Вечер в степи — зрелище завораживающее. Солнце, еще совсем недавно палящее, ослепительно-белое, выжигающее, беспощадное, вдруг наливается багрово-малиновым и начинает опускаться за горизонт. Линия горизонта подрагивает в жарком мареве. Небо сначала синеет, потом становится фиолетовым. Последние лучи засыпающего светила отбрасывают розовые отблески на выгоревшие ломкие степные травы.

Спадает ненавистная жара. Начинают стрекотать цикады.

Пошта смахнул пот со лба, взвалил на спину самодельное коромысло с двумя пластиковыми бадейками воды из колодца и побрел в сторону конюшни. Всем хороша цитадель листонош в Джанкое — но с водопроводом тут, как и во всем Крыму, туго. Приходит­ся таскать на своем горбу.

Верный восьминогий конь-мутант приветствовал Пошту негромким ржанием. Конь, неизменный спутник листоноши во всех опасных странствиях, ожидал хозяина в стойле, переминаясь с ноги на ногу и нетерпеливо взбрыкивая. Пошта налил верному другу воды в корыто, насыпал овса, потрепал коня по холке. Тот благодарно фыркнул и приступил к вечерней трапезе.

Теперь можно и самому поесть.

Последние две недели Пошта только и делал, что ел и спал, да еще парился в русской баньке, построенной специально для тех членов клана, что вернулись из тяжелого похода — изможденные, израненные, измученные. Судьба Пошты в последнее время была щедра на приключения. Не будь он листоношей — выносливым, устойчивым к радиации, сильным и быстрым мутантом (против правды не попрешь, хотя сам Пошта не любил, когда клан листонош приравнивали к безмозглым жертвам радиации; с его точки зрения, те мутации, что листоноши переживали в подвалах цита­дели, скорее делали членов клана новой ступенькой в эволюции людей, чем жертвами Катастрофы) — так вот, будь Пошта простым человеком, давно бы помер, и даже не от ран, а от обычной усталости, от переутомления.

Поэтому свой отпуск Пошта считал заслуженным. Тем более, пока Филателист, глава клана, вместе со своими криптоаналити­ками не расшифрует содержимое добытых с таким трудом перфо­карт, делать Поште, в общем-то, пока нечего.

Листоноша неторопливо брел по цитадели, обмениваясь кивка­ми со встречными коллегами. Кто-то заступал в караул, кто-то готовился к походу — доставлять сообщения в самые удаленные уголки Крыма, кто-то просто чистил оружие и проверял снаряже­ние. Из окон столовой тянуло аппетитными запахами — каши, мяса и тушеных овощей.

Столовая, как всегда, служила неформальным центром цитаде­ли — не казармы, не штаб Филателиста, не арсенал, обшитый железными листами внахлест, не конюшни и не сортировочная для писем и посылок, а именно место приема пищи (которое Кайсанбек Алано­вич пафосно именовал трапезной) собирало всех незанятых делом листонош в свободное время. Тут ели, пили и, конечно, общались.

Готовили в столовой сносно; не что бы очень вкусно, но съедобно, хотя и однообразно. Если бы еще не проклятый песок, приносимый степными ветрами и проникающий повсюду, скрипящий на зубах и налипающий на тарелки...

Заведовала столовой Раиса Петровна. Неделю назад, исполняя свое обещание, Пошта с огромным трудом, но все же смог вывести кухарку из Тортуги и устроил её на кухню. Пошта взял на раздаче тарелку каши с мясом, кружку пива и подсел к друзьям — Штем­пелю, Бандерольке и Кайсанбеку Алановичу.

—  Вечер добрый, — поздоровался он.

—  А добрый ли? — хмуро отозвался Штемпель.

Пошта отхлебнул пива:

—  Есть причины думать по-другому?

Кайсанбек Аланович произнес, как всегда, велеречиво:

—  Есть основания полагать, что затишье, которым мы имеем удовольствие наслаждаться последние пару недель, есть явление временное, и предвещает череду недобрых событий, как полный штиль предвещает шторм.

—  Ты же сам говорил, что на острове сейчас неспокойно, — за­метил Штемпель, — что будет война. Листоноши, которые верну­лись из Судака, Севастополя, Феодосии, Евпатории и Керчи, в один голос говорят, что надвигается большая драка.

—  Прямо так и говорят — драка? — поинтересовался Пошта, уминая кашу и запивая пивом.

—  Да, — сказала Бандеролька. — Народ стал нервный. Оружие покупают. Боеприпасы в дефиците. Медикаментов не достать. И общая атмосфера как перед грозой. Душно, давит. И все будто чего-то ждут. Чего-то нехорошего.

Пошта пожал плечами.

—  Может быть, это все и глупости, — в задумчивости произнес Кайсанбек Аланович. — Но история знает много случаев, когда войны начинались именно по глупости.

—  Говорят, что Катастрофа случилась тоже по глупости, — вста­вил Штемпель. — Мы этого, конечно, никогда не узнаем, но по­следствия будем расхлебывать долго.

Бандеролька буркнула:

—  А я вот думаю, что не глупости. Меня мое чутье никогда не подводило. Просто мы же не знаем всего — так, крупицы данных, обрывки информации. А может быть, кому-то нужна война. Кому-то она выгодна. И пока мы тут кашу едим да пиво пьем, кто-то где- то готовится.

Пошта допил пиво и сказал:

—  Никогда не следует приписывать злому умыслу то, что мож­но объяснить глупостью и разгильдяйством. В любом случае, листоноши — не солдаты, нам суждено не воевать и разрушать, а объединять и восстанавливать. Что же до войны — я всегда к ней готов. Все-таки в Крыму живем, тут совсем мирно и не было ни­когда после Катастрофы...

На этой не самой оптимистичной ноте Пошта собрался было закончиться беседу, но ему помешал посыльный — мальчишка лет четырнадцати, прыщавый и курносый. Он влетел в столовую, взволнованный важностью своего поручения, и выкрикнул:

—  Листоношу Пошту вызывает к себе глава клана Филателист!

—  Та-ак, — мрачно прокомментировал Штемпель. — Накаркали!

—  Да погоди ты паниковать, — ответил Пошта, поднимаясь из-за стола. — Рано еще...

Пошта встал, вышел из столовой и быстрым шагом направился к штабу.

На улице уже успело стемнеть. На небе зажглись первые звез­ды. Воздух посвежел, стрекотание сверчков вплеталось в гул за­сыпающей цитадели. Мальчишка-посыльный шел чуть позади Пошты. Через некоторое время парнишка все же осмелился задать мучивший его всю дорогу вопрос:

—  А правда, что вы в Балаклаве были? — не выдержав, спросил посыльный.

—  Правда, — усмехнулся Пошта. — Я много где был.

—  А мутантов видели?

—  Я много чего видел, — многозначительно ответил листоноша и внимательно посмотрел на посыльного. Этого парнишку он уже встречал в цитадели. Он то ли чей-то сын, то ли внук, то ли племянник. И судя по слабо развитой мускулатуре, явно не состоял в числе рекрутов — будущих листонош.

Пошта вдруг остановился. Неспешному течению праздных мыслей в его голове помешало внезапно возникшее чувство трево­ги. Что-то было не так. Какой-то посторонний звук — или запах — или мелькнувшая тень — насторожили Пошту.

Другой бы отмахнулся — ну что может случиться здесь, в самом сердце цитадели, когда вокруг сотни друзей, а на стенах стоят ка­раульные со снайперскими винтовками — но Пошта, наученный горьким опытом, сосредоточился на своих ощущениях, усилием воли обострив слух, зрение и обоняние.

—  А поподробней можете рассказать? — не унимался мальчиш­ка, подпрыгивая от нетерпения. — И почему мы стоим? Филате­лист ждет!

Мальчишка мешал. Слишком много звуков, слишком много лишних движений.

—  Беги обратно в столовую, — прошипел Пошта. — Быс-с-стро!

Нехорошо, конечно, обижать детей — но, как выяснилось позже, решение это было единственно верным. Посыльный надулся, развернулся и убежал в неизвестном направлении, оставив Пошту наедине со своими чувствами.

Итак, диспозиция. Узкая улочка с деревянными тротуарами по бокам. Ветерок гоняет маленькие пыльные вихри по центру, где телеги разъездили колею. Дома по бокам — переделанные грузо­вые контейнеры с ветряками и баками для воды на плоских кры­шах. Впереди — штаб, двухэтажное здание из белого песчаника под наклонной крышей из бурой черепицы. Перед штабом — два автомобиля, «УАЗ-Патриот» кого-то из шифровальщиков и «Ма­родер» Филателиста. Людей на улице нет — и правильно, что им тут делать после заката. Движения особого тоже нет, все дневные твари давно спят, а ночные — пауки и прочая живность — еще не выползли. Пахнет, как во всей цитадели — бензином и степными травами.

Что же не так?!

Движение.

Возле машин. Там, где его быть вроде не должно.

Очень медленное — так движется часовая стрелка на цифер­блате. Не будь Пошта листоношей, он бы и не заметил. Одна из теней двигалась. Слишком крупная для бродячей собаки, коих листоноши любили и подкармливали. Слишком медленная для человека.

Но тень двигалась. Теперь уже точно не показалось: Пошта сфо­кусировал взгляд на черном силуэте, почти не различимом на фоне сгущающихся сумерек. Ага, а вон там еще одна такая же.

Поднять тревогу? Закричать, позвать на помощь? А вдруг это кто-то из своих — те же шифровальщики-криптоаналитики выш­ли покурить? Глупо может получиться.

Сунуться на разведку? В одиночку? Еще глупее. Пошта почти без оружия, и если это враг — его просто убьют по-тихому и труп спрячут, после чего вернутся к исполнению своей вражеской мис­сии, каковой бы та ни была.

Пошта принял решение. Самое умное — сделать вид, что ничего не заметил. Двигаться дальше к штабу, как ни в чем не бывало. Дать противнику, если это противник, сделать ошибку первому. Тем более, пацан-посыльный, судя по доносящемуся сопению, ушел недалеко, дуется где-то за углом, тщится понять, с чего вдруг Пошта стал такой грубый. Если Пошту убьют, мальчишка подни­мет тревогу.

Листоноша спокойно приблизился к штабу. Одна из теней за­мерла, вторая будто бы уменьшилась в размерах. Человек — а те­перь Пошта был уже уверен, что это человек, — присел, как перед прыжком. Пошта сунул руку в карман и нащупал нож — старин­ный «ка-бар», подарок от Штемпеля по случаю удачно выполнен­ного задания.

Чего они ждут?

«Пока я постучу, — подумал Пошта. — Мне откроют дверь, и тогда лазутчики неведомого врага ворвутся в штаб. А пока затаи­лись, как зверь в засаде. Ну что ж, будем выманивать».

Пошта наклонился, будто бы завязать шнурки, вытащил из но­жен на голени второй клинок — метательный, выкованный джанкойскими умельцами из рессоры, подобрал камешек и, выпрямив­шись, подкинул его на ладони.

Потыкаем в зверя палочкой. Спровоцируем на ошибку.

—  Эй, — громко сказал листоноша. — Ты, в тенечке! Ноги не за­текли? — И швырнул камешком в присевшего врага.

Как Пошта и ожидал, противник не шелохнулся. Зато напарник его, засевший за «Мародером», начал заходить со спины. Пошта зажал «ка-бар» в правой руке, метательный клинок — в левой, и повторил:

—  Выходи, я тебя вижу. Ты кто такой? Что тебе тут надо?

Он нарочно говорил громко — чтобы было слышно и в штабе, и мальчишке-посыльному.

Собеседник упорно прикидывался невидимкой — мол, я не я, и тень не моя. Почудилось тебе, листоноша.

Второй тем временем выбрался из-за «Мародера», и Пошта краем глаза уловил отблеск стали. Ага. Все серьезно.

Пошта развернулся, и метательный нож будто бы сам вырвал­ся из его руки, серебристой молнией вонзившись в плечо нападавшего.

Бить на поражение Пошта не стал — вдруг это кто-то из своих озорует. Бывали случаи, когда молодые листоноши, только-только получив нашивки клана, перебирали со спиртным и бродили по цитадели в поисках приключений. Конечно, за подобные шутки следовало жестко наказывать. Но не убивать же! Пошта до послед­него момента не мог поверить в то, что в самое сердце его клана могли пробраться лазутчики.

Листоноша тут же ушел в кувырок, сокращая дистанцию между собой и первым — и очень кстати, потому что первый вскинул пи­столет с толстой сарделькой глушителя. Выстрелы были похожи на громкое шипение потревоженной змеи.

«Копать-колотить, — выругался про себя Пошта. — Это точно не захмелевшие рекруты, а самые настоящие диверсанты!».

Поэтому дальше Пошта действовал уже без всяких сантимен­тов и ограничений. Поднырнув под ствол, схватил глушитель, от­вел пистолет в сторону и ударил «ка-баром» снизу вверх, в район паха. Удар этот смертелен — человек умирает от болевого шока раньше, чем от потери крови.

Противник Пошты — листоноша наконец-то смог его разгля­деть вблизи — был одет во все черное. Комбинезон, маска-балаклава, перчатки, разгрузочный жилет с прочно набитыми кар­манами (но не магазины, что-то другое, квадратное — скорее всего, брикеты пластиковой взрывчатки).

Смертник? Диверсант?

Некогда разбираться. Под разгрузочным жилетом на противни­ке был еще один — кевларовый, с керамической пластиной внутри. А значит, у его напарника, скорее всего, такой же.

Выдернуть «ка-бар». Кровь хлынула рекой, черная при таком освещении.

Еще один кувырок. Подбить противника под ноги, свалить, оседлать, выбить из руки пистолет, приставить нож к горлу. Этого желательно взять живым.

Противник оказался на диво сильным — он вцепился Поште в руку, будто тисками сжал, и одним рывком перевернул листоношу на спину. За полсекунды ситуация в корне изменилась, и не в поль­зу Пошты. Листоноша сжал ребра врага своими ногами, скрестил лодыжки, сдавил коленями. Противник захрипел, но продолжал давить обеими руками на кисти листоноши, пытаясь зарезать джанкойца его же ножом.

Хотя у противника был свой — рукоятка кинжала торчала из ножен на плече разгрузочного жилета. Листоноша решил риск­нуть. Вложив всю свою силу в левую руку, Пошта правой выдер­нул из ножен кинжал диверсанта и всадил обоюдоострый клинок над ключицей врага.

Кевлар хорошо останавливает пулю, а вот против холодного оружия он не так эффективен.

Кинжал вошел в тело, как в масло. Видимо, Пошта пробил под­ключичную артерию — кровь ударила фонтаном. Противник задергался и обмяк. Листоноша оттолкнул труп ногами и встал.

Да уж, взять живым не получилось. Впрочем, в одиночку про­тив двоих, с ножом против пистолетов — не такой уж плохой результат.

Кто же вы, ребятки, такие? Пошта нагнулся и сорвал балаклаву. Бритый череп, сломанный нос, расплющенные уши. И татуировка за ухом — змея и казачья шапка.

Пластуны! Казачий спецназ, ниндзя, убийцы-невидимки!

Какого дьявола они тут делают? Казаки объявили войну листоношам? Мир сошел с ума?

— Сверху! — раздался крик сзади.

Пошта вскинул взгляд. Третий! Как же я его прозевал!

Третий пластун залег на крыше штаба и уже выцеливал листоношу из короткого автомата, тоже с глушителем. Времени на ма­невр не оставалось. Пошта рухнул на труп врага, прижал его к себе и перекатился, прикрываясь бездыханным телом. Треск короткой очереди — и тело мертвого пластуна приняло на себя град крошеч­ных пулек, дырявящих кевлар так же легко, как бумагу. Благо тело они пробить не сумели.

Пошта, прикрываясь трупом (кровь из того все еще текла, но уже не хлестала — сердце остановилось), попытался подобрать с земли выбитый ранее пистолет. Куда там! Следующая очередь уда­рила в землю, взбив фонтанчики пыли, как раз между Поштой и пистолетом.

«Кажется, мне крышка», — успел подумал Пошта.

В небе что-то прожужжало, раздался глухой удар. С крыши до­несся приглушенный матерок. Пошта улучил момент, схватил пи­столет и, оттолкнув труп, вскинул оружие. Третий пластун озада­ченно уставился на бумеранг, попавший ему в руку и почти выбив­ший автомат. Пошта не стал дожидаться, пока пластун придет в себя и опять начнет палить. Листоноша выстрелил трижды — два заряда в грудь, третий в голову.

Пластун упал с крыши, как мешок с картошкой. Рядом с ним упал и бумеранг. Интересно, кто его метнул?

Пошта поднялся с земли, весь в пыли и крови, продолжая дер­жать поверженного противника на прицеле, и огляделся.

Мальчишка-посыльный стоял возле «уазика», бледный, с горя­щими глазами и страшно взволнованный.

— Вот это да, — прошептал он. — Во блин!

— Спасибо тебе, пацан, — сказал Пошта. — Если бы не твой бумеранг...

Вся схватка, она же перестрелка, заняла от силы минуту и про­текала почти в полной тишине, если не считать приглушенных вы­стрелов и предупредительного вопля мальчишки.

Поэтому когда дверь штаба распахнулась, оттуда донесся раз­драженный вопрос:

— Что за шум-гам? Кому там не спится в ночь глухую?

Не иначе, парень разбудил задремавшего вестового.

— Это Пошта, — раздраженно ответил листоноша. — И спать, похоже, нам сегодня больше не придется.

После разговора с начальством Пошта сразу же отправился на поиски своих друзей. Профессор и Штемпель убивали время за партией в шахматы, а Бандеролька с вялым интересом следила за этой битвой интеллектов.

—  Ну что, друзья, вы готовы отправиться в увлекательное путе­шествие? — с порога спросил Пошта.

—  Для ответа на этот вопрос, — заметил Штемпель, — неплохо было бы знать, куда, собственно, нам предстоит идти?

Пошта улыбнулся.

—  Как говорится — на кудыкину гору. А если серьезно, — Пошта взял стул и подсел за их столик, — То мне поручено сформировать и возглавить небольшую экспедицию по поиску трех бункеров, где хранятся вооружение и технологии, способные возродить — или снова погубить — цивилизацию.

—  Всего-то делов-то! — хмыкнула Бандеролька. — Так, после обеда чем займемся?

—  Все тебе шуточки, — проворчал Штемпель. — Что за бункеры, где находятся?

—  Два — на материке, за Донским проливом. Один — под водой, в вулкане Кара-Дат.

Профессор вздохнул.

—  Возможно, я плохо знаком с морским делом, — сказал он, — Но каким образом вы планируете форсировать Донской пролив? На своих восьминогих чудо-конях?

Пошта поднял руку.

—  Проблема в том, профессор, что кроме нас найдется очень много желающих добраться до бункеров. И если мы будем сидеть сложа руки, то можем прозевать начало второй Катастрофы. Поэ­тому надо выдвигаться немедленно.

—  Но как мы доберемся до материка? — спросила Бандеролька.

—  Я вижу три варианта, — ответил Пошта. — Первый. Угоняем корабль у пиратов Тортуги. Самоубийственный вариант. Второй — отправляемся в Севастополь, пробуем договориться с тамошними моряками. В принципе, на их кораблях это возможно, вопрос, что они потребуют взамен. И третий — едем в Керчь, переправляемся паромом. И — не забывайте — есть еще подводный бункер. Конеч­но, соваться на Кара-Даг и биостанцию — не лучший вариант, но не менее реальный, чем паромная переправа.

—  Ни фига себе крюк, — удивился Штемпель. — А почему не попробовать через Красноперекопск? Он же ближе всего к Джанкою!

—  Боюсь, что в свете последних событий с Летучим Поездом нам там будут не рады. Не идти же на них войной, в самом деле...

Штемпель покивал.

—  Согласен. Мне кажется, что вариант с Керчью самый реаль­ный из нереальных. Второй вариант — подводный бункер в жерле Кара-Дага. Но время в дороге... Пока доберемся, пока договорим­ся... Я предлагаю разделиться.

—  Я сам хотел это предложить. Вместе добираемся до Феодо­сии, там — смотрим по обстановке. Один отряд направляется в Керчь, второй — в сторону Коктебеля, потом — через горы или в обход гор к биостанции.

—  Мне не нравится идея разделять отряд, — возразила Банде­ролька. — Любой мутант захарчит и не подавится. И к тому же, сколько бойцов планируется в отряде? Не пойдем же мы втроем?

—  Что значит «втроем»? — возмутился профессор, — Вы плани­руете выполнить эту миссию лишь силами простых солдат? При всем моем уважении, как вы планируете обойтись без высококвалифицированного ученого? Тем более что я очень хорошо знаю биостанцию, так как мне посчастливилось некоторое время рабо­тать на ней в качестве молодого специалиста.

—  Простите, Кайсанбек Аланович, — ответил Пошта, — но я просто не имею права рисковать вашей жизнью. Вы больше нужны здесь, в Джанкое. Ваш педагогический опыт...

—  Молодой человек, позвольте мне прервать поток вашего крас­норечия, — прервал листоношу профессор, — Но если я правильно понял вашу мысль, то найти эти бункеры раньше остальных жиз­ненно важно не только для нас, но, возможно, и для всего Крыма, и даже нашей многострадальной планеты? И вы хотите, чтобы я ти­хонько отсиживался в тылу? Ну уж нет!

—  Хорошо, я сдаюсь, — Пошта поднял руки вверх, — Прошу вас войти в состав нашей экспедиции.

