На самом деле, тридцать одну, конечно. Но я из тех негодяев, что «ради красного словца не пожалеет и отца». 30 книг назад мы все — сначала те, кто делает «Вселенную», а потом и читатели — познакомились с творчеством прекрасного итальянского писателя Туллио Аволедо. Он не был первым иностранным автором проекта (и, к счастью, не стал последним), но все же роман «Корни небес» в серии всегда стоял немного наособицу. Для меня, по крайней мере. И дело даже не в шокирующей откровенности и бьющей наотмашь жестокости текста итальянского автора, не в поднимаемых им проблемах, не в необычном герое. Точнее, и во всем этом тоже, но не только. Просто эта книга — другая. Как написал тогда Дмитрий Глуховский: «Да, случись ядерная война, все будет именно так. Хотя фантастического в этой книге немало, в нее веришь сразу и безоговорочно». Продолжая его аналогии с кинематографом, я бы сравнил тексты Аволедо — и первый, и второй — с псевдодокументальной «Ведьмой из Блэр» и одновременно — с шедевральной «Дорогой», поставленной по блистательному одноименному роману Кормака Маккарти. Так же, как и Маккарти, Аволедо пишет страшные, горькие, не оставляющие надежды тексты. Читая их, трудно вообразить, что после ядерного ада возможно будущее. Что человечество возродится, а не вымрет, перед тем окончательно деградировав и превратившись в стаи дурно пахнущих и беспредельно жестоких косматых животных, убивающих, мучающих и поедающих друг друга. Если задуматься, то и там, и тут абсолютно преобладающий цвет в палитре нового мира — серый. В одеждах, в руинах, в человеческих душах. И вместе с тем, эти тексты несут горькое очищение для читателя. Из них выныриваешь, как с глубины, жадно дышишь, а потом привычный тебе НОРМАЛЬНЫЙ мир кажется еще прекраснее. Краски, звуки, запахи, чувства — острее и ярче. Жизнь — лучше. Ты чувствуешь, насколько твои каждодневные проблемы и неприятности глупы и незначительны. А еще ты чувствуешь, что пойдешь на все, лишь бы то, что на этих страницах, там и осталось.

Наверное, в этом и заключается главная задача автора, берущегося за тему постапокалипсиса.

Ну, что еще сказать? История отца Джона Дэнниелса, последнего инквизитора мира, по-прежнему не закончена. Милан — совершенно не похожий на Рим и Венецию из «Корней небес» — лишь промежуточная точка на его долгом пути домой, к богу и к себе. Как это здорово. Как это ужасно. Пожалуйста, синьор Туллио! Может, теперь, все-таки, через 20 книг?

Когда разведчики Города обнаружили его, он лежал, словно брошенная в снегу сломанная игрушка, и, казалось, был уже совсем при смерти.

Они ошарашенно смотрели на него. Прежде им никогда не доводилось видеть настолько старого человека.

Он казался мертвым, как обуглившиеся ветки по краям дороги.

Он потерял очень много крови. Слишком много для того, чтобы выжить. Поэтому они приволокли его в свое убежище небрежно, как вещь, не представляющую собой никакой ценности.

При виде раненого Мать милосердия покачала головой. Накладывая бинты на его раны на бедре и голени, она сказала, что ему не пережить этой ночи.

Мать долго читала заклинания в своей комнате, украшенной человеческими черепами и старыми чучелами животных, но потом все-таки решила прибегнуть к крайней мере — давно забытому ритуалу, тайна которого была ей известна.

«ДЕФИБРИЛЛЯТОР! РАЗРЯД!»

Ее руки с силой надавили на грудь незнакомца.

Голое тело мужчины было бледным и неподвижным, словно труп.

Исхудавшие молодые лица, скудно освещенные светом тусклой свечи, наклонились поближе к нему, чтобы получше разглядеть его черты. Внезапно они резко отпрянули, напуганные громовым возгласом Матери:

«РАЗРЯД!»

Еще один толчок, на этот раз сильнее.

Распластанное тело дернулось.

«МЫ ТЕРЯЕМ ЕГО! МНЕ НУЖНО БОЛЬШЕ ЭНЕРГИИ!» Все двенадцать санитаров взялись за руки и сформировали живую цепь. Последняя девочка, самая маленькая, по имени Альбакьяра, протянула правую руку к незнакомцу и сжала его ладонь в своей. За левую руку девочку держал ее брат Микаэле по прозвищу Мика.

«РАЗРЯД!» — опять прокричала Мать изо всех сил.

Их словно пронзила молния. Сначала Мика, а сразу после него Альбакьяра ощутили в своем теле пульсирующую энергию, как будто голубой шар прошел по их онемевшим плечам и рукам и двинулся дальше, к руке человека на убогой больничной койке.

Узловатые от артрита пальцы Матери еще раз надавили на грудь умирающего.

Мика испуганно наблюдал за происходящим.

Тело на мгновение вздрогнуло и приподнялось, как будто его и в самом деле пронзил электрический разряд.

Об электричестве им рассказал Вагант, начальник разведывательной группы. О том, что это было такое и как оно работало. Это была магия давно прошедших времен.

«Энергия, которую мы используем сейчас, — всего лишь символическая, — сказал он. — А вот та была настоящая, могла сжечь тебя, как спичку. Она была в каждом доме, внутри стен. Она была как жизненная сила, бегущая по нашим венам под кожей. Энергия была Богом того мира. Она его создала, и она же его разрушила».

Мать бросила на Мику строгий взгляд, как будто воспоминания мальчика прозвучали вслух и нарушили святость обряда.

Она потерла ладони, чтобы трением сотворить чудо по имени электричество. Затем поднесла их к груди мужчины.

Все понимали, что эта попытка будет последней.

«Наверное, это был большой грешник. Его ничто не могло спасти».

Так сказала бы Мать перед тем, как вырезать перочинным ножиком двенадцать вертикальных полосок у него на лбу. Эти полоски означали бы, что он предназначен для Приношения. Этот символ она называла бар-кодом.

Она положила руки на грудь незнакомца, широко разведя холодные крючковатые пальцы.

В воздухе чувствовалось легкое потрескивание. Запах озона. Невероятно, но это действительно было так.

«ДАЙТЕ МНЕ БОЛЬШЕ ЭНЕРГИИ! СОСРЕДОТОЧЬТЕСЬ! РАЗ, ДВА ТРИ — РАЗРЯД!»

На этот раз толчок был гораздо мощнее, чем ожидали Мика и другие дети. Альбакьяра невольно вскрикнула.

Спина незнакомца резко изогнулась. Его губы раскрылись в нечеловеческом вопле. Изо рта хлынул поток густой черноватой жидкости. Он распахнул глаза и уперся невидящим взглядом в потолок.

У него были белесые, покрытые непрозрачной пеленой глаза.

«Глаза как у вареной рыбы», — сказал в тот вечер Мика своим друзьям в игровой комнате.

Хотя никто из них, конечно, никогда в жизни не видел рыб. Это просто такое выражение у взрослых.

Незнакомец выплюнул еще немного этой черной жидкости, а потом — более светлой, вонявшей желчью.

Он обвел присутствующих своими слепыми глазами. Обвел прямо на уровне их лиц.

Он не был похож на слепого. Создавалось впечатление, что каким-то невероятным образом он все-таки способен видеть.

― Как тебя зовут? — спросила его Мать своим каркающим птичьим голосом.

― Джон Дэниэлс. Отец Джон Дэниэлс, — успел прошептать незнакомец, прежде чем снова потерять сознание.

― Он выживет? — спросил Управляющий, искоса поглядывая на человека под грязными покрывалами.

Мать наклонила голову, накручивая на палец волосы висевшей на ее бусах куклы. Это была длиннотелая кукла-блондинка из тех, что когда-то назывались Барби. На этих же бусах висели головы еще одиннадцати таких кукол.

Мать и Управляющий были одни во внешнем госпитале. Одни с незнакомцем, присутствие которого вызывало у них тревогу.

― Да, он выживет. Не знаю, как такое возможно, но он выживет. И быть может, в этом для него нет ничего хорошего. В этом человеке есть что-то странное. Что-то очень странное. Он окружен тенями, и, похоже, эти тени исходят от него. Я впервые в жизни вижу такую ауру.

Управляющий хотел было возразить ей, что эти сказки про ауру могли сгодиться для невежественных Горожан, но не для человека с его образованием. Но он не посмел сделать этого. В Городе все без исключения испытывали страх перед Матерью милосердия. Ведь она тебя лечит, и она же отправляет тебя к Дяде, когда приходит твое время. Нынешняя Мать была из Высоких палаццо[3], расположенных в десяти часах пути от Города. Так было заведено. Матери милосердия всегда были из других городов. Решения, которые они вынуждены были принимать, не должны были зависеть от кого-то знакомого, кого-то из твоего города. Поэтому Матери всегда были извне. И так было всегда, с самых дней грома.

― Ты поняла, откуда он?

Женщина покачала головой. Украшение на ее шее — ожерелье из костей, которое она называла старинным словом стетоскоп, — глухо застучало, словно игральные кубики, брошенные на зеленое сукно казино.

― Этот человек не из ближних городов. Несомненно, он пришел из какого-то более далекого места.

И словно в доказательство, Мать быстрыми пальцами вытащила из складок платья сложенный носовой платок. Развернула его. Внутри находился предмет, при виде которого у Управляющего перехватило дыхание.

― УБЕЙ ЕГО! — закричал он так резко, что Мать вздрогнула. — УБЕЙ ЕГО! — повторил он, на этот раз уже тонким от страха голосом. Отскочил назад, брызжа слюной, как будто его укусило Создание ночи, и тыча указательным пальцем в лежащего под покрывалами незнакомца.

Мать резко встала, невольно испугавшись реакции юноши. Ее одеяние, которое она называла халатом, — длинное платье из некогда белой материи — порвалось сбоку, обнаружив другие ожерелья, сделанные из мышиных черепов. Рука метнулась вперед, чтобы остановить Управляющего, попытавшегося достать из кобуры старый пистолет.

― Не делай глупостей.

Пытаясь высвободиться из хватки Матери, Управляющий пробурчал:

― Он убийца.

Пока Мать подыскивала подходящие для возражения слова, с тюфяка, на котором лежал раненый, раздался голос, приглушенный и сиплый:

― Я… не… убийца.

Незнакомец обратил свои белесые глаза на Управляющего. Затем перевел их на правую руку Матери. Пальцы целительницы разомкнулись, словно бы по своей собственной воле. На ее ладони находился предмет, который так сильно потряс Управляющего: тяжелый металлический шарик серого цвета диаметром около двух сантиметров, грубо обработанный в форме глаза.

Рука незнакомца приподнялась. Треснутый ноготь указательного пальца был направлен на руку Матери, на свинцовый глаз, видеть который человек никак не мог.

― Это… не мое… Я взял его… у людей… которые на меня… напали.

― Сколько их было?

На сухих губах незнакомца появилась грустная улыбка.

― Слишком много… для меня.

― Это они ослепили тебя?

― Нет. Это… были не они. Это произошло… раньше.

И вслед за этим его рука бессильно упала обратно на изношенное покрывало.

― Дайте мне пить. У меня пересохло во рту.

Мать поднесла к его губам миску. Вода была мутной и чудовищно воняла, но незнакомец выпил все до последней капли.

Управляющий отвел руку от кобуры.

― Если ты уже был слепым, откуда знаешь, что случилось на самом деле? Откуда знаешь, сколько людей на тебя напало?

Незнакомец улыбнулся. Его пустые глаза были направлены прямо на лицо Управляющего.

― Я просто знаю и все.

Молодой человек почесал бороду, разворошив при этом гнездо вшей.

― Выйди, — приказал он Матери.

― Но…

― Никаких возражений.

Закусив губу, женщина кивнула и вышла. Управляющий наклонился над койкой незнакомца.

― Для начала скажи мне, откуда ты пришел.

― Если я скажу тебе, ты мне не поверишь.

― Давай я сам буду решать, верить мне или нет.

― Я пришел из Венеции.

― Венеции? Что такое Венеция?

― Это город.

― Города с таким названием не существует. Я знаю все города, и ни один не называется так, как ты говоришь.

Мужчина под грязным покрывалом вздохнул.

― Насколько хорошо ты знаком с внешним миром?

Управляющий гордо выпятил грудь.

― Мне случалось путешествовать. Я знаю города Высоких палаццо и те, что расположены вокруг Железных врат.

― Когда ты говоришь «города», что ты имеешь в виду?

Управляющий пожал плечами.

― Что для тебя город? — продолжал настаивать незнакомец.

― Ну это же все знают.

― И все же ответь мне.

― Город… ну, город — это много людей, которые живут вместе. Как мы.

― Ты имеешь в виду «племя».

― Нет! Племя — это… это как пираты или как индейцы. Это только куча дикарей. А город — это когда объединяются цивилизованные люди.

― И ты глава этого… города? Ты мэр?

― Нет. Я только Управляющий. В период Чрезвычайного положения мэра нет. Но когда оно закончится, мы изберем мэра. С выборами, агитацией и всем прочим. Но на данный момент у нас есть только Управляющий, и это я.

Незнакомец медленно обвел своими слепыми глазами стены помещения, как будто мог видеть что-то. Понимающе кивнул.

Изумленный Управляющий пристально смотрел на него.

― Сколько вас?

― Зачем тебе это знать?

― Думаешь, я смогу как-то навредить вам, если узнаю? Это что, такая важная информация? Я один, я ранен. Я слеп. Какой вред могу я вам нанести? Подозреваю, что у входа в эту комнату стоит по меньшей мере двое стражников, готовых продырявить меня пиками, как только я попытаюсь выйти отсюда.

― Трое, — соврал Управляющий. — Стражников трое. И у них не пики. У них пистолеты, — добавил он, стараясь придать своим словам естественно гордый тон.

Незнакомец покачал головой.

― Их двое. Они молоды, неопытны и вооружены пиками. У того, что помладше, болит живот, и ему давно уже пора сходить в уборную, но он боится, что ты накажешь его за то, что он оставил пост. И я рекомендую тебе позволить ему сходить туда, потому что иначе воздух здесь станет невыносимым.

Управляющий вытаращил глаза.

― Что же касается их пистолетов, — продолжал незнакомец, — то они ненастоящие. В мои времена их называли пугачами. От них много шума и никакого вреда.

Он закрыл глаза. Эти странные белые глаза, от которых Управляющего била дрожь.

Потом незнакомец прошептал:

― Сколько тебе лет?

― Почему ты спрашиваешь?

― Пожалуйста, скажи мне, сколько тебе лет.

― 25, - пробормотал Управляющий.

Незнакомец долго обдумывал эту информацию.

Лицо его собеседника, покрытое юношеской бородкой, покраснело от волнения.

― Почему ты так нервничаешь? — деликатно спросил его незнакомец.

― Я не нервничаю.

― Это чувствуется по твоему поту, — парировал тот. — Так сколько вас? Из скольких людей состоит ваш город?

― Почему я должен говорить тебе это?

― Потому что я тебя об этом спрашиваю. И потому что я не способен использовать эту информацию против вас. Посмотри на меня.

Управляющий подчинился этому приказу. Он никогда не видел настолько старого человека. Самым взрослым человеком в Городе была Мать милосердия, а до нее самой взрослой была Мама, которая спасла их во время Чрезвычайного положения.

Но Мама была старше этих потерявшихся детей едва ли на десяток лет и умерла молодой.

А этот человек был стар.

Такая же длинная нестриженая борода была у главного героя истории, которую рассказывала Мама, — истории человека, пустившегося в охоте за огромным белым китом до самого края мира.

― Но я все-таки не настолько старый, — сказал вдруг незнакомец, как будто умел читать мысли.

― Сколько тебе лет?

― Во время Страдания мне было приблизительно столько же, сколько тебе сейчас. Страдание — это то, что ты называешь Чрезвычайным положением. Все называют его по-своему, но это одно и то же. День, когда все пропало, кроме надежды, да и ее осталось немного. Видимо, людскому роду суждено исчезнуть…

Управляющий раздосадованно махнул рукой.

― У меня нет времени на обсуждение бесполезных глупостей. Постарайся отвечать четко. Я хочу знать, кто ты и где ты находился перед тем, как повстречать Сынов Гнева. Хотя я согласен, все произошло так, как ты говоришь.

― Сыны Гнева? Вы так их называете? Подходящее название. Они молились, пока избивали меня. Они были похожи на чертей, но безостановочно молились на латыни. Я знавал только одного настолько же чокнутого человека. Это был проповедник, ездивший на гигантском грузовике, внутри которого была церковь. Только его Церковь мучила и убивала. Его звали Давид Готшальк. Что-то среднее между палачом и проповедником. И я уже видел подобный символ, как раз на алтаре его церкви.

― Ты имеешь в виду глаз?

― Да. И я думаю, не исповедуют ли Сыны Гнева тот же богохульный культ, что и Готшальк.

― Меня это не интересует. Отвечай на мой вопрос.

Дэниэлс вздохнул.

― Ты спросил, и я говорю тебе еще раз, что сказал правду: я пришел из Венеции. Я прошел пешком сотни миль. Я направлялся в Рим. Но на четверти пути мне пришлось изменить направление, и я оказался здесь.

― Ты продолжаешь твердить какую-то бессмыслицу. Ответь мне на простой вопрос: из какого города ты пришел и в какой город направлялся. Дай мне известные названия. Скажи мне, сколько дней ты шел, а не сколько миль, что бы ни значило это слово.

Незнакомец снова вздохнул.

― Венеция — это город. Но не в том смысле, в котором это слово понимаете вы. Город, о котором говорю я, состоит из улиц, домов и палаццо. Погоди, не перебивай. Лучше дай мне еще воды.

Управляющий налил воды из кувшина и поднес миску к губам священника, который принялся пить очень медленно, с почти возвышенной серьезностью.

― Лучше воды ничего нет, — улыбнулся он, допив. — Но вам следует внимательней относиться к тому, что вы пьете. В этой воде полно грязи. Можно серьезно заболеть.

― Если она не вредит тебе, то тем более не может повредить нам, мы ведь моложе.

― Это ты так думаешь.

Уже давно Управляющий не говорил с человеком, настолько явно ставившим себя на один уровень с ним. Он привык отдавать приказы и редко сталкивался с равными. Те немногие разы, когда с ним случалось нечто подобное, происходили с пленниками, с солдатами из других городов, которым пришла в голову глупейшая идея бросить вызов их Городу. Он говорил с ними перед Приношением, иногда всю ночь напролет, стараясь получить как можно больше информации. С этими мужчинами и женщинами Управляющий говорил на равных. Но последние войны давно ушли в прошлое. Уже много лет никто не смел бросить вызов их Городу.

― Сколько вас? — снова спросил незнакомец.

― Здесь вопросы задаю я, — ответил Управляющий, — Эта Венеция, о которой ты говоришь, — сильный город?

― Нет, но в некотором смысле да.

