не дай нам, Господи, узнать это когда-нибудь на собственной шкуре.

Новые постояльцы Штыку сразу не понравились.

Странная троица нарисовалась ночью и потребовала палатку в самом дальнем углу территории, отведенной под гостиницу. Все трое были облачены в новеньких камуфляж, но сидел он на них как-то неуклюже, топорщился, словно это были не люди, а деревянные чучела. Лица скрыты за респираторами, и дымчатыми панорамными очками. На руках — тактические перчатки. В общем, цирк уехал, клоуны остались.

Штык отвел гостей в одну из палаток, зажег свет. Не какую-нибудь нищебродскую карбидку или керосинку, а электрическую лампочку, висевшую под потолком палатки в зеленом абажуре. Настоящий отель четыре звезды!

Один из постояльцев снял с плеча рюкзак, бросил его на стол и неловкими, какими-то ватными движениями стал развязывать тесемки. Наконец справился, отступил на шаг назад и указал на рюкзак Штыку:

— Плата.

Хозяин гостиницы подошел к рюкзаку, заглянул и обомлел. Тот доверху был набит автоматными патронами, в рожках и россыпью.

Штык, сглотнув слюну, с трудом отвел глаза от такого богатства. Стараясь выглядеть спокойным, сказал:

— С одного человека в день пять патронов. Ужин за отдельную плату. Кипяток бесплатно.

Троица китайскими болванчиками закивала головами, а владелец рюкзака вновь произнес:

— Плата.

Штык подошел к рюкзаку, отсчитал пятнадцать патронов, положил на стол, объяснил:

— За постой.

Потом еще десять:

— Ужин.

Ночные гости молча закивали.

Хозяин гостиницы сгреб патроны рукой, стал рассовывать их по карманам. Один выскользнул из рук и упал под стол. Штык нагнулся и подобрал патрон с пола. Когда разгибался, взгляд его упал на обувь одного из постояльцев. Новые высокие берцы со шнуровкой и толстой подошвой — мечта многих обитателей метро. Вот только левый ботинок был одет на правую ногу, а правый — на левую.

Штык засунул патрон в карман, улыбнулся неискренней улыбкой:

— Сейчас ужин принесу. И чай.

Снова молчаливые кивки.

Странные постояльцы.

С тех пор, как Штык поднялся и обзавелся гостиницей, в номерах разный народец останавливался. Были тут и беженцы, спасавшиеся от мора, войны или нашествия мутантов. Частыми гостями были сталкеры, отдыхающие душой и телом после вылазок на поверхность с местными красотками. Изредка на ночлег останавливались молчаливые зомби-хантеры, от одного взгляда которых хотелось забиться в самый дальний угол станции и не высовываться оттуда до утра.

Утром в трех палатках расположилась группа паломников. Как понял Штык из обрывочных фраз, которыми перекидывались между собой странники, направлялись они куда-то на северо-восток, чтобы услышать слово истины из уст объявившегося там мессии по имени Илларион. Молчаливые, косматые, небритые, облаченные в балахоны болотного цвета, паломники вызывали у хозяина гостиницы одновременно отвращение и неприязнь.

Новые же постояльцы не поддавались ни одной классификации.

Но, как известно, патроны не пахнут.

Штык принес постояльцам чайник, тарелки с кашей, лепешки, три крысиные тушки на шампурах.

— Ужин.

В ответ вновь только молчаливые кивки.

Хозяин гостиницы, помолчал, что-то хотел сказать, но передумал и вышел.

Уже почти дойдя до своей палатки, Штык вспомнил, что забыл связку ключей на столе в палатке новых постояльцев. Пришлось возвращаться назад.

Отвернув клапан палатки, нарочито беззаботным голосом произнес:

— Извините, гости дорогие, я тут у вас…

Штык хотел сказать «забыл ключи», но потерял дар речи. Камуфляж валялся на полу, а на двух кроватях в тусклом свете лампы колыхалась розоватая слизь.

Штык явственно чувствовал, как на голове зашевелились волосы. Лизуны!

В конфедерации любой младенец знал, что в туннеле между «Кузьминками» и «Дубровкой» водятся эти твари. В ротовой полости у них имелся иссиня-черный мясистый язык, которым они намертво приклеивались к жертве и постепенно вытягивали из организма всю жидкость. За этот язык обитатели метро и прозвали их лизунами. После встречи с ними от человека обычно оставалась груда костей, обтянутых кожей. Но как лизуны научились принимать облик людей и даже имитировать человеческий голос?

Размышления хозяина гостиницы были прерваны сильным ударом в спину. Штык не удержался на ногах и упал. Обернулся.

Третий лизун, еще одетый в камуфляж, стоял над ним:

— Надо стучаться. Плохо не стучаться. — Неловким движением он стянул респиратор и очки. — Здравствуй, вкусный ужин. Кипяток бесплатно.

Этого низенького усатого сталкера Максим раньше никогда на Кропоткинской не видел. И не похоже было, что он вообще с Красной линии. Впрочем, ведь сталкеров везде пропускают — таков уговор между державами. Незнакомец мог явиться сюда и с Ганзы, и из Полиса, даже из Четвертого Рейха.

Дело шло к вечеру — хотя здесь, в метро, время суток определялось только по интенсивности освещения. Несколько человек сидели у костра и слушали байки. Впрочем, все уже было старое, известное. Максим со скукой оглядывал станцию. Десятигранные, расширяющиеся кверху сероватые колонны, закопченный белый потолок. Ему рассказывали, что Кропоткинская была построена по образцу какого-то египетского святилища, и колонны сделаны в форме цветка — он забыл, какого именно. Теперь в огромном, отделанном сероватым мрамором зале стояли унылыми рядами однотипные палатки. Яркими пятнами выделялись здесь и там красные знамена. «Вот тоска-то, — подумал Максим. — Хоть бы на вылазку сходить». Но это было делом небезопасным — прямо напротив выхода с Кропоткинской возвышался Храм. На его куполе свили себе гнездо вичухи и по ночам возились там, кричали и хлопали огромными крыльями, наводя ужас на всю округу.

И все же сталкеры ухитрялись, рискую жизнью, выбираться наверх в поисках добычи. Максим уже несколько раз бывал на поверхности с наставником. Ему, наконец, дали добро на самостоятельный выход. Но удобного случая пока не представлялось. Из немногих магазинов поблизости давно было вынесено все годное, а обходить наобум покинутые квартиры было делом неверным и рискованным.

— А слыхали, как сталкер на вичухе летал? — поинтересовался тем временем кто-то.

— Да сто раз уже слыхали, — отмахнулся Максим.

Про покойницу в белом изодранном платье, которая приходит в полнолуние с моста, что за Храмом, и стучится в герму, пытаясь найти жениха-изменника, все уже тоже слышали неоднократно.

Максим вдруг поймал пристальный взгляд усатого незнакомца.

— Вижу я — вы ребята не промах, — негромко сказал тот, косясь то на Максима, то на Валерку. — Не хотите со мной на вылазку этой ночью отправиться?

— А куда тут идти? — пожал плечами Максим. — У метро уже все полезное разобрали, да и не так уж много магазинов тут было. Центр, тут куда ни чихнешь — одни конторы да музеи, — повторил он любимое высказывание Петровича. — Да еще с «Парка Культуры» конкуренты все окрестности облазили.

— Знаю я один магазинчик продуктовый в переулке рядом с Волхонкой, — загадочно понизив голос, сказал усатый. — Да, кстати, раз уж разговор начался, не мешало бы и познакомиться.

— Я — Максим, это — Валера, — нехотя буркнул парень, выжидающе глядя на гостя. — А магазин тот, небось, давно разграбили.

— Тимофей, — представился тот. — Так вот, сто пудов, что там есть, чем поживиться.

— А где же он? — заинтересовался Максим.

— А вот если мимо музея идти, на другой стороне переулочек будет к набережной спускаться. Там и магазин.

— Так это что ж, у самого Кремля? — округлил глаза Валерка. — Ну уж нет, дураков нету, мне жизнь еще не надоела.

— Погоди, — остановил его Максим. — А почему думаешь, что не разграбили его?

— Потому что не знает о нем никто. Я сам на него недавно наткнулся случайно. Конечно, Кремль там совсем рядом. Но ведь главное — на красные звезды не смотреть, взять, что надо, и назад.

— Что-то подозрительно, — задумался Максим. — На фига мы тебе сдались тогда? Сам бы таскал оттуда потихоньку.

— Группой-то сподручней идти — если один на звезды засмотрится, так напарники остановят.

— Верно, — признал Максим. — Все же подумать надо как следует.

Сидевший неподалеку Петрович нахмурился.

— Опасное дело затеваете, ребятушки. Не советую.

— Почему? — спросил Максим. — Из-за кремлевских звезд?

— Не только, — веско сказал Петрович. — Неужто никогда не слыхали вы о ведьме с Ваганьковского холма?

— Никогда, — подтвердил Максим.

— Ну, тогда знайте — у того холма долгая история. Говорят, в старину было там древнее капище, где жертвы приносили языческим богам. И жила там ведьма — а звали ее Элина.