—  Благодарю, — с достоинством ответил Кайсанбек Аланович.

—  Теперь нас четверо, — резюмировал Штемпель. Но все равно, маловато для столь серьезной операции.

—  Поэтому мы возьмем с собой подмогу, — сказал Пошта. — Принуждать я никого не могу, но вот добровольцев собрать попро­бую. Хорошо бы ещё пять-шесть бойцов в наш отряд, для, так ска­зать, огневой поддержки. Согласны?

—  Угу. А как быть с Кара-Дагом? Я нырять не буду, я медуз бо­юсь! — заявила Бандеролька.

—  Нырять не придется, — вновь вклинился в разговор профес­сор, — там есть батискаф. Я умею им управлять. Могу и вас научить, это не очень сложно.

—  Чтобы мы без вас делали, профессор! Значит, после Феодосии мы разделяемся. Бандеролька со Штемпелем поедут в Керчь, а я с Кайсанбеком Алановичем пойду на биостанцию. Так, брифинг окончен, три часа на поиск добровольцев — и выступаем. Надо еще с транспортом разобраться...

—  Так кони же есть! — удивился Штемпель. — Твой Один поди застоялся, да и мой Сирко не прочь меня покатать.

—  Кони — это хорошо. Только как мы верхами будем трофеи в Джанкой возвращать? Телегу соорудим? Мы же не разведку едем, а брать бункера и вывозить все ценное, чтобы другим не досталось. Но ничего, Филателист с транспортом обещал помочь.

—  А бензин? — спросил Кайсанбек Аланович. — Где мы бензин- то возьмем? Бензин не овес, на каждом углу не нарвешь!

—  Знаю, — мрачно кивнул Пошта. — Но «Мародер» Филатели­ста ездит и на соляре, и на угле, и даже на подсолнечном масле. А грузоподъемность у него — будь здоров, как и проходимость.

—  Ну правильно, — пробурчал Штемпель. — Как себе — так «Мародер» главы клана. Как нам — так небось «уазик» какой-нибудь подсунешь или еще какую рухлядь.

Пошта хлопнул его по плечу.

—  Копать-колотить! Не волнуйся, я тебя не обижу, брат! Иди, ищи людей. Желательно — с боевым опытом и без морской болезни. А с транспортом я разберусь. Пока предлагаю сходить в арсенал.

Здание арсенала клана листонош представляло собой старин­ное, чуть ли не позапрошлого века одноэтажное строение из ти­пичного для Джанкоя белого песчаника. Стены тут были толщи­ной в полметра, что позволяло сохранять прохладу даже жарким крымским летом. Окна, узкие и высокие, были забраны решетка­ми из толстых прутьев, а дверь была обшита листовым металлом. Замок, громадный, древний, с фигурным ключом длиной в две ла­дони, оберегал запасы оружия клана. Ключ от замка, естественно, хранился лично у Контейнера.

—  Ну, — неприветливо поздоровался начальник безопасно­сти, — заходите, коль пришли.

Дверь протяжно скрипнула, из арсенала дохнуло холодом. Кон­тейнер посторонился, пропуская гостей.

Пошта, Бандеролька, Штемпель и Кайсанбек Аланович ступили внутрь. В руке Пошта держал письменное распоряжение Филателиста «предоставить личному составу секретной экспедиции все необходимое». Бумажку он эту всучил Контейнеру, и тот взгляну на нее свирепо, будто на свой смертный приговор. О прижимисто­сти и бережливости Контейнера в Джанкое ходили анекдоты.

Изнутри неказистый, снаружи арсенал внушал благоговение.

В сумрачном освещении — окна-бойницы не пропускали много света — тянулись бесконечные стеллажи и ящики с оружием.

—  Выбирайте, — буркнул Контейнер. — Что угодно для души.

—  Я — пас, — сразу сказал Кайсанбек Аланович. — Мое ору­жие — мозги, а не пушки. Я вообще пацифист. Ну разве что для самозащиты, — добавил он, беря с ближайшего стеллажа длинно­ствольный револьвер с рукояткой орехового дерева и матово-­черным покрытием. Глаза у профессора заблестели, как у маль­чишки в кондитерской лавке. — «Кольт-Питон»! Магнум-триста пятьдесят семь! С ума сойти! Откуда? Такая редкость, его еще до Катастрофы сняли с производства!

Контейнер хмыкнул. Жадность рачительного хозяина уступила место гордости.

—  Тут еще и не такое найти можно, — сказал он довольно. — Го­дами копилось.

Пошта медленно побрел вдоль стеллажей. Глаза разбегались. Оружейные запасы клана листонош отличались разнообразием — тут смешались разные эпохи, разные страны, разные концепции оружия, от самооборонных девайсов до армейских штурмовых винтовок. Рядом с «Калашниковым» стоял древний «томпсон», охотничья двухстволка соседствовала с короткоствольным револьвером «детектив спешиел», снайперка Драгунова стояла возле короткого бельгийского ФН-П90, разнообразные клоны знаменитой М-4 теснились на одной полке с помповыми дробовиками, пулеметы, винтовки, ружья и пистолеты безо всякой системы загромождали полки. Похоже, Контейнер тащил все в свою норку, как жадный хомяк, не удосужившись систематизировать и каталогизировать коллекцию. Теперь придется рыться.

— Ух, ты! — выпалил Пошта, схватив устрашающего вида ружье с барабанным магазином. — АА-12, автоматический дробовик! Круто!

—  Поставь на место, — велел Штемпель.

— Что не так? — Хотя Пошта и числился номинальным коман­диром в этой экспедиции, но в вопросе выбора оружия и снаряже­ния он безоговорочно уступал роль лидера Штемпелю, как стар­шему и более опытному члену клана.

— А ты прикинь, — предложил Штемпель. — У него скоро­стрельность — 300 выстрелов в минуту. В барабане — 32 патрона. То есть один барабан ты расстреляешь секунд этак за десять.

—  Я возьму больше патронов! — решил Пошта.

— Угу. Только каждый патрон весит грамм пятьдесят, так? С нормальной пулей или навеской картечи. Значит, десять патро­нов — полкило. Сто патронов — три барабана, или тридцать секунд ведения боя — уже пять килограмм. И сколько ты упрешь на себе? Нет, ружье, конечно, классное, но больше для оборонительной вой­ны. А нам в поход.

— Зато патроны двенадцатого калибра везде достать можно! — парировал Пошта. — В отличие от «магнумов» револьверных, — под­колол он профессора, не выпускавшего из рук «Питон». — В край­нем случае — самом накрутить, машинка-то наверняка тут есть!

— Согласен, — кивнул Штемпель. — Дробовик возьмем обяза­тельно. Но не автомат, и даже не полуавтомат — поставь «Вепрь» на место, а самую обычную помпу. «Моссберг-590» или «Реминг­тон-870». А лучше даже — пятисотый «Моссберг», укороченный. Патронов всего пять, но зато под курткой спрятать можно. И бу­дешь дважды думать, перед тем как стрелять. Есть у вас в запасах «пятисотки»? — спросил Штемпель у Контейнера.

—  Мало, их часто берут, — пожаловался тот. — Но для вас найдем.

У найденного дробовика оказался никелированный дырчатый кожух на стволе (и хорошо, и плохо: с одной стороны — блестит, может выдать, с другой — ржавчина ему не страшна) и прикрепленный к ствольной коробке патронташ на пять гнезд (однозначно хорошо, существенно ускоряет перезарядку). «Моссберг» Штемпель вручил Поште, а потом крепко задумался, чем бы вооружить Бандерольку. С ее-то субтильной комплекцией!

—  Как у тебя с терпеливостью? — спросил он девушку.

—  Чего? — не поняла та.

—  С выдержкой как, говорю?

—  Да вроде нормально, не жаловался никто, — пожала плечами Бандеролька.

—  На животе спать умеешь?

Бандеролька от удивления открыла рот и хлопнула ресницами,

—  Не в смысле — слюни на подушку пускать, — пояснил Штем­пель, — а в смысле — спина не болит, если долго лежишь на животе в одной позе?

Бандеролька густо покраснела.

—  Не болит, — тихо ответила она.

—  Прекрасно. Тогда дам я тебе, красна девица, снайперскую винтовку. Только не Драгунова, а что-нибудь с ручным перезаряжанием. Дабы не повадно было жечь боеприпасы. «Ремингтон-700» есть у вас?

Контейнер насупился и покачал головой.

—  А что есть из болтовок?

—  «Баррет М-98» — съязвил Контейнер. — Под патрон «Лапуа-338».

Штемпель хмыкнул.

—  Ну да, ну да. Один выстрел — одно вывихнутое плечо. А ме­нее злобное что есть?

Контейнер задумался.

—  Есть «Блейзер-93», — сказал наконец он, выдержав длинную паузу.

—  О! Годится. Берем!

Футуристического вида винтовку Штемпель покачал в руках, проверил работу затвора, заглянул в прицел (не забыть пристре­лять!) и протянул оробевшей Бандерольке.

— И запомни, Бандеролька. Один выстрел — один труп. Что чувствует снайпер, когда стреляет в человека?

—  Не знаю...

—  Отдачу винтовки!

Пошта улыбнулся, а Кайсанбек Аланович нахмурился.

— Не нравится мне все это. Вы же листоноши, а не головорезы какие-то! И мы в экспедицию собираемся, а не на войну!

— Вполне возможно, — возразил Пошта, — что война сама при­дет к нам.

О вчерашних казаках-пластунах он пока друзьям не рассказал, отложил на потом. Чтобы не сеять слухи и панику.

— Но ведь задача клана листонош — восстановить связь, а зна­чит — возродить цивилизацию! — с жаром сказал профессор. — Снайперская винтовка, знаете ли, доставляет только один вид со­общений — некрологи!

— Зато уж наверняка, — угрюмо подтвердил Пошта. — Пони­маете, профессор, пока мы восстанавливаем связь, а значит — ци­вилизацию, очень много людей в Крыму желают обратного. И бу­дут стараться нам помешать.

— Но зачем?! — изумился Кайсанбек Аланович. — Цивилиза­ция несет благо всем!

— Не всем, — встрял в разговор Штемпель. — Вам ли не знать, профессор! Каждый уездный царек, местный феодал, возомнив­ший себя богом — ну кем он будет при возрожденной цивилиза­ции? Никем, и звать его будут никак. Вот они и сидят по своим норам, управляют стадом таких же кретинов, и наша миссия им поперек горла.

— Ну да, ну да, — погрустнел профессор. — Лучше быть первым в деревне, чем вторым — в Риме...

—  Где? — удивилась Бандеролька.

—  Был такой город... Плохо кончил.

Штемпель решительным жестом прервал беседу.

—  Мы отвлеклись. Продолжим. «Кольт-Питон», конечно, это прекрасно, профессор, но, как справедливо заметил Пошта, с патронами к нему в Крыму напряженка. Поэтому я бы вам рекомендовал что-то более распространенное и скорострельное. «Глок», найдется?

—  «Глоки» разбирают первыми. Есть «Зиг-Зауэры».

—  Тоже сгодится. И пару запасных магазинов.

Профессор разочарованно вернул харизматичный револьвер на место и взял угловатый, но куда более практичный пистолет.

—  А кобуру? — застенчиво спросил он.

—  Снаряжение — потом, — отрезал Штемпель. — Вообще-то, всем надо бы взять по пистолету. Запасное оружие не повредит. Перейти с автомата на пистолет — всегда быстрее, чем заменить магазин в автомате. И желательно, чтобы все оружие было одного калибра, чтобы не таскать с собой ящики разных патронов. Что еще есть под девять миллиметров?

—  «Парабеллумы» есть, не желаете?

—  А посовременней?

—  Есть «Беретты» девяносто вторые. И «Чезеты».

—  Мне со Поштой по «Беретте», — решил Штемпель, — а Бан­дерольке «чизу» — у нее ладошки-то поменьше будут. Так, а чего это я без основного ствола остался? Дайте-ка мне, уважаемый Кон­тейнер, во-он тот «Тавор». Израильский? Оригинал, не клон?

—  Оригинал.

«Тавор» приглянулся Штемпелю из-за компактности (схема булл-пап — магазин в прикладе позади рукоятки, укорачивает оружие почти вдвое) и из-за удобной кнопки сброса магазина. Да и коллиматорный прицел — штука полезная, раздобыть бы еще к нему батареек...

—  Ну что, все укомплектованы? — Штемпель оглядел отряд. Вроде все. Теперь боеприпасы. Берем по две сотни патронов к основному стволу, по сотне — на пистолет. На первое время хватит, прав профессор, не воевать едем, оружие только для самозащиты.

По три магазина. Кобуры, ремни двухточечные. Гидросистемы. Противогазы и химзащита. Знаю, что нам не надо, — предупредил он возражения Пошты. — Профессору понадобится. Да и нам не по­мешает, мало ли куда занесет. Мы, листоноши, конечно, существа живучие, но зачем зря организм насиловать? Да и для маскировки хорошо, от окружающих не будем сильно отличаться. Рюкзаки...

Штемпель крепко задумался. Был соблазн взять крутые такти­ческие рюкзаки — были у Контейнера трофейные, и «5.11», и «Макспедишн» — да только со всей этой системой «молле» и про­чими прибамбасами по Крыму ездить — все равно что с флагом «Мы идем в секретную экспедицию». Поэтому листоноша остано­вил свой выбор на неприметных, но вместительных туристических рюкзаках — достаточно поношенных, чтобы не возбуждать нездо­рового интереса у грабителей и мародеров, но все еще крепких, с хорошими жесткими каркасами.

Для запасных магазинов, светошумовых гранат, фонариков и прочих мелких радостей (вроде «герберовского» ножа-мультитула, который Пошта откопал в завалах холодного оружия) Штемпель выбрал компактные разгрузочные системы Д-3, которые легко можно было спрятать под курточкой.

Штемпель надел разгруз, рюкзак, сунул в кобуру пистолет, за спину закинул «Тавор» и попрыгал. Тяжеловато, зато ничего не бренчит. Спутники, глядя на манипуляции Штемпеля, неуклюже повторили ту же процедуру.

—  Ну что, — бодро спросил Пошта. — К походу готовы?

До предела нагруженные листоноши и профессор вышли из ар­сенала. После сырого полумрака («Как там оружие не ржавеет? — мимоходом удивился Пошта, и сам себе ответил: — В смазке оно, Контейнер масла не жалеет») крымское утро ослепило их ярким солнцем и дохнуло в лица раскаленным воздухом.

—  Возьмите меня с собой, — раздался ломающийся подростко­вый голос.

—  Костя! — удивился Пошта при виде вчерашнего посыльно­го. — Ты что тут делаешь? Подслушивал небось?

—  Нет... — как-то неубедительно ответил Костя. — Но я никому не расскажу. Только возьмите меня с собой. Я стрелять умею. И бу­меранг метать. Машину могу чинить, я движок «Мародера» раза три перебирал, с дядькой, он у меня механик!

Профессор улыбнулся.

—  А не мал ты еще?

Мальчишка побагровел.

—  Я, между прочим, вчера вон ему, — он яростно ткнул пальцем в Пошту, — жизнь спас!

—  Это правда, — подтвердил Пошта. — Но мы все равно тебя с собой не возьмем. Экспедиция — не место для детей.

—  Я не ребенок!

—  Об этом пусть судят твои родители.

—  Нет у меня родителей! Только дядька! И он разрешит!

—  Ага, конечно, — хмыкнул Штемпель. — Забудь, пацан. Под­растешь — станешь листоношей, и находишься еще по Крыму. На твой век приключений хватит.

—  А будешь болтать про нашу миссию, — добавил Пошта угро­жающе, — отдам тебя Контейнеру. Он запрет тебя в арсенале и за­ставит чистить стволы. Все.

—  Не заставит, — Костя едва не плакал, осознав, что его все-таки не берут. — Контейнер — это мой дядька. Он меня скорее заставит конюшни чистить, к оружию не подпустит.

—  Ну вот видишь...

— С ума спятили, что ли? — пожилой листоноша Телеграф по­жал сутулыми плечами. — Какая еще экспедиция? Я только из рейса, почту доставлял в Симфер. Вы вообще в курсе, что на остро­ве творится? Татары лютуют, казаки воюют, бандиты грабят. По­рядка нет и скоро совсем не будет. Не, мужики, не пойду. Если б Филателист велел — другое дело, приказ есть приказ, а доброволь­цем не пойду. Я бы до своих лет не дожил, если б вызывался добро­вольцем во всякие опасные авантюры.

Пошта вздохнул. Требовать от Филателиста приказать он не мог; да и Филателист, будь он хоть трижды глава клана, не имел права посылать листонош не в регулярные рейды, а в самоубий­ственные экспедиции. Да и толку от рекрутов, идущих в бой из- под палки? Листонош, особенно таких, как Телеграф, надо было уговорить, замотивировать — но как это сделать, не выдав тайны бункеров?

—  Телеграф, — сказал Пошта. — Ты мужик взрослый и серьез­ный. Видал виды, как говорится. И Филателиста давно знаешь.

—  Ха! — Телеграф ухмыльнулся. — Да мы с ним вместе начинали эту цитадель возводить!

—  Вот-вот, — кивнул Пошта. — А теперь подумай. Будет Филателист впустую рисковать своими людьми? В такое сложное время — отправлять лучших в непонятную экспедицию?

—  Ну... Нет, — пожал плечами Телеграф. — К чему ты клонишь?

—  А если на острове дело идет к войне, как ты думаешь, надо листоношам что-то по этому поводу предпринять? — продолжал интриговать Пошта.

—  А что мы можем сделать? — Телеграф поднял брови.

—  Многое. Ты пойми, Телеграф. Пока ты не согласишься — я тебе не могу рассказать все подробности. Не потому, что не дове­ряю, а потому что права не имею. Не моя это тайна.

Телеграф хохотнул.

—  Ни черта себе расклад. Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что, а пока не подпишешься, даже не скажу, зачем идем. Ох, темнишь брат Пошта! Ох, темнишь!

Пошта улыбнулся.

—  Ясно-понятно, что темню. На то есть свои причины.

Очень Поште хотелось завербовать Телеграфа — тогда процесс рекрутинга прочих листонош пошел бы гораздо легче. Пошта не знал, как обстояли дела у Штемпеля и Бандерольки, но его самого уже четыре раза послали вежливо, и дважды — в грубой форме. Если Телеграф согласится, дальше пойдет легче. Во-первых, Телеграф отличался феноменальной везучестью, был этаким живым амулетом любой экспедиции. А во-вторых, если такой матерый член клана, как Телеграф, на что-то соглашается, молодым следует брать с него пример.

—  Эх, — Телеграф отхлебнул пива, — нравишься ты мне, Пошта.Есть в тебе что-то похожее на меня, каким я был лет двадцать назад. Пожалуй, что подпишусь. Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Пошта радостно поднял пивную кружку и замер — странный высокий звук (почти на пределе слышимости) донесся с улицы. Вой? Писк? Гул? Нет, что-то другое.

Телеграф вдруг вскочил и заорал:

—  Ложись! Воздух!

И прежде чем Пошта понял, что старый листоноша имел в виду, Телеграф схватил его за шкирку и сунул под стол. На улице глухо ахнуло, земля вздрогнула, и зазвенело битое стекло. Моментально запахло пылью, дымом, разрытой сухой землей и кровью. Кто-то истошно завопил, и поверх крика опять раздался этот странный звук — вой падающих бомб.

—  Артобстрел! — сообразил Пошта, уже сидя под столом. Теле­граф кивнул, прикрывая голову руками. С улицы донесся еще вой, потом взрыв. И еще. И еще.

Остро и кисло запахло кровью. Листоноши, кто успел, попрята­лись под столами и рухнули плашмя на пол. Осколки битого стек­ла устилали все горизонтальные поверхности, и если бы не пыль от взрывов, оседавшая сверху, все вокруг бы сверкало и перелива­лось. От грохота звенело в ушах. Пошта вспомнил, что при близ­ких взрывах надо открыть рот, чтобы уравнять давление воздуха внутри носоглотки — иначе повылетают к чертям барабанные пе­репонки. А оглохнуть ему совсем не улыбалось.

Телеграф приподнялся на локтях, огляделся и по-пластунски пополз к выходу.

—  Ползи за мной, — скомандовал он Поште. — А то накроют нас тут, как цыплят в курятнике! И вы тоже, — прикрикнул он осталь­ным листоношам, оцепеневшим и растерявшимся. — Ползите да­вайте, здесь вам не бомбоубежище! В арсенал, брать стволы и по боевым позициям! За артподготовкой наверняка будет штурм!

Пошта мысленно согласился со старым собратом. Это не разо­вая атака из разряда «проезжали мимо — дай, думаю, шмальну из гранатомета» каких-нибудь одичалых кочевников. Нет, бомбили плотно и серьезно, чуть ли не пытаясь раскатать цитадель листонош в плоский блин.

Но кто? Казаки? Вчера заслали диверсантов, сегодня решили разбомбить? Смысл тогда слать лазутчиков-пластунов?!

Когда листоноши доползли до дверей столовой, снаружи раз. дались первые автоматные очереди. Итак, штурм. Пошта осторожно выглянул: улицы поселка были пусты и изрыты воронками — но в целом пострадали гораздо меньше, чем можно было ожидать учитывая количество взрывов.

Прямо перед столовой на земле валялась неразорвавшаяся ми­нометная мина — этакий вытянутый черный лимон с хвостовым оперением, пузатый, смертоносный.