Молодого человека охватила ярость.

― Довольно! Или ты начинаешь говорить, или я отдам тебя Дяде!

Незнакомец ничего не ответил. Он долго смотрел своими невидящими глазами в глаза Управляющего. Потом он заговорил.

― Давным-давно это был один из самых могущественных городов мира. Его флот господствовал во всем Средиземноморье. Его палаццо ломились от золота и драгоценных камней. Потом расцвет сменился упадком. Во времена Скорби он был уже лишь отголоском собственной былой славы.

― Значит, наш город более великий, чем твоя Венеция.

― Может быть. Я пойму это, если только ты скажешь мне, сколько вас и какое у вас есть оружие…

Рука Управляющего дернулась к пистолету.

― Постарайся успокоиться, — пробормотал со вздохом незнакомец. — Ты слишком активно обороняешься. Ну какой вред может тебе нанести такой старик, как я?

― Ты был практически мертв, когда тебя принесли сюда. Как тебе удалось так быстро прийти в себя? И как тебе удалось заполучить этот символ Сынов Гнева?

― Продолжай задавать вопросы. Не стоит беспокоить себя дурацкими вопросами о том, не голоден ли я.

― Сперва ответь. Если меня удовлетворят твои ответы, ты поешь. В противном случае я отдам тебя Дяде.

Незнакомец тряхнул головой.

― Ты уже второй раз упоминаешь его. Хотя бы это можешь мне сказать: кто он такой, этот ваш Дядя?

Этот вопрос, казалось, удивил Управляющего.

― Ты не знаешь, кто такой Дядя? Я думал, все его знают, и до Чрезвычайного положения знали тоже. Дядя — это существо, которое живет снаружи. Он один, но когда он добрый, его зовут Американский Дядя. А когда он злой, он становится Дядей Фестером. Когда Дядя добрый, он очень красивый и сияет разными цветами. А когда он злится, то становится уродливым, у него отрастают когти и зубы, и он делает с детьми ужасные вещи…

― У вас есть дети?

― ХВАТИТ ЗАДАВАТЬ ВОПРОСЫ! — закричал Управляющий так громко, что один из стражников приподнял портьеру, закрывавшую вход в госпиталь, чтобы посмотреть, что там происходит.

― Все в порядке. Возвращайся на свое место, — грубо приказал ему Управляющий.

Вооруженный юноша мигом повиновался. Наконечник его копья был смастерен из старого кухонного ножа, заточенного до такой остроты, что в умелых руках он мог стать смертельным оружием Но у Дэниэлса были сильные сомнения насчет умелости державших его рук. Руки этого юноши дрожали, а на его лице лежал отпечаток предельного истощения.

― Когда этот парень последний раз ел что-нибудь по-настоящему питательное? — спросил он шепотом.

Управляющий в ярости ответил:

― В время последнего Приношения. Можешь поздравить себя с тем, что этой ночью не будет следующего.

Эти слова заставили Джона Дэниэлса содрогнуться.

Во время этого долгого путешествия ему приходилось сталкиваться со множеством ужасов, но самым чудовищным был именно этот, и он, к сожалению, встречался слишком часто, — ужас положения, в котором человек вынужден питаться плотью себе подобных. Для Церкви Нового Ватикана в катакомбах святого Каллиста каннибализм был преступлением, каравшимся смертной казнью.

Но Церковь не всегда была способна заставить уважать свои законы. По крайней мере, за пределами своей территории.

А иногда и внутри нее.

Поговаривали, что Мори, семья, первой занявшая катакомбы и соперничавшая с Церковью за власть над этим гигантским подземным убежищем, в прошлом запятнала себя и этим ужасным грехом. В который раз за время своего путешествия отец Дэниэлс задумался о том, как в его отсутствие могло измениться соотношение сил в Сан Каллиста. Удалось ли Альбани оправдать перед Мори провал экспедиции в Венецию? Экспедиции, которая должна была принести богатейшие сокровища Сан Марко, от одной мысли о котором у Мори текли слюнки, а главное — любой ценой привести в Рим Патриарха, присутствие которого было необходимо, чтобы созвать конклав и наконец-то, после двадцати лет вакантного престола, избрать нового папу. А папой, вне всяких сомнений, стал бы Альбани — человек, который в сане камерария на протяжении двадцати лет, прошедших со смерти последнего понтифика, стоял во главе Церкви.

Когда Дэниэлс с конвоем швейцарских гвардейцев покинул убежище Святого Каллиста, политическое равновесие Нового Ватикана было неустойчивым, если не сказать больше. Церковные власти уступали территории клану Мори. Именно поэтому Альбани был вынужден отправить экспедицию, несмотря на огромные риски и полную неопределенность результатов.

При каждом воспоминании об Альбани отец Дэниэлс испытывал прилив ненависти — чувство, не подобающее его сану. И все же он ничего не мог с этим поделать. С тех пор, как открылось предательство Альбани, с тех пор, как он обнаружил, что миссия была обманкой, что настоящей целью экспедиции было разрушить Венецию и ее Патриарха взрывом атомной бомбы, единственной целью Джона стало остановить кардинала-убийцу.

Встреча с Патриархом глубоко тронула его.

То, что он обнаружил среди руин Венеции, было слишком прекрасно и таинственно для того, чтобы человечество позволило себе уничтожить его. Прежде, чем судить это, следовало понять. Быть может, это был дар, а быть может — угроза.

Путешествие сильно изменило отца Дэниелса. Он потерял зрение, но приобрел способность сопереживать существам, которых когда-то осудил бы, не задумавшись ни на мгновение. Ужасы путешествия не только не погубили его веру, но и, напротив, закалили ее, как клинок. Хотя Альбани новая форма этого клинка привела бы в ужас.

Молодой человек, который называл себя Управляющим, пристально смотрел на лицо Дэниэлса.

― Что с тобой такое? — спросил он, озадаченный молчанием незнакомца. — Что, кошки на душе скребут?

При этих словах лицо священника дрогнуло. Его рот изогнулся углами кверху, чего с ним не происходило уже несколько месяцев.

На глазах у изумленного юноши Джон Дэниэлс громко расхохотался.

― А ты-то когда последний раз видел кошку?

Управляющий покраснел.

― Это просто такое выражение.

― А вот я видел кошку, — прошептал Дэниэлс. — В Венеции. Это была странная кошка. Она была и в то же время не была.

― Как Чеширский кот, — выпалил юноша.

― Как Чеширский кот, — подтвердил священник, переварив этот кусок информации. — А в детстве у меня был настоящий кот. Это был мейн-кун, полосатый кот. Его звали Ангел. Так ты что, знаешь «Алису в стране чудес»?

Управляющий был удивлен этим вопросом.

― Ну конечно! Все знают эту историю.

Дэниэлс предпочел не спорить с ним.

― А мой венецианский кот, должно быть, был тем самым знаменитым котом Шредингера.

― Чьим котом?

― Неважно. Венеция — очень странное место. Место, где меняешься изнутри. Но и это убежище… этот ваш город… не шутки. Так сколько вас тут, ты сказал?

― Ничего я об этом не говорил. И не заставляй меня повторять, что ты не должен задавать вопросы.

― У вас есть кто-то, кто заботится о вас, когда вы больны. Женщина, которая вылечила меня.

Управляющий гордо выпятил грудь.

― Да. У нас есть Мать милосердия. И Управляющий, то есть я. У нас есть кино, библиотека и…

― Что ты сказал? Кино?

― Да. В других городах нет ничего подобного. Это лишь несчастные…

―…варвары?

― Хуже. Это пираты. И индейцы.

― Пираты и индейцы, говоришь.

Управляющий смотрел испытующим взглядом на Дэниэлса, стараясь уловить издевку или вопрос. Но священник, по-видимому, был согласен с его словами. Очень странный человек. По-настоящему странный. Кажется, что он знает кучу всего. Было бы по-настоящему обидно, если бы он умер, не поделившись с Городом знаниями, которыми обладает. Ты покажешь мне ваше кино? И вашу библиотеку? — спросил Дэниэлс.

― Когда тебе станет лучше. Ты же на ногах не стоишь.

― Но мне уже лучше.

Управляющий оборвал этот бесполезный спор, почувствовав, что вот-вот разозлится.

― Пока что отдыхай. Я пришлю к тебе Мать. Она будет ухаживать за тобой, пока ты не сможешь встать на ноги. И когда этот день придет, я посмотрю, смогу ли я выделить время на то, чтобы показать тебе Город. Я ведь человек занятой.

Не дав старику времени ответить и даже не кивнув на прощание, он отодвинул портьеру, закрывавшую вход в больницу, и вышел.

Вскоре после этого в комнате показалась голова Матери милосердия. В руках она несла миску с истертой каймой. От миски исходил невероятный запах, настолько сильный, что полностью заглушил вонь комнаты. Нос Джона Дэниэлса давно уже отвык от таких вкусных запахов. Рот наполнился слюной.

Но потом он с ужасом осознал, что это был за запах. Бульон.

Мясной бульон.

― Ешь. И не делай такое лицо, — упрекнула его Мать. — Если не будешь есть…

Она не закончила фразу.

«Что со мной будет, если я не буду есть? Что ты хотела сказать? — подумал отец Дэниэлс. — Если не будешь есть, то не вырастешь? Если не будешь есть, то придет Черный Человек? Придет Дядя?»

Женщина поднесла дымящуюся миску к носу священника. Она водила ею из стороны в сторону, пока запах не принес нужного результата.

Когда губы Дэниэлса коснулись края миски и первый глоток бульона попал в его рот, у него одновременно потекли и слезы, и слюни. Священник пил и внутренне проклинал себя, и снова пил, еще один длинный глоток, и с каждой каплей этой питательной жидкости, проникавшей в его тело, он произносил про себя слова извинения и молитвы. И Дэниэлс не смог бы сказать, какие из этих слов были адресованы Богу, а какие существу, за которое он в этот момент ел.

Когда Джон Дэниэлс проснулся, его не удивило, что Управляющий сидит у его постели. Еще сквозь сон он узнал его запах, довольно резкий, но не слишком неприятный.

Последние два десятилетия стали неисчерпаемой коллекцией неприятных запахов: от смрада разложения до вони горелого дерева и до самого знакомого запаха — запаха убежищ: смеси плесневелого картона, мокрой ткани и немытых тел. А еще время от времени возникал запах крови, резкий даже в воспоминаниях, почти такой же, как запах ржавого лезвия. Во время своего путешествия из Рима в Венецию он чувствовал его слишком часто, а еще чаще — во время своего долгого пешего возвращения назад. Иногда это была его кровь, но чаще — кровь тех, кто пытался встать на его пути к конечной цели. По вечерам, во время привала, когда Дэниэлс укрывался в каком-нибудь ненадежном убежище, каждый раз, снимая перчатки, он принюхивался к запаху своих рук, боясь почувствовать зловоние гангрены. Его руки были живым мясом. Ремни саней протерли на них глубокие раны, похожие на стигматы, — язвы, иногда поражавшие некоторых святых (или даровавшиеся им, смотря с какой точки зрения смотреть) и повторявшие раны распятого Христа.

Металлический запах крови был приятным запахом. Он говорил о том, что в раны не попала инфекция. Тогда Джон открывал баночку с драгоценным жиром, смазывал им свои язвы, а затем перебинтовывал их.

Запах жира тоже был приятным. Главное — не задаваться вопросом о том, из какого животного этот жир добыт. Три банки он приобрел у торговца, встретившегося ему недалеко от Равенны — самого северного аванпоста Государства Церкви, временной столицей которого был Новый Ватикан. Убогой подземной столицей государства, карта которого была разбросана по полуострову подобно пятнам на шкуре леопарда: город здесь, аванпост сотней километров северней. В общей сложности всего несколько сотен человек, которых разделяло такое расстояние, что новости иногда опаздывали на недели, если не на месяцы.

Тот торговец был честным человеком. То, что показалось бы странным до Страдания, вошло в норму во времена, когда честность стала первым условием выживания, твоего и окружающих. В обмен на жир и кое-какие новости о Новом Ватикане, в большинстве своем не слишком правдоподобные, Джон отдал ему одно золотое кольцо из тех, что обнаружил в своем кармане на обратном пути из Венеции.

Это было одно из тех колец, которые дож, правитель Венеции, бросал в море с Бучинторого[4] во время обряда обручения города с морем. Алессия, загадочная Алессия собрала горсть этих колец и отдала ему. Джон был уверен, что выбросил их, но несколько дней спустя, в самом начале своего обратного пути, обнаружил их в кармане своей куртки вместе с кольцом папы — Печатью Рыбака. Он еще помнил чувство, охватившее его при виде этого кольца на пальце командира швейцарских гвардейцев, хваставшего тем, что он снял его прямо с мумифицировавшейся руки последнего папы.

Теперь Джону Дэниэлсу было совершенно наплевать на кольцо. Оно утратило всякое символическое значение. Отныне его ценность равнялась ценности металла, из которого оно было изготовлено. В лучшем случае его можно было использовать как обменный товар, чтобы приобрести что-нибудь полезное для выживания. Оно ничем не отличалось от остальных колец, обнаруженных в кармане.

Впрочем, как ни неприятно было признаться, это кольцо, вероятно, стало бы последним, которое он пустил бы в ход для обмена на еду, воду и лекарства.

― Привет, Дон, — прошептал он, не открывая глаз.

― Откуда ты знаешь мое имя, незнакомец?

― Ты продолжаешь называть меня незнакомцем. А я ведь сказал тебе свое имя.

― А вот мое ты, по-видимому, где-то подслушал, хоть я и не знаю, как и где ты мог это сделать.

― Ну уж и подслушал. Я же все-таки священник.

― Сам я тебе его не говорил. Значит, ты должен был услышать его где-то. Знаешь, мы в Городе сильно дорожим своими именами.

― Как бы то ни было, меня зовут Джон Дэниэлс.

― А меня Управляющий. Запомни это. Управляющий, а не так, как ты меня назвал. Это было мое предыдущее имя. Больше оно не мое, — он наклонился. Взял правую руку Дэниэлса и принялся разглядывать ее. — Что ты сделал со своими руками?

― Я тащил сани. Три месяца подряд или около того.

Управляющий расхохотался.

― Ты издеваешься надо мной? Три месяца? Ты хотел сказать, три дня?

― Три месяца, — возразил Дэниэлс спокойно. Юноша почесал бороду. Он пытался определить по выражению лица незнакомца, шутит тот или говорит серьезно.

― Хватит надо мной смеяться, — сказал он в конце концов.

― Я не смеюсь над тобой.

― И где же эти сани? Команда, которая подобрала тебя, не видела никаких саней.

― У меня их отняли.

― Ах так, и кто же у тебя их отнял? Те же, кто почти прикончил тебя?

― Нет, другие из их шайки. Другие лица, та же порода.

― Сыны Гнева?

― По всей видимости, те, кого вы так называете.

― И что же ты вез в этих своих санях? Подарки хорошим детям?

Дэниэлс улыбнулся.

― На самом деле подарок был всего один. И для очень плохого взрослого. К сожалению, у меня его отняли.

― Значит, ты даришь подарки плохим людям?

― Ну это смотря какие подарки.

― И что же это был за подарок, который они у тебя отняли?

― Термоядерная боеголовка. Одна из мелкокалиберных. Их еще называли тактическими. Теоретически предполагалось, что они портативные, но когда таскаешь ее за собой столько времени, начинаешь несколько по-иному представлять себе значение слова «портативный».

Управляющий пристально смотрел в мертвые глаза старика.

― Никто не может прожить три месяца рядом с атомной бомбой.

― А еще никто не может три месяца передвигаться снаружи днем, не так ли? И все же я это сделал.

― Ты надо мной издеваешься. Чтобы умереть, достаточно провести снаружи всего один день.

― Не совсем так, но то, что ты говоришь, весьма недалеко от истины.

― Значит, ты врешь мне.

― Нет. Ваши выводы ошибочны, дорогой Ватсон.

Услышав это имя, Управляющий остолбенел.

― Судя по твоей реакции, ты знаешь о приключениях Шерлока Холмса, — сказал Дэниэлс.

― Да. И ты?

― Конечно, в детстве я прочел их все. Как и «Моби Дика», и «Приключения Тома Сойера»…

― Последнее название мне незнакомо. Что это?

― Книга Марка Твена.

― Она у тебя есть? — спросил юноша с жадностью.

― Дело даже не в том, что у меня ее нет. Ты видел мои глаза? На что мне может пригодиться книга?

Управляющий выглядел сильно разочарованным. Сознание Дэниэлса, незаметно изучавшее мысли молодого человека, вздрогнуло от волны агрессии, которая резко поднялась в молодом человеке.

― Но я знаю ее наизусть, — инстинктивно солгал он. Мысли юноши окрасились зеленым.

― Серьезно? А еще какие-нибудь книги знаешь?

― Все.

Это была сама рискованная ставка из всех, что мог сделать Дэниэлс.

И она оказалась выигрышной.

Мысли молодого человека зажглись искрящимся белым, переливавшимся золотом и серебром.

― Правда? Ты знаешь их все? Ну, так значит, ты просто волшебный. Ты просто волшебный человек!

― Ну что-то в этом роде.

― Пойдем. Я отведу тебя в Город.

― А это разве не Город?

― Нет, это нет. Пойдем, я покажу тебе нашу библиотеку.

― Но я еще не готов.

Вокруг головы юноши моментально загорелись красные огоньки. Пляшущие огоньки гнева. На самом деле Джон все-таки видел предметы этого мира, но только как очертания, окруженные мерцающими аурами. Так было с того самого дня, как он повстречал Монаха.

С того самого дня, когда это невероятное создание разделило с ним свое видение. Видение того, что происходило в Риме. В обмен на свои способности это непостижимое создание забрало у него очень многое. Лишь время могло показать, был ли обмен выгодным.

Огоньки вокруг лица Управляющего продолжали расти.

― Ладно, — поспешил сказать Джон. — Хорошо, я пойду с тобой.

Опираясь на локти, он смог сесть. Это усилие далось ему нелегко. Голова начала кружиться, и он упал бы обратно на постель, если бы руки молодого человека не поддержали его.

― Помоги мне… встать…

Тело Джона Дэниэлса было хрупким. Легким, как кокон. Даже в мире, знавшем лишь тощие тела, тело священнослужителя было легким настолько, что у молодого человека захватило дыхание. Он без усилий поднял священника и помог встать на ноги.

На Дэниэлсе не было ничего, кроме грязных повязок, которыми были забинтованы его раны.

― Где… моя одежда?

Управляющий медленно довел Джона до угла больницы, в котором Мать оставила вещи незнакомца. Они были аккуратно сложены, но очевидно не постираны. Тем не менее, они не воняли. Управляющего удивил запах, который от них исходил. Это был нейтральный запах, в то же время состоявший из множества разных запахов.