— Гречанка, что ли? — блеснул эрудицией один из стариков. — Помню, в прежней жизни кино было о какой-то гречанке-долгожительнице, ее так же вроде звали.

— Может, Алена? — усомнился другой.

— Будете перебивать — рассказывать не стану, — обиделся Петрович. Еле уговорили его, и он продолжал:

— Потом появилось в том месте село Ваганьково. Начали храмы возводить один за другим — словно чуяли люди, что нужна этому месту защита от недобрых сил. Ведь здесь же, близ Кремля, появились вскоре и тайные подземелья, застенки пыточные. Там и было ведьме раздолье — любила она слезы, страдания и кровь. Подземелья те уже незадолго до Катастрофы начали было раскапывать, нашли под Домом Пашкова широченный колодец белокаменный, уходящий вглубь неизвестно куда, а от него ходы подземные в разные стороны. Эх, красив был Дом Пашкова, но словно кто проклял его — до Катастрофы случалось ему уже не раз стоять в запустении, но каждый раз восстанавливали. А теперь он вновь лежит в руинах — уже навсегда.

— А с колодцем-то что? — перебил Валерка.

— Засыпали тот колодец, не стали дальше рыть — думаю, и тут не обошлось без Элины, отпугнула она копателей, не хотела, чтоб без приглашения в ее владения приходили. Все же пока оставался в том переулке хоть один храм, была на нее управа, а когда приключилась Катастрофа, и храм тот пришел в запустение, ведьма совсем разошлась. Принялась еще усерднее людей в подземелья заманивать. Говорят, шталкеры из Рейха пропадали в этих местах нередко.

— Их там снайпер отстреливает, — возразил кто-то. — И правильно, нечего им на территорию Полиса соваться.

— Может, и снайпер, но думаю, без ведьмы тут тоже не обходится. Она фашистов терпеть не может, хотя в принципе кем угодно закусить готова.

— А ты откуда знаешь?

— Да мне знакомый один рассказывал, Игорь. Даже шрам показывал, что остался у него на память от ведьмы. Ему удалось живым от нее уйти — видно, слово заветное знал.

— Так он что, фашист, Игорь твой? — с подозрением уставился Максим на рассказчика.

— С чего ты взял? — обиделся Петрович. — Врач он.

— А радиация ведьму не берет?

— А что ей от радиации сделается? Это ж нежить, нечистая сила.

— Так Пашков Дом же рядом с Великой Библиотекой. Его же, наверное, библиотекари стерегут?

— Дык это нам нужно их бояться, а ведьма-то с ними отлично ладит. Все про них знает, и про биомассу кремлевскую тоже. Даже про черных знает. Древняя это ведьма, и спастись от нее трудно. Тем более, подручных у нее много, которые обычно в виде кошек являются. Не зря еще до Катастрофы предупреждали знающие люди — не кормите голубей и кошек возле Великой Библиотеки. Но не слушали их тогда, а напрасно.

— Ну и глупости, — заворчал Тимофей и даже зашипел от злости, встопорщив усы.

— Вовсе не глупости, — возразил Петрович. — Нужно ребятам на всякий случай знать ее повадки, чтоб хоть как-то защититься. Элина может обернуться кем угодно, потому надо всю свою одежду, даже нижнюю, осматривать внимательно, когда сверху приходите. Может комаром обернуться — и не заметите ее. А если она крови чьей-то отведала хоть чуть-чуть — считай, все, пропал человек. Достанет, изведет. Умеет Элина глаза отводить, может прикинуться мужчиной, девушкой, ребенком. Правда, знающие люди говорят, что и тогда можно спастись — если заговорит с тобой, хоть в каком обличье, не отвечать ей ни за что, словно не видишь ее.

— А может она в вошь превратиться? — задумчиво спросил Валерка, почесывая зудящую красную точку на коже чуть выше поясницы, появившуюся вскоре после прошлого выхода на поверхность.

— Не знаю, — с сомнением сказал Петрович.

Тимофей выжидательно смотрел на Максима. Тот колебался. Его смущали даже не байки про ведьму, а вичухи на куполе Храма и другие опасности, подстерегающие наверху. Но в конце концов жажда приключений одержала верх. К тому же Тимофей поклялся, что бывал уже на поверхности не раз и места эти знает хорошо.

Валерка, правда, что-то неуверенно пытался возразить, но Максим высмеял его, и в конце концов друг нехотя согласился идти с ними.

— Вот и славно, — промурлыкал Тимофей и блаженно потянулся, щурясь на огонь желтыми глазами. — Собирайтесь, да и пойдем, уже дело к ночи.

Открылись гермоворота, и сталкеры, поднявшись по ступеням, оказались наверху. Максим тут же поглядел напротив — туда, где возвышались белые стены храма. Кажется, вичухи сидели в гнезде и не проявляли беспокойства. Осторожно, стараясь держаться под защитой стен, троица двинулась по Волхонке, обходя ржавые остовы машин, перешагивая через стволы деревьев — и откуда только они взялись в таком количестве, бульвар-то остался позади?

С левой стороны, возле полуразрушенной автозаправки, раздался шорох в кустах. Максим схватился за автомат, но шум быстро стих. Справа, со стороны реки, послышался громкий плеск, затем жалобный вой, внезапно оборвавшийся. Кажется, там кого-то съели. Максим порадовался, что реку отсюда не видно — впрочем, доносившиеся оттуда звуки не давали забыть, что она совсем рядом.

Слева показались разлапистые деревья перед входом в музей, колонны которого смутно белели в темноте. Чьи-то красные глаза сверкали из-под нижних веток. Но звери лишь следили за сталкерами, не решаясь напасть. Справа потянулись невысокие домики-шкатулочки, на них — вывески, прочесть которые было уже затруднительно.

Так близко к Кремлю Максиму еще не случалось подходить, и он напрягся, стараясь ни в коем случае не поднимать глаза, не глядеть вперед, в просвет между домами впереди. Но вот они свернули вправо, в переулок, и Максим вздохнул облегченно. Фонарик осветил вывеску «Продукты», и радость охватила парня — не соврал усатый! Про ведьму он к тому времени и думать забыл.

Максим с Валеркой шагнули вслед за Тимофеем внутрь. Там все было разбросано в ужасном беспорядке, словно в магазине происходило сражение. Парни принялись набивать рюкзаки всякой всячиной. Уж очень много всего было здесь, глаза так и разбегались — и пачки чая, настоящее сокровище, и какие-то жестяные банки, и коробки в блестящих обертках, совсем не пострадавшие от сырости. Столько добра! Максим уже представлял, как они принесут все это на станцию, и какими глазами будет смотреть на него Наташка.

С набитыми рюкзаками они с Валеркой вышли на улицу, и тут Максим заметил, что Тимофей куда-то делся. Они пару раз позвали — впрочем, не слишком громко, чтобы не привлечь нежелательного внимания — а потом Максим решил, что взрослый мужик сумеет сам за себя постоять, да и не искать же его теперь по всей округе. А обратно на Кропоткинскую они и без усатого доберутся, он свое дело сделал.

Но едва они успели сделать несколько шагов, как заметили движение. Максим вскинул автомат.

— Не стреляй! — крикнул Валерка. — Это же ребенок.

Перед ними стояло невысокое существо в лохмотьях. Валерка подошел ближе и удивился — откуда тут взялась девочка? А та указывала ручонкой в ближайший подвал.

— Там папа, — невнятно лепетало дитя.

— Максим, подожди, я сейчас, — крикнул Валерка, снял рюкзак, кинул к его ногам, а сам шагнул в темный провал вслед за малышкой.

— Стой, куда ты? — крикнул Максим, видя, как друг уходит вслед за каким-то оборвышем. Но тут неведомо откуда взявшийся здоровый черный кот кинулся на него, и следующие несколько секунд Максим, как мог, от него отбивался. Потом вдруг исчезли все — Максим с изумлением оглядывался по сторонам. Ни друга, ни заморыша в лохмотьях, ни даже кота.

— Валера, — крикнул он в черный провал. Но ответа не было. Максим стоял в нерешительности. И вдруг ясно послышался ему звук, от которого он похолодел — зловещее старушечье хихиканье.

Максим в ужасе кинулся бежать обратно. Ноги сами донесли его до Кропоткинской — правда, несколько раз он спотыкался и падал. Ему казалось, что за ним кто-то гонится, но оглядываясь, он никого не замечал.

На станции к рассказу парня отнеслись с большим сомнением. Почему-то никто не помнил усатого сталкера, с которым они уходили. А Максим так и не смог внятно объяснить, куда делся Валерка. Но на Красной линии — люди серьезные, проверенные. И сказками про нечистую силу их не обманешь — они и не такое слыхали. Нашлись, как назло, свидетели его недавней ссоры с Валеркой. Максим пытался возражать, что ссора-то была пустячная, и они потом помирились. Но факты были против него, и приговор был коротким и категоричным — вывели его на поверхность в драной химзе и старом противогазе, дали пистолет с одним патроном.