Минометы? Ни фига себе! Это не РПГ, который на плечо взва­лил — и стреляй. К каждому миномету полагается три человека обслуги, стреляли часто — значит, минометов много, следователь­но, численность противника высокая.

Пошта привстал на четвереньки, быстро посмотрел по сторо­нам — никого! — и с низкого старта рванул в арсенал.

Над крышами домов виднелись столбы дыма: противник об­стреливал окраины цитадели, скорее всего, пытался разрушить не­приступные стены. Где-то кипел ожесточенный бой: трещали авто­маты, басовито гудел пулемет, слышались одиночные хлопки руч­ных гранат. Сухо щелкали снайперские винтовки.

—  Копать-колотить! — Пошта добежал до угла, выдохнул, выглянул.

Инстинкты велели прижаться к стене, чтобы не зацепило шальной пулей, но Пошта знал, что делать этого не следует. Пуля — не биллиардный шар, угол падения которого всегда равен углу отра­жения. Пуля же, остроконечная автоматная пуля со стальным сер­дечником, попадая в стену, рикошетит под непредсказуемым углом и чаще всего летит дальше вдоль стены, на расстоянии где-то в полметра. Поэтому ближе, чем на полметра, к стене во время боя прижиматься опасно — не пуля, так осколки кирпича заденут обя­зательно.

— Чего встал? — прикрикнул на него Телеграф.

— Вроде можно, — оценил обстановку Пошта и крикнул: — Вперед!

Короткими перебежками от укрытия до укрытия Пошта, Теле­граф и еще трое молодых листонош добежали до арсенала. Там ца­рил хорошо организованный бардак: все, кто успел добраться до складов оружия, спешно хватали хоть что-нибудь, что под руку подвернется, и спешили на посты. Контейнер, ошалевший от тако­го наплыва клиентов, проявлял чудеса щедрости и ловкости, следя за тем, чтобы листоноши не схватили, скажем, патроны не того ка­либра, или что-нибудь совсем уж эдакое, из чего только стрелять полгода учиться надо, а попадать — так целых два.

То, что Пошта, Штемпель и Бандеролька отобрали для экспеди­ции, сейчас хранилось уже в багажнике «Мародера», то бишь — слишком далеко. Поэтому Пошта, оценив иронию ситуации (выбирали-выбирали, выбрали, спрятали, а теперь будем воевать чем попало) схватил с полки первый попавшийся «калаш», старый «лифчик» с четырьмя кармашками — в каждом по два магазина, итого восемь и один в автомате, двести семьдесят патронов, долж­но хватить на какое-то время — и выскочил на улицу.

По боевому расписанию Поште следовало охранять Южные во­рота. По идее, Штемпель и Бандеролька уже должны были быть там. Телеграф, подписавшись на экспедицию, тем самым признал главенство Пошты и последовал за ним.

Когда они добежали до Южных ворот цитадели, их ждал сюр­приз: ворот больше не было. Их разбомбили в щепки, и только два блиндажа из мешков с песком уцелели. В одном блиндаже сидела Бандеролька с древней трехлинейкой в руках, а в другом — Штем­пель с пулеметом и парочкой выстрелов для РПГ. Самого гранато­мета у него не было.

— Прибыл! — доложил Пошта, врываясь в блиндаж Штемпеля. Краем глаза он увидел, что Телеграф решил пойти на помощь Бан­дерольке.

— Ленту подай, — спокойно попросил Штемпель, отрываясь на секунду от стрельбы.

Пошта схватил с пола цинк с патронами, откинул крышку и протянул другу ленту. Штемпель прекратил стрелять длинными очередями, откинул затвор пулемета — изнутри пыхнуло жаром, как из доменной печи — и деловито стал менять ленту. Пошта за­нял позицию и начал постреливать короткими, в три выстрела, очередями по бегающим в дыму фигуркам.

—  С кем воюем? — осведомился он.

—  Фиг их знает, — ответил Штемпель, возвращая пулемет на бруствер. — По-моему, татары...

—  Татары? Египеткая сила! — удивился Пошта. — С какого пе­репугу? Чего им здесь надо? Я бы еще понял, если казаки...

—  А почему казаки? — спросил Штемпель.

—  Да так... Был вчера один инцидент, — уклончиво ответил По­шта, не вдаваясь в подробности. — А почему ты решил, что это та­тары?

—  Лопочут не по-нашему. Тут один пробрался через стену — кошку закинул, по веревке залез, двоих наших успел положить, ножом, прикинь! Так вот он перед смертью — Бандеролька ему башку прострелила — крикнул чего-то типа «аллах акбар». Ну кто еще, если не татары?

«Совсем хан Гирей с ума спятил, — решил Пошта. Додуматься надо — на листонош нападать! Чего ж им всем у нас надо?».

Как чего! Перфокарта им нужна. Карта бункеров. Технология. Власть над миром.

Но откуда они о ней узнали?!

Возможно, среди листонош завелся «крот».

Самая мерзкая мысль на свете. После нее перестаешь доверять братьям, товарищам, друзьям. Начинаешь всех подозревать. Пара­лизуешь весь клан одной фразой.

«Нет, об этом я подумаю завтра, — решил Пошта. — Если ву. И вслух пока произносить не буду. Потому что это пока не предположение, а так — догадка, основанная на интуиции».

Пока займемся делами насущными.

—  Сколько их, не прикидывал? — спросил Пошта, меняя магазин

—  Сложно сказать, они пока особо не высовываются, — ответил Штемпель.

—  А где наша артиллерия?

В клане листонош было целых две пушки — обе стреляли, но ездила только одна. Постоянный предмет шуток и повод для на­смешек над Контейнером — ему еще предлагали подводной лод­кой обзавестись, куда ж без нее в степи! А вот и дошутились — сей­час бы пальнуть по позициям противника парочкой подкалиберных, а потом еще парочкой осколочных — и вопрос бы снялся сам собой.

— Кончилась артиллерия, — Штемпель резко дернул подбо­родком. — Первую гаубицу накрыли первым же залпом из мино­мета, как будто специально целились и знали, где она стоит. А вто­рая — безоткатка — взорвалась при собственном выстреле. Что-то в стволе.

«Пахнет диверсией», — подумал Пошта, но промолчал.

— Эти черти, — продолжал говорить в перерывах между очере­дями Штемпель — разбомбили все сторожевые вышки и блокпо­сты, взорвали ворота. Но саму цитадель не трогали — видно, что-то им тут надо. Или кто-то. Но, я думаю, у них с боеприпасом напря­женка. Видно, нашли где-то армейский склад, да весь и выпуляли. Сейчас в штыковую пойдут, мы их и положим. У нас-то патронов поболе будет, да и обороняться всегда легче, чем наступать.

Но тут случилось непредвиденное. Атака татар вроде захлебнулась, сменившись короткими наглыми вылазками, которые листоноши пресекали в зародыше. Татары залегли и вяло постре­ливали по блиндажу, Бандеролька отвечала точными выстрела­ми из трехлинейки (все-таки Штемпель в ней не ошибся — дев­чонка прирожденный снайпер). Казалось, вот-вот и татарское начальство, какой-нибудь там юз-баши или он-баши — Пошта не помнил, как точно в Ханстве называются десятники и сотники — даст команду отступать, но у мусульман нашелся свой козырь в рукаве.

БТР!

Древний, весь побитый, латаный-перелатаный, пятнистого серо-буро-малинового цвета, он выполз из клубов дыма, натужно воя движком и фыркая выхлопом.

На башне БТРа стоял, как и полагается, пулемет КПВТ — калибра двенадцать целых и семь десятых миллиметра. Такая дурища разнесет блиндаж из мешков с песком с одной очереди.

—  Где РПГ?! — заорал Пошта, хватая выстрелы к вышеозначен­ному оружию.

—  За воротами валяется, — ответил Штемпель. — Гранатометчик, салага неопытный, выскочил — вот его и убило.

—  Прикрой меня, я сгоняю!

—  С ума сошел?! — закричал Штемпель, но Пошта уже выско­чил из блиндажа.

В беготне под пулями есть один секрет: каждые два шага надо менять направление бега, а каждые пять-шесть — уровень своей головы относительно поверхности земли, то бишь приседать, ку­выркаться, ползать по-пластунски и так далее. От шальной пули это, конечно, не спасет — но на то она и шальная; а вот от снайпе­ра — очень даже.

На том месте, где когда-то были Южные ворота цитадели листонош, сейчас зияли воронки от бомб. Возле одной из воронок лежал убитый. Пошта кувыркнулся в сторону трупа, спрыгнул в воронку и стащил тело противника за собой. Над головой рассерженным осами гудели пули.

Пошта сорвал с трупа маску. Точно, татарин! Так, а что у тебя» разгрузе? Аптечка, сухпай, малая пехотная лопатка, ошибочно именуемая саперной, ты что, дружок, не на войну, а на строительные работы собрался? Ага, вот они. Дымовые шашки. То, что мне нужно.

Каждая дымовуха представляла собой алюминиевый цилиндр сантиметров двадцати в длину и около пяти — в диаметре. Пошта выдернул зубами оба запальных шнура и швырнул дымовые шашки в сторону неторопливо приближающегося БТРа.

Когда поле боя основательно заволокло серым дымом, Пошта продолжил свой бег с кувырками и так далее к убитому гранато­метчику. Тому на вид было лет двадцать. Неудивительно, что пацан сглупил и решил идти в атаку. А вот и РПГ, заряженный, маль­чишка даже выстрелить не успел.

Пошта подхватил гранатомет, встал на одно колено, поймал в прицел уродливую тушу бронетранспортера.

Выстрел! И ракета, оставив после себя густой белый след, про­неслась в паре сантиметров от брони.

Мимо! Ну что ж за день сегодня такой!

Бронетранспортер, оценив угрозу, начал разворачивать башню с КПВТ в сторону Пошты.

А взять с собой пару запасных выстрелов Пошта, конечно же, не догадался. Вот что значит принимать решения впопыхах!

Пошта стремглав метнулся обратно, когда басовито зарокотал КПВТ. Каждая пуля взбивала из земли фонтан грязи метра в пол­тора. Пошта бежал, как заяц, петляя и прыгая, и только благодаря этому ни одна из маленьких, но стопроцентно гарантированных смертей его не задела.

Пробегая мимо второго блиндажа, Пошта услышал, как Телеграф ругается с Бандеролькой:

— Не трать зря патроны! — отчитывал девушку пожилой листоноша. — Все равно броню не пробьют!

— Я по смотровым щелям стреляю! — азартно отвечала Бандеролька.

Когда Пошта кувырком ввалился в блиндаж Штемпеля, тот приветствовал его восхищенным выдохом и отеческим подзатыльником:

— Ну ты и дурак! Везучий, конечно, но такой дурак!

— Подай гранату, пожалуйста, — как ни в чем ни бывало попросил Пошта. — А то забыл с собой захватить.

Дальнейшее было просто: зарядить РПГ, проверить, нет ли чего позади стрелка на расстоянии пару метров, взять упор о бруствер, подпустить бронетранспортер поближе. Прицелиться. Выстрелить.

В этот раз Пошта не промахнулся — реактивная граната попала точно в тупое рыло бронетранспортера. Кумулятивный заряд про­жег броню, волна сжатых раскаленных газов убила экипаж, а по­том сдетонировал боезапас и баки с соляркой.

БТР превратился в огненный шар.

От взрыва содрогнулась земля. Потеря столь ценной техники, очевидно, деморализовала противника и послужила сигналом к началу отступления. Листоноши проводили убегающего против­ника дружескими очередями из пулеметов и автоматов.

Пошта закинул «калаш» за спину и резюмировал:

—  Ну что, вроде отбились?

—  Ф-фу, — выдохнул Штемпель. — Отбились. Но с трудом. Если бы не ты и твоя дурная везучесть...

—  Ладно, — отмахнулся Пошта, — не надо оваций. Пойдем, про­верим, как на остальных постах. Кстати, я Телеграфа уговорил с нами пойти, а значит, и остальные подтянутся. Вот он-то как раз везучий, мне до него еще расти и расти.

Клану удалось отбить набег татар, но с существенными потеря­ми — и в личном составе, и материальными. Минометный и ракет­ный обстрел полностью уничтожил Южные и Северные ворота цитадели, серьезно пострадал склад провианта и сортировочная станция. Через Северные ворота, вернее, то, что от них осталось, в Джанкой прорвались разрозненные группы татар, но были уни­чтожены листоношами в ожесточенных уличных боях. Диверсан­ты успели обстрелять арсенал, прежде чем Контейнер смел их ура­ганным огнем из шестиствольного пулемета на крыше здания. Также татары попытались штурмовать офицерский барак, он же штаб клана, и, если бы не племянник Контейнера, шустрый маль­чишка Костя, нападение бы удалось. Пацан успел подать сигнал тревоги и даже срубил одного из нападавших своим бумерангом после чего на помощь поспешил отряд листонош и выкосил дивер­сантов всех до единого, не взяв, к сожалению, ни одного пленного. Хотя и без «языка» было очевидно, что именно штаб Филателиста интересовал нападающих больше всего...

Детали головоломки складывались в одну картину.

Филателист отозвал Пошту и, пока остальные члены клана убирали тела своих и чужих убитых, подметали гильзы и укрепля­ли поврежденные здания, сказал мрачно:

—Началось. Даже раньше, чем мы предполагали. Сначала каза­ки, теперь татары. Чует мое сердце, следующими будут бандиты Рыжехвоста. Времени нет совсем. Вам пора выдвигаться, пока нас не смяли. Долго мы не продержимся.

—Мы не успели толком набрать отряд, — возразил Пошта. — Снаряжение, оружие, карты...

— Выезжайте прямо сейчас, — Филателист был непреклонен. — Скорость прежде всего. Или мы доберемся до бункеров первыми, или нам — конец.

— Понял, — кивнул Пошта и пошел собирать своих людей, по­трепанных, усталых, жаждущих холодного пива и сна — чтобы об­радовать, что им прямо сейчас в экспедицию.

Что поделать, не всегда лидера любят. Иногда и матерят сквозь зубы.

Словно ленивый неповоротливый зверь, баркас «Буревестник» пытался уйти от погони, неспешно маневрируя среди обросших кораллами спин горбатых китов. Капитан Воха уверенными дви­жениями крутил штурвал то вправо, то влево, бросая баркас в узкие просветы между многотонными тушами животных. В ма­шинном отделении, ругаясь благим матом, орудовали лопатами матросы Железняк и Бакула. Отработанными за долгие годы службы на флоте практически до автоматизма движениями, ма­тросы закидывали в топку древесный уголь, не забывая при этом поглядывать на датчики давления и пара.

Капитан, спокойный, словно индейский вождь, пристроил бар­кас параллельным курсом меж двух китов, самцом и самкой. Ле­виафаны то и дело появлялись из воды, чтобы совершить очеред­ной глубокий вдох, прежде чем вновь уйти на глубину. От каждого подобного всплытия на баркас обрушивались мощные волны, грозящие того и гляди перевернуть судно на бок. Но Воха слыл бывалым моряком и всякий раз успевал отвести баркас чуть в сторону, чтобы с противоположного борта его поддержала волна от всплы­тия второго кита. Таким образом он не только поддерживал баркас на плаву, но и весьма успешно прикрывался китовыми тушами от пушек и пулеметов преследователей. Единственным недостатком подобной тактики было то, что в результате страшной болтанки всех членов экипажа и единственного пассажира «Буревестника» безжалостно мотало по палубе. Если бы, перед тем как укрыться в китовой стае, Воха не отдал приказ всем обвязать себя страховоч­ными тросами, то к этому моменту капитан мог бы не досчитаться нескольких человек.

Почуяв небольшую передышку, капитан включил рацию и в очередной раз попытался призвать кого-нибудь на помощь.

—Всем, кто меня слышит. Говорит капитан корабля «Буревест­ник». В водах неподалеку от Гурзуфа мы подверглись нападению пиратской флотилии. Нужна помощь. Повторяю. Всем, кто меня слышит...

Радиоэфир отвечал лишь помехами и шумами. Капитан было подумал, что пираты глушат его сигнал, но потом отбросил эту мысль. Откуда у морских падальщиков подобные технологии? Скорее всего, у его рации просто не хватает мощности для того чтобы пробиться сквозь эфирные помехи, доставшиеся в наслед­ство от Катастрофы.

— Капитан! Хватить глотку драть. Лучше сдай свой «Буревест­ник» нам и, возможно, мы сохраним жизнь тебе и твоим людям.

Голос, обратившийся к нему по рации, капитан Воха знал гораз­до лучше, чем ему бы хотелось. Рыжехвост, один из главарей от­ребья, что называет себя пиратами. Много лет назад сотни воров, убийц, насильников и прочих маргинальных элементов общества собрались в городе Краснопресненске и переименовали его в Тор­тугу. Собрав уцелевшие после Катастрофы катера, яхты и другие оставшиеся на плаву суда, так называемые пираты стали промыш­лять в водах вокруг острова. Далеко от берега они не ходили, так как там могла встретиться живность, которая запросто могла бы использовать прогулочный катер вместо зубочистки. Вот и промышляли пираты набегами на прибрежные поселения или грабе­жами цивилизованного флота.

К последним и относился баркас капитана Вохи. В этот раз «Бу­ревестник» совершал не вполне стандартный для него рейс из Ялты в Судак. Судно зафрахтовал молчаливый парень, оплатив­ший проезд настоящими драгоценными камнями. Но за такой щед­рый куш он потребовал выйти из порта глубокой ночью, не зажи­гая огней. Как говорится, хозяин-барин. «Буревестник» шел вдоль берега медленно и степенно, делая узлов десять, не больше. Но ранним утром из неприметной бухты наперерез баркасу бросился пиратский лайнер на подводных крыльях.

У баркаса ещё был небольшой шанс дотянуть до Гузуфа и укрыться там, но в этот момент на мостик ворвался наниматель и принялся уговаривать капитана Boxy не пытаться уйти от погони, а тихо-мирно сдаться на милость пиратам.

—  У меня ещё есть горсть золотых цепочек с бриллиантами, мы легко и безболезненно откупимся от пиратов. Больше на ва­шем баркасе нет ничего ценного. Они пороются в трюме и отпу­стят нас.

—  Во-первых, плохо ты знаешь повадки пиратов, приятель, — как всегда невозмутимо ответил капитан, — во-вторых, у нас не­плохие шансы оторваться от этих бакланов.

Но пока капитан и пассажир пререкались, со стороны Гузуфа появились ещё несколько лодок и катеров с черными полотнища­ми на флагштоках.

—  Грот-мачту вам всем в задницу по самый такелаж! — выругал­ся Воха, разворачивая баркас прочь от береговой линии. После чего капитан склонился к медной трубе рядом со штурвалом и за­кричал: — Железняк! Бакула! А ну подкиньте угольку, у нас гости нарисовались!

—  Есть, капитан! — откликнулся из трубы искаженный глухой голос то ли Железняка, то ли Бакулы.

Шансов у «Буревестника» уйти в открытом море от быстро­ходного судна не было никаких. Но Воха заметил водяные фонтаны и черные силуэты выныривающих из воды горбатых китов. Эти древние млекопитающие каким-то образом смоги противо­стоять мутациям и практически не отличались от своих довоен­ных сородичей, вот только размерами стали побольше. Другое дело, что поблизости от китов вполне мог обнаружиться кракен или другой морской хищник. Но капитан предпочитал об этом не думать.

—  Что вы делаете? — взвыл дурным голосом пассажир, по­нимая, что сдаваться капитан не намерен. — Заглушите двига­тель!

Пассажир успел сделать всего один шаг в сторону застывшего у штурвала капитана, как тут же путь ему преградил шкипер Куркулис. Старый морской волк, служивший когда-то на сухогрузах в водах Прибалтики, вырос перед пассажиром, словно неприступ­ный утес.

—  Капитан знает свое дело. Попрошу покинуть мостик.

Сказано это было таким тоном, что пассажир не посмел ослу­шаться, лишь, злобно сверкая глазами, выбрался на палубу и сел рядом с бухтой якорной цепи.

—  Спасибо, шкипер, — не оборачиваясь, поблагодарил капи­тан, — передай всем на палубе, что нужно закрепить груз. И про­верь, чтобы каждый обмотался страховочным тросом. Сейчас нас слегка покачает.

—  Да, капитан.

Шкипер отправился выполнять поручение капитана, а Воха тем временем пристально вглядывался в просветы между черны­ми китовыми тушами. В небе появились десятки огромных чаек, пикирующих одна за другой в воду и подбирающие оглушенную и дезориентированную движениями китов рыбу. Одной из птиц не повезло. Стоило ей приблизиться к водной глади, как навстре­чу ей взлетела толстая, покрытая блестящей на солнце чешуей морская змея. Гадина буквально слопала чайку на лету и рухнула обратно в воду. Пернатые недолго оплакивали неудачливую товарку и вскоре вновь принялись опускаться на воду в поисках добычи.

Капитан счел развернувшуюся на его глазах драму хорошим знаком. Если вода кишела морской живностью, следовательно, крупнее китов в этом районе никого не было. Отбросив послед­ние сомнения, Воха смело повел «Буревестника» в центр кито­вой стаи.

И вот уже час как баркас укрывался за горбатыми спинами. Бы­строходный пиратский лайнер неотступно сопровождал их, следуя параллельным курсом и между китами и береговой линией, таким образом отрезая баркасу всякую возможность прорваться и укрыться в одной из многочисленных бухточек. Остальные пират­ские суденышки уже давно отстали, не способные поддержать за­данный «Буревестником» и китами темп.