Джон улыбнулся этой мысли молодого человека. Давным-давно один его друг, учившийся в Массачусетском технологическом институте, объяснил ему за пивом, как при помощи одного звука заглушить другой.

«Две абсолютно идентичные звуковые волны с противоположными амплитудами взаимно нейтрализуются. Это значит, что, если ты хочешь устранить шум, тебе нужно просто создать антишум, который взаимно нейтрализуется с мешающим тебе шумом. Шум и антишум порождают тишину».

Джон ничего не понял из этого объяснения, но оно вспомнилось ему, когда он вдохнул запах, исходивший от своей одежды. Да, это были ужасные запахи. Среди них были и плесень, и грязь, и дерьмо. Но кроме того, среди них были и антизапахи снега, костра в убежище, горячего картофельного супа. Антизапах близких друзей, сидящих вокруг костра, антизапах обмененных товаров: жир для смазки патронов, аромат табака, когда открываешь металлические коробки, пролежавшие запечатанными два десятка лет…

Но прежде всего запах снега.

Точнее, не запах, а запахи. Потому что запах снега всегда бывал разным. Он менялся от места к месту. В некоторых снег имел металлический вкус. В других Джону казалось, что он пахнет мертвыми листьями, хоть это и было невозможно, потому что — по крайней мере, насколько он знал по собственному опыту — растительность полностью исчезла с лица планеты. Смены времен года больше не было, была только долгая, смертоносная ядерная зима.

И все же…

И все же иногда снег пах мертвыми листьями, которые в его детстве сгребали в садах в кучи, чтобы потом сжечь.

Да, еще одним запахом из тех, что он иногда ощущал, был запах сожженных в костре листьев.

Мозг говорил ему, что эти запахи — всего лишь игра воображения, что ничего этого не существует, что снег пахнет лишь пеплом и что он ядовит. Но сердце упивалось этими призрачными запахами, обретая в них прошлое, прелесть давно прошедших утр, когда утыкаешься носом в стекло, глядя на падающий хлопьями снег.

Он закончил застегивать пуговицы на куртке. По пару, выходившему у него изо рта, определил, что в комнате очень холодно. Но некоторое время назад он перестал различать тепло и холод. Он притворялся, что различает их, чтобы не возбуждать подозрений у окружающих.

Он оделся не думая. Его руки все сделали сами: выбрали одежду и надели ее, натянули военные сапоги — одну из самых ценных вещей, которой он обладал. После Страдания такие сапоги уже не производились. Он ощутил зависть Управляющего. Когда-то такие изношенные сапоги уже давно валялись бы на помойке. На них было полно царапин, а в некоторых местах на коже остались самые настоящие шрамы. Но даже в таком состоянии они были настоящим сокровищем. Некоторые за такие сапоги могли и убить. Но не Управляющий. Не он. По крайней мере, не сейчас. Сейчас этот юноша дрожал, как малый ребенок накануне Рождества. Он переминался с ноги на ногу, с нетерпением ожидая, когда старик наконец оденется.

― Ты закончил? Мы можем идти?

― Идем, — вздохнул Дэниэлс.

Своим новым восприятием — особым зрением, которым не обладало (или, быть может, пока не обладало) человечество, — он видел длинный коридор, из стен которого сочилась влага. Расставленные вдоль стен ведра и тазы собирали воду, фильтровавшуюся через нечто, напоминавшее старые женские чулки. Во время своего путешествия Джон уже видел такое и в других местах, а также такие же или очень похожие методы разведения грибов, которые росли в некоторых маленьких боковых комнатах, отходящих от широкого коридора. В других, лучше освещенных помещениях, находились шкафы, полные горшков с растениями: лук, картофель, соя, фасоль и даже некоторое количество хилых помидоров. В приглушенном свете листья растений были бледными. Но даже в таком виде эта эктоплазматическая зелень, воспринимаемая его новыми чувствами, была чудом.

В другой комнате на середине пути Джон ощутил присутствие суетливой, лихорадочной жизни. Из нескольких металлических клеток на него внимательно смотрели существа, крупные, как кошки.

Джон принюхался к воздуху. Мыши. Он тряхнул головой, вспомнив шквал сомнений, охвативший его накануне вечером после первого глотка бульона. Не то чтобы мышиное мясо сильно его прельщало. Но вероятная альтернатива — как правило, единственная альтернатива — была решительно хуже.

Изображение в его сознании переключилось на инфракрасное видение и обнаружило два десятка худых, но здоровых существ, мелькание хвостов и щелканье зубов, свидетельствовавшее о чудовищном голоде. Мыши отходили в самый дальний конец клетки, а потом с разбегу бросались на прутья решетки.

Управляющий заметил опасения священника.

― Не бойся. У нас очень прочные клетки.

И он потянул Джона дальше, таща его за ворот куртки и не заботясь о том, что тот был ранен и слеп. Он мчался с такой скоростью, что, казалось, убегает от кого-то. В коридоре они не встретили ни одной живой души. «Успокойся, — говорил женский голос в голове священника. — Здесь нет никакой опасности. Успокойся». Перед ним появился поворот в другой коридор, такой же широкий, как и первый.

Управляющий свернул в него, таща за собой Джона.

Управляющему было достаточно редких факелов на стенах для того, чтобы ориентироваться в этом подземном пространстве, необъятном по сравнению с тесными помещениями Святого Каллиста. Джону, естественно, освещение не было нужно вовсе. В его странном зрении факелы были всего лишь золотыми переливающимися формами, танцевавшими, словно призраки света, под действием воздуха, приводимого в движение проходящими мимо людьми.

От коридора отходили десятки других маленьких, совершенно одинаковых комнат. В одной из них двое человек в пластиковых накидках и противогазах собирали со стен грибы, счищая их чем-то вроде щеток в маленькие корзины, висевшие у них на боку.

Они еще раз свернули за угол и оказались перед ведущей вниз рампой, выкрашенной в желтые полосы. Краска почти совершенно истерлась под действием времени и обуви ходивших по ней людей.

Они спустились по второй, практически идентичной рампе.

Внезапно Джон осознал, где они находятся.

Подземные этажи многоуровневого гаража.

Комнаты по бокам коридора на самом деле были частными гаражами. Автоматических дверей на них не было. Вероятно, их использовали для каких-то других целей. Быть может, переплавили на оружие и инструменты.

Несколько минут спустя за последним поворотом Джон увидел, что произошло с эти дверями.

Проход перегораживала стальная стена.

На стене висела металлическая табличка.

В измененном зрении Джона рисунки и буквы выглядели странными, но тем не менее ему удалось понять их значение. На табличке был изображен план этажа.

Судя по рисунку, за стеной открывалось гигантское пространство — открытый гараж размером с весь этот этаж. На стене красной краской была изображена цифра: «-3».

Это был номер этажа, на котором они находились.

Двери, снятые с частных гаражей, были спаяны в две полые откосные стены, защищавшие пространство по ту сторону. Одна внешняя ограда и одна внутренняя, почти до потолка в высоту. Заточенные металлические шипы торчали из листов первой ограды и были направлены и наружу, и внутрь. Это было потрясающее оборонное сооружение. Внутри первой крепостной стены было около двух метров свободного пространства, в котором могло разместиться около тридцати бойцов, а прямо за ней лежала намотанная на заостренные столбы колючая проволока. А уже за этим препятствием находился второй барьер. В нем металлические листы были спаяны во много слоев, а наверху открывались высокие узкие бойницы. По оценке Джона, этот барьер должен был быть около полуметра в толщину. Защитники, лица которых виднелись в бойницах, стояли на приподнятой над полом площадке, затылками практически касаясь потолка. Джон насчитал шестерых бойцов, вооруженных оружием, напоминавшим охотничьи ружья.

Широко расставив ноги, Управляющий встал перед единственной дверью в первой ограде.

Двое юношей, на которых были такие же накидки, что и на сборщиках грибов, открыли дверь, легко повернувшуюся на хорошо смазанных петлях. Они тоже были вооружены, но только пистолетами. Они поприветствовали Управляющего и внимательно оглядели его гостя.

В пространстве между двумя оградами было чисто. В металлических ящиках хранилось оружие и форма. Ящики были закрыты, но для Джона это была не помеха. Он был способен узнать об их содержимом из сознания охранников. В ящиках лежало старое оружие, заряженное эмоциональной энергией, которая окрашивала все в ярко-красный, как флуоресцентная краска.

Спортивные луки, копья, пики, несколько пистолетов.

В качестве арсенала — не очень-то.

Вторая дверь была совсем другой. Просто поразительная вещь. Массивная конструкция, собранная из скрепленных болтами листов, весом, должно быть, в тонну. Казалось, ее не сдвинуть и вдесятером, но в реальности силы одного юноши хватило на то, чтобы открыть ее простым движением руки, как будто это дверца холодильника былых времен.

Они вошли. Металлические стены были более сорока сантиметров в толщину — Джон определил почти точно. Под такой защитой караульные могли приостановить почти любую атаку, а затем отступить, закрыв окна металлическими же ставнями.

«Кто бы он ни был, спроектировавший эти укрепления знал свое дело», — подумал Джон.

― Я недооценил вас из-за вида твоих солдат в воскресенье в больнице.

― Многие нас недооценивали.

Джон хотел спросить, почему все эти укрепления были внутри жилой зоны, а не снаружи, где они могли бы устрашить любого врага. Но Управляющий ответил на этот вопрос еще до того, как Джон успел задать его.

― Мы не хотим, чтобы кто-либо извне понял, насколько хорошо защищен Город. Это может вызвать желание завоевать его. Поэтому снаружи мы держим низкий профиль. Поэтому наши… гости… видят только то, что мы хотим, чтобы они видели.

― Так что же, больница для вас не важна?

Администратор пожал плечами и улыбнулся.

― Это не настоящая больница. У нас есть другая внутри Города. Настоящая.

― Так вот почему она больше похожа на подвал, чем на укрытие?

― Именно, — ответил Управляющий удовлетворенно. Дверь второй ограды закрылась у них за спиной. Черные портьеры из плотной и тяжелой ткани скрывали пространство перед ними.

Управляющий отодвинул край одной из них и пропустил Джона вперед.

Если бы Джон по-прежнему обладал обычным человеческим зрением, его поразил бы ярчайший свет, заливавший огромное помещение за занавесками.

А также тепло.

Страдание погрузило мир во тьму и холод. И для человечества они стали нормой. Поэтому столкновение с этим огромным подземным пространством было чем-то совершенно невероятным.

В помещении было по меньшей мере восемнадцать градусов тепла, а освещение обеспечивали длинные панели, висевшие на потолке. Человек, живший до разрушения мира, посчитал бы такое освещение слабым. Но в новые времена оно казалось необычайно ярким.

В свете панелей было видно все великолепие подземного помещения. Точнее сказать, то, что в эти убогие времена считалось великолепием.

Люди здорового вида ходили вдоль прилавков чего-то вроде рынка. Автомобили и фургоны были переделаны в спальни, а старый туристический прицеп — в подобие бара, на котором даже было написано готическим шрифтом: «АДМИРАЛ БЕНБОУ».

― Ну что, нравится тебе наш Город? — спросил Управляющий с детским воодушевлением, но сразу нахмурился. — Прости. Я забыл, что ты не можешь видеть.

― Не надо извиняться. Чтобы понять, какие вы счастливчики, видеть не нужно. Я чувствую жару. И свет.

Произнося эти слова, отец Дэниэлс почувствовал себя неуютно. До Страдания немногие назвали бы температуру в восемнадцать градусов жарой. И уж тем более не посчитали бы ярким свет этих панелей на потолке. Но после крушения цивилизации многие вещи, когда-то казавшиеся нормальными, превратились в чудо.

― Когда наступило Чрезвычайное положение, здание у нас над головами было совсем новым, всего несколько недель. Его построили специально для какого-то мероприятия. Типа ярмарки. Кажется, она называлась Европейской выставкой. На ней должны были демонстрироваться чудеса прогресса. Это здание и правда прекрасно выдержало удар, и многие вещи до сих пор функционируют. И термоизоляция была высшего качества. Поэтому мы можем подниматься до самого последнего этажа. Оттуда открывается великолепный вид. То есть, прости…

― Я уже говорил, что тебе не за что извиняться. И да, я хотел бы подняться на последний этаж.

― Посмотрим. То есть, я хотел сказать…

Дэниэлс махнул рукой. Но его губы улыбались.

― Да прекрати ты стесняться. Пожалуйста. Расскажи лучше, что продолжает функционировать.

― Ну эм… Свет, окна. Все остальное поломалось — одно за другим. Десять лет назад здесь было действительно хорошо. Работало отопление. Была проточная вода.

Молодой человек почесал бороду. Разбежавшиеся при этом вши красноречиво свидетельствовали о последствиях этих поломок.

― По сравнению с другими виденными мной местами вам повезло. Поверь мне. Скажи лучше, почему ты сказал, что часовой чувствовал себя плохо из-за того, что не ел? И почему ты рассказал мне о Приношении?

Управляющий улыбнулся.

― Я хотел напугать тебя.

― Значит, вы не едите своих покойников?

― Нет. Этому парню было плохо из-за вируса, который он подхватил снаружи. Это же называется вирусом, правильно?

― Да. Так что же тогда представляет собой это ваше Приношение?

― Ему нас научила Мама. Она прочла о нем в одной книге. Позже я покажу тебе. То есть…

― Я понял. Не извиняйся.

Сидя в последнем ряду кинотеатра, Джон Дэниэлс недоверчиво слушал фильм, который в последний раз видел в детстве. В мире, которого уже не существовало, вместе с друзьями, которых давно уже не было в живых. Друзьями, которые, должно быть, уже 20 лет как стали радиоактивной пылью на ветру или частью бесплодной земли, занявшей место зеленых полей Массачусетса.

На сцене двое мальчуганов изображали Люка Скайуокера и Дарта Вейдера.

― Переходи на темную сторону силы, вместе мы будем править галактикой!

― Нет! Никогда! Лучше смерть!

― Послушай, Люк: я твой отец, а ты мой сын.

«Хотя с тем же успехом могло быть и наоборот», — улыбнулся Джон.

Несомненно, в оригинале реплики были менее патетическими, чем то, что произносилось на сцене так называемого кино. Но Дэниэлс все равно был очарован энтузиазмом актеров, той энергией, которую они вкладывали в исполнение драмы, написанной в эпоху, так же далекую от них, как Греция Аристофана и Эсхила.

Дарт Вейдер был юношей лет двадцати в шлеме из папье-маше, вид которого красноречиво свидетельствовал о том, что автор костюмов никогда в жизни не видел оригинального фильма. Судя по всему, не видел его и сценарист. Создавалось впечатление, что реплики были взяты из воспоминаний страдающего болезнью Альцгеймера, причем с частым внедрением элементов из других частей саги.

Несмотря на все это, Джон получил огромное удовольствие. Отсутствие профессионализма восполнялось энтузиазмом авторов, а переписанный текст в некоторых отношениях был даже лучше оригинального. Фрейдистский аспект был полностью опущен, зато представление было пронизано духом надежды: в финале Люк, Дарт Вейдер и Хан Соло вели бунтовщиков и эвоков (окей, двух бунтовщиков и одного эвока — хорошенького ребенка, очень увлеченного своей ролью) в атаку против Звезды Смерти. Одно только веселье в финале, когда хорошие и плохие вместе праздновали на балу победу Силы, полностью окупало стоимость билета, как сказал Джон Управляющему после спектакля.

― А текст точно повторяет оригинал? — в беспокойстве спросил юноша.

― Не совсем. Но, на мой вкус, он в некотором смысле даже лучше.

― Серьезно?

― Конечно.

― А ты не мог бы… помочь нам восстановить утраченные реплики? «Звездные войны» — классика нашего репертуара.

Джон покачал головой.

― У нас есть более важные дела.

― У нас? У тебя с кем?

― У меня с тобой.

В трех километрах к северу от Города, в опасной близости к Запретной зоне, Вагант и его отряд двигались против ветра.

Мокрый снег бил в глаза, врывался под капюшоны. Очки на масках постоянно запотевали, а накидки из тяжелого пластика делали движения неуклюжими. Тащить сани, доверху нагруженные богатой добычей этой невероятно удачной экспедиции, было чудовищно тяжело. Их изначальной целью был супермаркет, но он оказался пустым. Зато под сугробом, стоявшим на парковке возле магазина обнаружились сани, которые они теперь и тащили в Город.

На санях было полно продовольствия.

Благодаря холоду драгоценные консервные банки с мясом и тунцом и еще более драгоценные бутылки оливкового масла все эти годы хранились, как в холодильнике.

Как только разведчики расчистили сани от снега, причина, по которой они стали обладателями этих сокровищ, открылась со всей очевидностью.

Рядом с санями лежали три трупа. По их неестественным позам, глубоким ранам от когтей и, прежде всего, по выражению ужаса на их заледеневших лицах, Вагант немедленно понял, что здесь произошло.

— Создания ночи, — прошептала Даниэла.

Она была не робкого десятка. Тем сильнее нотки ужаса в ее голосе поразили начальника разведчиков.

― Как думаешь, откуда они? — спросил он ее.

Девушка покачала головой.

― Трудно сказать. Похоже, они лежат здесь уже очень давно. На них нет никаких племенных знаков. Никаких цветов, указывающих на принадлежность к какому-нибудь городу. Они могли быть откуда угодно.

Все трое были вооружены. Два охотничьих ружья и один пистолет. По-видимому, они не сумели ими воспользоваться. Обыскав трупы, Вагант нашел пригоршню пуль для пистолета и четыре патрона для ружей.

В карманах людей были монеты. Странные монеты, сделанные из двух видов металла. Металл в центре был похож на золото, но явно таковым не являлся. Вагант положил их в карман. Они ничего не стоили, но он хотел сохранить их на память.

В тот день разведчиков было четверо. Двое новичков, для которых эта экспедиция была первой, справлялись даже лучше, чем ожидал Вагант. Сейчас они тащили сани невероятно бодро. Наверное, предвкушали момент, когда можно будет рассказать друзьям о найденном им сокровище.

Вагант улыбнулся, вспомнив свою первую экспедицию. Это было уже очень давно, но воспоминание оставалось ярким, как будто это случилось только вчера.

Его мысленный взор был устремлен в прошлое, когда вдруг произошло непредвиденное.

Крошечная комнатушка, которую Управляющий выделил для мессы, на поверку оказалась даже чересчур просторной. На мессу не пришел никто. Вряд ли здесь было так уж много развлечений, но идея посетить мессу все равно никому не показалась привлекательной.

В те моменты, когда Джон занимался подготовкой к мессе, ему еще удавалось думать о себе как об отце Дэниэлсе.

Он подождал десять минут, после чего решил начать.

Достал из рюкзака необходимое и разложил на выданном ему шатком столике. Естественно, гостий не было. Если бы они были, мессы пользовались бы невероятным успехом. Но теперь от хлеба остались одни воспоминания. «Как и от самой Католической церкви», — с горечью подумал Джон.