У него оставался единственный шанс — попробовать добраться до Полиса. И Максим тихонько побрел темными переулками в сторону Боровицкой, вздрагивая от каждого звука. Ночью хищники выходят на охоту, а с одним патроном много не навоюешь. Спастись он почти не надеялся.

Свернув в очередной раз за угол, парень огляделся — и увидел лежащие на земле белые колонны. Так вот, куда привела его тропинка — как раз к руинам Дома Пашкова, к самому логову ведьмы, если верить Петровичу. Где-то тут, наверное, вход в тот колодец белокаменный. Случайно ли он оказался здесь?

— Стой, кто идет! — раздался грубый оклик.

Максим увидел массивную фигуру в химзе и в противогазе. «Может прикинуться мужчиной, женщиной, ребенком», — вспомнилось ему. Про пистолет он и не вспомнил — разве оружие тут поможет?

— Ну, здравствуй, бабушка, показывай подземелья свои, — обреченно проговорил парень. Голова у него закружилась, и Максим тихо опустился на растрескавшийся асфальт.

— Что это с ним? — спросил сталкер Полиса своего напарника. — Крыша поехала, что ли?

— Молод ты еще. Многого не знаешь. Здесь, возле Великой Библиотеки, в полнолуние еще и не такое бывает, — отозвался тот из-под маски, глядя на бесчувственное тело.

Блокпост был ровно в полночь атакован

Мутантов доброй сворой в десять рыл.

Гостей незваных поумерил пыл

Станко́вый пулемет. И право слово,

     На станции встречали как героев

     Отважных и бестрепетных солдат.

     Средь прочих выделялись двое:

     Один молчал, приему был не рад;

Другой, напротив, хохотал, хвалился,

Мол, дескать, всех мутантов он убил.

Народ внимал речам и лишь дивился

Той храбрости, что парень проявил.

     На станции его в лицо все знали.

     Он был лгуном, каких не видел свет.

     Врун так обрисовал борьбы детали,

     Так дерзко на вопрос давал ответ,

Что, не переставая восхищаться,

Зеваки свято верили: «Сейчас

Он правду говорит и, может статься,

Пристойно, без существенных прикрас».

     Друзья, что с ним в дозоре воевали,

     Молчали до тех пор, пока кретин

     Не заявил: «Мне все в бою мешали!

     По сути, я бы справился один…»

Вруна сбив с ног в мгновение ока,

Бойцы скрутили и уволокли.

Зеваки по своим делам пошли,

Которых, вероятно, «было много».

     К полудню каждый житель точно знал,

     Что врун как жил вруном, так и помрет;

     Спас станцию не он, а пулемет

     Да паренек, что из него стрелял.

Им тот боец на деле оказался,

Что был не рад приему поутру.

Почет, что храбрецу не по нутру,

Обманщику, как водится, достался.

     Насчет последнего добавлю, что бойцам

     Во время боя на глаза он не попался.

     Всю стычку от начала до конца

     Врунишка средь мешков с песком скрывался.

                ***

Кто с совестью и честью не знаком,

Кто воевать горазд лишь языком,

Да на словах неистовый боец,

В людских глазах герой на миг, навеки — лжец!!

— Здорово, хлопцы! — фальшиво бодрым голосом приветствовал нас Новиков, отодвигая полог палатки.

Героин, увидев первое лицо станции входящее к нам вот так запросто и без церемоний, от удивления чуть не упал с ящика, на котором сидел и чистил свой арсенал. Наверное, если бы сейчас в палатку влезла копчуха и исполнила на столе танец живота, он и то удивился бы меньше. Если небожитель спустился со своего Олимпа и снизошел до простых смертных — спокойная жизнь помахала вам ручкой.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич, — ответил за всех Кот. — Вы по делу или просто вечерний променад совершаете?

— Дело у меня к вам, мужики, — вздохнул Новиков.

— Да вы присаживайтесь, товарищ подполковник, — спохватился Челим, подвигая начальнику станции табурет.

— Спасибо, — скривился тот, словно от зубной боли, — но рассиживаться некогда. Время, как говорится, деньги. У меня к вам просьба. Надо сегодня проводить одного человечка по вашей тропе до соседей. Там передадите его с рук на руки Тихонову и — до дому, до хаты.

— Сегодня? — уточнил Кот.

— Сегодня. Дело срочное и безотлагательное.

Кот, командир группы сталкеров, молча посмотрел на нас.

Героин, усмехнувшись, произнес:

— Сегодня даже младенец знает, что в районе Дома моды завелось что-то не очень хорошее. И настолько нехорошее, что караванщики теперь предпочитали отдавать ненасытным таможенникам с конфедерации девятьсот пятого года пятнадцать процентов от своего товара, лишь бы только по этому квадрату не топать.

Зулус, тихо лежавший до этого на койке с детективом в руках, вставил свои пять копеек:

— Из четырех посланных в этом месяце разведгрупп три не вернулись, а ушедшие три дня назад рейдеры вернулись с мозгами набекрень и до сих пор пребывают в состоянии овоща. Хорошо, что хоть назад дорогу нашли. Хотя, если рассудить, хорошего мало. Теперь лежат в больничной палате, мычат что-то и слюни пускают.

— Да знаю я все, знаю! — взорвался начальник станции. — Но поступил приказ сверху.

Кот посмотрел на меня:

— Град, твое мнение?

Я неопределенно пожал плечами. Это могло значить «эх, попытка не пытка, почему бы и не прогуляться заветной тропкой?», а могло и «нафиг нам это все не упиралось».

— Как насчет оплаты? — осведомился Кот.

— Двойной тариф. И еще два месяца после возвращения процент от принесенного с поверхности хабара в общак не отчисляете. Плюс патроны, стволы, снаряжение в рейд — за счет заведения.

— Во всей этой заманчивой тираде ключевое слово «возвращение», — вздохнул Героин.

— Мы рискнем, — произнес Кот, глядя прямо в глаза Новикову — И где тот неизвестный мистер «хэ», которого мы должны сопроводить?

Подполковник, обернувшись, крикнул:

— Бубнов, заводи гостя!

Гостем оказался плюгавый мужичонка с обширной лысиной, заметным брюшком и маслянистыми бегающими глазками.

— Добрый вечер, господа сталкеры, — заискивающе улыбнулся вошедший.

Протягивая каждому для рукопожатия свою потную мягкую ладошку с короткими пальчиками — сардельками, представлялся:

— Мельников. Приятно познакомиться. Мельников Вениамин Валентинович.

Начальник станции, заметно повеселевший оттого, что ему удалось уговорить нас, удовлетворенно потер руки и произнес:

— Ну что, мужики, сходим на склады, потрясем нашего завхоза на предмет амуниции и сухпайков?

— Отчего ж не сходить, — улыбнулся Кот. — Растрясти закрома родины-мачехи — это мы всегда только за.

Навязанный нам добровольно принудительно гость старался выглядеть бывалым и тертым калачом. Если верить его россказням, то на своем веку перевидал он всякого и чуть ли не в обнимку с шерстунами разгуливал не то что в Большом метро, но и по заброшенным станциям — призракам. Но мы сразу же поняли, что перед нами обычный пиджак, который жизни не видел, в танке не горел и на снег не пысал. Поэтому между собой мы сразу окрестили его Сказочником.

Долгие проводы — горькие слезы.

Начальник станции, боявшийся, что мы вдруг передумаем и откажемся сопровождать Сказочника, молча и безропотно терпел разграбление складов дикой безжалостной ордой варваров в нашем лице. Лишь только завхоз Степаныч жалобно поскуливал в углу, когда мы начали выносить мешки с «химзой», сухпай и цинки с патронами.

Выяснилось, что из вещей у Сказочника лишь рюкзак с бумажной папкой, которую Новиков приказал нам охранять и беречь как зеницу ока. Несмотря на бурные возражения Сказочника, мы набили его рюкзак патронами. Выбирая оружие, он остановился на «сучке» — АКС74У.

Этот представитель семейства малокалиберных «калашниковых» впервые поступил на вооружение советской «десантуры» в далеком уже 1979 году. Укороченный по сравнению с безумно популярным АКМ в два раза ствол, резко снижал начальную скорость пули и, отсюда, прицельную дальность ведения огня. Давным-давно замечено, что легкость оружия и малое рассеивание пуль при стрельбе друг с другом сочетаются весьма редко. Зато невысокую кучность «сучки» слегка компенсирует возросшая боевая скорострельность — до 700 выстрелов в минуту.

Мы, конечно, не думали, что Сказочник будет героически сражаться с мутантами на поверхности, смертельно разя врага в различные жизненно важные органы, но иметь еще один ствол, пусть и в кривых ручках Вениамина Валентиновича, было совсем не лишним. Лишь бы только с испугу нас не пострелял…

Полковник, проводив нас до гермоворот, обнял на прощание Мельникова, словно тот был его самый центровой друган по жизни. И если бы не противогаз, уже натянутый на рожу Сказочника, думаю, еще бы и расцеловал его в десны.