Но Фортуна — капризная женщина, переменчивая, словно роза ветров. Вскоре она оставила капитана Boxy.

Пираты, утратив терпение, открыли огонь. Целились они не в баркас, а в одного из горбатых китов. Вспенив морскую гладь, от лайнера в сторону кита устремилась торпеда. Бум! На этот раз во­дяной фонтан окрасился алым. Вместе с каплями на палубу «Бу­ревестника» посыпались куски китовой плоти. После чего море словно обрело возможность разговаривать.

Отчаянные протяжные завывания буквально заставили людей закричать от боли, упасть на колени и пытаться заткнуть уши лишь бы не слышать этот леденящий душу звук. Горбатый кит умирал и плакал от непонимания. За что? За что эта стальная рыба причинила ему такую адскую боль? Его сородичи, горбатые киты, отвечали ему. И вся эта какофония была просто невыносима для человеческого слуха.

Киты остановились и закружили на месте.

Капитан Воха, пытаясь не потерять сознание, из последних сил маневрировал между горбатыми исполинами, стараясь увести баркас как можно дальше от умирающего левиафана. Заметив это, пираты обошли стаю по широкой дуге, и буквально через несколько минут их лайнер догнал баркас. Закинув абордажные крючья, пи­раты ловко подтянули судна борт к борту.

Поняв, что дальнейшее сопротивление бесполезно, Воха скло­нился к переговорной трубе.

—  Железняк! Стоп машина!

—Есть! — судя по голосу, матросы в кочегарке были только рады окончанию погони. Скорее всего, они просто рухнули на ме­сте, обессиленные и уставшие.

Утирая со лба пот, капитан Воха вышел на палубу, чтобы пер­вым встретить захватчиков.

С лайнера на баркас уже перекинули деревянные сходни, по которым на узкую палубу «Буревестника», словно тараканы, высыпались пираты. Грязные, в засаленной одежде, они больше напоминали бездомных, нежели моряков. Однако в руках они держали вполне работоспособное новенькое оружие — автоматы Калашникова, охотничьи ружья и дробовики. Один рослый пат­латый пират зачем-то притащил с собой ручной пулемет. Стои­ло экипажу баркаса сделать хоть одно неосторожное движение, как их тут же превратили бы в нашпигованную свинцом отбив­ную. А если учитывать наличие пулемета, то сразу в кровавый фарш.

Экипаж захваченного баркаса встал вдоль борта, угрюмо погля­дывая на пиратов. Пассажир так и остался сидеть у бухты, словно происходящее на палубе его не касалось в принципе.

Капитан лишь покосился на пассажира и встал перед своими подчиненными, словно пытаясь закрыть их своим телом. Воха до последнего не терял надежду на то, что пираты их отпустят, но стоило ему увидеть главаря захватчиков, как настроение его резко ухудшилось. Вальяжной походкой на палубу баркаса ступил сам Рыжехвост, один из самых прославленных среди пиратской фло­тилии душегубов. Не узнать его было просто не возможно. Огнен­ная грива была его визитной карточкой.

Рыжехвост вскользь посмотрел на экипаж и уставился на си­девшего к нему спиной единственного пассажира «Буревест­ника».

—  Ещё кто-нибудь на судне есть? — спросил главарь властным голосом.

—  В машинном отделении два кочегара, — капитан Воха по- прежнему был невозмутим. Он смело смотрел в глаза Рыжехвоста, в отличие от своих подчиненных, старавшихся не привлекать к себе ненужного внимания. — Остальные все здесь.

—  Хорошо, если так, — весело цыкнул языком рыжеволосый главарь и бросил одному из подчиненных, — Проверь!

Сразу трое пиратов ринулись в трюм, через несколько минут на палубу выползли чумазые от угольной пыли Железняк и Бакула. У последнего, видный даже под толстым слоем копоти, под глазом наливался синяк. Было ясно, что просто так подчиняться коман­дам захватчиков матросы не пожелали.

Вслед за кочегарами появились пираты и отрапортовали.

—  Чисто, капитан.

—  Хорошо, — повторил Рыжехвост и обратился к притихшему пассажиру. — Позвольте узнать, любезный, вы чьих будете?

Пассажир наконец-то обернулся и посмотрел на Рыжехвоста снизу вверх.

—  Моё имя Мирон. Я простой путешественник, плыл домой Судак.

—  Да-да, всего лишь простой путешественник, — расхохотался в ответ Рыжехвост, и пираты тут же поддержали своего главаря дружным гоготом, — у которого хватило средств, чтобы нанять баркас. Любезный, вы мне тут не лепите горбатого. А то мои ребята уже продемонстрировали, как у нас принято поступать с такими.

Рыжехвост ткнул толстым пальцем в сторону плавающей непо­далеку туши мертвого горбатого кита. Пассажир взглянул в ука­занном направлении и неприязненно поморщился.

—  Капитан, мы могли бы поговорить с вами наедине?

—  Я что, по-твоему, красна девица, чтобы со мной наедине раз­говаривать? У меня от моей команды секретов нет! — палуба вновь затряслась от всеобщего приступа пиратского веселья.

—  Хорошо, раз вы настаиваете, — пассажир потянулся достать что-то из внутреннего кармана своей куртки, и тут же ему в лоб уперся ствол капитанской беретты.

—  Не так шустро, любезный, — в голосе Рыжехвоста зазвенел металл.

—  Простите, капитан, — миролюбиво ответил пассажир и как можно медленней достал из кармана связку золотых цепочек, на каждой из которых сверкали бриллианты. По палубе пронесся об­щий восхищенный вздох, бриллианты заблестели во взглядах пи­ратов искрами алчности.

—  Тихо! — рявкнул Рыжехвост и вырвал драгоценности из руки пассажира. — И что вы за это хотите, любезный? Чтобы я удовлет­ворился этими побрякушками и убрался восвояси?

Пассажир напряженно смотрел на пиратского капитана, пони­мая, что его затея может с треском провалиться.

—  Можно и так сказать.

Рыжехвост ещё некоторое время полюбовался игрой света на драгоценных камнях, после чего, не глядя, швырнул их за спину. Цепочки ещё не успели упасть на палубу, как в том месте тут же образовалась куча мала. Пираты отчаянно дрались за добычу, от­вешивая друг другу увесистые тумаки и зуботычины. Рыжехвост даже не взглянул на эту безобразную свалку, продолжая допрос пассажира.

—  Мне кажется, у вас найдется что-то гораздо ценнее этих цацек. Взять его, тащите на наш корабль и бросьте в трюм.

Четверо дюжих пиратов бросились выполнять приказ капита­на. Но скрутить пассажира они смогли с большим трудом. Не­счастный сдался лишь тогда, когда в затылок ему вновь уперся ствол пистолета. Пираты быстро связали пассажира по рукам и ногам и словно ценный груз понесли на руках на свой лайнер.

Проводив их взглядом, Рыжехвост подошел к бухте якорной цепи и внимательно осмотрел её изнутри. После чего радостно хмыкнул и жестом фокусника достал из неё небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком.

—  Джек-пот! Это как раз то, что мы искали.

Фальшиво насвистывая какую-то мелодию, главарь пиратов поднялся на сходни. Кинув последний взгляд на застывшую вдоль борта команду «Буревестника», Рыжехвост отдал распоряжение своему помощнику.

—  Экипаж связать и оставить на палубе. Как только отойдем подальше, пустите им торпеду по ватерлинии. Будет им наука, что не стоит пытаться убежать от капитана Рыжехвоста.

—  Будет сделано, — радостно осклабился помощник и бросился выполнять приказ.

Когда пиратский лайнер отошел на безопасное расстояние, установленная на его корме крупнокалиберная пушка плюнула ог­нем, послав снаряд в сторону беззащитного баркаса. Пираты одо­брительно загудели, глядя на то, как обреченное судно начинает медленно погружаться в холодную морскую воду. Взревев двига­телем, пиратское судно умчалось прочь.

Стоило лайнеру исчезнуть из виду, как из-под воды рядом с баркасом показался аквалангист. Облаченный в допотопный кос­тюм для подводного плаванья, шкипер Куркулис медленно заби­рался по специальным поручням на борт «Буревестника».

—  Я уж думал, тебя катраны съели, — ворчливо поприветство­вал шкипера капитан Воха.

—  Я сам кого хочешь съем, — отмахнулся Куркулис, скидывая тяжелый баллон с дыхательной смесью. Разоблачившись, шки­пер достал из ножен на поясе узкий нож и перерезал путы на руках капитана. Вдвоем они быстро освободили остальных членов экипажа.

—  Так, Железняк и Бакула, пулей дуйте в трюм и включайте на­сос. Шкипер, ты зачем костюм снял?

—  Что значит «зачем»?

—  А кто пробоину снаружи латать будет? Натягивай костюм обратно и лезь в воду! Раз тебя катраны есть не хотят, твоя канди­датура лучше всего подходит на роль подводного ремонтника.

—  Вот так всегда, — заворчал в ответ Куркулис, — даже элемен­тарного «спасибо» от тебя не дождешься.

—  «Спасибо» я тебе выставлю в жидкой валюте по возвраще­нию в порт. А сейчас марш за работу, бездельники!

Матросы приступили к ремонту судна. Глядя на их слаженные действия, капитан испытал чувство гордости. Жаль, конечно, что пираты захватили в плен пассажира. Но судя по тому, что они зна­ли о чемоданчике с кодовым замком (о наличии которого даже Воха был не в курсе), действовали пираты по чьей-то наводке.

—  Мы ещё встретимся, Рыжехвост, — пробормотал капитан Воха, — обязательно встретимся.

Шоссе номер М-17, соединяющее Джанкой с Феодосией, знавало и лучшие времена — хотя, как говаривали знающие люди, идо Катастрофы не отличалось качеством асфальта. Сейчас же, много лет спустя после чудовищного катаклизма, от шоссе осталось толь­ко название да направление. По сути, это была разъезженная колея посреди степи, отличавшаяся от окружающей пустоши лишь чуть более серым цветом из-за рассыпавшегося в мелкую крошку древнего асфальта. На обочинах колеи росли дикие травы, желтые, зе­леные, даже красные — сухие и ломкие от жары. Само шоссе пересохло и растрескалось, местами зияли рытвины и выбоины.

Если бы листоноши ехали верхом, наверное, скорость была бы даже выше: кони-мутанты легко бы скакали что по степи, что по шоссе, срезая углы и перескакивая через препятствия. Но, увы, Один и его собратья остались в конюшне клана, а Пошта сидел за рулем «Мародера», рядом с Бандеролькой, на заднем сиденье дремал профессор Кайсанбек Аланович. Телеграфу и Штемпелю достался старый, но еще крепкий «Тигр» с переделанным под грузовик кузовом — туда сложили все наспех собранные припасы, в том числе бочки с солярой и мешки с углем.

Обе машины, теоретически, считались внедорожниками — но Пошта не хотел рисковать и гнать напрямую через степь. Влетишь в какой-нибудь овраг и русло пересохшего ручья, и дальше при­дется идти пешком. Поэтому ехали по дороге.

Вскоре на горизонте показался старый покосившийся знак «Азовское». За ним виднелись десятка полтора полуразрушенных строений из белого песчаника. Пошта притормозил на въезде в по­селок — хоть и заброшенный, тот мог служить прибежищем каким-нибудь мутантам или бандитам — и поехал очень медленно, погля­дывая по сторонам.

Со слов Филателиста Пошта знал, что здесь, в ближайшем на­селенном (поправка: некогда населенном) пункте, у листонош был тайный склад с горючим. Филателист, будучи трезвомыслящим человеком, не складывал все яйца в одну корзинку, и, обустраивая цитадель клана, предвидел возможную эвакуацию в случае масси­рованного нападения.

Поэтому на черный день в Азовском были зарыты в условлен­ном месте несколько цистерн с дизельным топливом — достаточ­но, чтобы дозаправить караван с эвакуированными листоношами. На черный день, так сказать.

«Вот он и настал, черный день», — подумал Пошта грустно. Ему было больно и горько покидать родную цитадель в таком состоя­нии — разбомбленную, обстрелянную, залитую кровью. Еще гор­ше было потрошить запасы клана, сделанные на всех.

Но ведь и миссия у Пошты — одна на всех. Важнее дела нет ни у кого в Крыму.

Условленным местом была, как ни парадоксально, бывшая за­правка. Ну логично — кто же станет искать запасы топлива там, где уже все давным-давно обыскали и выкачали до капельки.

Пошта остановил «Мародер» возле здания заправки — оно, как ни странно, практически уцелело, только окна разбили, и из рам торчали острые, как клыки, осколки стекла, и вылез из машины, с наслаждением размяв ноги.

Телеграф припарковал «Тигр» чуть сзади и сбоку, чтобы не перекрывать выезд, если придется удирать, и тоже вылез наружу. Следом выбрался Штемпель. Судя по настроению, они всю дорогу ругались из-за чего-то не слишком серьезного — то бишь не ругались по-настоящему, а так, переругивались для поддержания беседы.

—  Что, приехали? — осведомился Телеграф.

—  Почти, — сказал Пошта. — Пополняем запасы.

Телеграф скептически выгнул бровь:

—  Здесь? В этих руинах?

—  Угу, — кивнул Пошта. — Именно здесь. Под этим зданием Филателист и Контейнер спрятали цистерну с соляркой. На вся­кий случай. Здесь мы наполним бочки — мы же взяли пустые боч­ки, да, Бандеролька? — и поедем дальше, в Советский. А там уже будем думать, как нам одной задницей сесть на два стула и успеть и в Керчь, и в Феодосию...

—  Ай да Филателист, — восхитился Телеграф. — Старый лис, все предусмотрел. И главное — место какое выбрал, заправку! Ха!

Кайсанбек Аланович степенно выбрался из «Мародера» и ту­манно заявил:

—  Где умный человек прячет лист...

—  Чего? — не поняла Бандеролька.

—  А, — отмахнулся Кайсанбек Аланович. — Была такая фраза из старого рассказа. Где умный человек прячет лист? В лесу. Че­стертон.

Бандеролька ничего не поняла, но на всякий случай сказала:

—  Круто, — после чего принялась выкатывать пустые бочки из кузова «Тигра».

—  Что обидно, — продолжил рассуждать профессор, — что в тех злополучных бункерах, из-за которых заварилась вся эта кровавая каша, мы наверняка найдем массу оружия и технологий для смертоубийства — но вряд ли хоть одну художественную книгу. Так было заведено до Катастрофы (а впрочем, и после нее), что важ­нейшим из искусств считалось убийство себе подобных. Загото­вить бункер с боеприпасами, ну или там с соляркой — это правиль­но, это мудро. А вот заготовить библиотеку на случай ядерной вой­ны — об этом как-то не думали.

—  А толку с той библиотеки, — хмыкнул Штемпель, — если жрать нечего и все хотят тебя убить?

—  Ты не прав, — перебил его Телеграф. — Жрать нечего и все хотят убить — проблемы сиюминутные, легко решаемые при на­личии оружия. А вот отсутствие книжек — это очень хреново. От­сиживались мы как-то в бункере под Симферополем, пережидали набег муранчи.

—  Кого? — переспросила Бандеролька.

—  Муранча. Мутировавшая саранча. Страшная хрень в виде огромных насекомых. Слава богу, рой тогда прошел стороной и больше в Крыму не появлялся, — пояснил Телеграф, — так вот. Че­ловек семь нас было, и провианта достаточно, и воды, наружу не сунешься, сиди себе да в ус не дуй. Неделю сидели. На третий день скандалы начались, склоки. На пятый — драка. К концу недели чуть не поубивали друг друга. Страшное дело, когда сидишь вза­перти и почитать нечего. С ума сходишь.

—  Ну сейчас-то мы не взаперти! — хохотнул Штемпель. — Еще чего не хватало, книжки читать!

—  Еще как взаперти, — возразил Телеграф. — Только не в бунке­ре, а в Крыму. Он побольше будет, конечно, но все равно с него нам деваться некуда...

—  Ну ты еще скажи — взаперти на этой планете! — завелся Штемпель.

—  Я не про то, — перебил их Кайсанбек Аланович. — Я про воз­рождение цивилизации. Технологии и оружие — это, конечно, хо­рошо. Это важно. Без этого нельзя. Но цивилизация не сводится к оружию. Цивилизация — это еще и культура. Традиции. Музыка, литература, поэзия, живопись. Мы же все это потеряли. Безвоз­вратно.

Пошта не выдержал:

—  Ну вы даете, мужики! Пока вы тут о культуре-литературе рассуждаете, там маленькая щуплая девушка бочки разгружает. А ну-ка отставить дебаты, марш Бандерольке помогать!

—  Не такая уж она и щуплая, — прокомментировал Штемпель и тут раздался истошный женский вопль из кузова «Тигра».

Листоноши на миг оцепенели, потом сорвали с плеч автоматы и, взяв их наизготовку, начали обходить грузовик с двух сторон.

«Надеюсь, Бандеролька просто уронила пустую бочку себе на ногу», — подумал Пошта.

Визг оборвался так же внезапно, как начался, а потом сменился другим звуком, больше всего напоминающим хныканье. «Совсем не похоже на Бандерольку», — успел подумать Пошта, прежде чел кувырком выкатиться из-за машины и взять на прицел кузов.

В кузове происходило следующее. Валялась опрокинутая боч­ка. Стояла Бандеролька. Держала в руке — за ухо — хныкающего и вырывающегося пацаненка, чумазого, как черт, который дергался и причитал:

—  Пустите, тетенька, ухо больно!

—  Ухо вспухнет, — добавил Кайсанбек Аланович, со вздохом об­легчения убирая пистолет в кобуру.

Телеграф и Штемпель чуть ли не хором выматерились и опу­стили оружие.

—  Что тут у нас? — осведомился Пошта, тоже убирая автомат за спину.

—  Заяц! — доложила Бандеролька. — В пустой бочке прятался. Напугал меня до... э... дрожи в коленках, вот!

—  Я не заяц, я Костя! — возразил пацан, размазывая грязь по лицу. — Я же вам жизнь спас, Пошта, помните?

—  Костя? — Пошта прищурился. В чумазом, как негритенок, мальчишке с трудом узнавался племянник Контейнера. Впрочем,верный бумеранг торчал у парня за поясом. — Чего ж ты грязный-то такой, Костя?

—Так это все бочка, — пожаловался Костя. — Она ж оказалась из-под мазута!

—Ну да, ну да, — покивал Кайсанбек Аланович, — а должна была быть из-под яблок. Чтобы ты ехал, так сказать, с комфор­том и собственным продовольствием, подслушивая разговоры пиратов.

—Каких еще яблок? — не понял Костя ни черта. — Каких пира­тов? Тортуга? Они здесь? За нами следят?!

Профессор разочарованно махнул рукой.

—  Проехали. Долго объяснять.

Пошта скрежетнул зубами. Манера профессора давить интел­лектом временами раздражала. Вот так живешь себе спокойно, мир спасаешь, а потом перекинешься парой слов с Кайсанбеком Алановичем — и чувствуешь себя неграмотным идиотом. Ведь на­верняка профессор опять какую-нибудь книжку имел в виду.

—Что ж с тобой делать, Костя? — задумался Пошта. — Вроде и отъехали от Джанкоя недалеко, а возвращаться неохота — темп по­теряем, полдня впустую. Не с собой же тебя тащить. А может, бро­сить тебя здесь, а?

—Бросайте! — дерзко вскинул мальчонка, чье ухо наконец-то отпустила Бандеролька (и теперь брезгливо вытирала пальцы ветошью). — Все равно я вас догоню! За бампер уцеплюсь — и поеду!

—Дурак ты, Костя, — вздохнул Пошта. — Ну куда тебе в экспе­дицию? Тебе учиться надо, испытания проходить, нормативы сда­вать и ещё много чего другого сделать, прежде чем тебя одного за ворота цитадели выпускать можно будет. Нет, не проси. Не можем мы тебя с собой взять. Да меня Контейнер прибьет!

— А если вернете меня в Джанкой, — парировал хитрый па­цан, — дядя Контейнер прибьет меня. Неужели вам не жалко ре­бенка?

—Ни капельки! — сказал Телеграф. — Я сейчас сам тебя при­бью — и дело с концом. Нет мальчишки — нет проблемы.

—  Не прогоняйте меня, я вам пригожусь! — взмолился маль­чишка.

—  Пригодишься, — решил Пошта. — Вылезай из кузова, выка­тывай пустые бочки и ставь их возле во-он той колонки. Потом берись за насос и качай соляру. Как всю выкачаешь — подумаем, что с тобой делать дальше.

—  Понял, командир! — расцвел Костя и метнулся выполнять за­дание.

Листоноши с удовлетворением наблюдали, как вкалывает пар­нишка. Щуплый, он оказался на диво выносливым, качал насос так, что работа споро близилась к финалу.

—  И что, — негромко спросил у Пошты Телеграф. — Ты серьезно хочешь тащить пацана с нами?

—  Чего я, сдурел? — ответил Пошта. — Сейчас он докачает — и домой отправим, Штемпель на «Мародере» завезет, а потом нас нагонит.

—  А зачем тогда работать заставил?

—  А чтоб была мальцу наука...

Листоноши негромко захихикали.

—  Готово, — отрапортовал Костя, вытянувшись по стойке «смирно».

—  Молодец, — оценил его работу Пошта. — А теперь умойся, и дядя Штемпель отвезет тебя в Джанкой.