Священник расстелил на столе относительно чистую салфетку, поставил стакан и блюдце.

Теперь причастие стало исключительно символическим действием.

Когда-то от верующих требовалось поверить в то, что гостия и вино — это тело и кровь Христовы. Теперь от них требуется дополнительный акт веры: представить себе, что в моей руке находится гостия, а в стакан налито вино.

Он отслужил мессу с унынием, которого не испытывал даже в самые темные моменты.

Стыдясь этого чувства, он думал о священнослужителях прошлого. О тех, кто не давал погибнуть вере и обрядам в самые мрачные эпохи истории человечества. Джон молил Бога дать сил, чтобы он мог соответствовать уровню этих людей. При этом он сознавал, что сделан совсем из другого теста. Его вера была нетверда еще до Страдания. Он хорошо помнил один день за много лет до конца света, когда прочел о резне, которую устроил в Америке один сумасшедший. 32 ребенка от шести до десяти лет были расстреляны из автомата.

«Где Ты был, когда этот монстр направлял на невинных свое ружье?» — крикнул он в душе своему Богу.

Но какая-то часть его самого уже знала ответ. И она была сильнее любых сомнений.

Этих детей убил человек, а не Бог.

Бог позаботился об их душах, но он не мог отнять у убийцы свободу выбора. Такое объяснение Джон дал бы любому спросившему. Хотя на самом деле предпочел бы, чтобы Бог опустил с небес руку и вырвал сердце из груди ублюдка прежде, чем тот успел произвести хоть один выстрел.

Тем не менее, Дэниэлс не позволил своим сомнениям нарушить святость мессы. Он исполнил ее предельно внимательно и аккуратно. Отсутствие зрения не было помехой: руки знали все наизусть. Воспроизведение привычных действий давало некоторое утешение.

Только когда он начал читать «Отце наш», молитву с 1700-летней историей, что-то внутри начало сдаваться.

«Да приидет царствие Твое…»

Но мир больше не принадлежал Богу, и тем более не принадлежал он человеку.

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

Но какой хлеб? Быть может, в мире никогда больше не будет хлеба. Теперь слова «ядите: сие есть Тело Мое» следует понимать буквально…

«И не введи нас во искушение…»

Искушение выжить: пусть даже ценой убийства, насилия, грабежа. Именно в таком порядке: от менее тяжелого преступления к более тяжелому. Потому что отнять жизнь в этом царстве мрака и смерти было меньшим грехом, чем обокрасть…

«Но избави нас от лукавого…»

Как же это возможно в мире, где лукавый подстерегает в каждом вздохе, в каждом луче света, в каждой встрече. Бежать уже некуда. Враг находится внутри нас.

Лукавый одержал победу.

Джон вздохнул.

«Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь».

― Аминь, — отозвался голос с порога комнаты. Вошел Управляющий.

― Закончилось? — спросил он. Джон отрицательно помотал головой. Извинившись, молодой человек сделал два шага назад. Стоя у входа, он дослушал последние слова мессы. Когда отец Дэниэлс произнес слова благословения отсутствующим верующим, Управляющий улыбнулся. Он не перекрестился. Когда священник закончил собирать обрядовую утварь в рюкзак, юноша снова вошел в комнату.

― Теперь можно поговорить с тобой?

― Да.

― У тебя было не особо много зрителей.

― Месса не спектакль.

― Хочешь сказать, что ты не разочарован?

― Я хочу сказать, что это не имеет значения. По крайней мере, для меня. Ты хотел спросить меня о чем-то?

― Я хотел напомнить тебе о чтении. «Том Сойер». Одна группа утром и две во второй половине дня.

― Хорошо.

― Хотя сегодня, конечно, выходной.

― Для меня рабочий день воскресенье в любом случае.

― Ах да. И, кстати, есть еще одно дело, о котором я должен поговорить с тобой. Мать милосердия говорит, что по ночам ты разговариваешь с какой-то женщиной.

― В этом нет ничего странного.

― Но видишь ли, дело в том, что эту женщину не видно.

― Для меня это не проблема. Ты, наверное, заметил, что я слепой.

Управляющий покачал головой.

― Тут немного другая история. Не пытайся запутать меня. Мать говорит, что эта женщина невидима. И тем не менее, ее голос прекрасно слышен. В общем, создается впечатление, что в твоей комнате есть женщина. Но как только кто-то заходит, ты оказываешься один.

― Красивая была бы история, если бы это было правдой.

― То есть, ты хочешь сказать, что это неправда?

― Я этого не говорил.

Отчаявшись, юноша тяжело вздохнул.

― Таким образом, ты отказываешься говорить мне правду, священник? Есть в твоей комнате женщина или нет?

― Нет.

― И чей же тогда голос слышала Мать?

― Вероятно, я разговаривал во сне, — ответил Дэниэлс.

Управляющий посмотрел на него испытующим взглядом. Священник заметил в его ауре замешательство и жгучую ярость. Но юноша изобразил учтивость.

― Хорошо. Не будем больше об этом говорить. Пойдем, я отведу тебя в комнату для чтений.

― Я могу сам добраться до библиотеки.

― Но мы идем в другое место.

Подъем по лестнице в темноте не представлял для Джона Дэниэлса никаких трудностей.

Его вело не зрение. Это было то странное чувство, новое, гибридное, которое дал ему Монах в обмен на его глаза. Многие посчитали бы этот обмен выгодным.

Они шли, крепко цепляясь за перила служебной лестницы. Она была узкой. Двадцатиэтажное здание спроектировали в соответствии с самыми передовыми требованиями: электричество для пассажирских и грузовых лифтов давали те же фотогальванические панели, которые до сих пор продолжали обеспечивать здание отоплением и освещением. Но электроника и система домашней автоматизации не были рассчитаны на работу без технического обслуживания. По крайней мере, не на протяжении двадцати лет.

Первым вышла из строя система управления лифтами. Остальное сделали снег и грязь, собиравшиеся на солнечных батареях, и главным образом, недостаток света.

Все это Джон узнал от Управляющего, пока они в темноте пролет за пролетом поднимались по служебной лестнице.

У Города не было приборов ночного видения. Они использовали свечи, защищенные колпаками из прозрачного пластика. Получались своеобразные фонари. С одной стороны, это было изобретательно, а с другой — производило гнетущее впечатление. Казалось, все в этом Городе выдумано ребенком. Ошибочным был сам метод решения проблем. Какой смысл имело защищать детей металлическим лабиринтом, если в их убежище не было ни продовольствия, ни альтернативного выхода? Если бы враг проник в Город, все укрывшиеся в переоборудованном бункере погибли бы от голода и жажды. И, опять же, вода. Собирать воду, конденсировавшуюся на стенах, было великолепной идеей. Но вода не проходила подобающей фильтрации. И даже не кипятилась.

И все же в словах поднимавшегося по лестнице юноши была слышна большая гордость. Управляющий без умолку расписывал богатства Города. Вагант, напротив, за все это время не проронил ни слова. Он шел впереди, двигаясь уверенно и ловко.

Лестницы были расчищены.

На дверях этажей было подписано, что за ними находится: съестные припасы, матрасы, строительные материалы. Новое зрение Джона не позволяло различить очертания цифр, сообщавших о количестве припасов, но по ауре читавшего их Управляющего он понял, что положение Города было критическим.

Джон недоумевал, слушая, с каким оптимизмом и легкомыслием юноша расписывал благополучие Города. «Он врет только мне или самому себе тоже?» — спрашивал он себя, слушая бесконечные перечисления, которые молодой человек заводил на каждом этаже.

«… и там был один из самых крупных магазинов игрушек в городе. Рядом со спортивным магазином. Почти все наше оружие оттуда».

Теперь ясно, откуда у них спортивные луки. В руках хорошо натренированного стрелка это по-настоящему мощное оружие. И совершенно бесполезное, если оно находится в руках людей с уровнем подготовки, которым обладают так называемые военные, которых Джон успел увидеть за время пребывания в Городе.

Совсем другое дело разведчики. Вот это настоящие воины. Их подготовкой Вагант занимался лично. С тайным восхищением Джон посмотрел на шедшего впереди него юношу, с удивительной уверенностью поднимавшегося по совершенно темной лестнице. И тем не менее — Джон читал его сознание, как открытую книгу, — душу Ваганта раздирали противоречивые чувства. Что-то, связанное с Созданиями ночи. Что-то, заставившее его усомниться в собственной миссии. Все это Джон чувствовал с предельной ясностью. Хорошо бы поговорить об этом, когда представится удобный случай. Вагант был краеугольным камнем конструкции, которую проектировал Джон.

Легкость дыхания молодых людей вызывала у Джона зависть. Тело священника было старым, изношенным, несмотря на то, что теперь его оберегала неизвестная сила. Оно не стало бы таковым в мире до Страдания, когда пятидесятилетние считались людьми среднего возраста. Но в новом мире, созданном катастрофой, лишь немногие доживали до его лет, и уж совсем мало кому из этих счастливчиков удавалось сохранить здоровье.

После получасового подъема по темным ступеням Вагант поставил светильник на пол и висевшим на шее ключом отпер массивную бронированную дверь.

Жестом хозяина он пригласил Джона и Управляющего войти.

Чердачное помещение было просто потрясающим. Даже после двадцати лет запустения богатство убранства было очевидно, как очевиден был и тот факт, что никто не использовал его в качестве источника материалов. Оформление, по-видимому, осталось нетронутым. Создавалось впечатление, что нужно всего лишь включить свет — и перенесешься назад, в то время, когда катастрофа еще не погрузила человечество в пучину хаоса.

Одна из стен гигантского чердака была полностью застеклена. Джон подошел к окну.

Снег за окном не падал. Короткая передышка, которая неминуемо должна была кончиться с минуты на минуту.

Для намерений Джона это был самый подходящий момент. В слабом рассеянном свете заходящего за пеленой облаков солнца можно было различить детали открывающегося вида: другие две башни по сторонам от Города, темную массу крыш, над которыми высились три небоскреба. И хотя его изменившееся зрение смутно различало детали, общая картина складывалась довольно четко.

Он знаком подозвал к себе молодых людей и попросил их назвать известные им места.

― Город Других, — сказал Управляющий, показывая на левый небоскреб.

― Город Забытых Ошибок, — добавил Вагант, в свою очередь указывая на здание справа. — А вон в той стороне, в десяти часах пути отсюда, находятся Высокие палаццо. Они выше наших. И оттуда наша Мать милосердия. Но отсюда их не видно.

Улицы были покрыты густым туманом, доходившим до уровня третьего этажа небоскребов. Крыши домов под ними были едва различимы. Одному Богу было известно, что находилось ниже. Многие дома Милана теперь превратились в огромные укрытые снегом могильные холмы.

― Мне нужно знать, где находится центр города, — сказал Джон таким сухим и деловым тоном, что Управляющий вздрогнул. С ним как будто заговорил совершенно другой человек.

― Но центр Города здесь. Он ровно у нас под ногами.

Джон Дэниэлс помотал головой.

― Я говорю не о вашем Городе. Я говорю о том городе, который когда-то здесь был. О городе, вид на который открывается отсюда. О городе, в пригороде которого мы находимся.

Лицо Управляющего выражало искреннее удивление. Он непонимающе развел руками.

― Ладно, — ответил Вагант, кивнув, — я понял, о чем ты спрашиваешь. Эти высотки и окружающие дома когда-то относились к месту, которое называлось Миланом.

― А ты знаешь, где мы находимся относительно центра этого места?

― Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь.

― Я ищу центр Милана. Такое здание из камня и железа, с двумя большими сводами. Когда-то оно называлось центральным вокзалом.

― Я не знаю такого. Может быть, ты имеешь в виду Железные врата?

― Опиши мне их.

Вагант смотрел в пустоту за окном. Непроглядная тьма, полное отсутствие движения. Джону пришло в голову, что все это могло бы происходить на каком-нибудь спутнике Юпитера. Немногочисленные не полностью разрушенные дома в округе были холодны и мертвы, как скалы в безвоздушном пространстве.

― Высота Железных врат равняется росту трех воинов, стоящих один на другом. Они защищают вход в огромное здание, в котором живет очень могущественный город.

― А большие своды, о которых я говорил, там есть?

― Насколько мне известно, здание за Железными вратами имеет только прямые углы. Я никогда ничего не слышал о сводах.

― Понимаешь, никто из нас никогда не бывал внутри него, — добавил Управляющий.

― Покажи мне, где они. В какой стороне, — попросил Джон Ваганта.

Молодой человек уверенно указал на точку на горизонте.

― Здание, которое я ищу, можно узнать по старинным статуям на фасаде. А из-под двух длинных сводов выходят рельсы. Это такие параллельные металлические линии. Как дороги из железа, — добавил Джон, осознав, что слово «рельсы» ни о чем не говорит ни одному из его собеседников.

Оба юноши покачали головой.

― Статуи там есть, это правда. Но я ни разу не видел этих «рельс», о которых ты говоришь, — заключил Вагант.

Джон Дэниэлс снова повернулся к гигантскому окну.

Он не проронил ни слова, пока в небе не исчез последний луч солнца и тьма — абсолютная тьма — не залила горизонт.

Он долго стоял молча.

Потом, не поворачивая головы, он произнес всего три слова: «Оставь нас одних».

Больше он ничего не сказал. И все же Вагант понял, что этот незнакомец, этот странный слепой священник, не нуждавшийся в глазах для того, чтобы видеть, хотел поговорить наедине именно с ним.

И Управляющий точно так же прекрасно понял, что его выгоняют из комнаты. Он хотел было возразить, но Вагант опередил его, обратившись к священнику:

― Если я поговорю с тобой, ты расскажешь мне, зачем пришел в Город?

― Да.

― Ты ответишь на все вопросы, которые я задам тебе?

― Да.

Несколько мгновений Вагант обдумывал решение.

Затем он сказал второму юноше:

― Оставь нас одних.

Управляющий чувствовал себя странно. С любым другим, в любой другой ситуации, он стал бы возражать. Но сейчас он чувствовал, что рядом с Вагантом и незнакомцем для него не было места. Что оставить их одних было единственно правильным решением. Как будто в какой-то части его мозга бесконечно пульсировали слова: «оставь нас одних, оставь нас одних, оставь нас одних…»

Как мантра, завораживающая и неотвязная.

С открытым ртом, держась за стены, чтобы не споткнуться, Управляющий вышел из комнаты и захлопнул за собой тяжелую бронированную дверь.

Находясь на лестнице с незажженной свечой, чтобы сэкономить воск, он впервые в жизни обратил внимание на шумы. Где-то в распахнутом окне жалобно, словно привидение, завывал ветер. Звуки, которые издавало здание, напоминали хруст костей.

Дон поежился в своей стеганой куртке и закрыл глаза. Если вдруг кто-нибудь — или что-нибудь — вдруг захотел бы схватить его, он желал оставаться в блаженном неведении до самого последнего момента.

― Я погашу свечу, — прошептал Вагант.

― Пожалуйста, — ответил ему Джон, — для меня это не проблема. Можно мне сесть?

― Только не на этот диван. Садись на другой.

Послюнявив большой и указательный пальцы правой руки, Вагант погасил пламя свечи и поэтому не увидел улыбку, появившуюся на устах священника.

― Так значит, в нем ты хранишь свою личную библиотеку? — спросил Джон, когда вокруг стало темно.

Вагант вздрогнул.

― Я не понимаю, о чем ты говоришь.

― Они в этом диване. Но я все-таки не понимаю, зачем. Кроме тебя сюда ведь все равно никто не ходит. Ни друзья, ни девушки.

― Ты обо мне ничего не знаешь.

― Быть может. Вижу, ты, кроме комиксов, читаешь и книги по истории.

― Твои фокусы меня не пугают.

― Но я вовсе не хочу пугать тебя. Я хочу поговорить с тобой. Ты не против?

― Думаешь, я могу бояться разговора с тобой?

― Ты все говоришь об испуге, о страхе. С чего тебе меня бояться? Я всего лишь слепой раненый старик…

Вагант плюхнулся на диван напротив священника.

― Послушай меня внимательно. Я не знаю ни твои способности, ни откуда они взялись. Магия не производит на меня впечатления. Там, снаружи, я видел невероятные вещи. Невозможные вещи. Я видел создания куда более странные, чем ты. И я все еще здесь. И знаешь, что я тебе скажу? С тех пор, как ты появился среди нас, твоя жизнь висит на волоске, и этот волосок — то, как ты ведешь себя. Не стоит недооценивать Управляющего. Достаточно одного его слова, даже просто жеста, и твоя жизнь кончена.

― И покончишь с ней ты?

Вагант пожал плечами. Этот жест стал самым распространенным в мире после катастрофы.

― Я или любой другой. Какая тебе разница? Можешь быть уверен только в одном: назад дороги уже не будет. Ты никогда не видел Приношение.

― Зато ты видел. Расскажи мне, как это происходит. Мне любопытно.

Юноша усмехнулся. Кивнул головой.

― Тело разрезается на куски, в ванне или на полиэтиленовой пленке, так, чтобы не потерять ни одной капли крови. Потом эти куски режутся на куски помельче. Мясо идет на корм животным. Мышам, червям. Черви очень важны. Кости дробятся на удобрения. Мы храним только черепа. Но и их сначала обгладывают животные. Черепов у нас полная комната.

Вагант говорил механическим, безучастным, как будто бы не своим голосом. Создавалось впечатление, что он зачитывает какой-то скучный список. Когда он поднял голову, его голос изменился. Стал глубже, эмоциональней.

― Приношению нас научила Мама. Поначалу оно было не таким. Поначалу у нас не было ни животных, ни растений. Приношение…

Джон прочел в мыслях Ваганта то, что тот силился выразить словами.

Да, поначалу Приношение было совсем не таким.

Джон увидел это, как и многие другие вещи, в воспоминаниях молодого человека.

Он испытал смесь жалости и восхищения той хрупкой девушкой, которая взяла на себя тяжелую ответственность за жизнь заброшенного убежища, за вверенных ей малышей и нескольких детей постарше, в последовавшие за катастрофой дни волею случая оказавшихся здесь, как потерпевшие кораблекрушение путешественники. Здание начальной школы, находившейся в соседнем квартале, рухнуло. Выжило всего несколько человек. Среди них были только дети.

Ни один из учителей не выжил. Неспособные отыскать дорогу домой, часто в вызванном шоком кататоническом состоянии, эти дети как зомби бродили по улицам и в конце концов неизбежно оказывались у дверей единственного уцелевшего здания. После падения бомб, разгромивших оба аэропорта города, 80 % зданий Милана было разрушено взрывной волной. Чуть меньший процент его населения умер в тот же день и в последующие недели, когда с неба начал падать грязный снег, который нес в себе невидимую смерть. Возможно, их детский сад устоял благодаря тому, что был построен с соблюдением самых передовых технических норм. Или, что более вероятно, по чистой случайности.