— Вениамин Валентинович, рад был познакомиться. Очень рад, — заискивающе лебезил Новиков. — Надеюсь, путешествие пройдет гладко.

— Что это за шишка такая на ровном месте, что полковник перед ним хвостом бьет? — задал вполголоса Зулус вопрос, последние три часа терзавший наши тонкие натуры.

Гермоворота закрылись, отрезая нас, рискнувших выйти и поиграть в рулетку с судьбой, от Новикова, родной станции и горстки счастливчиков, выживших после Катаклизма.

Сказочник ошалело вертел головой по сторонам. Тут и младенцу было понятно, что все его рассказы о подвигах в дальних рейдах, брехня от начала и до конца.

Кот, ушедший вперед прощупать местность, минут через пять вернулся.

— Впереди стая полканов, голов одиннадцать. У девочек и мальчиков типа любофф — разгар брачного периода. Во всем, что движется, самцы видят потенциального противника. Так что, господа путешественники, придется сделать небольшой крюк. Идем через кафешку, затем мимо бассейна, а там прорываемся к соседям. Маршрут ясен?

Группа двинулась в путь. Двинулась, это громко сказано. Кот шел впереди, прокладывая маршрут по только ему одному известным ориентирам, Челим с Клешней чуть ли не под белы ручки вели Мельникова. Героин и я прикрывали тылы, а Зулус в роли свободного художника бороздил территорию на предмет обнаружения потенциального противника.

Первую остановку мы сделали в здании кафе «Орхидея», давно уже приспособленного нами под перевалочный пункт.

Сказочник, для которого прогулка по поверхности была сродни подвигу, тяжело дышал, словно только что разгрузил вагон с углем.

— Как бы ласты не склеил наш дорогой друг, — озабоченно сказал Челим, слушая хрипящие звуки, вырывающиеся через фильтр противогаза из легких Сказочники.

— Дадим человеку отдышаться. Отдых десять минут, затем в путь, — сказал Кот

Но понадобилось все тридцать, прежде чем Мельников пришел в себя и стал хоть немного соображать, кто он и где находится.

Пока Зулус и Героин нянчились с великовозрастным мальчиком, я встал, поправил автомат и сказал Коту:

— Поднимусь на второй этаж. Посмотрю, вдруг пиво свежее привезли.

Кот только рукой махнул:

— Только все не выпей, юморист. На нашу долю оставь.

По лестнице, усыпанной штукатуркой и разным мусором, я поднялся на второй этаж. Прошло уже столько лет после Катастрофы, а здесь до сих пор стояли столики и пластиковые стулья. На стойке рядами выстроились бутылки и стаканы. В углу на стуле сидел бармен, точнее, его мумия с бэйджиком «Анатолий».

Я ему по-приятельски кивнул:

"Привет, Толян. Как дела"?

Но тот проигнорировал мой вопрос, продолжая молча смотреть пустыми глазницами куда-то вдаль.

Ветер через разбитое окно трепал остатки занавесок и листки пожелтевшего от времени меню, которое в своих цепких пальчиках держал скелет мужчины одетого в костюм. Череп, от времени отделившись от позвоночника, совершенно неаппетитно лежал прямо в стоявшей перед ним тарелке.

— Так до сих пор и не можешь сделать выбор, бедолага? — посочувствовал я ему. — Попробуй плов и шашлычок. Рекомендую. А коньяковский здесь дерьмо, лучше не бери.

Затем я сел за одним из столиков, провел пальцами по его поверхности. Посмотрел на руины мертвого город за окном.

Наша память — это бездонная копилка событий, разговоров, образов. Приятных и не очень. До поры они хранятся в тайниках нашей души, ничем не напоминая о себе. Но стоит произойти какому-то событию, встрече, как из памяти услужливо всплывают эпизоды нашей жизни…

Стоит только затянуться душевной ране, зарубцеваться шрамам на сердце, как человек вновь врывается в нашу жизнь и напоминает о себе.

…Звук телефонного звонка разбудил меня в то пасмурное октябрьское утро. Дождь, облизывая крыши и стены домов, выводил за окном унылую погребальную мелодию по ушедшему лету, несбывшимся надеждам и пустой суетности жизни. Листья, визитные карточки Старухи — Осени, щедро летели на стекла оконных рам.

Телефонный звонок тысячами маленьких невидимых иголок впился в мой мозг. Поморщившись и не открывая глаз, я пошарил рукой по прикроватной тумбочке, нащупал телефон и хриплым голосом сказал:

— Алё.

— Я проездом в городе. Надо встретиться, — раздался в трубке женский голос.

Я открыл глаза и внимательно поглядел на трубку, словно сейчас услышал голос с того света. Хотя, если задуматься, правильнее будут сказать, это был голос из прошлой жизни. Его я не спутал бы ни с одним другим, и не забыл бы даже и через сотни лет. Голос, глубокий и бархатистый, принадлежал той, которая сначала сделала меня самым счастливым человеком на земле, а затем ушла, оставив лишь тлеющие угли на пепелище бывшего семейного гнездышка.

— Ты меня слышишь? — в трубке послышались раздраженные нотки.

— Да, слышу, — ответил я. — Где встретимся?

— Я сейчас возле метро. Кафе «Орхидея». Жду тебя там.

— Хорошо, — сказал я.

Кафе находилось возле станции метро, втиснувшись между торговым центром и панельной пятиэтажкой. Несмотря на бойкое место, посетителей в нем практически не было. Местные жители обходили его стороной, напуганные высокими ценами, а гости столицы предпочитали набивать свои желудки фаст-фудом в многочисленных забегаловках, расположившихся здесь же поблизости.

Она сидела за столиком у окна, пила кофе и рассеянно смотрела в окно.

— Привет, сказал я, присаживаясь за столик.

— Привет, — ответила Кристина, улыбнувшись лишь одними уголками своих слегка припухлых губ.

Сотни раз после разлуки я представлял себе нашу встречу, но никогда не думал, что все произойдет так просто и буднично. В груди ничто не шевельнулось и не затрепетало, сердце учащенно не забилось. Передо мной сидела молодая, умопомрачительно красивая и стильно одетая женщина. Ее прекрасные голубые глаза, когда-то дарившие мне тепло, теперь смотрели на мир утомленно и холодно.

Мы помолчали.

Пауза затянулась, поэтому я спросил:

— Как у тебя дела?

— У меня все хорошо. Вернулась в родной город, снова живу с мамой, все вечера проводим с ней вдвоем.

Известие о том, что после нашей разлуки она по-прежнему одна, не скрою, были приятны моему уху. Было бы хуже, если бы она сказала: горевала минут двадцать, а потом нашла достойного мужчину, который не чета тебе.

— А ты как поживаешь? — спросила она.

— Мы снова живем вдвоем — я и клавиатура. В ней я полностью уверен, как в самом себе. Она меня не обманет и не предаст, — усмехнулся я.

— Я очень жалею о том, что тогда между нами произошло, — с тоской в голосе произнесла Кристина. — Мы совершили много глупостей, никто не прав и никто не виноват. Так получилось. Но ведь можно попытаться все исправить, как ты думаешь?

Каждое слово ей давалось с трудом. Было видно, что она пересиливает себя, переступает через свою гордость.

Знаете, люди странные существа. Они долго чего-то добиваются, а когда достигают своей цели, разворачиваются и уходят. Вот так и мы с ней когда-то прошли тернистой дорогой к своему счастью, а затем глупые обиды и ссоры все перечеркнули. Сказочный дворец оказался карточным домиком, рухнувшим под напором житейских проблем.

Стараясь сохранять спокойствие, я ответил:

— Лучше тебя никого нет на этом свете. Время, которое мы провели вместе, — это самый прекрасный год в моей жизни. Но… Время, которое мы провели вместе, — это самый ужасный год в моей жизни. Я не хочу все повторять сначала, я не могу простить тебя, я не могу простить себя. Поэтому мой ответ нет. Извини и прощай.

— Прощай, — чуть слышно прошептала Кристина, а в ее безбрежных голубых глазах заплескалась нечеловеческая боль.

И я ушел.

Прошло уже много лет. Я до сих пор один. Когда я вижу вывеску «Орхидея», в моей груди сразу что-то начинает переворачиваться, а память рисует мне образ той, кто мог бы стать моей судьбой, но не стал. С тех пор я не люблю орхидеи. Эти цветы напоминают мне о несбывшихся надеждах, напрасных мечтах и упущенных возможностях…

От воспоминаний меня отвлекли шаги.

Обернувшись, я увидел Кота.

— Пассажир пришел в себя. Заканчивай сеанс самобичевания. Мы выступаем, — сказал он мне, развернулся и начал спускаться вниз.

Второй привал мы сделали на первом этаже пустующей высотки. Клешня, забравшись в квартиру через окно, через пару минут высунул голову и просипел в противогаз:

— Квартира чистая.

Кряхтя и проклиная начальника станции, мы подняли Сказочника и затолкнули его в окно. Следом за ним отправились его рюкзак, автомат, а затем забрались и мы сами.