—  Сам ты «дядя», — ругнулся Штемпель и побрел прогревать «Мародера».

—  Так нечестно! — лицо у Кости было — как будто лимон съел.

—  Зато разумно, — парировал Пошта, понимая, что выглядит в глазах мальчишки последним гадом — но оно и к лучшему, меньше будет творить себе кумиров.

Костя вдруг прищурился, хищно пригнулся и схватился за бу­меранг. «С ума он спятил, что ли», — подумал Пошта, судорожно размышляя — педагогично или нет будет поймать сопляка и отхо­дить ремнем, если тот вдруг решит метнуть бумеранг в его, Пошты, голову?

Но Костя круто развернулся, отводя плечо для замаха, и запу­стил бумеранг по пологой дуге. Раздался тупой удар и почти не­слышный, зато пробирающий до костей ультразвуковой вопль.

Остроглазый мальчишка сбил на лету гигантского нетопыря — опаснейшего мутанта, оглушающего жертву ультразвуком, а потом выпивающего из него всю кровь.

Листоноши и профессор собрались возле бьющейся в конвуль­сиях твари и с отвращением смотрели на кожистые крылья с пере­понками (размах этих крыльев был — метра два, не меньше), про­тивной, похожей на свиную, мордой и трубчатыми ушами- локаторами. Клыки у твари были сантиметров по десять длиной.

—  Ого! — сказала Бандеролька. — Откуда он днем?

—  Ходили слухи, — сообщил Штемпель, — что в Советском этих тварей — целая колония. А нам туда ехать. Ох, чует мое сердце, добром это не кончится. Может, в объезд? Представляешь, сотни две таких гадов, пикирующих с неба?

—  Нет, — покачал головой Пошта. — В объезд — время потеря­ем. Попробуем пробраться через Советский по-тихому, не разбу­див нетопырей.

—  Это как? Машина — не конь, ей копыта тряпками не обмота­ешь. Перебудим мышек — и они нас сожрут.

—  А мы их всех убьем! — запальчиво выкрикнул Костя. — Вон как я этого!

—  Боюсь, что сделать это будет не так-то просто... — пробормо­тал Кайсанбек Аланович. — Если они будут драться за потомство и свою территорию, то драться будут до последнего. Законы приро­ды в этом смысле распространяются и на мутантов.

—Пацан-то молодец, — вполголоса сообщил Поште Телеграф. — Не растерялся, не промахнулся. Горяч, конечно, но это нормально в его годы. Может, с собой возьмем? Как талисман экспедиции.

Пошта вздохнул. К черту такие талисманы. Сначала выбраться в экспедицию впопыхах, даже толком не собравшись. Потом по­терять пару часов на возврат Кости в любящие руки дяди Контейнера.

Потом — вляпаться в колонию нетопырей в Советском либо потерять часов десять на объезд.

Да что ж это такое! Вот уж, ей-богу, экспедиция не задалась.

—  Поехали, — решил Пошта. — Поедем напрямик, через Советский. На малых оборотах, тихонько-тихонько. Костя с нами, но слушаться меня во всем: скажу прыгать, будешь прыгать, скажу падать — сразу падай, понял?

—  Понял! — расцвел Костя, подобрал бумеранг и воинственно заткнул его за пояс.

—  И не радуйся раньше времени, — сказал ему Пошта. — У нас просто нет времени возвращать тебя в Джанкой. Доберемся до Фе­одосии, найдем там листонош — и отправлю тебя домой заказным письмом. Или двумя, если будешь плохо себя вести, понял?

Костя кивнул.

—  Если разбудим нетопырей, — продолжал инструктаж По­шта, — в бой не вступать, профессор правильно сказал — им отсту­пать некуда, полный газ и идем на прорыв. Главное — не потерять друг друга. Но до заката еще далеко, а летучие мышки — твари ночные, пока крепко спят, есть шанс проскочить. Поэтому — по ма­шинам и в путь!

—  Не нравится мне это, — пробурчал Штемпель. — Нехорошее у меня предчувствие.

—  Ничего не могу с этим поделать, — пожал плечами Пошта. — Ехать-то надо!

Для есаула Николы Дорофеева это был уже сотый выезд на па­трулирование; для хорунжего Данилы Осадчего — первый. Разу­меется, Данила нервничал, но виду старался не подавать. Суетился перед выездом, все проверял и перепроверял по двадцать раз, при­крикивал на подчиненных, то и дело заставлял их прыгать, чтобы проверить, не звенит ли снаряга, переупаковывал свой рюкзак трижды, а то и четырежды — словом, вел себя точно так же, как До­рофеев перед своим первым выездом в Степь.

Сам есаул Дорофеев, глядя на всю это возню, только посмеи­вался в усы. «Чай, не пластуны, не в разведку идем», — ругались казаки, но приказания хорунжего выполняли. Наконец, Данила Осадчий остался удовлетворен итогами сборов и скомандовал.

—  По коням!

По коням сели только рядовые казаки — молодые, необстре­лянные еще бойцы оседлали полтора десятка понурых лошадок, навьюченных патронами и тюками с провизией, а есаул и хорунжий заняли места в «уазике», запряженном четверкой першеронов.

—  Ну, с богом! — сказал Данила и перекрестился.

—  С богом так с богом, — кивнул Никола.

И казачий разъезд тронулся в путь. Было их всего восемнад­цать человек, считая Кирилла по кличке Дебил — умственно от­сталого парнишку взяли с собой как амулет, этакий оберег, для везучести, а в обязанности вменили роль кучера в «уазике» и по­вара на привале. В последнем есаул сомневался: вряд ли умствен­ных способностей Дебила хватит даже на то, чтобы сварить кулеш; ну да ладно, зато посуду мыть будет!

Хорунжий Данила тоже, с точки зрения Дорофеева, особым умом не отличался — зато бредил оружием и рвался повоевать хоть бы с кем, и все мечтал, что гетман определит его в пластуны. Молод, рвется с поводка, надо приглядывать, как бы не натворил глупостей.

Пятнадцать же казаков, не нюхавший пороха, были отправлены в легкий степной разъезд именно с этой целью — понюхать выше­означенный порох и приобрести хоть какой-нибудь опыт настоя­щего патрулирования.

—  Ну и где эти бандиты? — спросил Данила Осадчий уже на третьем часу патрулирования.

Окружающий пейзаж не отличался разнообразием: ровная, как стол, степь тянулась от горизонта до горизонта, и лишь колыхание трав на ветру придавало жизни мертвой крымской равнине.

—  Гы-гы! — отозвался с водительского сиденья Кирилл-Дебил. Это был самый популярный звук в его лексиконе.

—  Потерпи, — сказал Дорофеев назидательно. — У нас выход — на две недели, а ты хочешь сразу бандитов найти. Сами нас найдут, не переживай.

—  Ну да, ну да, — заныл Данила. — Эх, поздно я родился, все самое интересное пропустил! Войну с мутантами — пропустил. Войну с татарами — пропустил. Катаклизм — тоже Даже налет на Летучий Поезд неделю назад — и то пропустил. Как скучно мы живем, хлопцы!

—  Ы? — не понял Кирилл.

Никола усмехнулся.

—  Ничего, и на наш век приключений хватит...

Начинало темнеть, небо наливалось багрянцем. Остановились на привал. Никола вытащил из багажника толстый моток джуто­вой веревки и протянул Даниле:

—  На, разложи по периметру лагеря.

—  Это зачем еще?

—  Чтобы змеи не заползли!

Осадчего передернуло. Змей он боялся. И не напрасно — в Сте­пи встречали твари до двенадцати метров длиной, способные за­глотить человека целиком; есаул видел однажды, как такая гади­на, похожая на пожарный шланг, лежала неподвижно, перевари­вая крупную добычу — одна половина змеи была раза в три толще другой...

—  Тогда тут не веревка, а канат нужен, или цепь якорная!

—  Где я тебе посреди Степи цепь найду? Используй что есть.

Наконец, разбили лагерь, вырыли яму под костер — огонь в

Степи виден издалека, а вот дым ночью почти незаметен, постави­ли Кирилла варить кашу. Потом выбросили горелое месиво, нада­вали Дебилу подзатыльников и заставили песком драить казан, сами же открыли консервные банки с тушенкой.

—  Тысяча девятьсот семьдесят девятый год, — прочитал Дани­ла на дне банки и облизал ложку. — Надо же. А вкусно, не испор­тилось.

—  Умели делать, — веско сказал Никола. — Не то что нынче. В дерьме живем, дерьмо жрем, дерьмом станем.

—  А отчего так, Никола Богданович?

—  А оттого, что после Катастрофы людей и так осталось мало, а с мозгами и того меньше. Повыбили их. До Катастрофы как оно было? Есть мозги — иди в ученые, нет — иди в солдаты. Вот тупые умных за жратву и поубивали. Правильно один умный человек говорил: ежели в государстве отделяют умственное воспитание от физического, то править этим государством будут трусы, а охранять его будут дураки. Ну вот, так и вышло.

—  Но ведь сколько лет уже прошло после Катастрофы! Неуже­ли новых умных не нарожали?

—  Может, и нарожали, да только смысл-то в их уме? Сколько всего утеряно, сколько забыто! Даже тушенку делать разучились, только и можем, что старые склады искать да потрошить. А как кон­чатся запасы? Закрома Родины, они знаешь ли, тоже не бездонные.

—  Эх, — мечтательно вздохнул Данила. — Вот бы найти такой склад, чтобы на всю жизнь хватило!

—  Я и говорю: только про свою жизнь и думаем. О будущем надо думать...

Из темноты донесся условный свист — часовые кого-то засек­ли. Есаул и хорунжий подскочили, схватились за автоматы. Но пришельцы, похоже, попались мирные и дружелюбные: не кра­лись, а шли в полный рост, и издалека приветствовали казаков кличем:

—  Э-ге-гей, служивые! Пустите к костру переночевать?

—  Кто такие будете? — строго осведомился есаул Осадчий.

—  Листоноши мы, — ответили из темноты. — Я — Марка, а это — Конверт. В Судак идем.

—  Не ближний свет... Ладно, проходите. Хоть новостями поде­литесь...

Листоноши оказались парнем и девушкой — коротко стрижен­ная, худенькая, она издалека казалась ребенком. Дорофеев сразу определил: любовь у них, зуб даю! — вон как друг на дружку зыр­кают, молодежь!

Присели к костру, разговорились. Особых новостей из мира ли­стоноши не знали, потому что уже почти месяц шли из Джанкоя. своей цитадели, в полуразрушенный Судак — заходя в каждый по­путный хутор и собирая корреспонденцию.

Никола Дорофеев листонош уважал. Смелые ребята, хоть и мутанты. Нужное дело делают.

—  Глядишь, так и связь наладится, потом газеты начнем выпу­скать, — посмеивался он.

—  Что газеты, — отвечал Конверт. — Журналы! Альманахи! Книги — почтой!

Кирилл издавал звуки «гы» и «ага».

Ближе к полуночи стали укладывать спать. Бедняга Данила, перепуганным россказнями про гигантских змей, решил ночевать в «уазике», для верности обложив веревкой и его. Никола про­верил, стреножены ли лошади, и расстелил спальник под откры­тым небом. Конверт и Марка споро поставили небольшую палатку-черепашку, забрались внутрь и начали возиться — тихо, но слышно.

Часовых сменили. Кириллу налили рюмку водки, чтобы креп­че спал — а то совсем разошелся Дебил на ночь глядя. Никола задремал.

Разбудило его бормотание Кирилла — традиционные «гы-гы» да «угу-угу». Чего Дебил разбушевался, оставалось непонятно, но спать под это было невозможно. Наверное, на водку так его де­бильный организм отреагировал... Никола, мысленно матерясь, вылез из спальника и пошел бить Дебилу морду — но тот вдруг за­тих, да как-то странно, очень резко затих. Словно стукнули его чем-то тяжелым по затылку. Наверное, кто-то из разбуженных ка­заков опередил есаула...

Ну, раз уж вылез — не грех и посты проверить. А то казаки-то совсем зеленые, такие любят и подрыхнуть на посту, дуралеи. Ни­кола тихо прошел через спящий лагерь, нашел веревку и прошел вдоль нее.

Первого часового он обнаружил почти сразу и, как и ожидалось, в горизонтальном положении. Спишь, собака, злорадно подумал Дорофеев. Ну, сейчас я тебе устрою. Он подошел к спящему казаку и со всей дури пнул того по ребрам. Казак не проснулся.

Он и не мог проснуться. Когда Дорофеев присел на корточки и перевернул тело, голова молодого казака запрокинулась под стран­ным, неестественным углом.

Горло часовому перерезали мастерски — повыше кадыка, чтобы не смог заорать, и глубоко — почти до позвоночника. Очень-очень острым клинком.

Дорофеев подобрал уже ненужный мертвому казаку АК-74, бесшумно сдвинул вниз флажок предохранителя, аккуратно оття­нул затвор на полдлины и пальцем проверил, есть ли патрон в па­троннике. Есть.

По уставу следовало дать очередь в небо, трассерами, заорать: «Тревога!», поднять лагерь на уши, найти проклятых бандитов и перебить, но Дорофеев — старый охотник — нутром чуял, что лазут­чики где-то поблизости. Зарезанный бедолага даже остыть не успел.

Начнешь шуметь — получишь пулю с вероятностью сто про­центов. Да и взыграло старое, тоже охотничье: загнать гадов и по­ложить наверняка, без шума и пыли, пока они не поняли, что обна­ружены.

Дорофеев поудобнее перехватил автомат и начал красться об­ратно в лагерь, высматривая врагов. В темноте лучше смотреть чуть вниз, так угол периферийного зрения больше — а именно оно и работает в полумраке, замечая резкие движения.

Вот оно! Слева, на десять часов. Что-то черное шелохнулось в траве. Дорофеев вложил приклад в плечо, позиция «патрульной готовности» и развернулся на движение. Предохранитель он опу­стил в крайнее нижнее положение, одиночные выстрелы — нечего палить очередями, только патроны переводить, все равно только первая пуля летит в цель, остальные куда придется...

И в этот момент кто-то набросился на него сзади. Грамотно, надо сказать, набросился — не стал сбивать с ног или пытаться перерезать горло, а схватил за ремень автомата и дернул. Автомат вырвался из рук и ударил есаула в горло. Тот захрипел и попытал­ся развернуться, но не тут-то было: нападающий уперся ему коле­ном в спину, аккурат в позвоночник.

«Доигрался, старый хрыч, довыпендривался, — в отчаянии по­думал Дорофеев. В глазах у него потемнело, ноги ослабли. — Сей­час додушит меня — и всех ребят вырежет, гад!».

Из последних сил Никола рванулся вперед, падая на одно коле­но и уходя в кувырок. Горло, придавленное ствольной коробкой автомата, едва не хрустнуло — но выдержало, такие мы, казаки, жестоковыйные, а невидимый лазутчик, не успев выпустить ремень, полетел кубарем над головой есаула.

Вот теперь мы повоюем, мрачно подумал Дорофеев, поднима­ясь с колен.

— Тревога! — попытался заорать он, но из полураздавленной гортани вырвался лишь неясный хрип.

Ладно, придется своими силами. Нагибаться за автоматом еса­ул не стал — в руках одетого во все черное бандита в маске свернул кинжал. Есаул прыгнул и вцепился в руку бандита, пока тот не успел подняться с земли. Держа запястье двумя руками, Никола начал колотить этим запястьем об землю, твердую, спекшуюся на солнце крымскую землю — и нож все-таки вылетел из ослабевшей ладони. Но бандит оказался тоже не промах — ловко извернулся, обхватил есаула ногами и так сдавил ребра, что те затрещали.

Есаул размахнулся и от души врезал по черной балаклаве. И тут же пожалел об этом — бандюга подставил под удар лоб, у Николы заныли разбитые костяшки кулака. Ведь знал же, старый дурак, что в драке лучше бить открытой ладонью. Ну ладно!

Локтями Никола ударил по бедрам бандита, тот расцепил ноги, и Дорофеев тут же вскочил. Черный сбил его подсечкой и уселся сверху, пытаясь задушить. Бедное горло саднило дико, сил терпеть не было.

Краем глаза Никола увидел, как из «уазика» выскочил Дани­ла — в одних трусах и с автоматом наперевес. С перепугу и недо­сыпу хорунжий лупанул длинной очередью — и, разумеется, про­мазал. За спиной у него нарисовался еще один черный — схватил Данилу пятерней за глаза, запрокинул голову и полоснул по горлу.

Данила упал и даже не захрипел.

Никола напрягся из последних сил, сопротивляясь удуше­нию — сейчас должен был проснуться весь лагерь, но никакого движения вокруг не наблюдалось.

«Оглохли они, что ли», — угасающим сознанием удивился Ни­кола — и тут до него дошла страшная правда: некому было просы­паться.

Загадочные люди в черном перерезали всех.

«Двое в черном, — пронеслось в голове у Дорофеева, — листонош тоже было двое! Неужели это...»

Лишенный кислорода мозг наконец-то отключился, и есаул ка­зачьего войска Никола Дорофеев умер. Поэтому он не узнал, что к нападавшим присоединился третий человек в черном, чье лицо скрывалось за искусно выкованной серебряной маской.

Остаток пути до Феодосии листоноши и примкнувший к ним профессор Кайсанбек Аланович проделали в гробовом молчании. Героическая гибель Штемпеля подействовала на всех удручающе, а на Бандерольку, которой прежде не доводилось терять друзей в бою — и вовсе гнетуще. Периодически девушка начинала беззвуч­но рыдать, и тогда профессор обнимал ее за плечи и нежно гладил по голове.

Радиатор «Тигра», единожды закипев, в себя так и не пришел; вдобавок полетели свечи зажигания и карбюратор. Старую колы­магу пришлось бросить прямо на дороге, перегрузив запасы в мно­гострадальный «Мародер». Ехали в тесноте, да не в обиде: Теле­граф за рулем, Пошта рядом, профессор с Бандеролькой и Костей на заднем сиденье. Все, разумеется, в багажник «Мародера» не влезло, поэтому взяли только самое необходимое — патроны, про­визию и бензин. Бензина оказалось до обидного мало — одну боч­ку Пошта пожертвовал в качестве зажигательной бомбы против нетопырей-мутантов, а в другую, видимо, прилетела шальная пуля во время схватки в Советском, и половина бензина вытекла.

Горючего оставалось впритык. Патронов, как выяснилось, тоже оказалось не так уж много (Пошта вспомнил, как любил говаривать Контейнер — патронов много не бывает, патронов бывает слишком мало или некуда класть). Стрельба длинными очередям из пулемета основательно проредила боезапас.

Больше всего места занимала еда — под грузом консервных банок даже могучий «Мародер» натужно ревел, взбираясь под горку.

На привал остановились на окраине Феодосии. Дырчатые ске­леты домов возвышались на холмах, просвеченные насквозь захо­дящим солнцем. Торчали башни Генуэзской крепости, где, по слу­хам обустроили логово местные мутанты. Сам же город более- менее плотно заселили местные — не сильно отличавшиеся от мутантов ни по характеру, ни по интеллекту. Соваться туда ночью не было ни малейшего желания.

—  Помянем Штемпеля, — предложил Телеграф, когда листоно­ши развели костер и откупорили банки с консервированными ово­щами. В руке у Телеграфа появилась фляжка с коньяком. — По пять капель, пусть земля ему будет пухом.

Налил всем, кроме Кости. Бандеролька, возившаяся с похлеб­кой, украдкой всхлипнула. Выпили. Кайсанбек Аланович крякнул и сказал:

—  Эх, разве это коньяк. Вот, помнится, пил я в Коктебеле...

—  Не надо, — попросил Пошта. — Не время для историй. Мож­но, я скажу?

Все промолчали, и Пошта расценил это как знак согласия.

—  Сегодня погиб наш друг и собрат Штемпель. Погиб героиче­ски. Спас всех нас. Спас экспедицию. Благодаря ему мы можем продолжать выполнять нашу миссию дальше. И поверьте мне — наша задача того стоит. Потому что если мы ее не выполним, если мы не доберемся до бункеров первыми, в Крыму начнется такая бойня, какой мир не видел со времен Катастрофы. Ради нашей миссии стоит погибнуть, уж простите за высокопарные слова. Спа­сибо тебе, Штемпель.

Телеграф доразлил коньяк из фляжки, все пригубили.

— И о делах наших насущных, — продолжил Пошта, когда Бан­деролька наконец-то сварганила ужин. — Я провел инвентариза­цию. Последняя схватка нам дорого обошлась. Мы потеряли одну машину, почти все горючее, много патронов. Завтра утром надо бу­дет заехать в Феодосию — знаю, что не хочется, но надо, и как сле­дует прибарахлиться. Поедем все вместе. Вопросы? Нет? Тогда всем спать. Сегодня был тяжелый день, а завтра, возможно, будет еще тяжелее.

Спал Пошта эту ночь глубоко и крепко, без сновидений. Будто провалившись в бездонную черноту.

Утром двинулись в Феодосию.

Руины города производили удручающее впечатление. Он, гово­рят, и до Катастрофы не отличался ровными улицами и красивы­ми домами. Некогда это была древняя греческая колония (как рас­сказал профессор Кайсанбек Аланович) совершенно немыслимого возраста — то ли две, то ли три тысячи лет, успела побывать и гену­эзским форпостом, и частью Османской империи, потом вошла в состав Империи Российской... Профессор все вещал и вещал, пока листоноши медленно ехали по кривым и захламленным до невоз­можности улочкам Феодосии, а Пошта слушал его вполуха.