В день, когда разразилось Страдание, Франческе Витали было 20 лет. Она работала ассистентом преподавателя в детском саду. Занималась несколькими трудными детьми. Остальные четыре преподавательницы ушли из сада в первый день катастрофы, чтобы попробовать попасть домой, к своим семьям. Больше об их судьбе ничего не было известно.

Даже в нормальных условиях взять на себя заботу о тридцати детях было полным безрассудством.

Делать это среди царившего тогда хаоса было попросту нелепо.

Имевшиеся в детском саду запасы еды закончились в первый день. И хотя они и не могли знать этого, то же самое произошлои во всем остальном городе. Съестные припасы были ограничены и часто погребены под обломками того, что только недавно было крупными супермаркетами. Устоявшие магазины опустошены мародерами.

На второй день из крана окончательно перестала течь вода. Двое детей умерли, харкая кровью. Это были дети, которые дольше всех пробродили по улицам под смертоносным дождем.

На третий день вместо долгожданной помощи пришли пятеро мужчин, вооруженных ножами и битами.

Из памяти Ваганта и Управляющего, свернувшегося в темноте калачиком прямо у выхода из комнаты, мозг отца Дэниэлса впитывал историю девушки, которая спасла Город.

Пятеро мужчин завладели детским садом. И Франческой.

Они насиловали ее по очереди. Овладевали ей немыслимыми способами. Она едва выжила. Но даже среди боли и унижений все ее мысли были только о ее детях. Особенно о самых слабых.

Никто из них не ожидал подобной жестокости. Взрослые всегда были для них источником заботы и помощи.

Те пятеро, что захватили детский сад, были сильными мужчинами. Они не ели три дня.

На четвертый день из столовой потянулся запах жареного мяса.

И на пятый.

И на шестой.

И каждый день повторялось надругание над телом девушки, связанной на полу, лежавшей в грязи и мерзости, которую оставляли эти мужчины, которые лизали и кусали ее своими вымазанными жиром губами.

На седьмой день, когда выжившие дети были уже на грани смерти от истощения, поскольку никто из них не стал есть кидавшиеся им на пол объедки и кости, один из плохих дядь вернулся в детский сад с ящиком виски в руках.

В тот вечер пятеро орков напились до беспамятства и дурноты и блевали человеческим мясом и алкоголем. Их главарь заснул прямо на Франческе.

Они допустили ошибку.

Всего одну.

Они выбрали неправильного ребенка на ужин. Вот уже несколько дней как Вагант обдумывал план побега.

В отличие от других детей, он так и не смирился со своей участью. В свои десять он был самым старшим из них и самым высоким. Когда детей выводили из кухонного шкафа, как Вагант называл про себя комнату, где их держали, он старался выглядеть слабее и ошеломленнее, чем на самом деле, и горбился, чтобы казаться ниже.

Никому бы и в голову не пришло обыскивать ребенка. А уж тем более такого безобидного, почти мертвого от голода ребенка.

От пришедшего за ним человека разило алкоголем. Он взвалил Ваганта на плечо и понес, как ягненка на бойню.

Вагант, в то время носивший другое имя, тайком достал из кармана перочинный ножик.

Этот ножик он отнял у одного хулигана, который был старше него и задавал ему в школе перцу.

Это был его трофей, предмет его гордости.

Он раскрыл его и без колебаний вонзил лезвие в ляжку несшего его на кухню мужчины. Мужчина выругался и упал на колени. Еще до того, как он успел упасть на пол, Вагант вонзил лезвие ему в глаз. Это был удачный удар.

Мальчику, который и вправду был очень истощен, повезло и во второй раз: оказалось, что «повар» стоит к нему спиной. Бейсбольной битой, взятой у только что убитого им мужчины, Вагант нанес второму орку безжалостный удар в висок. А когда тот упал, он ударил его еще раз — и еще, и еще, пока его голова не превратилась в месиво, а тело не перестало дергаться, словно от электрических разрядов.

Думал ли Вагант о том, что творит, пока делал это? Нет. Он просто делал это и все.

Еще двоих он обнаружил в соседней комнате.

Это было комичное зрелище. Они оба сидели на детских стульчиках, положив головы на парты. Пьяные в хлам. Замахиваясь битой, Вагант подумал об Орках Мордора.

Гнусные создания, каннибалы.

Нелюди.

Их головы лежали на парте, как на пне палача.

Первый из двух разбойников даже не заметил, как его сон сменился смертью. У второго было достаточно времени для того, чтобы открыть глаза и увидеть перед собой сосредоточенный взгляд ребенка. Уже в следующую секунду бита опустилась, и все погрузилось в залитую красной болью темноту.

Оставался последний. Вагант знал, где его найти.

Изнуренный и в то же время окрепший после четырех убийств, он молча приближался к комнате, из которой доносились стоны и хрип.

Войдя, он притворил за собой дверь.

Главарь разбойников лежал на воспитательнице.

Его штаны были спущены до середины бедер. Он толчками двигался вверх-вниз. Ребенок не мог этого знать, но поглощенный им алкоголь ослаблял эрекцию.

Вагант подошел к ним мелкими шажками, ступая аккуратно, чтобы не шуметь.

Его выдала Франческа.

Открыв заплывшие от ударов глаза, девушка увидела ребенка, приближавшегося к ним с окровавленной битой в руках. Ее тело непроизвольно дернулось, и это инстинктивное движение не ускользнуло от внимания навалившегося на нее мужчины.

Вагант увидел, как орк оборачивается и смотрит на него с любопытной и хищной усмешкой.

Любой другой ребенок на его месте застыл бы в замешательстве.

Но вместо этого Вагант нанес орку боковой удар, пришедшийся ему прямо в лицо и отшвырнувший его к стене. А потом бил его снова и снова, пока тот не перестал шевелиться.

Он мог бы убить его, но не сделал этого.

На него у Ваганта были другие планы.

Не имея не только ни малейшего представления о том, как правильно вязать узлы, но и ни метра веревки, он сделал кое-что поумнее: бейсбольной битой он перебил орку руки, а потом и ноги — на уровне колен. Если бы каннибал в какой-то момент и очнулся, то только для того, чтобы снова потерять сознание.

Покончив с этим, ребенок, который впоследствии получит имя Вагант, наклонился к воспитательнице. При виде ее состояния он расплакался. Расплакался и покраснел, потому что воспитательница была голой, а между ног у нее было грязно и запачкано кровью. Он расплакался, и его слезы, упавшие на замаранную слюной щеку девушки, разбудили ее.

Франческа Витали раскрыла, насколько это было возможно, один опухший глаз. Увидев склонившегося над ней ребенка, она сделала вещь, от которой его сердце растаяло.

Она улыбнулась.

Когда они вышли на лестницу, Управляющему на мгновение показалось, что от их голов в темноте исходит сияние. Потом он подумал, что это всего лишь игра воображения. Или обман зрения, ведь он так долго просидел в темноте. Он продрог. Ему было трудно подняться. Его кости хрустели. «Нехватка физических упражнений», — подумал он.

Джон Дэниэлс мог бы сказать ему, что дело не в этом. С самой первой их встречи он заметил в теле молодого человека признаки неизлечимой болезни. Жить Управляющему оставалось не больше года. Года, полного страданий.

Джон сделал все возможное для того, чтобы замедлить процесс. Он проник своим сознанием в некоторые нервы и преобразовал их так, чтобы они не передавали импульсы боли. Изменил функции некоторых групп клеток. Замедлил рост других.

Он сделал все, что мог. Монах без прикрас рассказал ему о границах новых способностей.

«Ты станешь своего рода механиком. Сможешь настраивать механизм, чтобы он работал наилучшим образом, но не будешь способен починить его окончательно. Как не будешь способен понять, как он работает. Тебе придется ограничиться этим».

Но и это казалось просто невероятным даром.

В первые дни Джон отказывался от него. Ведь он всего лишь простой человек. Он не мог и помыслить о том, чтобы творить чудеса.

Услышав это возражение, Монах рассмеялся.

«Это не чудеса. Это всего лишь чуть более глубокий уровень знаний. Человек обладает огромным потенциалом, невероятными способностями, погребенными под пластами забвения, как сокровища в глубине пещеры. В том, чему я собираюсь тебя научить, нет ничего чудесного, ничего сверхъестественного. Эволюция, ставшая для твоего вида символом веры, — странная штука: развить какое-то одно свойство всегда означает отказаться от другого, пожертвовать другими возможностями. Как если бы люди, имея в своем распоряжении тысячи кубиков конструктора, использовали для постройки только десятую их часть. Кто сказал, что с другими кубиками вы не добились бы лучшего результата? Я собираюсь всего лишь показать тебе, где лежат альтернативные кубики, и дать ключик от коробки, в которой они хранятся».

И он это сделал.

На самом деле, многие из вещей, которые кажутся людям колдовством или чудесами, — это всего лишь забытые человечеством естественные способности.

Джон еще помнил, как он удивился, когда обнаружил, что Создания ночи способны видеть, несмотря на отсутствие глаз. Точно такое же удивление испытывали теперь окружающие, замечая, что при явной слепоте он не был слепцом. Теперь ему, преобразившемуся человеку, Создания ночи уже не казались ни монстрами, ни уродами, — это была всего лишь одна из вариаций на тему человеческой расы.

Во время своего путешествия Джон часто думал о христианском понятии прославленного тела — тела после воскресения из мертвых, которое практически обретает способность творить чудеса. Это понятие использовалось Церковью, но Джон почти никогда не задумывался о нем, предпочитая думать о более банальных, но более насущных вещах. Однако теперь идея прославленного тела сама врывалась в сознание и настоятельно требовала рассмотрения.

Джону было жаль Управляющего. Этому мальчику пришлось слишком быстро повзрослеть. Он научился поддерживать существование целой общины, но ценой, которую он за это заплатил, была его собственная жизнь. Люди испытывали к нему уважение.

Но нередко его решения вызывали возмущение среди населения Его работа была очень непростой. Однако он старался выполнять ее как можно лучше. А теперь он умирал. Ему, посвятившему всего себя своему народу, было суждено умереть, так и не оставив детей и даже не познав, каково это — быть любимым.

«Как и мне», — подумал Джон.

«Что я могу для тебя сделать? Как я могу отплатить тебе за то, что ты сделал, и за ту боль, которую сам тебе причиню?»

Наконец он нашел подходящий дар.

Он нашел его, как мы находим забытую на дне сумки мелочь — монетку, засохший лист.

Он встроил в его сознание видение. Оно явится ему в последний миг его жизни и сопроводит туда, где, как надеялся Дэниэлс, находится рай. И даже если по ту сторону ничего нет, Дон хотя бы получит этот дар — иллюзию, но иллюзию, способную облегчить страдания, разрешить от грехов и сказать, что все, что он делал, было правильно, прекрасно, справедливо.

Он умрет счастливым.

Это было все, что священник мог дать ему.

Спокойную смерть.

То, что он получит потом, aeterna Christi munera, вечные дары Христа, ему даст Господь, а не он. Такие большие чудеса были ему неподвластны.

Увидев, что дверь открывается и из нее выходят Вагант и Дэниэлс, Управляющий обрадовался. В это мгновение он уже не думал о том, что его выставили одного из комнаты в темноту и холод.

― Спасибо, что подождал нас, — сказал ему Джон.

― Ты понял, чего он от нас хочет? — спросил нетерпеливым шепотом Управляющий.

― Да, — ответил Вагант.

А потом, не добавив к этому ни слова, зажег свечу и начал спускаться по лестнице.

Позже, в комнате Управляющего, Вагант рассказал о том, что говорил Дэниэлс.

Управляющий слушал его в ошеломлении, молча.

― Но это невозможно! — сказал он в конце концов. — Это чудовищно.

― Мы должны сделать это.

― Почему? Это убьет Город…

Вагант встряхнул головой. Он походил на молодого жеребца, еще не готового к упряжи.

― Есть вещи более важные, чем Город. Знаешь, это как раньше призывали на войну. Ты попросту не мог отказаться. Ты оставлял свою семью, свою работу — все. Ты просто уходил, и баста. И это тоже как война.

― Но это не наша война!

― К сожалению, ты ошибаешься. Я все видел. Дэниэлс показал мне, что произойдет, если мы не поможем ему.

― Да что может быть ужаснее, чем смерть Города?

Вагант знал ответ.

Больше часа прождали они в темноте, в противогазах, одетые в самые теплые спецовки из тех, что им удалось найти. На самом деле Джону не нужна была маска, но он надел ее, чтобы не смущать своих спутников. По правде говоря, он вообще перестал нуждаться в очень многих вещах после встречи с Патриархом в Венеции, а потом и с другим существом, которое спасло ему жизнь на обратном пути и с которым он сейчас собирался встретиться снова.

Вжавшегося в стену Управляющего била дрожь, причем не только от холода. Выходить за пределы Города ночью было табу. А стоять так долго снаружи, в темноте, под порывами ядовитого ветра, было безумно до противоестественности. Вагант и Дэниэлс, напротив, вели себя так, будто в этом не было ничего необычного. Они стояли, вытянувшись во весь рост, всматриваясь в темноту. Маленький фонарик у них в ногах был просто смешон в этой тьме.

― Пойдемте обратно. Хватит маяться дурью, — пробурчал Управляющий, стуча зубами.

― Подождем еще, — прошептал Вагант.

Там, снаружи, что-то было. Он чувствовал это. Прямо перед ним, во тьме. Нечто, от чего у него по спине бегали мурашки. Он посмотрел на Джона Дэниэлса.

Глаза священнослужителя — два белых шара, сиявших, как перламутровые, — впились в темноту. В какой-то момент на его губах появилась улыбка, как будто Джон увидел что-то прекрасное.

В толще кружащейся вьюги появилось сияние, постепенно расширявшееся, пока в его ореоле не начали различаться очертания фигуры: человек в длинной черной рясе с капюшоном. Он шел медленно, как будто каждый шаг стоил ему нечеловеческих усилий. В правой руке он держал посох, к концу которого крепился фонарь.

Человек приблизился к трем мужчинам на расстояние одного шага и остановился. Вставил посох в землю и спрятал руки в рукава рясы.

Вагант давно привык к непогоде. Но даже он поежился при виде одежды этого незнакомца. Вероятно, рясу перешили из старых мешков. На грубой ткани — столько заплат, что создавалось впечатление, что она состоит из них целиком.

Лицо неизвестного скрывала тень капюшона.

И все же Вагант почувствовал улыбку на его невидимом лице. А потом в его голове заговорил голос.

― Приятно познакомиться. Я столько о тебе слышал.

― Черт возьми…

― Молодец, что тренируешь своих людей. Для армии это очень ценно. Ценно и редко встречается.

― Я никогда не вступал в твою армию.

― Это не моя армия. Это ваша армия. Я всего лишь… как бы сказать? Я всего лишь внешний консультант, как сказали бы раньше…

Потом он повернулся к Дэниэлсу. На этот раз слова доносились из его рта.

― Очень раз снова видеть тебя, Джон. Поздравляю. Ты проделал отличную работу.

― Я еще ничего не сделал.

― Ты сделал первый шаг. А он и есть самый главный.

― Можно узнать, о чем вы говорите? — вмешался Управляющий. Его голос прозвучал высоко, почти как детский.

― ТЫ ТОЖЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ ПРИОБРЕТЕНИЕ.

Голос, проникший в сознание Управляющего, почти оглушил его, как если бы кто-то закричал ему в самое в ухо. Его лицо исказила гримаса боли.

Вероятно, из присутствовавших на площади Города один только Джон Дэниэлс знал и помнил документальные фильмы о Второй мировой войне: на старых черно-белых пленках умершие уже много поколений назад солдаты высаживаются на вражеский берег под грохот пушек и автоматов. Огромная армия, растянувшаяся вдоль французского побережья перед высадкой в Нормандии. Сотни кораблей и самолетов, десятки тысяч солдат под свинцовым небом. В тот день многие из них прошли крещение огнем.

Если бы кому-то из тех солдат 1944 года довелось увидеть собиравшуюся на подвальном этаже Города армию 2033, он не смог бы сдержать улыбки. Полтора десятка юношей и девушек с заспанными глазами, смотрящими вокруг с сонным видом человека, не понимающего, почему его без предупреждения растолкали среди ночи. Их вооружение было довольно скудным и крайне неоднородным: от охотничьих ружей до спортивных пистолетов. С боеприпасами дела обстояли еще хуже. Единственной по-настоящему качественной вещью — и единственным стандартным элементом — в их снаряжении были маскировочные плащи. Странное зрение Джона не позволяло ему по достоинству оценить мастерство, с которым они были выполнены. Это были двухсторонние плащи, с одной стороны просто белые, а с другой покрытые геометрическим рисунком из расположенных под разным углом ромбов разного размера и разных оттенков серого. Это тоже придумал Исаак. Пареньку удалось где-то отыскать этот камуфляжный рисунок, идеально подходящий для маскировки на фоне стены или груды обломков.

― В этих плащах становишься практически невидимым, — с гордостью сказал Вагант. — Во время войны в английскую армию призвали одного фокусника. Я имею в виду Вторую мировую войну. Однажды при помощи каких-то маскировочных средств ему удалось сделать так, что исчез целый Суэцкий канал. С правильным рисунком им удавалось делать почти невидимыми даже броненосцы.

― Серьезно?

― Мне так сказал Исаак.

Вскоре они обнаружили, что торговый центр Бонола вовсе не был той страной с молочными реками и кисельными берегами, какой они его воображали.

Здесь было холоднее, чем в Городе. Электричество пропало в день ядерной катастрофы. Чтобы согреться, жители города Железных врат разжигали костры в старых бочках из-под горючего, а источниками света служили только гигантские окна торгового центра и зловонные факелы.

Им удалось обеспечить себе автономную выработку питания и воды, но технологии, при помощи которых они сделали это, показались солдатам Города абсурдными.

Тем не менее, в глазах новоиспеченных завоевателей город Железных врат оставался настоящей страной игрушек. Они бродили по коридорам и магазинам торгового центра с разинутыми ртами. И хотя пустых полок было довольно много, на других еще встречались ценнейшие товары. Особенно сильное впечатление произвел магазин строительных материалов. В нем было множество разнообразнейших инструментов, значительную часть которых не могли использовать в отсутствие электрического тока. Тем не менее, эти товары оставались ценным предметом обмена с другими городами.

Единственными из завоевателей, кто даже краем глаза не посмотрел на все эти богатства, были Вагант и Дэниэлс. Начальник разведчиков реквизировал несколько комнат и обустроил в них свой командный пункт. Туда он и вызвал священнослужителя в два часа пополудни.

Вагант сидел в кожаном кресле за директорским столом. Двое вооруженных до зубов охранников стояли у него за спиной, скрестив руки на груди.

― Твой монстр надул нас, — начал Вагант. — Он надул нас, и это меня злит.

Священник пожал плечами.

― Нечего ответить? — спросил Вагант.