— Квартирка так себе, — скептически бормотал Героин, — осматривая типовую двушку. — Кухня улучшенной планировки. Это плюс. А вот коридор маленький и узкий. Это минус.

— Ты сюда мутантов в гости на званый ужин собираешься приглашать? — хмыкнул Челим.

Отдых отдыхом, но и расслабляться нельзя. Командир со Сказочником и Клешней остались в спальне, я и Зулус приземлились на кухне, одновременно контролируя и входную дверь. Челим с Героином обживали большую комнату.

Через некоторое время к нам собственной персоной заглянул Челим.

— Мужики, зацените, — тихо сказал он, призывно махнув рукой.

Мы зашли в комнату. У окна сидел Героин и за чем-то внимательно наблюдал.

— Как там? — спросил Челим.

Героин, не оборачиваясь, поднял руку, показал большой палец:

— Наши ведут.

За окном резвились футболёры числом в семь особей. Поджарые сухие фигуры мутантов стремительно перемещались перед домом по детской площадке. При каждом движении у них под кожей перекатывались мышцы прекрасно сложенных атлетов. Мутанты имели длинные передние конечности, которыми самозабвенно катали оторванную человеческую голову в черном противогазе. За их страсть перекатывать круглые предметы они и получили название футболёры.

Вдруг у нас за спинами раздался вопль. Все обернулись. Сказочник, тоже пришедший полюбоваться зрелищем, хотя ему никто пригласительного билета и не давал, с расширенными от ужаса глазами смотрел на происходившее за окном. Его вопль прервал короткий удар под дых Зулуса. Мельников сложился пополам и теперь из-под противогаза раздавались лишь сдавленные звуки. Затем он сдернул с головы противогаз и проблевался.

— Какая тонкая и чувствительная натура, — покачал головой удивленно Героин.

— Нас засекли, — грустно вздохнул Челим, снимая автомат с предохранителя. — Скажем за это большое спасибо нашему глубокоуважаемому Вениамину Валентиновичу.

Четыре автоматных глотки выплюнули смертоносный свинец в приближающихся к нашему окну мутантов. Трое футболёров рухнули на землю, еще двое были ранены.

— Град, — скомандовал Кот, — ставишь растяжки на окна и на входную дверь! Все на выход! Матч прерывается по техническим причинам!

— Произошедшим за пределами нашей страны, — уточнил Челим, выпуская очередь в наседавших мутантов.

Схватив Сказочника под руки, сталкеры поволокли его к входной двери. Оставив «подарки» мутантам, я следом вскользнул на лестничную площадку.

Через некоторое время квартиру сотряс взрыв. Потом еще один.

— Два — ноль в пользу Града, — заржал Зулус, победно вскидывая кулак.

К Дому моды мы бежали, готовые открыть шквальный огонь по всему, что рискнет приблизиться к нам ближе, чем на пять метров.

Особую живописность нашей группе придавал Сказочник, семенивший с непередаваемой грацией беременного гиппопотама. В «химзе», с болтающимся на шее автоматом он представлял собой грозную силу. Кто рискнет вступить в противостояние с таким крутым рейнджером? Поэтому кроме песчанок, шакаливших возле скелета какого-то непонятного зверя, на пути нам никто не встретился. Хотя, может быть, все мутанты сейчас лежали вповалку и дрыгали лапками от смеха, наблюдая за передвижениями Мельникова.

— Командир, «северное сияние»! — вдруг заорал Клешня, показывая в сторону Дома моды.

Над высоткой стал расти огромный голубой шар. Все как завороженные смотрели на то, как он разбухает, увеличиваясь в размерах.

Первым опомнился Кот:

— Все в укрытие! Быстро!

Мы, как затравленные зайцы, заметались между домов, стараясь как можно быстрее покинуть опасную территорию. Даже у Мельникова словно открылось второе дыхание. Спасая свою задницу, дядька бежал впереди нас.

Бежали не мы одни. Вокруг происходило что-то невообразимо. Твари всех мастей, почуяв неладное, улепетывали прочь подальше от проклятого места. Где-то раздался пронзительный крик мутанта-недоростка, очевидно, потерявшего свою мамашку.

— Справа детский сад! Там наш подвал! — прокричал Зулус.

Мы рванули в строну убежища.

Тем временем шар из голубого превратился в синий, а затем в лиловый.

— Быстрее! — заорал Кот. — Сейчас начнется!

Открыв дверь в подвал, мы первым делом втолкнули туда Сказочника — славу и гордость нашего маленького отряда.

И в это время лиловый шар лопнул. В воздухе сначала смолкли все звуки, наступила абсолютная тишина, а через мгновение раздался предсмертный вопль, разом вырвавшийся из тысяч глоток мутантов и прочих тварей, не успевших спрятаться от смерти. Крайним в подвал забегал Клешня. Но не успел: споткнулся и его тут же накрыло «северное сияние». Он остановился, внутри черепа у него раздался тихий хлопок, стекла противогаза изнутри покрылись кровавой кашей. Клешня упал.

— «Двухсотый», — пробормотал Зулус.

Мы это и без него знали: все живое, попавшее в зону действия «северного сияния», обречено.

— Забрать оружие и боеприпасы, — распорядился Кот, — старясь не глядеть на погибшего товарища. — И похоронить.

Похоронив Клешню, мы двинулись дальше.

— Командир, там коробочка, — произнес вдруг Героин, указав автоматным стволом в строну здания бассейна.

У главного входа в бассейн стоял БТР с крестами на борту.

— И что тут делают нацики? — удивленно спросил Челим.

— На водные процедуры приехали, — ухмыльнулся Зулус. — Чемпионат четвертого рейха.

— Что бы они тут ни делали, они нам об этом уже не скажут, — произнес Кот, опуская бинокль.

Подойдя к бронетранспортеру, мы увидели живописную картину. В верхнем люке застряло тело в черной «химзе» с крестами на рукавах и груди. Голова отсутствовала. Видимо, именно этой головой и играли мутанты на детской площадке.

— Четвертый рейх — официальный поставщик спортивного инвентаря для футболёров. Станции Чеховская, Пушкинская, Тверская. Рассмотрим все предложения. Наши скидки вас приятно удивят. Играйте с нами, играйте лучше нас! — с пафосом произнес Героин, собирая стволы и патроны.

Под днищем БТРа лежали еще пять бездыханных тел.

— Ну же, давай! Выходи! — прокричал какой-то молодой рабочий. Было заметно, что он не первый раз смотрит программу, а сегодня привёл с собой ещё и девушку.

— Ну-с, посмотрим. — заявил тучный чиновник, усевшись со своей женой на места для ВИП-персон.

— Где Бонти? Я хочу Бооонтиии! — ревел ребёнок неопределённого пола, одетый на скорую руку родителей. Мама малыша начала успокаивать его игрушкой, на что он, обидчиво, кинул её на пол. Тут же от матери последовал подзатыльник, после которого ребятенок стал ниже травы и тише воды.

— БОНТИ! БОНТИ! БОНТИ! — дружно начала скандировать толпа от скучного ожидания.

Чтобы хоть как-то перебороть волнение за кулисами, я начал тайком высматривать «своих» через дырочку в перегородке. Ага, вот Севка-лавочник, улыбается. Вот Ирка Лодочка, его жена, хлопает вприпрыжку. Гришка Ступень стоит за прожектором. А рядом грозно, сложив пальцы в замок, стоял Нурлан Исаевич, на плечах у которого повисла дочь Наина.

Оторвавшись от тайной точки обзора, я вновь зрительно оказался в своей импровизированной гримёрке. Хотя, она такая же импровизированная, как и моя сцена. Пожалуй, труднее всего было сконструировать простенькую и надёжную систему кулис. Но, нашлись верные друзья, которые сразу пришли на помощь и мой маленький Театр ожил. Я — клоун Бонти, ведущий актёр, сценарист и постановщик всех номеров. Светка помогала в номерах, с шитьём и проектированием кулис и костюма. Гришка взял на себя всё технические проблемы, а Нурлан Исаевич так же, как и сейчас грозно стоял, сложив пальцы в замок. Шучу, конечно. Он следил за политкорректностью моих сценариев и связью с общественностью. Партия ведь может и не одобрить! Что, в принципе, вчера и случилось…

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ОБОРОНЫ КРАСНОЙ ЛИНИИ.

УПРАВЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СТАНЦИИ ТЕАТРАЛЬНАЯ.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА.

Арестованного Ботина Леонида Петровича.

От 13 июня 2033 года.

Допрос начат в 20–00

Окончен в 00–30

Допрос проводил Следователь УВД ст. Театральная Мл. Лей-т Сорокин Игорь Евгеньевич.

Вопрос: Расскажите, с какой целью вы порочите честь и достоинство генерального секретаря Красной Линии товарища Москвина?

— Ты, сука, совсем оборзел?

Я, кажется, вновь потерял сознание. Где я? Ааа… Вспомнил. Может сам, а может каблук товарища следователя мне помог. Не чувствую левой ноги, дай взгляну…

Хрясь!

— На меня смотреть, мразь! — следователь никак не унимался.