Во-первых, ему ничего не говорили эти названия — Генуэзская, Османская, Российская... Да, когда-то это были Империи, могучие образования, диктовавшие свою волю остальному миру. И что? И где они все теперь? Додиктовались до Катастрофы, сволочи. Так и нынешние царьки — хан Арслан Гирей Второй, гетман Дорошен­ко, пират Рыжехвост — все они хотят править Крымом, повелевать, приказывать, а через пару веков от них не останется даже пыли...

А во-вторых, как-то трудновато было поверить в великое про­шлое Феодосии, глядя по сторонам. По грязным переулкам между покосившимися домами с выбитыми стеклами слонялись мест­ные — тоже грязные, покосившиеся, опустившиеся. Кое-кто толкал перед собой тележку с барахлом, кто-то прикладывался к бутылке, кто-то кололся. Аборигены стремительно вырождались, прозябая в окружающем убожестве и не делая никаких попыток из него вырваться.

—  Ф-фу, — сказала Бандеролька. — Ну и уроды. Мутанты и то лучше!

—  Чем это они лучше? — осведомился Костя.

—  Мутант не виноват, что он мутант. Он таким родился. Радиа­ция, гены, и все такое. А эти когда-то были людьми. Надо же так опуститься!

Наконец, выехали на привокзальную площадь, где раскинулся блошиный рынок. Костю и профессора листоноши оставили сто­рожить «Мародер», а сами двинулись за покупками.

Цены, мягко говоря, не радовали. Все тут было раза в два доро­же, чем в Севастополе или, скажем, в Симферополе. Бартер совер­шали неохотно, и вообще смотрели на листонош недобро, с подо­зрением, как на воришек.

—  Чего это они? — удивился Пошта. — Совсем тут озверели, своей Феодосии? С каких это пор к листоношам такое отношение? Придурки...

—  Давай-давай, — прикрикнул на них случайно услышавший разговор местный торгаш. — Иди отсюда, почтальон недоделан­ный. Вам тут не рады, понял? Козлы вы, листоноши!

—  Бред какой-то, — заявила Бандеролька. — Нет, я понимаю, конечно, что алкоголь в больших дозах приводит к необратимым изменениям в мозгу, но не до такой же степени! Идиоты! Почем патроны? Семь шестьдесят два на тридцать девять?

—  Один патрон — одна банка консервов, — расплылся в хитрой улыбке другой торгаш. — Берите, вам скоро много понадобится.

Бандеролька удивленно выпучила глаза, а Телеграф уточнил:

—  Это еще что значит?

—  Значит — кирдык вам, листоноши. Всех уже достали ваши выходки. Скоро вас резать будут, как баранов.

Пошта схватил Телеграфа за рукав (тот уже порывался бить мор­ду торгашам) и оттащил от прилавка. Ошарашенная Бандеролька догнала их несолоно хлебавши — то бишь без боеприпасов.

—  Что вообще в Крыму происходит? — спросил Телеграф. — Сначала этот дурацкий штурм Джанкоя. Теперь — такое вот отно­шение людей. С чего это вдруг?

—  Позже разберемся, — махнул рукой Пошта. — Сейчас глав­ное — боеприпасы, но с такими ценами много мы не купим. А без патронов нынче в Крыму придется туго. Похоже, наш клан резко перестали уважать.

—  Ничего, — мрачно насупился Телеграф. — Это мы поправим. Может, силой отнять? Нам же для хорошего дела, сам говорил — миссия, то да се...

—  Мы не бандиты, — отрезал Пошта. — Придется покупать.

—  Тс-с-с! — раздался звук из-за угла ближайшего дома. — Моло­дые люди! Уважаемые листоноши! Минуточку вашего внимания!

Листоноши переглянулись, на всякий случай привели оружие в боевую готовность и заглянули за угол.

Там их ожидал крайне колоритный субъект. Высокий, широко­плечий, одетый в невообразимой расцветки пиджак в горошек, узкие брюки и галстук на голое тело, в толстых очках и с гривой взъерошенных волос.

—  Уткин, — представился он. — Изобретатель. Готов решить вашу проблему с боеприпасами.

—  Это каким образом? — поинтересовался Пошта.

—  Тише, тише, умоляю! — зашептал изобретатель, судя по все­му — совершенно безумный. — Если конкуренты прослышат о моем ноу-хау, я не смогу защитить патент и пойду по миру! Надо быть осторожнее с коммерческой тайной!

«Точно псих», — решил Пошта.

—  Слушайте меня очень внимательно! — вещал Уткин. — Как известно, до сего дня инженерная мысль в области военного дела двигалась исключительно в сторону удорожания боеприпасов. Всякие хитрые пули с разной степенью экспансивности, самонаводящиеся бомбы, умные ракеты, термобарические боеприпасы и так далее... В результате процесс стрельбы становился все более и более накладным. Но! Я! Нашел решение!

—  Пойдем отсюда, — негромко сказала Бандеролька. — Он сумасшедший, сразу видно.

—  Я — сумасшедший? Я?! — возмутился Уткин. — Я изобрел оружие, которое может стрелять чем угодно, лишь бы из металла! Пуговицами, гвоздями, железным ломом! Мое изобретение может разогнать любой металлический предмет до такой скорости, что никакие бронебойные пули и рядом не валялись! Пробивающая способность чудовищная! Клянусь вам — пробивает даже керами­ческую плиту от бронежилета! Четвертый класс — вдребезги!

Пошта усомнился:

—  Четвертый? — Он знал, что этот класс бронезащиты держи даже утяжеленную пулю от СВД. — Верится с трудом!

—  Пари! — загорелся Уткин. — Готов держать пари! Если не ра­зобьет — с меня ящик патронов! Идет?

—  А если разобьет? — осторожно поинтересовался Телеграф.

—  Тогда вы купите мое изобретение! Вам, листоношам, оно ско­ро ох как понадобится!

«Что ж они все заладили одно и то же, как попугаи, — подумал Пошта раздраженно. — Понадобится, понадобится... Войну, что ли, против их клана кто затевает? Так она уже вроде началась. И ниче­го, справились».

—  Договорились, — сказал Пошта. — Показывайте свое ноу-хау!

Изобретатель Уткин жил в старом двухэтажном доме из серого песчаника в самом центре Феодосии. Дом напротив — панельная пятиэтажка, носил на себе следы многократных попаданий самых разных снарядов всевозможных калибров; проще говоря, фасад дома был рябым, как лицо переболевшего оспой человека. Стоит ли говорить, что пятиэтажка давно была необитаема? Даже аборигены Феодосии сохраняли те остатки инстинкта самосохранения, что не позволяли им лезть в зону испытания нового чудо-оружия.

—  Я сейчас! — заявил Уткин, на минуту забежал к себе домой и тут же вернулся со слегка изогнутой металлокерамической пла­стиной. — Секундочку!

Вприпрыжку он добежал до пятиэтажки и очень скоро появил­ся в окне второго этажа, закрепив там пластину с помощью пары кирпичей.

—  Мишенная обстановка готова! — доложил он. — Прошу на ог­невой рубеж!

Листоноши прошли в дом Уткина — запущенный и замусо­ренный, но вполне жилой. Под ногами валялись обломки ста­ринных микросхем и мотки проволоки, обрывки изоляции и горы батареек.

—  А псих-то, похоже, не шутит, — вполголоса прокомментиро­вал Телеграф. — Ты стену напротив видал? Чем это ее так разу­красил?

—  Скоро узнаем, — пожал плечами Пошта.

Бандеролька же, отвесив челюсть, ошеломленно смотрела по сторонам.

В комнате, носившей гордое название «Зал испытаний» (так, по крайней мере, гласила рукописная табличка на двери), стоял длин­ный верстак, накрытый черным полотном.

—  Прошу! — торжественно провозгласил Уткин и сдернул с верстака покрывало. — Гиперболоид инженера Уткина, хе-хе!

Шутку никто не понял. А вот под покрывалом обнаружилось странного вида труба, со всех сторон увешанная магнитами- соленоидами и белыми цилиндрами конденсаторов. От трубы тянулись толстые силовые кабели в соседнюю комнату.

—  Это же пушка Гаусса, — сказал Пошта удивленно. — Офигеть. Я такие только на кораблях видел, причем на НАТОвских, в Севастопольской бухте! Зенитки у них такие были, бесполезная в наше время вещь...

—  Я попрошу! — взвился обиженный Уткин. — Это не просто пушка Гаусса! Это пушка Гаусса-Уткина, в конструкцию которой я внес серьезные изменения!

Бандеролька пожала плечами:

—  Я думала, что пушка Гаусса — это типа лазера. Ну там пиу-пиу, все дела...

—  Глупости! — отрубил Уткин. — Пушка Гаусса — великий, кстати, был математик, кривая Гауссиана, слыхали? Тоже его изо­бретение! Так вот, пушка Гаусса — это последовательно соединен­ные электромагниты, которые, включаясь по очереди, могут разо­гнать любой металлический предмет до сверхзвуковой скорости, Пушка же Гаусса-Уткина отличается от классической тем, что ра­ботает на суперконденсаторах. Была такая старая, но основатель­но подзабытая технология, дающая возможность моментально вы­свобождать огромное количество энергии!

—  Короче, — перебил его Телеграф. — Мы стрелять будем или нет? Вроде поспорили...

Уткин чуть не подпрыгнул от восторга.

—  Конечно, будем! Еще как будем! Сейчас как жахнем!

Он склонился над своим изобретением, пощелкал тумблерами, что-то подкрутил, поправил, заглянул в перископический прицел и закричал:

—  Всем отойти! Стрельбище под огнем! — после чего нажал большую красную кнопку.

Пару секунд ничего не происходило. Потом пушка негромко за­гудела, на ней загорелась красная лампочка, потом желтая, и, на­конец, зеленая.

Выстрел был похож на хлопок в ладоши. Сразу после выстрела раздался еще один звук, больше смахивающий на щелчок кнута — снаряд преодолел сверхзвуковой барьер, или, образно говоря, обо­гнал свой собственный звук. А потом со стороны многострадальной пятиэтажки донесся звон бьющейся керамики.

—  В яблочко! — обрадовался Уткин.

Пошта посмотрел. От металлокерамической пластины не осталось буквально ничего. Только пыль.

«Крутая вещь», — подумал Пошта.

—  А чем стреляли? — поинтересовался он.

—  Вот! — Уткин протянул металлический шарик около санти­метра в диаметре. — Шарик от подшипника. Обыкновенный. Себе­стоимость — нулевая. Поражающее действие — ну, вы видели...

—  Впечатляет, — признал Пошта. — И сколько вы хотите за свою пушку?

Уткин задумался.

—  Ну, вообще-то это прототип, — сказал он чуточку стеснитель­но. — Коммерческое производство я еще не запустил... Знаете что? Я вам ее подарю. В обмен на маленькое одолжение.

—  Какое еще одолжение?

—  У нас в городе есть одно нехорошее место... Генуэзская кре­пость, слыхали? Ну видели так точно — этакая махина торчит пря­мо на побережье. Обитает там всякая дрянь — мутанты, выродки, пушистики всякие.

—  Кто-кто? — переспросила Бандеролька.

—  Пушистики, не сталкивались? Столкнетесь — поймете, — ту­манно объяснил Уткин. — В общем, по моим данным, в крепости есть схрон. Чуть ли не во время Катастрофы или сразу после нее умные люди спрятали там почти весь книжный фонд городской библиотеки. Если вы достанете мне некоторые из книг... Мне нуж­ны лекции Фейнмана по физике, таблицы Брадиса, и подшивка бюллетеня Академии наук СССР за тысяча девятьсот восемьдесят второй год...

Пошта вздохнул. Все они — от хана Арслана Гирея Второго до полубезумного изобретателя Уткина — хотят добраться до знаний, практически утраченных с Катастрофой. И добраться с одной це­лью — чтобы научиться лучше, больше, дешевле, эффективнее убивать.

А с другой стороны, пушка Гаусса-Уткина, заряди ее гвоздями и настрой на стрельбу очередями, могла бы спасти жизнь Штемпе­ля, скосив полчища мутантов-нетопырей одной очередью... Да, та­кая штука могла бы им пригодиться в экспедиции.

—  По рукам, — сказал Пошта. — Добудем мы вам библиотеку.

Бандеролька считала себя опытным листоношей. Операций и экспедиций — десятка два, везучесть повышенная, наглость про­качанная. Она умела стрелять, но предпочитала разруливать кон­фликты на словах, и уж точно не нуждалась в защите.

Однако разделение отряда далось Бандерольке тяжело.

Неспокойно было за Пошту. И за себя, что уж там говорить, тоже было неспокойно: отряд маленький, хотя Телеграф в бою десятерых стоит, а в экспедиции — и всей сотни; места незнакомые. Раньше Бандерольке не приходилось посещать Керчь. Говорят, город и до катастрофы был мелким и богом забытым, а теперь — и подавно.

Севастополец Стас весело насвистывал, пакуя вещи. И бросал на Бандерольку жадные взгляды.

Вообще она была бы не против — при других обстоятельствах. Мо­ряк — мужчина видный, а к врачам Бандеролька питала слабость.

Но речь шла о выживании не конкретных людей даже — всей Цивилизации, всего человечества. А значит, амуры и интрижки стоило отложить до мирного времени.

Развалины Феодосии, кажется, затаились в ожидании отъез­да листонош. Автомобиль, доставшийся в наследство от Пошты, уже фырчал, изрыгая облака дыма, а Бандеролька все медли­ла, не отдавала приказ выходить. Телеграф кашлянул в кулак, в очередной раз проверил, удобно ли приторочен груз, и про­изнес:

—  А не пора ли нам пора?

—  Вообще да, — откликнулась Бандеролька, — но что-то мне не нравится, а что — не пойму.

—  Мало нас, — кивнул Телеграф, — но ты не переживай, оно и хорошо. Большой отряд издалека видно. А парочку молодоженов пожилым дядюшкой, кочующих в Керчь, никто и не заметит. Толь­ко не забывайте в людных местах защиту надевать. Сами видели, как к листоношам относятся. Последние времена настали: мы бьемся, значит, чтобы цивилизацию защитить, а разное топливо для биореактора нам палки в колеса ставит.

—  Хорошо, не кидает палки, — хохотнул Стас. — А то топливо такое. Оно может.

—  Отставить пошлости, — покраснела Бандеролька. — Тихо оба два. Не чувствуете?

Что-то было не так.

Она не могла бы сформулировать, что именно «не так». Слиш­ком тихо? Но извилистая древняя улица с дворами столь старыми, что они казались продавленными (культурный слой нарастал, и местным приходилось откапываться, чтобы окна и двери под зем­лю не ушли), с раскидистыми абрикосами и шелковицей всегда, видимо, была тихой. Где-то заблеяла овца — лениво так, сонно. Было жарко. От близкого моря к городу поднималось томное ма­рево. Воздух над сопками чуть дрожал, небо светилось выгорев­шей синевой.

Жителей не видно?

Те, кто приспособился, мутировал, ясно, укрываются от взгля­дов листонош.

Остальные же сидят по убежищам, в противогазе и костюме за­щиты ходить по солнцепеку — мучение. А зверей здесь вообще

Пошта выдвинулся в сторону генуэзской крепости, Бандероль­ке же надо было идти в противоположном направлении.

Но она медлила.

Сонный покой города казался ненатуральным. Бандеролька планировала ехать вдоль железнодорожных путей, идущих по кромке моря, чтобы потом свернуть на шоссе и быстро добраться до Керчи. И вот сейчас ей активно не хотелось к железной дороге.

Она надеялась, что опытный Телеграф сформулирует неявное ощущение опасности, но листоноша молча крутил носом, будто принюхивался, и молчал. «Мародер» пыхтел, крякал и чихал, как животное — двигатель гениального, но сумасшедшего ученого Уткина переваривал дрова. Бандеролька принюхалась к выхлопу и поняла наконец: поблизости жгли костер.

Приморские города пахнут водорослями, йодом, выгоревшим на солнце разнотравьем. Жильем, костром они пахнуть не могут — мутанты огня не знают, а люди не живут на открытой местности, если не мутировали, как моряки из Севастополя.

Если бесшумных засад не бывает по определению, то не вонючих засад не бывает по правде.

Бандеролька не выдержала — обернулась в сторону крепости, куда отправился Пошта. Он близко, если выстрелить в воздух — прибежит. Только не дело это — начинать операцию, полагаясь на подмогу. Своими силами надо.

—  Засада, — тихо, едва шевеля губами, произнесла она.

Объяснять не понадобилось. Телеграф сунул руку в приторо­ченный к «Мародеру» куль и выдернул ее обратно уже с пистолетом. Стас никуда руку совать не стал — два «Блока» были у него в кобурах — поясной и набедренной. У Бандерольки винтовка висела на груди, и девушка лишь подняла ее, переведя рычажок с одиночных выстрелов на очереди по три.

—  Во дворах, — прошептал Телеграф.

А может, и не засада. Но проверить не мешало. Бандеролька внутренне собралась, готовясь взять на себя командование опера­цией. Командиру и идти первым. Она сделала шаг по направлению к ближайшему дому — дряхлой развалюхе, еще до Катастрофы пришедшей в нежилое состояние. Кажется, именно за ней и рас­положились неизвестные.

На огромном кряжистом абрикосе, усеянным зелеными ягода­ми, висела, неприятно поскрипывая, полустершаяся от дождей и зимней непогоды табличка.

—  Опять скрепит потертое седло... — довольно сносно пропел Стас и хохотнул.

Бандеролька шикнула на него. Стиль боя севастопольцев — на­падать нагло, весело и не думая о тактике и стратегии — ей не очень нравился. Листоноши действуют по-другому.

Она указала спутникам на дом, дав понять: обходим с двух сторон.

Идти первой совершенно не хотелось. Бандеролька сердито ду­нула вверх, убирая с глаз челку, и на полусогнутых как можно тише двинулась вперед. Телеграф сопел сзади.

За домом, в заросшем дворике, расположилась компания. Уви­деть всю сразу Бандерольке не удалось: она выглядывала, «вскры­вая» угол, и тут же пряталась под защиту стен, нарезая простран­ство секторами.

Горел костер, на нем булькал походный котелок, и рядом сиде­ли четверо: одна женщина и трое мужчин. Все одеты в черное. На шее у женщины, обритой наголо, болталась «балаклава». Рыжий, с небольшим хвостиком, бородатый мужик, узколицый, в очках, по­мешал в котелке длинной ложкой.

—  Не пора снимать, Иванович? — спросила женщина.

Бандеролька машинально отметила, что фырчанье «Мародера» сюда не доносится: это бывает в складках местности, звук будто блуждает и уходит в сторону. В саду было полутемно из-за переплетенных веток деревьев и увившего их винограда.

— Осмелюсь предположить, что не пора, — подчеркнуто вежливо ответил Иванович.

— Этот спор лишен смысла, проверить можно только эмпири­ческим путем.

— Однако, уважаемый Артем, ваш ответ, как обычно, лишен смысла.

Бандеролька спряталась за угол и оттуда прислушивалась к вежливому диалогу.

— Почему это лишен? Нет, Иванович, тут я с вами не согласен!

— Тихо вы, — лениво бросила барышня, — подумаешь, каша. Орете, как потерпевшие, а поблизости листоноши шастают.

У костра замолчали. Бандеролька обернулась и обменялась взглядами и жестами с Телеграфом. Бывалый листоноша давал по­нять: нападаем и берем тепленькими, желательно взять «языка». Бандеролька, в принципе, не возражала, хотя предпочла бы еще немного посидеть в засаде.

— А что мне листоноши?! — горячился Артем. — Подумаешь, листоноши! Богдан рассказывал, как их делал — ну чисто котят раскидать.

— Не накликай! — в унисон оборвали его спутники.

Все интереснее и интереснее.

Телеграф тронул Бандерольку за плечо: пора. Она прижалась к стене, пропуская Телеграфа вперед: конечно, командир в отряде — Бандеролька, но боевой опыт в данной ситуации важнее.

Листоноша скользнул за угол. У костра стало очень-очень тихо, а потом с другой стороны раздался вопль:

— Полундра! Всем лежать, руки за голову, и бояться! Ты, морду опустил! Кастрирую, разделаю, как папа Карло Буратино!

Это в бой вступил Стас. Стрельбы не последовало. Бандеролька осторожно выглянула: Телеграф и Стас нависали над людьми в черном, уложенными мордами в пол. Варево в котелке убежало, и, шипя и воняя подгоревшим жиром, проливалось на угли. Телеграф подошел к пленникам, пинками заставил их расставить ноги, вы­тащил из кармана пластиковые стяжки:

—  Руки за спины. Быстро! Кому говорю!

Черные не сопротивлялись. Женщина подняла голову и прон­зила Бандерольку ненавидящим взглядом.

—  Не смотреть! — заорал доктор. — Глазные яблоки удалю!

Женщина послушно уткнулась лицом вниз. Телеграф скрепил

руки пленных за спинами.

—  Теперь можно и поговорить, — сказал он. — Кто будет хорошо себя вести и отвечать на вопросы, останется жив. Начнем с про­стого: вы кто?

Молчание было ему ответом. Телеграф кивнул доктору, Стас подскочил к рыжему Ивановичу и дернул его за волосы вверх, приставив к горлу нож.

—  Отвечай. Быстро.

—  Проклятый листоноша, — пробормотал рыжий. — Все равно вам хана.