― Я уже сказал тебе все, что хотел. Если бы мы остались в Городе, умерли бы ни за что. А так у нас хотя бы есть шанс.

― Ты совсем сдурел? Шанс на что? Ты разве не слышал? Их пятьдесят человек. Ты видел их оружейный склад? Автоматы! Ручные гранаты! Минометы!

― Теперь это оружие в наших руках.

― Ага. Жаль только, что рук слишком мало, чтобы воспользоваться им!

Джон кивнул.

― Именно. И теперь я начинаю лучше понимать план Монаха.

― То есть?

― Теперь у нас в заложниках их дети.

― А у них — наши! Если, конечно, они их всех не перебили!

― Не думаю. Я допросил пленных. Целью их миссии было захватить Город, а не уничтожить его.

― Даже если это так, что нам теперь делать? Это шах.

Джон улыбнулся, услышав шахматный термин из уст Ваганта.

В Городе были шахматы, но в основном в них играли по упрощенным правилам, больше напоминавшим правила игры в шашки. Игра сложилась по неточным детским воспоминаниям. Однако начальник разведчиков, несомненно, знал настоящие правила.

― Видишь ли, Вагант, ты совершенно прав: нам поставили шах. Но ты рассуждаешь, как игрок в шахматы. Ты пытаешься придумать следующий ход и представить себе, какой ход сделает в ответ противник. В данной ситуации эта логика не работает. В партии есть третий игрок.

― И как же нам правильно разыграть ее?

Дэниэлс провел рукой по двухдневной щетине.

― Сделать ход, которого не ожидает третий игрок. Объединить черные с белыми.

Они сидели в кабинете Управляющего. Малюсенькая фотокарточка Матери Города смотрела из огромной барочной рамы на незваных гостей, не обращавших на нее совершенно никакого внимания. Эта фотография представляла ценность только для Дона. Но Дона больше не было.

Серджио Крисмани наполнил до половины два стакана. Бутылка, которую он держал в руках, была самым дорогим сокровищем Управляющего, чудом, которое он с гордостью демонстрировал своим гостям. В бутылке была груша. Настоящая груша. Как удалось целиком засунуть ее внутрь, оставалось загадкой. Фрукт в прозрачном ликере оставался совершенно нетронутым, точно таким же, как и много лет назад.

Не исключено, что это была последняя груша на Земле. Или даже вообще последний фрукт. И вот теперь она соприкоснулась с воздухом. Вскоре почернеет, разрушится.

Джон не тронул налитую ему граппу.

Ее запах был резким, с металлическими нотками.

― Положение следующее, — сказал он, откашлявшись. — Все мы находимся не на своем месте: вы в нашем городе, а мы в вашем. Там, где надо, остались только пленники. Ситуация патовая, — сказал он и сложил руки в ожидании ответа своего собеседника. Уже второй раз за этот день всплывала шахматная метафора. Сейчас драматичность сложившегося положения была куда очевидней.

Одним большим глотком Крисмани опустошил свой стакан. Удовлетворенно выдохнув, он ответил священнику с презрительной улыбкой:

― Вас мало, а нас много. И мы гораздо лучше вооружены.

Джон кивнул.

― Это так. Но у нас больше пленников. И прежде всего — ваши дети.

Он ненавидел себя за эти слова. Но у него не было выбора.

Крисмани ничего не ответил.

Они сидели в креслах друг напротив друга. Трое вооруженных мужчин стояли за спиной Джона.

― Похоже, среди нас нет победителей, одни только побежденные, — заключил его собеседник.

― Похоже на то.

Тот надолго задумался, потирая свой обросший многодневной бородой подбородок. Потом произнес:

― Сомневаюсь, что твои друзья захотят сотрудничать с нами. После того, что произошло с их детьми.

― Да, это проблема. Сейчас я задам тебе один вопрос, и я требую, чтобы ты ответил мне честно. Это действительно был несчастный случай?

Серджио развел руками. Кивнул в сторону руин, продолжавших дымиться в глубине Города.

― Кто-то начал обстреливать нас из этого барака. Мы ответили стрелковым оружием. Но этого оказалось достаточно, чтобы все загорелось. Черт разберет, что они держали внутри, — то ли газовый баллон, то ли бензин. Все сгорело в мгновение ока. Мы ничего не могли поделать. Мы слышали крики, но как мы могли туда проникнуть? Мы и сейчас не можем этого сделать. Для этого понадобится автоген и несколько дней работы.

Некоторое время они сидели молча.

― Вы не хотели причинить им зла.

― Не хотели, — подтвердил Серджио.

― Вы пытались спасти их.

― У нас не было возможности…

― Но вы бы сделали это, если бы могли?

― Да. Клянусь тебе, да.

Джон поднялся.

― Я должен поговорить с остальными. Я вернусь через час или даже раньше.

― Почему ты думаешь, что я отпущу тебя?

― Потому что ты не дурак.

Они вошли в город Железных врат поверху.

Подземный вход, о котором рассказал Монах, взорвали из соображений безопасности. По всей территории бывшего торгового центра были разбросаны обломки и битое стекло. Обе пластиковые статуи Рональда Макдональда опрокинуты на землю.

― Вы сумасшедшие! — воскликнул Крисмани, увидев эти разрушения.

― Полагаю, теперь комплекс будет легче защищать, — возразил Дэниэлс, глядя на трех людей из Города, стоящих за одной из статуй. На их головах были металлические шлемы, а в руках они держали не те старые охотничьи ружья, с которыми штурмовали Железные врата, а автоматы.

Священник помахал белым флагом. Из-за статуи поднялся Вагант.

― Долго же вы шли. Уже почти полдень.

― Мне нужно было обсудить кое-что со своими людьми, — ответил Крисмани.

Раввин Самуэль сидел в кругу солдат Железных врат. У каждого было по ружью или по автомату.

Ваганту нелегко было уговорить своих позволить этим вооруженным людям свободно перемещаться по Городу. Поначалу было немало напряженных моментов и подозрений с обеих сторон.

Молодые солдаты молча слушали, что говорил им раввин. Джон наблюдал за ними. Они внимательно вникали в слова своего учителя, время от времени кивая. У некоторых из них на голове была кипа — ритуальный головной убор правоверных иудеев.

Джон подошел поближе. В первое мгновение на него обратилось несколько недоверчивых взглядов, но затем все повернулись обратно и сосредоточились на словах своего духовного наставника.

Вагант остался стоять в стороне, прислонившись спиной к колонне на приличном расстоянии от этой группы.

― Подумайте над тем, что я расскажу вам, — продолжал раввин. — В 1942 году в лагере уничтожения Берген-Бельзен за две недели до Песаха группа пленных евреев пришла к ребе из Блужова Исраэлю Спира и попросила его о совершенно немыслимой вещи. Сознавая, что этот Песах может стать последним в их жизни, они обратились к ребе с просьбой выпросить у коменданта лагеря муки и воды вместо хлеба и позволения соорудить печь, чтобы приготовить неперебродивший хлеб, необходимый для проведения Седера[15]. Не забывайте о том, что жизнь всех этих заключенных висела на волоске. Но даже несмотря на это, они хотели соблюсти все предписания.

Джон завороженно слушал. Сперва он подошел поближе, потом сел рядом. Двое ребят подвинулись, чтобы освободить для него место.

Раввин дружелюбно улыбнулся и продолжил:

― В своем простодушии они полагали, что немцы оценят экономичность этого предложения, ведь оно означало, что евреи сами должны были взять на себя изготовление хлеба. Восемьдесят евреев отважно подписали петицию и попросили раввина представить ее коменданту лагеря. Руководство неожиданно дало разрешение. Теперь евреи могли приготовить мацу. Накануне Песаха ребе объявил, что тайно проведет в своем бараке Седер. Вы должны понимать, что подобные вещи в Берген-Бельзене карались смертью, если о них становилось известно охране. Тем не менее, той ночью более трехсот человек решили подвергнуть себя опасности и принять участие в Седере.

Самуэль закрыл глаза. Он легонько покачивал головой вперед-назад. Потом снова открыл глаза.

― В определенный момент Седера, когда в рассказе о рабстве евреев в Египте раввин дошел до слов Авадим hаину ле Пар’о бе Мицраим… Ата б’ней хорин… «Рабами были мы у фараона в Египте, а теперь мы свободные люди…», Ребе почувствовал, что печаль охватывает сердца верующих. Многие из них плакали. Что значили эти слова в Берген-Бельзене в 1942 году?

Самуэль остановился. Одного за другим оглядел он молодых людей, сидевших вокруг него. Последнее, что он увидел, были глаза Джона Дэниэлса.

Священник пожал плечами.

Самуэль улыбнулся. Потом, снова оглядев худые и отчаявшиеся лица собравшихся, произнес:

― Почему этот Седер отличается от других Седеров? У нас нет ни четырех бокалов вина для благословения, ни столов с вкусной пищей, ни дорогой посуды. У нас нет ни ребенка, который задал бы четыре вопроса, ни трав, которые мы ели бы, вспоминая далекий исход из Египта. Наша маца, так не похожая на мацу, которую мы ели до войны, больше напоминает о том, где мы находимся сейчас, чем о том, где мы были когда-то. И только горьких трав — «марора» — в этом году в нашем распоряжении сколько угодно. Но и здесь, в пучине мрака и отчаяния, мы можем вспомнить Исход и отпраздновать Пасху, и именно поэтому на самом деле мы свободны. Потому что свобода зависит не от того, где вы, а от того, кто вы такие.

Джон Дэниэлс поднял взгляд. На глазах некоторых молодых людей, сидевших в кругу, блестели слезы.

― У кого-нибудь есть вопросы? — спросил раввин.

Джон смущенно поднял руку.

― Я скорее хочу сказать одну вещь, чем задать вопрос.

Джон откашлялся.

― По тому, как вы говорите, Ребе, я чувствую, что ваша вера тверда.

Сидевший справа молодой человек справа немного отодвинулся от него. То же сделала девушка слева.

Самуэль улыбнулся.

― Иногда да, иногда нет. Обращайся ко мне на «ты», прошу тебя. Мы служим одному господину.

― Не все так думают.

― Но мы-то с тобой ведь да, не так ли?

Отец Дэниэлс кивнул.

― Мой вопрос связан с тем, о чем ты говорил, когда я только пришел и еще не сел с вами. О вере, которая не гибнет, несмотря на все препятствия. В мире столько зла, что верить во благого Бога по-настоящему трудно. Один мой друг слышал твою проповедь…

― Это не проповеди. Я считаю, что это скорее дружеские беседы. Полагаю, ты спрашиваешь о том, что такое Цимцум.

Джон Дэниэлс улыбнулся.

― Ах, вот что это за слово. Цимцум. Да, именно. Я хотел бы, чтобы ты рассказал о нем.

Раввин вздохнул.

― Это непростая вещь. Я и сам не могу утверждать, что понимаю ее доконца. А уж чтобы объяснить ее… У нас ведь меньше получаса до отправления.

Пораженный этой новостью, Джон резко обернулся. Вагант хитро пожал плечами.

― Я думал, ты знаешь, — сказал молодой раввин. — Но теперь вижу, что это не так. Ты пойдешь с нами?

― Конечно.

― Тогда у нас будет время поговорить о Цимцуме. А ты, может быть, в ответ тоже расскажешь мне о кое-каких вещах, которые я слышал о тебе и которые вызывают мое любопытство.

― На мой взгляд, это будет честный обмен.

― Посмотрим. Быть может, да. Честный обмен — вещь редкая.

С неожиданной ловкостью раввин вскочил на ноги. Остальные последовали его примеру.

Джон с удивлением заметил, что раввин тоже поднял с пола автомат и походный рюкзак.

Тот заметил его взгляд.

― Евреи на собственном опыте узнали, что Бог существует и иногда помогает нам, но всегда лучше… идти ему навстречу. Проще говоря, не сидеть сложа руки. Поэтому мы можем постоять за себя. Никаких новых Освенцимов.

Он иронически отдал честь Дэниэлсу и пошел прочь.

― Я раньше никогда не видел евреев, — сказал Вагант. Он подошел к Дэниэлсу и встал прямо у него за спиной, но не смог застать священника врасплох. Чувства священника были невероятно обострены.

― Насколько я знаю, не все они евреи, — добавил начальник разведки. — То есть, они иудеи по вере, но не евреи по крови. Но, как бы то ни было, это ребята надежные. Они умеют сражаться. Прекрасное приобретение для твоего крестового похода.

Дэниэлс повернулся лицом к молодому человеку.

― Это не мой крестовый поход.

― Хрена лысого не твой. Надеюсь только, что оно того стоит. Я уже потерял слишком много друзей. Я хочу, чтобы все это кончилось. И кончилось хорошо. То есть, хорошо для нас.

Джон не ответил — не видел смысла. Ему казалось, что ничего из того, что ждало их, не зависит от него.

― Ты уверен, что мы готовы?

― Не готовы. Но дети этих людей, и дети раввина в том числе, находятся в руках головорезов. Они готовы отправиться туда даже без нас. Мы не можем ждать.

Дэниэлс вздрогнул.

― Пойдем, — сказал Вагант, ударив его по плечу. — Пора выступать в поход. Прости, что я не сказал тебе раньше, что мы отправляемся так скоро. Считай это небольшим наказанием за те неприятности, что ты успел нам доставить.

К центральному вокзалу можно было подойти несколькими путями. «Но только один из них не является гарантированным самоубийством», — в очередной раз повторил сам себе Вагант. Несмотря на то, что ему бесконечно твердили в последние несколько часов, он никак не мог убедить себя в этом, глядя на стрелку дозиметра, опасно приближавшуюся к красному сектору.

Выйти из полуразрушенного входа станции Буонаротти, а потом сразу вернуться в укрытие железобетонного туннеля, проходящего на пятиметровой глубине.

― Мы пройдем по линии метрополитена до станции Дуомо, а уже оттуда направимся к центральному вокзалу, — сказал Серджио Крисмани своим союзникам на совещании накануне вечером. — Я боюсь радиации больше, чем любого врага. Мы хорошо вооружены, но не против этой опасности.

При этих словах люди из Города утвердительно закивали. Серджио, военачальник города Железных врат, подробно описал препятствия, ждавшие их на пути к крепости Сынов Гнева. Подробностей у него и у его помощников оказалось предостаточно. Парадоксальным образом создавалось впечатление, что для них главной проблемой было добраться до цели живыми и здоровыми. Как будто все остальное — сражение и то, что должно было произойти вслед за ним, — было всего лишь мелочью, чистой формальностью, с которой они справятся без особых проблем.

― А почему мы должны идти через Дуомо? — спросил Вагант.

― Потому что это самый верный путь.

― Как это? Это же должна быть самая многолюдная зона города. Сплошная неизвестность. Где больше людей, там выше опасность.

― Больше людей? Когда-то. Теперь уже нет. Радиация сильно поразила этот район. То немногое, что продолжает там жить, живет под землей.

Дозиметр подтверждал его слова.

Чем ближе они подходили к центру города, тем губительней становилась окружающая среда и тем более пустынными и разрушенными — станции метрополитена. Объяснялось это очень просто — в центре города не было ничего полезного: куча деловых центров и бутиков, но очень мало еды и ни одного молла наподобие торгового центра Бонола. Центр зависел от окраин: когда цивилизация пала, он быстро вымер, в то время как периферийным общинам удалось выжить. Раньше, до катастрофы, чем ближе ты подъезжал к центру, тем просторней и чище становились станции. Теперь все было ровно наоборот. По мере того, как они продвигались — с трудом, шаг за шагом — к сердцу Милана, станции становились все более убогими и темными. Груды обломков и грязь делали их похожими на пещеры, в которые никогда не ступала нога человека. И только трупы — много, чудовищно много незахороненных трупов — напоминали о том, что когда-то эти туннели были пульсирующими артериями и венами большого города. Большая часть останков превратилась в кости, обернутые пыльным тряпьем. Но самыми страшными были не эти. Настоящий ужас вызывали мумифицированные тела, встречавшиеся на самых хорошо защищенных от внешнего мира станциях. В свете фонариков они появлялись из темноты, из ниоткуда, словно выныривали прямиком из преисподней. В памяти Ваганта навсегда запечатлелся образ одной семьи: мужчина, женщина и трое детей, сгрудившихся на полу в углу станции Лотто. Они обнимали друг друга, словно ища защиты в этих объятиях. Как могли они защитить друг друга, Бог знает. Вагант заметил, что Дэниэлс осенил их тела крестным знамением.

Почему именно их из сотен увиденных ими трупов? И из сотен растоптанных ими трупов, судя по чудовищному треску под сапогами, когда солдаты шли по тоннелям и переходам? Вероятно, ответ заключался в идеальной сохранности тел. Казалось, они просто заснули. И только с близкого расстояния становились заметны провалившиеся и почерневшие глазницы и стянувшаяся, облезшая кожа у рта, обнажившая зубы.

Дэниэлс по-прежнему оставался для Ваганта загадкой. Его исцеление от слепоты было потрясающим, как и то, что он смог так долго выживать на поверхности, — если, конечно, ему можно было доверять. А Вагант все более убеждался в том, что доверять можно. Этот человек был сильным союзником. Если, конечно, это был человек. Как ни старался Вагант отвлечься и не думать о тайне Джона Дэниэлса, она была из тех, что лишают сна. В присутствии священника трудно было не только действовать, но даже рассуждать нормально. Самым загадочным для молодого начальника разведки было то, что периодически фигура священника начинала двоиться, и на нее накладывался другой, бестелесный, но все же не похожий на привидение, образ молодой, очень красивой женщины. Как в тот момент, когда Джон говорил с Самуэлем — раввином и предводителем города Железных врат. Казалось, что девушка-призрак слушает раввина так же внимательно, как и священник.

― Ты спросил меня, что такое Цимцум, — сказал раввин. — Не так-то просто объяснить это. Чтобы хоть как-то подойти к этому понятию, можно сказать, что это способ, которым Бог присутствует в мире, одновременно отсутствуя в нем. Буквально это слово означает сокращение. Для каббалистов Цимцум — это порождающее миры сокращение божественной энергии. Похоже на то, как трансформатор снижает напряжение тока, пока оно не становится достаточно слабым, чтобы с электричеством могла справиться лампочка. Таким же образом божественная энергия, видимо, сократилась для того, чтобы с ней могли справиться созданные Богом миры. Однажды один раввин привел такое сравнение: действие Цимцума сходно со снижением уровня усиления в стереосистеме. Если репродукторы в колонках качественные, при убавлении громкости сигнал не теряется: снижается только количественная характеристика воспринимаемого человеческим ухом звука. Точно так же, чем сильнее действие Цимцума, тем меньше мир будет сознавать божественную энергию, которая создала и поддерживает его.

В детстве Дэниэлс был заядлым читателем Жюля Верна, французского писателя девятнадцатого века, предсказавшего множество чудес будущего, от самолетов до путешествия на Луну. Джон прочел все его романы, в том числе почти неизвестные. Одной из таких книг была «Черная Индия», действие которой происходило в шотландской угольной шахте.