Ребро… нет, два. Два ребра в утиль. А может показалось…

— Товарищ следователь… — я не на много прервался, чтобы сплюнуть на пол… Ну да, кровью. — За что вы так со мной? Я же не рецидивист. Я усталый, старый клоун. Я машу мечом картонным…

Хрясь, хрясь!

О, Боже!

Я раскрыл своё сокровище — маленькое зеркальце с пудреницей, чтобы поправить грим. Две минуты до выхода. Толпа ликует. Когда мы только начинали, я хотел принести как можно больше радости людям. Всем — маленьким и большим, нищим и богатым. Всем тем, кто всё ещё умеет мечтать. Ведь я дарю людям сказки. А что может быть лучше в нашем безвыходном положении, как подарить людям возможность окунуться в мечты?

Рядом, в ведре, лежали израсходованные тюбики с тональным кремом, ватными тампонами — спонжиками, чёрным и белым гримом. Сказать, что Севка удивился моему столь крупному заказу, значит, ничего не сказать. Проще говоря, я продал все свои сбережения, чтобы у меня всё было для организации этого шоу. Он, поначалу, вообще удивлялся моим просьбам. Думал, я бабе своей косметику таскаю. Потом, как узнал, что я вдовец — вообще отказывался к лавке подпускать, чуть охрану не спустил. Но стоило ему один раз прийти на моё представление…

— Ты делаешь лучшее дело в метро! — сказал мне впечатлённый Севка, смахнув скупую слезу. — Завтра семью приведу.

С тех пор мы — друзья.

Позади висели костюмы и незатейливый реквизит, в которых нервно рылась моя сегодняшняя напарница Светка. Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл… Как гласили афиши, сегодня даём «Колобок». И от тебя, Сорокин-падла, уйду…

— Ещё раз повторяю — это была русская народная сказка Теремок… — пытался я объяснить дотошному следователю, но его сапог частенько мешал моим зубам оставаться целыми и продолжать диалог.

— Ты что несёшь? Какая сказка? У тебя в афишах было написано что? А? Метромок? — следователь оставил в покое свои ноги, продолжая меня метелить руками. — А кто у тебя в Метромке жили? Брамины, ганзейцы, рейх, анархисты, конфедерасты? А потом пришли коммунисты и всё сломали???

Спина не выдержала серии очередных ударов, и я опрокинулся навзничь.

Очнулся от очередной струи какой-то мутной воды в лицо.

— Я не понимаю! Так, причём здесь товарищ генсек? — предвкушая последующий удар после пробуждения, начал сразу с вопроса.

— Повторяю для не особо грамотных: Товарищ Москвин это Красная Линия, Красная линия это коммунизм. В твоей сказке, ублюдок, коммунизм показан, как разрушитель общества. Следовательно, по твоей логике, товарищ Генсек — разрушитель Метро!

— Ни в коем случае! Я хотел показать, что Красная Линия построит светлое будущее, в котором не будут нужны ни Ганза, ни Полис, ни Метро…

Хрясь. Какое уже ребро? Четвертое или пятое? Я сбился…

— Значит так, товарищ Ботин. Вы — тунеядец и враг народа. И если вы ещё не поняли, ваш приговор давно подписан.

Ну, конечно, подписан! Для чего ещё допрос проводить?

— Последнее желание? — с надеждой поинтересовался я.

— Для тебя, тварь, никаких желаний. — сказал следак, как отрезал. И вот, когда я подумал, что всё кончено, товарищ следователь лениво произнёс. — Правда, есть у тебя один выход…

— Я весь во внимании!

— Нравишься ты моим детям. Особенно этот, как его… Ну, сказка про хлеб.

— Колобок.

— Вот, вот. Я могу организовать тебе прощальный концерт. Играть, естественно, будешь этот свой «Колобок».

— Одна лишь просьба.

— Какая?

— Пригласите товарища Москвина. Хотелось бы загладить…

— Многого хочешь! — прорычал следователь. — Неужели рассчитываешь на помилование?

— Как в старой доброй сказке: шут веселит короля и свиту — король прощает шута…

— Пора бы уже перестать верить в сказки — не маленький! Смысл оттягивать неизбежное — всё равно все мы сдохнем в этой подземке!

— Последняя просьба…

— Поспособствую, но я ничего не обещаю.

Очередной взгляд в зрительный зал. Его нет? Ну как же так! Ведь всё должно было… А, вот! Товарищ следователь так и стелется перед Генсеком. Небось, рассказывает, какое чудесное представление устроил в его честь. Ну что же, придется оправдывать надежды. Вот только колобка вы не увидите!

Последний взгляд в зеркальце, глубокий вдох. Шоу начинается!

Погасили свет. На нижнюю середину кулис ударил луч прожектора. Медленно и мелодично заиграл специально приглашённый мной мальчишка флейтист. При появлении флейтиста, товарищ Генсек нервно задёргался, но продолжил сидеть. Всё отлично.

На авансцене появляется маленькая девочка. Она безмятежно бегает по сцене, прыгает, ловит бабочек. Конечно же, сорокалетний мужичок, в роли маленькой девочки, вызывает у всех улыбку. Это ещё смотря, как сыграешь. Но, прошу поверить, здесь я не подвёл. И, если у кого были ещё сомнения, девочка ли это на сцене, когда я неожиданно для всех достал детскую скакалочку и стал на ней прыгать — эти сомнения ушли. Все дамы просто прилипли глазами к сцене — настоящая скакалка! Та самая, с жёлтыми пластиковыми держалками и синенькой резиной верёвочкой посередине. Та самая, которая была обязана быть у каждой уважающей себя девчонки во дворе.

— Ребята, есть возможность поставить самое грандиозное представление за всё время нашего существования.

— И как ты это собираешься сделать? — скептически поинтересовался у меня Севка.

— Вот. — из старого дипломата на стол перекочевала огромная кучу патронов. — Это тебе на грим и все принадлежности, Светка знает. Гришка, с тебя прожектор и вентилятор для снега. Нурлан, на тебе пиар… Ну и свяжись с Леонидом. Скажи, очень нужен.

— А если не согласится?

— Скажи, есть шанс насолить отцу. Через пять часов сбор, я за реквизитом!

И в тот, момент, когда дамы из ВИП-персон пристали к своим мужьям с немедленной просьбой приобрести для них эту драгоценность, на сцене появился мальчишка-хулиган с рогаткой на… У всех мужчин застыло удивлённое выражение лица… Тот самый, игрушечный, красный Жигулёнок с педалями. Вот он, предмет зависти всех пацанов любого двора! Вот он, живой раритет, живая память! Пока на сцене мальчик и девочка продолжали играть, драться, мириться и ещё раз играть, зрители глазами пожирали живые памятники счастливого детства. Вот тот самый тучный мужчина судорожно пересчитывает мешочки с патронами, явно планируя совершить покупку этих вещей. Вот какой-то военный что-то рассказывает своему сыну. Видимо, про то, как сам когда-то рассекал на такой машине, только большой и вместительной.

Но тут прогремели отдалённые взрывы, заморгал прожектор и флейтист заиграл тревожную мелодию. В зале все напряглись. Началась война. Мальчик и девочка пытаются подойти к друг другу, но их тела швыряют невиданные им силы. Мальчик бросает машину и бежит прочь. Девочка долго не могла расстаться со своей любимой скакалкой, но, в последний момент, случайно роняет её из рук и скрывается за кулисами. Тишина. Кажется, что прошла вечность, как вдруг откуда-то сверху пошёл снег. Да, вовсе ненастоящий. Но как порой хочется верить в чудеса! Спустя пару секунд, зрители стали ловить в ладошки выпавшие белые хлопья счастья. Вот бы сейчас слепить снеговика, поиграть в снежки, покататься на санках.

Все стали дружно обсуждать увиденное, как вдруг из зала на сцену полезло какое-то человекоподобное чудище. Это Гришка незаметно напялил маску. Флейта неторопливо издавала устрашающую мелодию. Мутант начал разъярённо метаться из угла в угол. Но вот, он приметил слегка занесенную снегом машину, как очередную вещь для разрушения. Чудище уже вальяжно подползало к Жигулёнку, как вдруг из зала в него полетели крысиные хвосты, ботинки и всё, что попадалась под руку. Публика негодовала, пытаясь прогнать наглого мутанта. На секунду мне показалась, что Гришке больно, что ему нужна помощь. Но заползая в кулису, с улыбкой на лице, он повторял лишь одно: «Они мне поверили, поверили!»

Толпа гудела и рвала, так она радовалась своей победой над чудовищем. Гришка вернулся на свое место за прожектором, флейтист заиграл бравую и торжественную музыку — на земле появился первый человек. Тяжело дыша в противогазе, он медленно, с ружьём продвигался к заснеженному автомобилю. Присмотревшись, и не веря своему счастью, он стал разгребать эту кучу снега, пока не увидел «тот самый автомобиль». В порыве чувств он от всей души обнял машину. В солидарность с поступком, мужчины, сидевшие в зале, вытирая рукавом слёзы, зааплодировали!