—  Это — второй вопрос! — обрадовался Телеграф. — Почему нам хана?

—  Вы не на своей территории, — ответила бритая женщина. — Вы здесь чужие. Шастаете, вынюхиваете по всему Крыму. Ваше время прошло.

Бандеролька напряглась. Ей почудилось движение в заброшен­ном доме. Заглянуть внутрь не было ни малейшей возможности: окна покрыты толстым слоем паутины, дверь покосилась и ее явно не открывали десятки лет. И все же за грязно-белыми стенами, под проваленной крышей кто-то перемещался. Подмога?

—  А чье время пришло? — поинтересовался Телеграф.

—  Людей. Не мутантов.

—  Ой, как интересно! — оживился Стас. — Люди у нас, значит, могут пикники устраивать на зараженной территории? Без средств защиты? И не мрут от лучевухи?

— Мы — люди, — продолжала женщина. Она снова подняла голову, и глаза ее зажглись фанатичным блеском. — А листоноши — погань, мутанты. Вам пора на свалку истории.

— Продолжай, дорогуша, — мурлыкнул доктор, — слушал бы и слушал. Какой у тебя диагноз? Не паранойка ли, случаем?

— Никто не подаст вам руки! Все люди Крыма будут вас нена­Вас уже ненавидят!

В доме кто-то был. Бандеролька даже утратила интерес к до­просу: расколются эти черные, никуда не денутся. Гораздо важ­нее — не оставить врага за спиной.

Она сместилась так, чтобы оказаться рядом с окном. Попыта­лась вглядеться в темноту помещения. Паутина. Но кажется, что там, за мутным стеклом, кто-то перемещается, кто-то ловкий и не­большой. Крысы? После Катастрофы крыс полно, была же теория, что эти грызуны придут на смену человеческой цивилизации.

— А я ничего больше не скажу! Убивайте — не скажу! Я буду молчать и наслаждаться!

— Ага, — согласился Телеграф. — Я тебе пятки из котелка по­ливать стану, а ты молчи, кто же мешает.

— Звери! Нелюди!

Спутники бритоголовой помалкивали. Только кареглазый пу­занчик Артем натужно сопел.

Нет, определенно, в доме кто-то был. Бандеролька не могла ото­рвать от окна взгляда. Комната кишела мелкими созданиями, стре­мительными настолько, что не удавалось рассмотреть подробно­сти. У Бандерольки волосы дыбом встали.

— Кто в доме? — спросила она у бритой.

—  А ты не знаешь? Вы, листоноши, делаете вид, что все знаете, а не в курсе даже элементарных вещей! — бритая рассмеялась.

«Скорее всего они давно с ума посходили», — печально констатировала Бандеролька.

—  Запущенный случай, — похоже, Стас пришел к аналогичным выводам. — Медицина бессильна. Оперативное вмешательство оправдано в единственном случае: если удалим пораженную часть тела, сирень голову.

Бандеролька снова отвлеклась на дом. Еле слышный звук: как будто кто-то карабкается по стенам. Кто-то некрупный, с кошку размером. Непроизвольно, она запрокинула голову: некогда в доме было печное отопление, и осталась труба. Не полезут же они, кто бы там ни скрывался, через трубу?

—  Убивай! Давай же, мутант!

—  Заткнись, Настасья, — приказал рыжий, Иванович. — Что ты с ними разговариваешь, с палачами? Разве не в курсе, что листоно­ши устроили в гареме хана? И про историю с казачьим разъездом не знаешь? Они же — больные. Они нас всех положат.

Бандеролька не знала, что случилось с гаремом хана и казака­ми, и открыла рот, чтобы спросить...

...они все-таки лезли по трубе. Звук ни с чем нельзя было пере­путать: когти скребли по кирпичу.

—  Там в доме, — начала было Бандеролька, но не успела дого­ворить.

Она все это время смотрела на крышу. И вот из трубы показа­лось первое существо.

Приплюснутая, как у летучей мыши, и почти лишенная шер­сти лишайная морда принадлежала дальнему родственнику кош­ки. Только вот морда была раза в два больше, чем у дворовой Мурки. Глаза, затянутые розоватыми бельмами, обломанные пеньки усов.

Тварь шевельнула рваными короткими ушами и Бандерольку мороз пробрал по коже.

После Катастрофы почти все домашние животные погибли, но некоторые мутировали, приспособились — вроде как листоноши или севастопольские моряки. На характере мутации у животных отражались по-разному. Так, кони казаков и листонош были прак­тически разумными и крайне полезными в хозяйстве. Многочисленные крымские козы — по-прежнему глупыми и вредным, страшнючими на вид, но безобидными. Молоко их, правда, пить не стоило, если с детства не привык к радиации.

А вот местные кошки желания погладить и потискать не вы­зывали.

Под взглядами обалдевшей команды мутант вылез из трубы, выгнул спину с перепончатым, как плавник, гребнем, ударил себя по бокам облезлым хвостом с игольчатой кисточкой, и спрыгнул на ветхую кровлю. Весу в твари на вид было килограммов десять- пятнадцать, но ступала она бесшумно, только шипела и плевалась, то ли отпугивая, то ли устрашая.

Бандеролька неуверенно подняла винтовку. Стрелять? Подо­ждать? Из пушки по воробьям...

Следом за первым мутантом появились другие, похожие на него, как две капли воды — лишь окрас различался — и такие же злобные. Второй, третий, пятый... Стрелять или не стрелять?

—  Чего вы ждете?! — крикнула бритая Настасья. — Стреляйте, они же нас сожрут сейчас.

В то, что кот, пусть и с половину рыси размером, может сожрать человека, не верилось. Бандеролька стояла, обмерев, под невидя­щими взглядами бельм. Ее будто приморозило к месту, руки на­лились сонной тяжестью, в ушах зашумело. Нельзя стрелять по котам, человек создан, чтобы пресмыкаться и служить, чтобы под­носить хвостатым божествам рыбу и свежее мясо, а за неимением оных — жертвовать собой.

В конце концов, двуногое недоразумение — лишь ошибка эво­люции, но Катастрофа все исправила, расставила по местам, явив миру истинных правителей — котов.

И вот людишки посмели вторгнуться на территорию настоя­щих хозяев города. Да еще и шумят. И вооружены.

Впрочем, не важно, вооружен корм или нет.

Бандеролька послушно отпустила оружие, винтовка повисла на ремне. Энтузиазма от встречи с повелителями она не ощущала, но ослушаться была не в состоянии. Выучка и опыт подсказывали: команда столкнулась с мутантами-телепатами. Освободиться очень сложно, неподготовленный человек сдастся моментально и пойдет кормить мутантов собой.

Ее все-таки готовили — в клане листонош особое внимание уделялось накоплению, преумножению и передаче знаний.

Она не могла даже оглянуться и понять, что с командой. Но На­стасья заткнулась и молчала, остальные не издавали ни звука, а значит, даже Телеграфа коты подмяли под себя. Телеграф — дядька опытный, авось, освободится.

Мысли начали путаться, и Бандеролька сосредоточилась на собственном дыхании. Вдох — на четыре счета, задержка на четыре и на четыре же — выдох. Простейшая дыхательная гимнастика. Концентрация адреналина в крови снижается, сердцебиение за­медляется, а главное, контроль и сосредоточенность позволяют избавиться от присутствия своих или чужих — на выбор — мыс­лей. Этакая элементарная медитация.

Хвостатый повелитель приказал отойти в сторону и сесть тени. Стая желала отобедать.

Бандеролька немного пришла в себя, но решила приказам пока не сопротивляться. Целых тридцать секунд, пересекая двор и уса­живаясь рядом с Телеграфом и Стасом, она думала, что хвостатые претендуют на варево из котелка.

Все оказалось куда проще и куда страшнее.

Второй приказ — отложить оружие в сторону — выполнять со­вершенно не хотелось. Бандеролька заметила, что Телеграф по­слушался с небольшой заминкой и обрадовалась: бывалый листоноша тоже оставался в относительно здравом уме. Перестрелять мутантов он пока не мог, но контроль над своим разумом сумел оставить.

Мутанты ссыпались с крыши во двор. Их было несколько де­сятков. Мельтешение гребнистых спин, облезлых боков, слепых морд. Шипение и хриплое мяуканье.

Вожак приказал всем заткнуться.

И медленно приблизился к пленникам. Людей в черном, види­мо, к общению с телепатами не подготовились — они валялись ли­цами вниз и беспокойства не проявляли.

Вожак заорал и, растопырив лапы, выставив когти, кинулся на Настасью. Женщина дернулась, из сонной артерии на листья брыз­нула кровь. Жертва умирала молча, а вожак, урча, трапезничал. Потом позволил остальным присоединиться. Бандеролька не вы­держала — отвернулась.

Мутантов стало гораздо больше, такое ощущение, что они сте­кались на пир из всех окрестных домов. Интересно, все коты об­ладают даром внушения или только вожак? Его интеллекта хвати­ло на то, чтобы сначала сожрать безоружных и обездвиженных, а остальных оставить на потом. Но понять, что Телеграф и Банде­ролька сопротивляются приказам, кот не сумел.

К счастью.

Бандеролька покосилась в сторону пленников — кажется, они все уже были мертвы. Тел не видно под сплошным ковром котов. Вот ведь мерзость какая! Листонош воспитывали в терпимости к внешнему облику. Самый уродливый, не похожий на человека, му­тант может оказаться разумным и гуманным существом.

Котов Бандеролька готова была поубивать.

Но как?

Шанса поделиться соображениями с Телеграфом и выслушать его план не было. Коты сейчас отобедают, но ближе к ночи снова проголодаются — и закусят листоношами. А значит, будут стеречь и внимание не ослабят.

Оставался мизерный шанс, что телепатией все-таки владел только вожак. По крайней мере, все приказы исходили только от него. Значит — убить вожака. А что потом? А потом — по обстоя­тельствам.

То ли Бандеролька заразилась телепатией от кота, то ли у гениев мысли сходятся, но додумать она не успела — Телеграф дернул из внутрипоясной кобуры пистолет и выстрелил прямо в вожака — его облезлая, белая, в розовых проплешинах, морда, заляпан­ная кровью, как раз показалась над мельтешением спин. Кот успел отреагировать, и пуля разорвала ему ухо. Бандеролька ощутила панический приказ: убей этого негодного человека. К счастью, она достаточно пришла в себя, чтобы вместо этого прыгнуть на полу­чившего аналогичное указание и не контролирующего ситуацию Стаса. Хук у Бандерольки был хороший, особенно с левой — по крайней мере, еще никто не жаловался. Стас тоже не стал жало­ваться — обмяк и упал на траву.

А Телеграф снова выстрелил. Бандеролька обернулась — стая кинулась врассыпную, коты карабкались по стенам, стремясь в убежище. Вожак издыхал на изувеченном трупе Настасьи. Никто из пленных не шевелился.

Телеграф, глубоко и часто дыша, поднялся и приблизился к му­танту. Бандеролька, оставив Стаса отдыхать, последовала за стар­шим товарищем.

Все-таки единственным телепатом на стаю был вожак — повез­ло. Сейчас он умирал, пуля разворотила грудную клетку. Мутант дышал часто, поверхностно, с хрипами, лапы его непроизвольно дергались, но в своем разуме Бандеролька все равно чувствовала присутствие кота.

Он был уже не вполне в этом мире. Кот оказался стар, нереаль­но стар для животного — он помнил времена до Катастрофы, когда был пушистым любимцем семьи, малышом по кличке Маркиз. Сейчас шерсть у него не белая, седая. Он помнил людей, прино­сивших еду по первому требованию, помнил ласковые руки, мяг­кую теплую постель. Помнил ужас первых дней Катастрофы, ког­да хозяева умерли, а другой пищи не было... Он выжил и осознал: двуногие предали, двуногие бросили. Теперь на них можно охо­титься.

Он собрал кошек себе в прайд, кошки принесли котят. Их разум так и не пробудился, подчинять коз, редких собак и людей по- прежнему мог только Маркиз.

Вожак умирал, как и жил, в одиночестве.

— Вот ведь тварь, — проронил Телеграф.

— А мне его даже жалко.

Бандеролька, не обращая внимания на то, что пачкает брюки человечьей и кошачьей кровью, опустилась рядом с вожаком на колени и положила руку ему на голову. Почесала за ухом. Кот по­пытался огрызнуться, но странно затих.

В умирающем сознании родилась сладкая греза: любимая хо­зяйка вернулась, любимая хозяйка рядом, и теперь все у Маркиза будет хорошо.

— Ты пойдешь в славное место, — то ли вслух сказала, то ли по­думала, Бандеролька. — Где вдосталь еды, где тебя любят, где люди всегда будут рядом. Спи, Маркиз. Спи, маленький.

Мутант дернулся и затих.

— Из-за этого «маленького Маркиза», между прочим, гибли люди, — пробурчал Телеграф. — В частности — полезные плен­ники.

— Мы его все равно убили. Почему бы не отдать ему долг? Люди ведь в ответе за тех, кого приручили.

— Кстати, — Телеграф покосился на дом. — О прирученных. Не можем же мы оставить в славной Феодосии гнездо кошек- каннибалов. Они теперь без руководства. Эта тварь дохлая хоть умная была. Он же тут засады устраивал, особо не светился. А без вожака стая пойдет в разнос.

— И что ты предлагаешь?

— Да сожжем их всех нафиг!

— Кого? — Стас подошел сзади. — И вообще, что тут про­изошло?

— А ты не помнишь? — удивилась Бандеролька.

Доктор внимательно посмотрел на обглоданные трупы.

— И не хочу знать, — твердо ответил он. — Такое чувство, что тут чайки порезвились. Чайки — редкостные твари. Зазеваешься — глаза выклюют или пальцы отхватят. Почему-то им пальцы нра­вятся...

— Это — кошки, — просветил Телеграф.

—  Никогда кошек не любил. И что, они в доме укрылись?

—  Ну да, — согласился Телеграф. — И я предлагаю устроить им групповой погребальный костер. Только трубу завалить, чтобы не выскочили.

Бандеролька все еще переживала смерть пленных и — гораздо больше — смерть вожака. Может быть, с ним удалось бы наладить контакт? Перевоспитать, объяснить, что люди — не корень всех бед? Одним разумом в мире, и так небогатом на интеллект, стало меньше. Печально. Поэтому она отмалчивалась и в обсуждении грядущего аутодафе участия не принимала.

—  Я на крышу не полезу, — сразу открестился доктор. — Во- первых, у меня сотрясение мозга. Голова болит. Спасибо нашей боевой подруге. А во-вторых, подо мной это сооружение просто развалится, — тут натура взяла свое и Стас заржал: — Конечно, ко­тов я при падении изрядно передавлю...

—  Не надо никуда лезть. Я выстрелю и трубу завалю. Давай-ка, доктор, обложим домишко хворостом. Строили явно из дерьма и палок, полыхать будет знатно. А Бандеролька, как натура тонкая, вернется к машине и останется ее сторожить.

Бандеролька хотела было напомнить, что она — глава отряда и начальник операции, но не стала. Жечь животных ей не хотелось, пусть и была эта мера не просто оправданной — необходимой. По­этому она обогнула дом, залезла в машину и приготовилась ждать. Выстрел, еще выстрел, небольшой обвал — это снесли трубу. Хруст — видимо, тащат хворост, сухую виноградную лозу, напри­мер, она прекрасно горит, жарко и ярко. А главное — быстро. Как бы на другие дома не перекинулось... Но ветра почти не было, и насчет этого можно было не беспокоиться.

Бандеролька вцепилась в руль, опустила лицо и закрыла глаза.

Чтобы отвлечься, стала думать о миссии, возложенной на нее.

Бункер, где укрыты секреты сгинувшей цивилизации. Путь предстоит неблизкий и опасный — одно путешествие в Керчь чего стоит, не говоря уж об остальном. От Феодосии — ехать и Потом нужно отыскать паром, договориться с капитаном, как-то уломать его пересечь пролив и попасть на материк.

Дохнуло жаром — дом занялся. К счастью, коты не орали. Слы­шались одиночные выстрелы — наверное, кто-то из мутантов по­пытался выбраться.

Будь с нею Пошта — Бандеролька бы не нервничала. Поште всегда везло, их отряд потерял только Штемпеля, а могли ведь все полечь в той переделке. Но с нею были Телеграф и Стас.

Ответственность давила на плечи. Не так-то легко это — когда на тебя возложена забота о судьбе целой цивилизации.

Бандеролька долго сидела так, уткнувшись в руль, а потом услышала, заскрипели под шагами камешки, и бодрый Телеграф окликнул:

—  Пусти-ка за руль, красавица. Дорога зовет.

Путешествие началось.

Осада Джанкоя началась стихийно и быстро превратилась в на­туральный бедлам. Это только так называется — объединенные силы, а на самом деле, на войне, как в большой цыганской семье: кто первый встал, тот лучше всех и оделся. Первыми к цитадели листонош подоспели казаки, точнее, передовой отряд разведчиков- пластунов. Первая вылазка их закончилась неудачно, все лазутчи­ки погибли, но казаки к таким вещам относились философски, на то она и война, чтобы на место каждого павшего в бою становилось два его товарища.

Третий эскадрон пластунов насчитывал почти шашек, и действуй казаки в одиночку, Джанкой бы долго не про­стоял. Да, стены, да, листоноши, да сторожевые башни и тяжелые пулеметы. Но диверсионная война — а на ней специализирова­лись пластуны — и рассчитана на то, чтобы подрывать обороноспособность противника изнутри. Поэтому пластуны готовы были изматывать оборону листонош постоянными, методичными вылазками. Там — снять часового, там — поставить растяжку, там — взорвать склад боеприпасов или заминировать гараж... В такой войне главное — не торопиться, изнурять, выводить про­тивника из равновесия и наносить следующий удар до того, как он это самое равновесие, в первую очередь — душевное, успеет восстановить.

Словом, у пластунов был подробный план неторопливой войны на измор — но им все карты спутали татары.

Эти любили махать саблей на скаку. Кавалерийский наскок, храбрость и пренебрежение долгосрочными стратегиями. Нам, та­тарам, все равно, что водка, что пулемет, лишь бы с ног валило! Массой задавим, шапками закидаем. Нас много, нас — орда!

На орду, конечно, силы хана Арслана Гирея Второго, крайне обиженного на листонош за гибель любимых жен Диляры и Таглимы, не тянули, но человек триста он в Джанкой послал. Чуть ли не половина полегли при первом же необдуманном штурме. Осталь­ные разбили лагерь и стали ждать подкрепления, когда осознали, что Джанкой так, с кондачка, не возьмешь.

Тут же вспыхнули первые распри между казаками и татарами. Вражда, берущая свое начало в незапамятные времена, не угасает со временем, а лишь тлеет, подобно горящему торфу — практиче­ски бесконечно, периодически взрываясь ненавистью и жаждой крови. Кто-то кого-то толкнул. Кто-то кого-то назвал чернозадым. Кому-то помешали завывания муэдзина с призывом к вечерней молитве. Кому-то — запах жареной свинины.

Начиналось все с банального мордобоя — пара синяков, пара сломанных ребер. Потом в ход пошли ножи. Пролилась кровь, ка­заки и татары схватили за огнестрельное оружие. Еще чуть-чуть, и листоношам оставалось бы только убрать трупы незадачливых осаждающих. Но казачий есаул встретился с минг-баши, то есть тысячником, татарского войска, выкурили трубку (в случае минг-баши — кальян) мира и порешили распри прекратить, самых рети­вых и неугомонных — примерно наказать и сосредоточиться на осаде Джанкоя. Извечным противникам удалось достичь хрупкого перемирия. Вражда стихла.

Осада вошла в будничное русло: татары обстреливали Джанкой из минометов, казаки засылали отряды диверсантов, листоноши по ночам минировали подступы к городу и укрепляли стены. Ар­тезианские скважины обеспечивали цитадель водой, запасы про­довольствия были солидными, и война в таком режиме могла длиться пару месяцев.

Такой расклад не устраивал инициаторов осады — Союз Воль­ных Городов Крыма, во главе которого стояли управители Симфе­рополя.

Вольные Города, копирующие по своей сути древние средневе­ковые независимые бюргерские поселения с Магдебургским пра­вом, регулярной армии не имели, но собрали ополчение — вчераш­них фермеров и ремесленников, относящихся к войне как к оче­редной работе — грязной, нудной, но необходимой.

Ополчение СВГК прибыло под стены Джанкоя на разномаст­ном транспорте — от автопоездов до караванов мулов, и тут же за­нялось строительством собственного лагеря. Транспорт поставили кольцом, вырыли колодцы и отхожие места, обустроили караулы и приступили к инженерной войне.

Каждый вечер после заката бригада копателей начинала рыть туннели под стены Джанкоя с целью их заминировать. Листоно­ши, быстро сообразив, что к чему, ответили симметрично. Тун­нельная война происходила невидимо и неслышно, лишь изредка над степью раздавались приглушенные хлопки подземных взры­вов, да порой ополченцы возвращались, притаскивая с собой тру­пы — когда два туннеля случайно соединялись, и в узкой норе завязывался ожесточенный бой между ополченцами и листоношами.

Ополченцы в лагере держались особняком, ни с татарами, ни с казаками не контактировали, ни о каком взаимодействии родов войск слышать не хотели — и в результате за заложенных ими ми­нах подорвался разъезд пластунов. Есаул и минг-баши позвали полковника ополчения на очередной совет. Постановили: хотя бы раз в день собираться и обмениваться планами — дабы татары не бомбили казаков, те не рубили ополченцев, которые, в свою оче­обещали не подрывать ни тех, ни других.