Джону подумалось, что это название как нельзя лучше подходит для самого нижнего подвального этажа станции Кадорна. Ее стены и потолок были черными от копоти бочек из-под горючего, которые на протяжении двух десятков лет служили здесь единственным источником тепла.

Когда-то эта станция метрополитена была связана с расположенной над ней железнодорожной станцией, ежегодно обслуживавшей около сорока миллионов пассажиров. Теперь от толп осталось одно воспоминание, уже почти превратившееся в легенду, но хаос, царивший теперь в этом огромном пространстве, был вполне похож на хаос часа-пик до Страдания.

Чтобы попасть на станцию, им пришлось пройти три блокпоста и то, что Васкес назвал минным полем. Не было никаких свидетельств, подтверждающих его слова, но они все равно аккуратно следовали указаниям Чиноса, который шел по туннелю, словно танцуя: влево, вправо, вперед. Два шага влево, четыре вперед. «Самые длинные десять минут в моей жизни», — подумал Дэниэлс.

Блокпосты были организованы безупречно: старые рельсы скреплены между собой так, что образовывали заграждение, способное остановить даже носорога. За каждым из таких барьеров стояло по пять вооруженных ружьями солдат.

По мере того, как они приближались к станции Кадорна, походка Маркоса Васкеса становилась все увереннее и смелее. Часовые у первого барьера приветствовали его с почтением, вызвавшим у Ваганта некоторое беспокойство. Видимо, среди Лос Чинос парень был заметной фигурой.

Вагант и Крисмани прекрасно понимали друг друга без слов. Взгляды, которыми они обменялись перед барьером, ясно говорили: «Оружие не сдадим».

― Это ты, Маркос? — спросил из темноты усиленный мегафоном голос, как только они повернули за угол коридора. Похоже, у Лос Чинос были приборы ночного видения.

― Я, — отозвался юноша.

― А остальные кто?

― Посетители.

― Идите вперед с поднятыми руками. Да не ты, остальные.

Вагант и Крисмани переглянулись. Потом подняли руки и подошли к барьеру. Висевшие на ремнях фонарики позволяли разглядеть детали заграждения: куски рельс, похоже на зубы гигантского зверя, и установленные вертикально цементные плиты, выкрашенные в черный.

― Если хотите пройти, сдавайте оружие, — сообщил им тот же голос.

Крисмани отрицательно помотал головой.

― У нас нет ни малейшего желания делать это.

― Таковы правила.

― Плевал я на твои правила. Если хотите, мы его сложим, но только после того, как разрядим в вашего дружка.

По другую сторону барьера воцарилось молчание.

Потом голос спросил:

― Что нам делать?

― Впустите нас, — ответил Маркос, подтверждая тем самым подозрения Ваганта по поводу своего статуса. Его тон был чересчур небрежным, а приказ исполнен слишком поспешно, без малейших колебаний.

Когда-то посты охраны имели телефонную или радиосвязь. Но в мире, пережившем Страдание, не осталось ничего подобного. Поэтому те же проволочки повторились и на двух следующих блокпостах, укрепленных еще надежнее, чем первый. Но и там одного слова юноши было достаточно, чтобы их пропустили, не настаивая на сдаче оружия. Вагант чувствовал себя все более неуютно.

Первыми признаками приближения города Чинос — станции Кадорна — были запахи и шумы. Резкую вонь экскрементов и дыма Вагант почувствовал еще в полумиле от города, едва они прошли последний блокпост. Последний участок туннеля освещали лампы низкого напряжения, соединенные кабелями. Свет был приглушенным до минимума, но привыкшим к темноте глазам казался почти ослепляющим.

Стены туннеля, а в некоторых местах и потолок, покрывали грибы и мох. От навоза, на котором они росли, и шел запах дерьма.

― В приготовленном виде они не воняют, — уточнил Маркос, хотя его никто и не спрашивал. Но по тому, как сморщился его нос, было видно, что он невысокого мнения об этой пище.

По мере приближения к источнику шума вонь дерьма постепенно сменялась удушающим запахом дыма. Едким, нездоровым запахом.

― Найти древесину бывает непросто, — объяснил Маркос, — а дизельное топливо всегда под рукой.

Казалось, он тоже чувствует себя неловко. Странно. Вагант подумал, что, войдя в город, юноша начнет вести себя еще увереннее. Собственно, именного этого он и опасался. Но Маркос, напротив, казался смущенным под взглядами окружавших его людей. Как будто чувствовал себя виноватым в чем-то.

Город Лос Чинос развивался вокруг заброшенных путей метрополитена. Стены раскопали, чтобы увеличить жилое пространство. Теперь станция походила на гигантскую пещеру, в которой кишела беспорядочная жизнь. На чем-то вроде рыночной площади на нескольких десятках прилавков продавалось все подряд: от еды до одежды, от утвари до разваливающихся книг, на которые Дэниэлс обратил было любопытный взгляд, но тут же с разочарованием обнаружил, что все они написаны по-китайски.

Люди за прилавками разглядывали вооруженных незнакомцев со смесью любопытства и подозрительности. Значительная часть торговцев имела азиатские черты лица. Зато среди покупателей и охраны, вооруженной только длинными металлическими дубинками, было немало латиноамериканских лиц. Охранники стояли то здесь, то там, опираясь на столбы, густо заклеенные разноцветными объявлениями.

Даниэла подошла к одному из ярких постеров. На нем была изображена девушка в купальнике внутри странного аппарата с яркими лампами.

― Если хочешь, могу сводить тебя пожариться, — шепнул ей на ухо Маркос

― Не уверена, что хочу жариться.

Чинос расхохотался.

― Ну это смотря кто будет тебя жарить, querida [19].

― Откуда у вас электрическая энергия? — спросил Крисмани.

Вагант вмешался:

― У нас есть дела поважнее. Где твои начальники? Где ваш управляющий?

― Управляющий? Что это вообще такое? У нас есть король.

― Я думал, что ваши начальники называются лаобань.

― Ты неправильно думал. Лаобань много, а самый могущественный из них — наш король.

Сказав это, он показал на постройку из кирпича, доходившую до самого потолка станции, с узкими и высокими окнами и мраморными вставками. Отцу Дэниэлсу она напомнила средневековые церкви, в строительстве которых использовались античные статуи, колонны и каменные плиты. Здесь использовали более современные мраморные детали, но результат был тот же.

― Король чего?

― Король мамбо, естественно, — ответил Маркос, указывая на разноцветную роспись на одной из стен: Майкл Джексон, делающий лунную походку, в расшитом блестками пиджаке.

― Кто это? — спросила Даниэла.

Джон Дэниэлс с улыбкой покачал головой.

― Долгая история.

Потом сказал ей на ухо: «Он танцевал что угодно, но только не мамбо».

Форма на стоявших у входа часовых была не просто безупречна, она была выглажена. Ружья, которые они держали в положении «на плечо», начищены до блеска, как и сапоги. Проходя мимо, Вагант и Крисмани почувствовали себя неловко. Запах немытых человеческих тел до такой степени вошел для них в норму, что только теперь, когда было с чем сравнить, они почувствовали, насколько грязны и привыкли к собственной грязи, — что, наверное, даже хуже.

― Ведите себя подобающе при короле, — шепотом предупредил их Маркос.

Фыркнув, Вагант сделал шаг вперед.

Один из Чинос остановил его.

― Никто не войдет туда с оружием. Никто.

― Без своего оружия я буду чувствовать себя голым. Не думаю, что предстать голым перед королем — подобающее поведение.

― Он прав, — прогремел голос изнутри здания, — если кто-то и должен входить сюда голым, так это моя дама.

Васкес склонил голову и опустился на колени.

Из глубины темного входа выступил чернокожий человек, одетый во все белое. На шее висело несколько массивных, как якорные, золотых цепей. Не толстый, но в теле. Короткие курчавые волосы. Темные очки.

«А эти Чинос любят эффектные выходы», — подумал Дэниэлс.

Вокруг стояло шесть охранников, державших руки на пистолетах.

― Кого ты привел ко мне, Маркос?

― Нарушителей границ.

― А что у тебя с зубами?

― Несчастный случай, — солгал Маркос. Король пожал плечами.

— Ну так что, скажешь, кого привел в мой дворец?

Вагант раскрыл было рот, чтобы ответить, но король прервал его:

― Молчать. Я хочу поговорить со своим сыном.

«Вот дерьмо, — подумал начальник разведчиков, — я врезал сыну короля».

― Я встретил их на станции Пагано. Я шел туда на встречу с Джулио и его Альберти, но когда пришел, эти козлы перебили его и всех его людей.

― Мы им уже заплатили за этот месяц?

― Нет.

― Ах так? Тем лучше. И что же? Они уложили их всех? Эти четверо?

― Эти четверо и их войско. Я насчитал не меньше пятидесяти человек. Они снаружи.

Выражение лица короля стало более напряженным.

― Черт возьми. И откуда они? Вы откуда, парни?

― С Бонолы.

― С Бонолы? Что-то вы далеко отошли от своей зоны, ребятки.

― Я не знал, что существуют зоны.

― О, существуют, еще как существуют. Нужно учить географию. Существует зона Монстров и зона Сынов Гнева, зона Альберти и зона Серожопых… Разумеется, зона Циклопов, и Безголовых, и Амазонок…

― Ты шутишь, — сказал Вагант.

― Отчасти. Входите. Я покажу вам карту, так будет понятней. Можете оставить оружие при себе, если вы так лучше себя чувствуете. Но даже не пытайтесь использовать его, потому что мои ребята, чуть что, мигом хватаются за пистолет.

Пройдя последний блокпост через сто метров после маленькой станции Кайроли, на которой не было почти никого, кроме людей в форме, они попали в совершенно неосвещенное пространство. Охранники, которых, видимо, каким-то образом предупредили о появлении путников, снабдили их картой минного поля, которое начиналось сразу за последним заграждением. Идя по отрезку, освещенному светом последней лампы, Джон и раввин чувствовали на себе взгляды.

Дэниэлс был поражен увиденным на станции.

Многообразие стало редким зрелищем в рожденном катастрофой сером мире. Когда-то венецианский купец по имени Марко Поло написал книгу о своих путешествиях по Востоку, в которой рассказал о чудесах и странностях, встретившихся ему на пути. В мире после Страдания совсем разные культуры и образы жизни могли разделять всего несколько километров. И судя по тому, что успел увидеть Джон, мир снова стал невероятно разнообразным. Будучи очень любознательным человеком, он воспринимал все, что видел, как очередной штрих, помогающий сформировать цельный образ культуры людей, среди которых он в данный момент находился. Куда бы он ни направлялся, всегда собирал о новом месте всю доступную информацию, как будто имел дело с неким ценным предметом, разбившимся на множество мелких осколков. Джон расспрашивал о деталях, казавшихся его собеседникам незначительными, и в итоге составлял представление о том, как сформировалась та или иная субкультура. За недолгое время, проведенное в Городе, Джон успел заметить, что это сообщество в значительной части основывалось на переработанных и доработанных инфантильных моделях поведения и представлениях. Определенные словесные обороты, распространенные в Городе жесты были характерны для детей, выросших без примера взрослых. Само понятие материнства и отцовства в Городе приобрело весьма своеобразную форму: дети, едва отлученные от груди, сразу же отправлялись в Школу — своего рода приемную семью, преподаватели которой играли роль родителей. Складывалось впечатление, что жители Города так и не научились быть отцами и матерями. Сама их религия, основанная на двойственной фигуре Дяди, была инфантильной, как и отсылки к персонажам сказки о Питере Пэне. С другой стороны, кем же и были они, как не потерявшимися детьми?

Судя по тому немногому, что Джон успел увидеть у Чинос, их культура развилась на подростковых моделях поведения. Одежда и прически были очень вычурными — насколько это вообще возможно в мире, где последняя бутылка шампуня была произведена 20 лет назад. Одежда была гораздо легче той, что носили в Городе и даже в Новом Ватикане. Основу костюма составляли штаны из мешковины, выкрашенной в синий цвет под джинсу. Время от времени попадались и настоящие джинсы. Это было самое настоящее сокровище. Например, джинсы носили король и Маркос. На короле были знаменитые Levi’s 501. Типичный наряд дополняли черная майка и куртка из искусственной кожи. Как поведал Джону торговец на рынке, искусственную кожу они добывали из старых диванов и кресел. Их тщательно свежевали, как животных, до последнего миллиметра обивки. Иногда, добавил торговец, случалось находить и мебель, обитую настоящей кожей, но это уже был совершенно бесценный, крайне редкий товар. По крайней мере, сам он никогда не встречал ничего подобного.

Несмотря на то что Чинос создавали много шума и часто преувеличенно хвастали своим могуществом и цивилизованностью по сравнению с соседними поселениями, по мнению Джона, они не были злым народом. Наверное, если бы было время пожить среди Чинос, они бы даже понравились ему. Две этнические группы, составлявшие сообщество, по-видимому, объединились без затруднений, на основании своеобразного разделения труда: китайцы больше занимались торговлей и промышленным производством, а латиноамериканцы — выращиванием грибов, разведением мышей и военной службой. Однако строгого разграничения не существовало: некоторые латиноамериканцы занимались торговлей, а некоторые азиаты агрокультурой. Только войско, по-видимому, состояло исключительно из латиноамериканцев. «Интересно бы узнать, почему», — подумал Джон. Но сейчас у него были более насущные и важные вопросы.

Некоторое время шли молча. Единственным звуком, слышавшимся в темноте, был звук их собственных шагов, эхом отражавшийся от стен туннеля.

― Джон, — окликнул раввин.

― Да?

― Я думаю об одной вещи. Хочу тебя спросить.

― Давай.

― Это касается твоей религии. Ты все еще чувствуешь себя католиком? Я хочу сказать, ты еще подчиняешься папе и все такое? Проводишь мессы?

― Папы больше нет. А мессы да. Я провожу мессу каждый раз, когда появляется возможность.

― Папы больше нет?

― Нет. Наша миссия в Венеции была связана именно с этим.

Некоторое время Самуэль молчал. Потом он сказал:

― И все-таки, ты по-прежнему считаешь себя католиком?

― Думаю, да. Да.

― Я просто думал… После всего произошедшего… Может быть, это один из тех моментов, когда Церковь может измениться. Я имею в виду новые формы христианства. Эта катастрофа могла бы стать почвой для обновления веры. Когда-то я читал книгу о раннем христианстве. В ней говорилось, что на протяжении нескольких веков существовало бесконечное множество вариаций христианства. Были, например, докетисты, эбиониты, гностики, маркиониты и многие другие. В конце концов победили протоортодоксы, чья версия христианства стала религией Римской империи. Но если бы победил какой-нибудь другой вариант, история развивалась бы совсем по-другому.

― Можно сказать, да. Ты что-нибудь знаешь об Аквилейской церкви?

― Нет.

― Она была основана в Александрии. У нее был собственный символ веры, отличный от Никейского, и довольно странная, на наш взгляд, форма проведения богослужения: их мессы пелись, как госпел, а проводившие их танцевали. Одного из их епископов за его танцевальные таланты даже стали называть elegans.

― Сильно.

― Погоди, это еще не все. Они проводили богослужение не по воскресеньям, а по субботам, как вы. В этом проявилось восточное происхождение нашей Церкви, основанной евреем — апостолом Христа. Представь себе: традиция считать священным днем субботу сохранялась в фриульских деревнях вплоть до Тридентского собора, когда местный клир и Инквизиция искоренили ее.

― Вы много потеряли. Эта маниакальность, с которой Церковь искореняла разные ростки, чтобы вырастить скучный английский газон там, где мог бы благоухать цветник…

― Прости, что перебиваю тебя, Самуэль. Но я тоже хотел бы спросить тебя кое о чем. Как тебе удалось собрать вместе столько евреев? Не знал, что в Милане была община. Я думал, их очень мало.

Смех раввина заполнил темное пространство туннеля. Это был смех человека, которому действительно от души смешно.

― Среди нас очень мало евреев! Я имею в виду этнических. Наша община исповедует иудаизм, потому что я оказался единственным верующим в Боноле. Мало-помалу они приняли мой культ. Единственное, чего мне никак не удается сделать, — это убедить их сделать обрезание. Что, заметим в скобках, было слабым местом и у эбионитов. Никто из неевреев не соглашался на обрезание, необходимое, чтобы стать одним из них.

У раввина был приятный голос. У шедшего в темноте Джона временами возникало ощущение, что он слушает радио в автомобиле. Они говорили долго, сравнивали свои религии, свои веры, обменивались историями и начинали испытывать все большее взаимное уважение.

После стольких лет одиночества и сомнений найти человека, который настолько уверенно чувствует себя со своей верой, стало для Джона большим облегчением. А вот идти в темноте было, напротив, очень утомительно. Самуэль, хоть был десятью годами моложе Джона, с трудом поспевал за упругими шагами священника. Туннель был в ужасном состоянии. Рельсы выкорчеваны и использованы для сооружения заграждений, но не подвижных блокпостов, как по дороге на станцию Кадорна, а массивных решеток, сквозь которые не смогло бы пробраться ни одно существо крупнее человека. Раввин печально смотрел на очередное препятствие в дрожащем свете заводного фонарика.

― Интересно, почему решетки стоят так редко. Ведь они не могут остановить людей. Вот если бы их поставили почаще…

― Думаю, что если уж тебе по какой-то причине приходится перебираться с одной стороны этих заграждений на другую, поневоле возблагодаришь небеса за то, что ширина позволяет тебе пролезть.

― «Позволяет» — это как-то громко сказано.

― Отчаяние помогает. Ты не представляешь себе, на какие вещи оказывается способен человек, находясь в опасности.

Они сняли рюкзаки и теплые куртки. Воздух был холодным, но не ледяным: туннель лежал на довольно большой глубине. Первый шаг сделал Джон. Он изогнулся и задержал дыхание, чтобы протиснуться на противоположную сторону. Остальное было уже легко.

― Давай, теперь твоя очередь, — сказал он, держа фонарик. Самуэль был более худым и пролез почти без труда. Но и у него это заняло некоторое время.

― Теперь понимаешь, почему они не поставили столбы еще ближе друг к другу? Мы с тобой вышли через единственный проход. Даже один вооруженный автоматом человек может остановить здесь любого невооруженного агрессора. Естественно, тот, кто проектировал это заграждение, думал о невооруженных врагах. Не о людях.

Оказавшись по ту сторону заграждения, они погрузились в бездонную тишину. Было слышно биение сердец, шуршание пыли под сапогами, и это были чистые, абсолютные звуки.

Они напомнили Джону чувства, которые он испытал, впервые в жизни послушав The Dark Side of The Moon Пинк Флойд на стереосистеме своего отца. Игла опустилась на пластинку. Звуки, хлынувшие из дорогущих колонок «Nautilus», были настолько чистыми, что казались живыми. То же самое происходило и здесь: каждый шум вырисовывался отчетливо, рельефно, так что казалось, до него можно дотронуться.