Рядышком показался ещё один человек в противогазе, медленно пробирающийся к соседней снежной горке, отчистив которою, на свет появилась скакалочка. Прижав к груди и закружившись в медленном танце, под шквал женских аплодисментов, оба человека в противогазах замечают друг друга. Флейтист ненадолго умолкает. Но это лишь для того, чтобы выдержать несколько секунд паузы и громко вступить с новой, безумно романтической мелодией, когда два человека, содрав с лица резиновые маски, слились в объятиях и поцелуе! И тогда… встал весь зал. Вот рукоплещет молодой рабочий, рядом стоит, заплаканная, его избранница. Вот, с платком, в руках хлопает тучная ВИП-персона, явно не оставившая намерение приобрести эту машинку. Вот товарищ Москвин, периодически указывая на флейтиста, яростно отчитывает, уже со всей вероятностью, бывшего следователя Сорокина. Вот радостные дети смеются и прыгают.

И, судя по искрящимся глазам зрителей, сегодня мы подарили им не только сказку.

Мы вышли на поклон.

Маленькая девочка подошла к краю сцены и робко протянула мне бумажный цветок. Так же нежно, стараясь не сломать, я принял это подарок. Вот он, это лучший момент в моей жизни! То, ради чего стоит жить! Вы говорите — «Пора перестать верить в сказки. Мы все сдохнем в этой подземке», да? А я скажу — «Все рано или поздно умрут. Лично я сдохну мечтая! И даря эту мечту людям».

С любовью, клоун Бонти.

В глубинах метро, некогда крупного, а теперь разрушенного ядерной войной мегаполиса жил да был мальчик Петя. Не то чтобы совсем карапуз, нет. Станционную профессиональную школу он окончил давно, однако растительность на его лице только-только начинала проклевываться. Обитал он, как все, в палатке и числился на станции разнорабочим: где плитку упавшую на место посадит, где трещину неровную раствором затрет. И так у мальчика все красиво, да ладно выходило, что глаз оторвать было нельзя. «Золотые руки», — твердили соседи. Начальство души в нем не чаяло: в пример всегда ставило, да грамоты давало.

Бывало даже делегации с ближайших станций заезжали. Все руководящие, важные чины в палатку к Пете заглянуть норовили. Кто за советом, кто просто на мастера посмотреть, а некоторые и сманить хотели — дюже крупные планы на его счет главы соседних линий-государств имели. Неподъемные цинки с промасленными патронами выкладывали перед ним ганзейцы. Яркое знамя, алый бант на лацкане и частые праздники сулили вожди Красной ветки. Постоянной пропиской в культурном центре Московского метро трясли уполномоченные Полисом брамины. Чистокровностью, да прической короткой наполняли свое технико-коммерческое предложение серые волки Рейха. Бандиты и того хлеще — выкрасть грозились, да в кандалы заковать. Уголовники ведь, чего возьмешь… Одним словом, изгалялись пришлые как могли. Чуть ли не до драк между ними доходило, когда встречались у жилища мальчика неуживчивые гости. Да только Петя уверено стоял на своем: ни патронов бесчисленных, ни шатра чрезмерного ему не грезилось. Угрозы, запугивания разные ничуть его не трогали. Никуда с родной станции мальчик уходить не собирался.

Так и жил бы себе Петя, да в ус не дул, кабы не повстречалось ему на пути Зло. «Какой миленький», — подумало оно. «Какой красивенький… И как это я раньше его не приметило?» — Зло пристально вглядывалось в мальчика. «Такой в быту всегда пригодится: и гвоздь забить сумеет, и колышек для палатки выстругать. Прелесть просто. А если еще и патроны в кармане водятся…», — табун мечтаний сорвался с места и принялся нарезать круги в голове Зла. «Ух! Каков подарочек».

С этого дня Зло старалось всюду следовать за мальчиком, всячески обращать на себя внимание: то в толпе локтем коснется, то в очереди за водой лукавый взгляд бросит. Однажды даже, пронося мимо него таз с бельем, Зло споткнулось и мокрые вещи вывалились прямо на платформу. Мальчик не мог не помочь — опустившись на колени, он тут же принялся собирать упавшие тряпки. Бюстгальтер третьего размера, случайно попавший в руки Пети, заставил его покраснеть — Зло специально утащило этот артефакт у своей соседки, чтобы охмурить мальчика. Оно с благодарностью приняло тазик с собранным бельем и, сославшись на внезапную боль в лодыжке, попросилось к Пете, зная, что кров мальчика недалеко. «Полежу немного, боль и отпустит». Согласился Петя, не углядел худого в словах Зла. Взвалил его на плечи, да принес домой.

В палатке нога начала болеть куда сильнее. В довершение к этому еще и дрожь непонятная в теле появилась. «Худо мне, Петя», — прошептало Зло, плотнее пододвигаясь к мальчику. «Холодно очень». Гостеприимный хозяин попытался высвободиться и укрыть его одеялом, но Зло стянуло с себя кофту и, жадно поцеловав мальчика, прижалось к нему всем телом. Внутри что-то дрогнуло, ослабевший Петя, словно в забытьи, повалился на матрац. Плотный клубок из сплетенных тел заворочался под теплым одеялом — и не стало больше мальчика Пети, вместо него с утра на работы вышел мужчина Петр.

Ночь за ночью Зло привязывало его к себе, пытаясь максимально заполнить жизнь мужчины. Почти все свободное время они проводили в общей уже палатке. Никогда еще Петр не уходил с работы в таком приподнятом расположении духа и не являлся на службу со столь большим опозданием.

Друзья никак не могли понять, что с ним творится: «Открытый, вроде, человек, радушный, а тут бац! — особняком стоит, приятелей чурается: ни стаканчик пропустить после дня трудового, ни за жизнь разговор завести… Захворал может?».

Чтобы внести хоть какую-то ясность и отмести пустые подозрения, в палатку к Петру однажды наведался бригадир. Поздоровался, сел, да начал выспрашивать, кумекая про себя что, как и почему. Долго таился мужчина, тему менять пробовал, держался из последних сил, но гостя прозорливого обмануть не вышло. Почуял бригадир неладное, понял, что товарищу помощь нужна. Всю неделю присматривал он за жилищем Петра, видел, как Зло украдкой проникало в палатку, а уходило утром. В разгар дня даже с рабочего места отлучался, беседовал с соседями, справки наводил в службе безопасности. Благо связи бригадира позволяли. Крупных грехов за Злом, правда, замечено не было, но и безупречной репутацией оно также не обладало.

В общем, одним тихим вечером бригадир заглянул к мужчине опять. Пытаясь отвести беду, спасти бедолагу, он поделился своими соображениями относительно Зла и его корыстных намерений. Ослепленный чувством, Петр вовсе не слушал товарища. Мужчина думал, что бригадир просто завидует свалившемуся на него счастью и говорит это, дабы поссорить его со Злом. «У нас свадьба скоро», — не выдержал, наконец, Петр. «Одумайся», — гость был просто ошеломлен. «Все, что я говорил…». «Сказки свои детям оставь!», — грубо отрезал мужчина. «Мне они ни к чему. Уходи лучше, подобру-поздорову, пока морду лживую твою не начистил». У бригадира руки так и опустились. Ничего не сказал он, молча отодвинул полог брезентовый, да вышел не простившись на платформу. Зло, стоявшее все это время подле палатки и слышавшее мужской разговор, только ехидно улыбалось вслед уходящему. Петр снова был в полном его распоряжении.

Вот свадебная музыка отыграла. Растворились в памяти хмельные застольные тосты, началась у мужчины другая, семейная жизнь. «Патроны теперь будешь все мне отдавать, чтоб не потерялись», — констатировало Зло не терпящем возражений тоном. «Все равно пока дома сижу, не выхожу почти. Общий котелок, так сказать, выдавать патроны по необходимости буду… сколько захочешь, ты не переживай». Петр и не переживал вовсе: любимому Злу он доверял полностью. Правда после очередного отказа на покупку носков как-то призадумался. «А чем тебе старые, дырявые, говорит, не угодили? Сними, да зашей — глядишь еще послужат. Семейный бюджет ведь не резиновый, интересы обоих потянуть ему невмоготу».

И начало вдруг казаться мужчине, что Зло стало к нему иначе относиться: с мнением его не считалось никак, нужды насущные вовсе игнорировало. Такое обращение Петру не слишком-то нравилось и мужчина попытался поговорить с женой, расставить все точки над «и». «Кто в конце концов семью кормит, кто одевает, кто в палатке старший?! Мужик я али нет?!». Страшно осерчало тогда на него Зло, совсем перестало разговаривать, да от тела своего отлучило напрочь.