Самуэль собрался шагнуть вперед, но Дэниэлс остановил его, схватив за руку.

― Нет. Здесь начинается минное поле.

Лоб раввина мгновенно покрылся холодной испариной.

― Мог бы предупредить.

― Зачем? Чтобы ты заранее начал нервничать? Зажги фонарик.

Раввин послушался.

― Иди по моим следам, — сказал Джон. Карта была предельно ясной и точной. Священник быстро осмотрел ее. Затем передал Самуэлю.

― Возьми. Она может понадобиться на обратном пути, если придется идти одному.

― Но ты не сможешь идти без карты.

― Я ее уже выучил. Иди по моим следам.

И, не дожидаясь ответа, он пошел вперед так уверенно и быстро, что молодой раввин испугался.

Два шага влево, один вперед, один вправо.

Смерть окружала их.

Самуэль ощущал ее присутствие, как присутствие дикого зверя в засаде.

Один неверный шаг, и их тела разнесет на куски.

Всего один неверный шаг отделял их от небытия.

Самуэль читал про себя древнюю утреннюю еврейскую молитву.

Они вышли из туннеля и повернули в коридор, покрытый все тем же странным черным лаком. Свет постепенно становился ярче, и теперь они могли рассмотреть его в подробностях. Самуэль подошел вплотную к стене.

― Смотри, — удивленно прошептал он.

Джон подошел к нему.

― Невероятно… — тихо произнес он по слогам.

Вся стена длиннейшего коридора была полностью покрыта барельефом. Фигуры на стене были сделаны из того же лака: играющие в мяч дети, красивые женщины, корабли, дома…

На стене были и надписи, тоже объемные. Прочтя их, Самуэль все понял.

― Это реклама. Они взяли рекламные плакаты и сделали из них рельефы.

Джон отошел на шаг назад, чтобы осмотреть этот абсурдный фриз, длиной превосходивший знаменитый фриз Парфенона. Он узнал рекламу Кока-Колы и афишу фильма с фотографией актрисы, которую, судя по объемным буквам под изображением, звали Дженнифер Лоуренс.

― Зачем им было делать это?

Джон пожал плечами.

― Я вовсе не утверждаю, что понимаю их.

― Знаешь, Джон, я хочу задать тебе один вопрос с тех пор, как увидел тебя. Эти создания… мы называем их Монстрами, демоническими созданиями. А вдруг они, наоборот, тоже часть Божьего замысла?

Джон задумался.

― В Евангелии от Иоанна есть одно место, где Христос говорит: «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора». Я много думал об этих словах с тех пор, как впервые в жизни увидел этих созданий.

Священник провел пальцами по подсолнухам с афиши, рекламировавшей выставку Ван Гога. Цветок был холодным и скользким на ощупь.

― Идем, — сказал он в конце концов, оторвавшись от своих мыслей.

― У тебя не болит голова? — спросил Самуэль, кривясь от боли.

― Это нормально.

― Боль усиливается.

― Это тоже нормально. Мы приближаемся к этим созданиям. Поначалу они всегда так действуют. Стисни зубы и продолжай идти.

За коридором следовал другой, еще длиннее предыдущего, заканчивавшийся длинными эскалаторами. Их ступени тоже покрыты черным лаком. Путники медленно шли через пустое пространство, стараясь не поскользнуться на гладкой, как стекло, поверхности.

― А у тебя тоже есть ощущение, что за нами наблюдают? — спросил Самуэль.

― С того момента, как мы вошли в этот коридор.

― Где они?

― Они могут быть где угодно.

Раввин внимательно, насколько позволяло скудное освещение и сильнейшая головная боль, рассматривал рельефы на стенах. Джон и Самуэль поднялись почти до самого конца эскалатора, когда несколько фигур вдруг отделились от потолка. Как будто капли бензина падали на пол и медленно поднимались, принимая форму крылатого существа. Джон насчитал шестерых. Они стояли неподвижно, пока люди не продолжили подъем, и соблюдали постоянную дистанцию, около сотни метров. Когда люди останавливались, они останавливались тоже.

― Кажется, они не опасны.

― Кажется, нет, — подтвердил священник. — Они настроены не враждебно. Идем.

Поднялись сначала по одной лестнице, затем по другой. Теперь свет стал ярким — по крайней мере, для привыкших к темноте глаз. Путники вышли в просторное помещение. Когда-то здесь, по-видимому, находились кассы. Но теперь все предметы, включая киоски и турникеты, вынесли. Остались только черные стены, украшенные фигурами, которые казались статуями, пока не оживали и не начинали двигаться.

Отделяясь от стен, десятки созданий сходились к ним со всех сторон.

Джон поднял руку ладонью наружу.

Создания остановились. Все, кроме одного. Оно вышло вперед неуверенной, почти младенческой походкой, которую Джону уже приходилось наблюдать у этих созданий, когда они бывали вынуждены ступать по земле. У этого существа были жесткие крылья, сложенные, как мантия. Небо было его царством.

«По идее, их вид должен вызывать ужас. Они похожи на дьяволов со средневековых фресок», — сказал Джон самому себе.

Но они не внушали страха. Священник уверенно смотрел в лицо приближавшегося к нему создания.

― Наконец-то ты пришел, Джон Дэниэлс, — прозвучал голос внутри его черепной коробки.

― Ты знаешь мое имя.

― О твоем приходе было объявлено. Добро пожаловать. Мир тебе.

Это были не слова — вспышки информации, своего рода смысловые молнии, загоравшиеся в сознании.

― Мой друг может остаться?

― Он тоже, как вы говорите, Божий человек?

― Да. А вы знаете Бога?

― Не лично.

Сказав это, существо развернулось и направилось в центр комнаты, где свет был ярче. Джон хотел задать ему и другие вопросы, но почувствовал, что оно не ответит. Так что он просто последовал за ним. То же сделал и Самуэль.

Стоявшие на их пути существа расступались в стороны, как воды Красного моря перед Моисеем. Сердце Джона радостно билось. Несмотря на заверения Монаха, он не полностью доверял этим непредсказуемым созданиям, далеким от человеческой логики.

Свет становился все ярче, и вскоре с неба начало падать что-то холодное и влажное, как слезы. Джон и Самуэль подняли головы. Шел снег. Мелкий и нежный снег, мягко ложившийся на все вокруг.

Они пошли вверх по ступеням, на улицу. Это было как выходить на свет из могилы.

По мере того, как они поднимались, становился все виднее огромный черный холм, усеянный шпилями и высокими арками. Странные украшения заполняли его сверху донизу.

Наконец оба они поняли, что находится перед ними. Это был миланский Дуомо[26]. Но переделанный до неузнаваемости. Остальные здания на площади тоже были покрыты черным, как панцирь скарабея, лаком. Белизна мрамора сменилась чернотой, как на негативе фотографии.

Только золотая статуя на макушке самого высокого шпиля все еще продолжала сиять.

― Невероятно, — сказал пораженный Самуэль.

― Да, — ответил Джон с замиранием сердца. Снег, скользивший по их курткам, ложился на кожу и крылья шедшего перед ними существа причудливым узором, складываясь в звезды, в волны…

Создание обернулось. Знаком пригласило их следовать за ним.

Они поднялись по ступеням и вошли в Дуомо.

Если снаружи здание выглядело сильно преобразившимся, то внутри создавалось впечатление, что человек вообще никогда не принимал участия в его возведении и даже не бывал в нем.

Выйдя из Улья, Джон и Самуэль все еще не могли поверить в то, что только что произошло. Они шли будто с тяжелой ношей на плечах. Медленно, тяжело дыша. По скрытому противогазом лицу Самуэля нельзя было понять, о чем он думает. Но Джон прекрасно понимал, что именно делает шаг раввина таким медленным. Он и сам чувствовал то же самое.

― Все прошло не так, как мы думали, — сказал наконец раввин, когда они подошли к ведущим в метро ступеням.

― Не так, — признал Джон.

Самуэль посмотрел на него. Снег лежал на бороде священника. Невероятно, как ему удавалось передвигаться по поверхности без противогаза и других защитных средств. В каком-то смысле этот человек был даже более странным, чем Монстры. Он был загадкой, он как будто сошел со страниц Библии, вышел из тех времен, когда ангелы ходили по пыльным дорогам Земли обетованной.

― Что же мы скажем остальным?

― Правду, — ответил священник.

― Они будут недовольны. Мы не можем ждать три дня.

― Мы должны сделать это. Действовать иначе — самоубийство.

― В руках этих убийц наши дети, — возразил Самуэль.

― А судьба гораздо большего числа людей в наших руках. Не забывай об этом.

― Один из этих детей — мой сын. А остальных я знаю с самого их рождения. Они — часть моей паствы.

Джон Дэниэлс долго смотрел на своего молодого товарища. Он видел его хрупкость, его боль. Ему хотелось обнять его, но он чувствовал, что тот не поймет. Поэтому он только покачал головой.

― Мы должны постараться сделать все возможное. Даже если этого будет недостаточно. А сейчас давай пошевеливаться. У нас впереди целая война.

Порыв ледяного ветра заставил обоих поежиться.

Около четырех пополудни в день сражения войска выстроились в полной боевой готовности. Предыдущие часы они посвятили чистке оружия и осмотру техники. Направленные Вагантом разведчики эстафетой передавали информацию о продвижении наземной армии Альберти. Кроме того, ходили слухи о загадочных транспортных средствах, покрытых черным полотном, которые принадлежали не Альберти, а двум городам.

Со своей позиции в авангарде Джон Дэниэлс в смятении рассматривал возвышавшуюся на другом конце улицы крепость из камня и света. Белый мрамор центрального вокзала светился, как призрак, в ночной темноте.

Из глубин памяти возникли слова пророка Исайи:

Populus qui ambulabat in tenebris / Vidit lucem magnam. / Habitantibus in regione umbrae mortis / lux orta est eis.

Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий; на живущих в стране тени смертной свет воссияет[31].

Те же слова, но не на латыни, а на иврите, вспомнились и молодому раввину.

«Но действительно ли в конце пути свет?» — спросил себя Самуэль.

Удар в спину оторвал его от мыслей.

― Эй, ты, бездарь! Держи спину прямо! Ты идешь сражаться, а не собирать картошку!

Самуэля толкнула незнакомая девушка-сержант из Бонолы.

Ее форма была самой безупречной из всех, что довелось увидеть, за исключением формы Крисмани. Металлические детали прямо-таки сверкали. Самуэль задумался, хорошо ли это.

― Давай догоняй своих! — крикнула девушка, указывая пистолетом в сторону света, до которого оставалось уже меньше километра.

Послышался свист и щелчок.

Голова девушки-сержанта взорвалась, и от нее разлетелось в стороны серое и красное. Самуэль почувствовал, как что-то теплое шлепнулось о его щеку там, где ее не закрывал противогаз.

Девушка пошатнулась, оглядываясь вокруг удивленными глазами. Потом повернулась вполоборота, и Самуэль увидел огромную дыру в ее шлеме — размером почти с кулак. Девушка рухнула на колени, а потом распласталась на снегу.

Свист, еще щелчок, и один из Альберти справа от Самуэля упал на бок, пораженный в висок.

Один из солдат Бонолы бросился вперед, призывая остальных подняться.

― Бегите зигзагами! Рассейтесь! Не останавливайтесь!

Он показывал на покрытый снегом опрокинутый остов автобуса, лежавший поперек дороги на правой стороне улицы на полпути до станции. Но в этих обстоятельствах до него было далеко, как до Луны. Бежать по свежему снегу значило проваливаться ногами больше, чем на полметра, и торчать из него, как мишень в тире.

― Рассейтесь! Рассейтесь!

Еще один выстрел, еще один солдат падает, как сбитая кегля.

― Бегите, бегите, черт побери!

Пять шагов — и кричавший солдат тоже падает с пробитым пулей горлом.

Дэниэлс в отчаянии оглянулся. Шедшие за ними солдаты начинали отступать назад.

Снайпер продолжал валить их, делая по выстрелу каждые 30 секунд.

Он целился не торопясь. И каждый выстрел бил точно в цель.

С расстояния в восемь сотен метров — согласно расчету Ваганта, находившегося во главе второго штурмового отряда, — это было трудно, но не невозможно.

При первых же выстрелах он упал на землю. В отчаянии он искал глазами Даниэлу, но девушку нигде не было видно. Вагант мог только надеяться на то, что она не была в авангарде.

Положение было хуже некуда.

Всего один снайпер.

Но слишком долгий переход без прикрытия.

Одного за другим он может убить их всех.

Некоторые пытались открыть ответный огонь, но дальнобойность их оружия была вдвое меньше, чем у снайпера. Они могли только шуметь, больше ничего.

Вагант в бессилии смотрел на происходящее.

Какой-то идиот из передового отряда приказал людям продолжать наступление вместо того, чтобы упасть на землю и стараться замаскироваться в снегу. И у них не было радиосвязи, при помощи которой Вагант мог бы отменить этот глупый, самоубийственный приказ.

Он искал способ спасти их или хотя бы уменьшить потери.

Впереди лежал перевернутый автобус, который мог послужить укрытием.

Но до него еще нужно было добраться. Он был чудовищно далеко.

Еще выстрел.

Еще.

На глазах у Ваганта погибли еще двое солдат.

Он прокусил губу до крови.

Что он должен был сделать?

Что он мог сделать?

Серджио начал взбираться по ржавой лестнице. Ветер со снегом хлестал его с нескольких сторон. Он поднимался медленно, с головой, тяжелой от мыслей. За свои 23 года он никогда раньше не испытывал неуверенности, нерешительности. У него был долг, и этот долг был для него всем. Все должно было делаться правильно, и был только один правильный способ делать это.

Пока он шел к старой диспетчерской вышке, его душу переполняли эмоции. Шаги сопровождались звуками выстрелов, каждый раз заставлявших чуть вздрагивать на ходу. Каждый выстрел был концом чьей-то жизни. С какой целью? Какой смысл имело убивать в этом и без того умирающем мире? Нужно было спросить об этом раввина. Но в его глазах Самуэль уже стал другим после того, как хладнокровно приговорил к смерти столько невинных.

Потому что они были невинны. Единственная их вина заключалась в том, что они принадлежали к вражескому племени. То, что они делали, было не менее аморально, чем то, что сделали с их народом нацисты.

С другой стороны, он и самого себя не мог назвать невиновным. Если в том, что делали его товарищи на станции, была вина, то часть ее лежала и на нем.

Один выстрел — один шаг.

Когда Серджио дошел до середины пути, выстрелы наконец закончились. Он продолжил идти в тишине, слушая скрип снега под ногами.

Башня, серая и старая, как средневековые руины, высилась над ржавыми поездами и электропроводами, висевшими в воздухе.

Серджио подошел к этой устрашающей башне походкой старика.

Услышав выстрел, все вздрогнули.

Посмотрели в сторону башни.

Дэниэлс мгновенно понял, что произошло. И так же мгновенно принял решение.

Расстрельная команда, сформированная из пяти Альберти и пяти жителей Бонолы, уже направила свои ружья на дюжину оставшихся детей.

Это были самые младшие из детей, от двух до пяти лет.

Они дрожали.

У них на глазах умерли их родители, старшие братья и сестры, которых одного за другим забирали к вооруженному пистолетом человеку, ждавшему в конце платформы. Руки этого человека были выпачканы в крови, а противогаз заляпан кровью и мозгами. За его спиной стоял другой человек, чьей функцией было перезаряжать пистолет, чтобы казни проходили быстро и бесперебойно.

Бойня приостановилась, когда очередь дошла до детей.

Человек, который должен был забрать и отвести на казнь следующего приговоренного, не смог найти в себе сил сделать это.

Когда Серджио подумал, что все пленники уже мертвы, когда он принял решение убить себя, 20 детей были еще живы.

― В чем дело? — спросил Самуэль, раздраженный неуверенностью человека. — Давай. Уже почти все.

Так я, Мика, житель Милана, муж Елизаветы, отец Джона, Кьяры и Джулио, утверждаю, что все это я видел собственными глазами либо слышал от тех, кто видел это собственными глазами.

Было время, когда это происходило, и мы видели, как это происходило.

Я был рядом в тот день, когда этот человек появился и избежал смерти, и я был рядом, когда к нему вернулось зрение, и я был рядом в тот день, когда он покинул нас навсегда.

На холодной ветреной планете

Появляетесь вы как нагие дети.

Бертольд Брехт, «О приветливости мира».

Ин. 10:16.

Миланский жилой комплекс «Высокие палаццо» (Palazzi alti), торжественно открытый в 2011 году.

Бучинторо — название принадлежавшей государству изысканной галеры, накоторой ежегодно в день Успения дожи Венеции проводили ритуал обручения сморем. — Примеч. автора.

Перевод К. Чуковского.

Как одиноко сидит город (лат.) — первые слова плача Иеремии.

Как одиноко сидит город, некогда многолюдный (лат.). - Там же.

1Кор. 13:12.

1Кор. 13:11.

Аллюзия на Евангелие от Иоанна, 12:24. «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода».

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, изгоним из тебя силы дьявольские наложением руки нашей и обращением к славной и святой матери Божьей Деве Марии, к славному ее супругу Иосифу и всем святым ангелам, архангелам, мученикам, исповедникам, девственницам, а также всем святым. Аминь. (лат.)

Nonino — один из самых известных производителей граппы в Италии. Фирма названа по фамилии владельцев.

Романский язык, распространенный в северо-восточной Италии.

Раскаленный ветер с песком, пыльная буря.

Ритуальный ужин на Песах.

Самуэль допускает ошибку: на самом деле, рабби Ицхак Лурия (1534–1572) называет первое сокращение «Цимцум алеф», а второе — «Цимцум бет». «АРИ» — это не название одного из видов цимцума, а аббревиатура, которой называли самого рабби Ицхака.

Китайские тайные преступные группировки.

Хорошо, ладно (исп.)

Дорогая (исп.)

Название станции миланского метрополитена, на которой располагается комплекс «Высокие палаццо»

Диббук — в еврейском фольклоре злой дух, ходячий покойник.

http://www.proza.ru/2011/10/16/47

Мф. 21:42.

Еврейская поминальная молитва.

Капо — заключенный концентрационного лагеря, сотрудничавший с администрацией.

Дуомо (итал. Duomo) — кафедральный собор в Италии. Здесь имеется в виду Duomo di Milano — Миланский собор, посвященный Рождеству Пресвятой Девы Марии (построен 1386–1965) — символ города и пятая по величине церковь в мире.

Пер. с древнегреч. Н. Гнедича.

Цит. по Меир Кахане. Еврейская Идея, см. http://www.lulu.com/shop/ме-ир-кахане/еврейская-идея/hardcover/product-4580993.html.

так

Ис. 9:2.

Ис. 9:2.

Отсылка к Мф. 10:16.