Долго держался Петр: неделю вокруг ходил, глядел все, слюни пускал. А Зло, как специально, в одном неглиже по дому вертится, бедрами округлыми перед мужчиной крутит. То к полу нагнется, сор подмести, то к столбу посреди палатки прильнет, веревку для белья натягивая — только соблазн один. Хоть глаза строительным мастерком коли. Промучился так Петр пару дней, да сдался: не под силу ему красоту такую упускать, ласками обходить; не гоже это. Приволок мужчина патронов мешок, перед Злом его поставил. «Вот», — говорит. «Бери. Не правый был, погорячился». А Зло нос воротит: «Уходи с «маслятами» своими, не могу тебя — мужлана эдакого, лицезреть». У самой же глаза огнем горят, да руки зуд нестерпимый сводит — большие все-таки богатства лежали у ног. «Заначка небось?», — недовольно бросило Зло, увидев, что мужчина уходить надумал. «Ну ладно, прощаю по первости. Но больше чтоб ни-ни, впредь ласковее будь, раздор не затевай».

Любовь и самоотдача захватили Петра с новой силой, спокойствие вернулось под кров молодых — Зло чутко следило за соблюдением своих прав и беспрекословным выполнением обязанностей мужа. Заработок отныне оседал в бездонных карманах жены. Из экономии, боеприпасы Петру выдавались только на еду. Остальное — большую часть достатка, Зло спускало на одежду и косметику довоенную.

И все бы ничего, да вот из-за безрадостной жизни душа мужчины тускнеть начала, коростой черной с боков покрываться. Словно сгоревшие угли, готова она была обратиться в золу и разнестись по платформе ветром. Угас огонь новаторства, исчез и энтузиазм в деле. Раствор не мешался, стекал с обрешетки, инструмент заржавел, зазубринами пошел — что не взмах, то царапина глубокая. Халтура сплошная, а не работа выходила: без огонька, без изюминки. Никто больше не узнавал в Петре былого мастера-золотые руки.

С появлением ребенка в семье, за мужчиной твердо закрепился статус штатного снабженца. Ни утех плотских, ни чего-либо иного, окромя выплачиваемых за работу патронов, от Петра Злу надобно не было. Диво-дивное — так нарекли малыша супруги. Все внимание в доме теперь сосредоточилось только на нем. «Поди туда, принеси то. Поди сюда, принеси это», — заботы мужчины росли с ростом младенца. Однако, несмотря на образовавшиеся вокруг холод и пустоту, Петр крепко привязался к ребенку, старался его всячески радовать. Бывало, к сталкерам пришлым подойдет, безделушку какую выпросит или из трубки ржавой свистульку сварганит. Средств, правда, все чаще не стало хватать. Мужчина работал с удвоенной силой: днем и ночью пропадал на заказах, возвращаясь домой, еле на ногах держался. Тут-то и вспомнились ему гости заезжие, да предложения щедрые соседних линий-государств.

Взяв у бригадира несколько скопившихся отгулов, чего раньше с ним никогда не случалось, мужчина сел на первую же дрезину, следующую в сторону Ганзы — посулы «кольцевиков» казались ему самыми заманчивыми. «Чем черт не шутит, авось не забыли мастера». Проваландавшись целый день по административным кабинетам, мужчина, однако, получил бесповоротный отказ. Прознав про резкое ухудшение качества выполняемой им работы, начальство Кольца давно уже поставило на Петре крест: кому нужен бракодел? Классных мастеров днем с огнем не сыскать, а тут забулдыга какой-то… таких на Ганзе и без Петра хватает. «Худая слава быстро по метро разносится. Человеку с такой репутацией у нас места нет. Возвращайся домой — коммунисты да Полис тебя тоже не ждут, о Рейхе и говорить нечего».

Закручинился мужчина, обиделся — с тяжелым сердцем домой воротился. А тут еще Зло подливает масло в огонь: «Не видать нам теперь гор золотых, раньше головой думать нужно было, пока предлагали! Вот возьму Диво-дивное, да к маме своей уйду. Никогда нас больше не увидишь». Избавиться от сварливой жены Петр был бы теперь не прочь, но ребенка лишиться никак не хотел: шибко любил он Диво-дивное, полностью в нем растворялся. И решил тогда мужчина силы свои в торговле попробовать, в челноки переквалифицироваться. Занял сколько смог патронов у соседей, да бригады родной, затарился товаром красным и отправился с караваном торговым в самые что ни на есть дальние уголки метро.

Почти год крутился Петр, аки белка в колесе, все Московское подземелье от края до края излазить успел, но только баснословных барышей купля-продажа вещей не принесла. Нервов на коммерческую возню уходила тьма. Бывало и удача отворачивалась, и конкуренты палки в колеса вставляли. Да ко всему этому еще риски какие сумасшедшие: то бандиты навалятся — мзду потребуют, то поставщик обманет — дрянь какую-нибудь вместо качественного товара подсунет, взятки чинушам, опять же, никто не отменял, охрана, налоги там. Долги тоже возвращать нужно. И понял Петр, чтобы челноку успешным быть, нужно не его склад характера, а особый иметь, талант к торговому делу и коммерции. Жить этим, дышать. Не его, в общем, это занятие».

Пуще прежнего взбеленилось на мужа Зло, осатанело вконец. Вскорости у них дочка родилась — Чудо-чудное. Заработки теперь полностью на детей и уходили. «Ничего, ничего в доме нет!» — постоянно причитала жена. «Ладно я без косметики сижу, но Диво-дивное… Чудо-чудное… они-то тебе чего сделали? Голодом уморить решил, нищетой унизить?!». О своих новых нарядах, впрочем, Зло тактично помалкивало.

Не по себе было мужчине в обществе постылой супруги: постоянные тычки да попреки беспочвенные. Жалким каким-то, затюканным становился Петр, переступая порог дома. Думал даже на развод подать, разорвать узы союза, как он узрел, ошибочного. «А дети? Злу что ли оставлять?!». Достал он тогда латы резиновые, взял в руки обрез самопальный и отправился в радиоактивный город сталкерского счастья пытать. «Иди, иди!», — напутствовала жена. «И без хабара богатого не возвращайся. Большую семью кормить нужно».

Темно было, когда Петр на улицу выбрался. Ветер обиженно выл где-то в гулкой подворотне. Хлестали и назойливо лезли в глаза колючки снега, порожденные бесконечной ядерной зимой. Прикрываясь рукой, мужчина с трудом двинулся к ближайшему остову кирпичной многоэтажки. Уныла была обстановка внутри: распахнутые настежь обледеневшие двери, разрушенные войной и временем, занесенные непогодой квартиры. Защемило сердце Петра от картины такой, тяжело сделалось. Развернулся он, да шагом быстрым к выходу направился: «Может в других зданиях вещи полезные еще не все вынесли?».

Три дня и три ночи отсутствовал Петр на станции. «Погиб», — поговаривали соседи. «Сбежал», — думало Зло. На четвертый день с поверхности принесли еле дышащего обмороженного сталкера. Бедолагу подобрали буквально у гермоворот: добравшись до спасительного метро, тот потерял сознание. Жители станции признали в неизвестном Петра. Котомка мужчины, правда, совсем пустой оказалась — ничего не удалось найти ему в умершем мегаполисе. Только силы последние потерял, да увечья разные получить успел в схватках со зверьем лютым. Чудом ноги унес с проклятой поверхности. Долго ругалось тогда Зло, в очередной раз грозилось детей у мужчины забрать, да самого Петра из дому выставить… Только в пустую это: что оно без Петра делать будет, на что жить?

После выписки из госпиталя, мужчина решил судьбу боле не испытывать — пошел к начальству да в бригаду прежнюю попросился. Взяли калеку, не бросили. Платили немного, но на пропитание семье вполне хватало. Только Злу постоянно чего-то не так было. Так и дожил Петр бок о бок с недовольством жены до глубоких седин.

С приходом старости Зло навалилось на супруга с новой силой. Дети выросли и покинули родительский дом. Некому стало напряженность в палатке снимать да Петра Петровича от происков жены ограждать: отправились Диво-дивное и Чудо-чудное жизнь свою лично вершить. Зло же, простор ощутив, лютовать принялось, самоутверждаться. Изо дня в день чего только с мужем не вытворяло: захочет — тумак обидный отвесит на глазах у всей станции, захочет — обеда да ужина лишит, а захочет — всю плешь бедняге проест речью про потерянную молодость и лучшие годы жизни, которые якобы Петр Петрович сгубить успел. Ослабленный стаей незваных болезней, расстроенный уходом любимых детей, старик сильно сдал, сделался замкнутым. Не возражал ничего, молчал больше — затрещин новых от жены ой как не хотелось. И долго бы это еще продолжалось, да только у сказки каждой обязательно должен быть счастливый конец. Петру Петровичу все-таки удалось освободиться от Зла… но только после смерти.

Начальник станции отводил взгляд, не отвечал на прямые вопросы. Через пару часов уже начал раздраженно орать, что он не Господь Бог, и не знает, куда подевался торговый караван. При отсутствии связи никакой точной информации и не могло быть, но до сих пор возвращение каравана кое-как совпадало с назначенным временем. Двадцать четыре часа опоздания уже не укладывались в рамки разумного. Сутки… И, как оказалось, не единственные, наполненные для жителей Площади 1905 года напряженным ожиданием, постепенно сменившимся для многих ощущением безысходности и потери…