Война, казалось бы, вошла в нормальное русло, Джанкой атаковали и днем, и ночью, и грубой силой, и хитростью, и инженерной — и цитадель листонош неминуемо бы пала, если бы в ла­гере (точнее, во всех трех лагерях) объединенных сил не появи­лись бы странные личности в сером.

Это были сектанты Серого Света, у которых имелись свои ста­рые счеты с кланом листонош.

У них даже палаток с собой не было — сектанты, точно серая пыль, равномерным слоем оседали на чужой территории и начина­ли мутить воду. Сами они в атаку не ходили, предпочитая вести просветительскую работу по ночам, у костра, агитируя людей. Вскоре стали происходить странные вещи: десятка два татар не явились на намаз, променяв муллу на гуру Серого Света; трое ка­заков пошли в самоубийственную атаку на Джанкой, обвязавшись динамитными шашками; ополченцы-саперы начали строить храм Серого Света...

Прежде чем руководство объединенных сил успело решить про­блему сектантов, возникла еще одна трудность: к осаде Джанкоя примкнули пираты Рыжехвоста. Вместе с пиратами к стенам цита­дели стянулись бандиты чуть ли не со всего Крыма. За ними под­тянулись торговцы наркотой и, разумеется, маркитантки.

В лагере началось полное моральное разложение. Грабежи, дра­ки, азартные игры и глупые смерти по пьянке происходили чуть ли не ежедневно. Осада отошла на второй план после разборок «кто кого пырнул» и «кто что украл».

Есаул отреагировал решительно и молниеносно. Отряд пласту­нов за одну ночь вырезал большую часть сектантов (некоторым удалось сбежать), а татарская сотня вынесла самых безбашенных бандитов, едва не спровоцировав крупномасштабную бойню с пи­ратами.

Словом, осада Джанкоя при таком развитии событий имела не­много шансов на успех.

Поэтому, когда клан листонош предложил переговоры, весь руководящий состав осаждающих — есаул, минг-баши, полковник ополчения и капитан пиратской баржи — с радостью согласились.

Каково же было их удивление, когда парламентером оказался не кто иной, как сам Филателист!

Могучий старец в просторном белом балахоне (заменяющем белый флаг переговорщика) явился в штабной шатер один, без оружия, и абсолютно спокойным.

—  Приветствую, — сказал он. — Салам алейкум!

Первым отреагировал пират.

—  Давайте его скрутим! — взвился он. — Это же Филателист! Самый главный! Без него они не продержатся и дня!

—  Погоди, — сказал ополченец. — Не торопись. Не дурак же он являться сюда один и без козыря в рукаве.

Филателист улыбнулся в усы:

—  Верно мыслите, уважаемый.

Листоноша распахнул свой бурнус и продемонстрировал два десятка брикетов пластиковой взрывчатки, закрепленных на жилете.

—  Стоит мне отпустить эту кнопку, — сказал он, показал зажа­тый в руке детонатор, — и от вашего лагеря останется только боль­шая воронка. Я свое пожил, смерти не боюсь, а умереть во имя кла­на — большая честь.

—  Чего вы хотите? — спросил есаул.

—  Прекратить эту дурацкую войну.

—  Это не в наших полномочиях.

—  А в чьих же тогда?

—  Хана Арслана Гирея Второго, гетмана Дорошенко, адмирала Рыжехвоста и совета управителей Симферополя, возглавляющих Союз Вольных Городов Крыма, — прилежно перечислил полков­ник ополчения.

—  О-хо-хо! — вздохнул Филателист. — Правду говорят — у семи нянек дитя без глаза, а у четырнадцати — без двух. Ну и где я могу видеть всех этих уважаемых личностей?

— В Старом Крыму. Там ставка командования.

— Прекрасно. Тогда я прошу права беспрепятственного проезда по вашей территории — для меня и моей охраны. И прекращения огня на время ведения переговоров. Идет?

— Удрать хочешь? — ощерился пират.

— Дурак, — искренне сказал Филателист. — Это у вас, пиратов, удрать — нормально. А я листоноша. Таким родился, таким и умру. Без клана меня нет. Куда я удеру?

— Идет, — кивнул есаул, и вслед за ним выразили свое согласие минг-баши, полковник ополчения и, чуть погодя, пират. — Неделю перемирия мы вам дадим. Заодно порядок наведем. Бандитов к ногтю, сектантов на кол... Поэтому если у нас будут пострели­вать — не обращайте внимания, это не по Джанкою, это так, уборка территории. Но если кого из ваших поймаем, или из цитадели хоть один выстрел в нашу сторону раздастся — не обессудьте, ответим всем, чем сможем, невзирая не перемирие.

Степной ветер принес с собой не только прохладу, но и тучи красного песка. Песчинки оседали за ворот широкой рубахи Па­хома, смешивались с потом и моментально превращались в подо­бие наждачной бумаги, натирая плечи и спину погонщика. По­чесываясь и чертыхаясь на каждом шагу, Пахом побрел к своему рюкзаку, притороченному к раме самодельного велосипеда. Не­много покопавшись в рюкзаке, мужчина нашел то, что искал — видавшую виды арафатку. Платок этот достался ему от деда, а тот привез его из далекого Египта, ещё до катастрофы. Что это за место такое, Египет, Пахом не знал. И почему дед называл клет­чатый платок столь необычным словом, «арафатка», тоже не ве­дал. Однако он любил хвастаться последним подарком от деда во время очередного возвращения в Джанкой, пропуская стаканчик в одной из харчевен в компании таких же простых работяг, как и он сам.

Укрыв лицо и шею от надоевшего песка, Пахом поразмышлял несколько мгновений, и решил укомплектоваться по полной программе. Отцепил от одного из поясных карабинов обмотанные изолентой гогглы и нацепил их поверх арафатки.

Теперь порядок, можно и оглядеться в поисках напарника и браминов.

Пахом и Ярик уже третий год пасли многочисленное стадо бра­минов, двухголовых коров, принадлежавших джанкойской общи­не. Стадо было общим, на его содержание собирались средства не только с рядовых обитателей Джанкой, свою лепту вносил и клан листонош. Ведь только ученые мужи из клана умели обрабаты­вать мясо браминов так, чтобы не только удалить из него все ток­сины и радиацию, но и оставить его после обработки пригодным для употребления в пищу. Эта говядина высоко ценилось не толь­ко внутри стен цитадели или в Джанкое, но и далеко за их преде­лами.

А Пахом и его напарник вносили плату своим трудом. Они, как и ещё несколько погонщиков, посменно приглядывали за брами­нами, перегоняя стадо с одного пастбища на другое. Конечно, рас­тительность в окрестностях Джанкой сейчас небогатая, но для прокорма нескольких сотен хвостов её хватало. Почему хвостов? Да ведь хвост у брамина один, а головы — две.

Пахом оглядел раскинувшиеся перед его взглядом степные про­сторы. Судя по пылевым столбам и витающим в небе птицам (по­гонщик надеялся, что это просто птицы, а не степные попугаи), стадо отошло немного на юг. Конечно, это небольшое отклонение от традиционного маршрута, но иногда погонщики позволяли жи­вотным самим выбирать куда идти. Вдруг там травы больше? А если возникнет необходимость, то погонщики всегда могли пус­тить в дело свои длинные хлысты и направить стадо в нужную им сторону.

Где-то вдалеке громыхнуло, и Пахому показалось, что в небе он увидел отблеск молнии. Неужели гроза?

Понаблюдав ещё какое-то время за белесым небом и так и не заметив на нем ничего подозрительного, Пахом достал из рюкзака старенькую, но исправно работающую рацию. Вытянув антенну на максимум, он щелкнул тумблером и стал прослушивать частоты. Почти все каналы были забиты помехами и шумами, но иногда сквозь весь этот гул и скрежет прорывались обрывки фраз. В основном это были частицы так называемого «радио эхо» или «радиопризраки». Слова, произнесенные десятки лет назад, все еще блуждающие в эфирном потоке. Но если найти свободную частоту, то можно обмениваться сообщениями с напарником, используя азбуку Морзе.

Неожиданно «белый шум» в динамике рации сменился бара­банной дробью и хриплым хрипловатым мужским голосом.

—  Здорово, это диджей Алмаз! Сегодня я и мой коллега эмси Топоров поставим для вас самые забойные хиты семидесятых и восьмидесятых! И первой композицией в нашей вечерней про­грамме прозвучит «АС/DC»... и их «Highway to Hell»... шьию... трррр...

Эфир вновь заполнили помехи. Пахом ещё некоторое время провозился с рацией, после чего выругался и спрятал аппарат об­ратно в недра рюкзака.

Оседлав своего железного скакуна, погонщик направился своему стаду. Стоит отметить, что велосипед у него был не про­стой, а специально модернизированный для передвижения в сте­пи: небольшие, но широкие колеса, которых насчитывалось не две, а три штуки. Конечно, в отличие от детских трехколесных велоси­педов, байк погонщика был изрядно больше размеров. Рама из прочных, но легких металлов, хорошо смазанная цепь и специаль­ные защитные полусферы на педалях, способные уберечь ноги се­дока от укусов различных ползучих гадов.

Пахом заработал ногами, с трудом вращая педали на первых метрах своего пути. Это было нестрашно, так как стоило велосипе­ду разогнаться, на помощь погонщику приходила сила инерции. С каждым новым оборотом цепи скорость велосипеда увеличива­лась, и уже через минуту для её поддержания от Пахома только и требовалось, что совершить пару вращений педалями.

Через некоторое время погонщик даже поймал себя на мысли, что сегодняшний день больше напоминает ему прогулку, нежели рабочую смену. Но судьба не прощает подобные приступы безза­ботности.

Что-то пошло не так. Пахом понял это в тот момент, когда осо­знал, что стадо не приближается к нему, а отдаляется, все быстрее и быстрее двигаясь в южном направлении. А ещё через минуту Па­хом увидел первого мертвого брамина.

Кто-то буквально располовинил бедное животное. На острый запах крови уже слетелись тысячи насекомых и птицы-падальщики, чьи силуэты в небе Пахом приметил ещё издалека. Времени на осмотр туши брамина у погонщика не было, поэтому он просто объехал его по широкой дуге, намереваясь как можно скорее на­гнать стадо.

Бешено вращая педалями, Пахом молился степным богам, что­бы погибший брамин стал единственным. Возможно, это всего лишь какой-нибудь мутант выполз из-под земли и убил двухголо­вую скотину, напугав тем самым остальных браминов и вынудив сорваться с места в карьер. Такое редко, но случалось. Так почему Ярик не подал напарнику условный сигнал, выстрелив в небо из ракетницы? Решил, что справиться в одиночку? Это на него не по­хоже — Ярик опытный погонщик и никогда не стал бы рисковать понапрасну, особенно если дело касается общинного стада.

Вскоре Пахом понял, что все гораздо хуже, нежели он предпо­лагал. На его пути все чаще и чаще стали попадаться трупы живот­ных. Вот ещё один брамин, разделенный неведомой силой на две равные половины, только на этот раз не вдоль, а поперек. Следую­щему оторвали обе головы. А эту парочку словно накрыло испо­линского размера стальной сеткой, порубившей их тела на ровные аккуратные квадраты из мяса и костей.

Глядя на эти расчлененные трупы, Пахом почувствовал себя не­хорошо. В глазах у погонщика помутилось, а к горлу подкатил ком. Погонщику стоило невероятных усилий побороть рвотный позыв. В этом ему, как ни странно, помогла мысль о том, что если его вырвет, то прямо на арафатку деда. А совершить подобное неуважение к памяти предка любящий внук не мог себе позволить ни при каких обстоятельствах.

Оставляя за собой хвост ярко-оранжевого цвета, в небо устремилась сигнальная ракета. При взгляде на неё у Пахома немного отлегло от сердца — значит, Ярик ещё жив. Но почему он медлил и не подавал сигнал раньше?

Вслед за первой ракетой взвилась вторая, а затем и третья.

— Да ты что там, грибов объелся? — закричал Пахом, — Нахрена ты все ракеты разом запустил?

Быть может, он предупреждает меня об опасности?

Холодная неприятная мысль словно парализовала Пахома. За­думавшись над ней, он перестал вращать педали и дальше ехал лишь по инерции. Что если напавшие на стадо — это не монстры, а люди? Мало ли в степи бандитов и мародеров. Конечно, нужно быть последним идиотом, чтобы напасть на собственность клана листонош. Но в степи может случиться все что угодно.

Из ступора погонщика вывела грянувшая громкая музыка. Чей- то голос, под аккомпанемент ревущих гитар, запел на незнакомом погонщику языке.

От Феодосии до Керчи по трассе — чуть меньше ста киломе­тров. Для пешехода — огромное расстояние, на переделанном же безумным ученым Уткиным «Мародере», делающем по тридцатке в час, его можно преодолеть очень быстро. Точнее, можно было бы преодолеть, сохранись трасса и не встречайся по пути неприятных и неизбежных неожиданностей.

Первая часть пути шла вдоль моря — из Феодосии в сторону Берегового.

Город прощался с листоношами и примкнувшим к ним севасто­польцем, будто с дальними и нелюбимыми родственниками — с молчаливым облегчением. Никто не вышел из домов, никто не по­любопытствовал, кто же тут рассекает на громогласном джипе, еще и дымящем, как «буржуйка», даже ограбить не попытались. Шоссе шло вдоль моря. По левую руку тянулись невысокие сопки, покрытые выжженной жесткой травой.

Бандерольке нравились эти места.

На уроках истории, обязательных для каждого листоноши, она усвоила: Феодосия — один из древнейших городов Крыма, грецкая колония. Был такой народ — грецки, разводили орехи, жали из них масло и торговали по всей Европе. Кажется, гречку тоже они культивировали. Как бы то ни было, зажиточные купцы основали в Кры­му поселение — Феодосию. Кажется, ссылали туда собственных ха­нов, проигравших на Олий-Пильских играх. Про игры Бандеролька запомнила потому, как видела в них пример мудрости древних: вме­сто того, чтобы устраивать Катастрофу или идти рать на рать, грецки выставляли собственных ханов и просто влиятельных людей на соревнования. Метали пушечные ядра, кидались копьями и, кажет­ся, бегали на высоких, как табуретки, сандалиях. Проигравший от­правлялся в Феодосию, бывшую тогда городом северным — то ли относительно грецкой метрополии, то ли потому, что климат был не­ласков, только-только закончился ледниковый период.

В Феодосии ханы дичали и начинали промышлять морским разбоем. А еще писали стихи. Бандерольке запали в душу строки одного из ссыльных:

Скалы Кара-Дага возвышались на горизонте, словно огромный обеденный стол, выточенный из цельного куска камня. Извили­стая грунтовка, по которой пылил отряд Пошты — он сам, профессор Кайсанбек Аланович, Костя, матрос Воловик и мичман Зиняк, перед подножьем скалы круто забирала влево, в обход, и, судя по атласу, добытому в Генуэзской крепости, долго и нудно петляла в предгорьях, прежде чем выводила к поселку Старый Крым.

—  Умный в гору не пойдет, — изрек мичман Зиняк. — Умный гору обойдет.

Пошта повертел в руках атлас.

—  Да, дорогу прокладывали умные. А мы зато решительные. Нам нельзя терять еще два дня на брожение по ущельям. Надо идти прямо.

—  М-да? — переспросил Костя. — Прямо — это в гору, что ли,

—  Угу, — кивнул Пошта.

—  Не нравится мне эта идея, — сообщил профессор Кайсанбек Аланович.— Из меня и в лучшие годы скалолаз был так себе. крымские горы — не из простых, камень колючий, выветренный, у меня даже перчаток нет.

— А веревки у нас есть? — деловито осведомился матрос Воло­вик, которого, похоже, трудности не пугали, а наоборот — вдохнов­ляли.

— Есть у нас веревки, — успокоил его Пошта. — Есть и караби­ны, и беседки, и «восьмерки». Я бывалый, я знал, куда идем. Ла­зить умеешь? — спросил он матроса.

— А то! — обиделся Воловик.

―  Мичман?

— Научусь по ходу, — пообещал Зиняк.

— Тебя, Костя, не спрашиваю, в твоем возрасте любой пацан ла­зить умеет, хотя бы по деревьям.

— Так то по деревьям! — пацан, похоже, слегка струсил при виде сорокаметровой отвесной стены.

— А вас, профессор, мы поднимем в беседке, это не сложно, главное — не хвататься за веревку, а то останетесь без пальцев, — пообещал Пошта Кайсанбеку Алановичу. — Будете сидеть в бесед­ке, как в любимом кресле, с комфортом.

Распаковали рюкзаки, вытащили все необходимое. Веревки перемотали, сложили аккуратными бухтами, карабины проверили и перепроверили. Когда от снаряжения зависит твоя жизнь, поне­воле будешь проверять все по пять-шесть раз. Потом Пошта нау­чил Зиняка и Костю вязать пару простейших узлов, чтобы они могли перевязываться на высоте самостоятельно.

Раздали беседки, подцепили «восьмерки». Зиняк коротко по­молился, Костя пробормотал что-то матерное, для храбрости.

И начали подъем.

Скалолазание — тяжелая, изнуряющая работа, которую следует выполнять аккуратно и методично.

— Запомните, — сказал Пошта напоследок товарищам. — Есть три кита, на которых стоит скалолазание. Три главных правила. Первое: иди ногами. Если будете подтягиваться на руках — быстро устанете, руки нужны только для того, чтобы держаться за скалу. Второе правило: всегда надо иметь три точки опоры. Две руки и нога. Две ноги и рука. Не отрывайте руку и ногу от скалы одновре­менно, а если пришлось — то всегда разноименные, иначе вас ото­рвет от скалы вашим же весом. И третье: прижимайтесь к скате, обнимайте ее, любите. Не отодвигайтесь. Чем ближе центр тяже­сти к скале — тем меньше требуется усилий, тем легче лезть. Ясно? Ну, с богом!

Пошта шел первым, прокладывая страховочную веревку и за­бивая костыли, на которые цеплял карабины для веревки. Скала поначалу оказалась простой: Пошта всего пару раз застревал, не зная, за что зацепиться, но выручал совет одного из инструкто­ров — не знаешь, за что взяться рукой, посмотри вниз и подумай, куда можешь поставить ногу.

Где-то на высоте четырех метров поверхность скалы, выглажен­ная ветрами, стала скользкой. Называется такое место «зеркало» и проходить его крайне сложно — надо ставить ногу не на упор (по­тому что упоров там и нет), а на трение, и пока подошва медленно скользит вниз, забрасывать руку и искать, за что схватиться.

Зацепы на «зеркале» если и встречаются, то крошечные, с моне­ту размером. Тут на помощь пришел еще один трюк из арсенала скалолазов — если сгибать палец как обычно (как это делают все люди, когда, скажем, нажимают на спусковой крючок), руки бы­стро онемеют. Если же исхитриться и согнуть только сустав по­сле первой фаланги пальца, а второй сустав наоборот, постараться выгнуть наружу, жесткость конструкции намного выше.

Иногда приходилось просто засовывать кулак в расщелину и растопыривать пальцы, чтобы хоть как-то удержаться.

Добравшись до удобного места — уступа шириной сантиметров десять, этакой скамеечки на высоте метров пятнадцати, Пошта присел отдохнуть и посмотрел вниз.

Отряд полз по скале медленно, неумело, но упорно.

Следом за Поштой карабкался Зиняк, в его обязанности входи­ло перецеплять веревки из карабина в карабин. Потом — Костя, этот за счет малой массы тела даже не взопрел, лез себе, как муха по стеклу. Потом шел Воловик и тащил на себе беседку с профес­сором. Впрочем, Кайсанбек Аланович оказался не лыком шит, бы­стро понял все хитрости и помогал матросу, как мог, перебирая ногами и цепляясь руками.

«Вроде нормально, — оценил Пошта. — Полмаршрута уже прошли».

И тут, как назло, Костя сорвался.

Дело нормальное и обычное, без срывов не бывает скалолаза­ния, для того и вяжутся в звенья и цепочки, страхуют друг друга.

Но у Кости это был первый раз. Вместо того чтобы расслабить­ся и спокойно дать веревке остановить падение, мальчишка заво­пил, судорожно задергался и попытался вцепиться в проносящую­ся перед носом скалу.

Естественно, безрезультатно.

Костю закрутило в беседке, стукнуло пару раз об скалу, и вдо­бавок он вызвал небольшой обвал, ссыпав горсть мелких камней на голову Воловику, на что матрос отреагировал коротко и нецен­зурно.

— Ты как там, живой? — поинтересовался Пошта, глядя, как пацан болтается в метре от скалы. Костыль сидел прочно, верев­ка была в карабине, карабин замуфтован, причин для паники ни­каких.

Но Костя-то этого не знал. Он вытащил свой остро отточенный бумеранг и собрался пилить веревку.

— Ты что, идиот? — завопил Пошта.

— А ну прекратить! — присоединился мичман Зиняк.

— Вы меня не вытащите, — упрямо заявил Костя. — Я для вас — только обуза. Бросьте меня. Продолжайте экспедицию. Миссия важнее!

И вот тут матрос Воловик (вот уж от кого не ожидал Костя) продемонстрировал все богатства великого и могучего русского языка, конкретнее — матерной его составляющей, еще точнее — флотский вариант, известный как «большой шлюпочный загиб» состоящий минимум из двадцати предложений без повторения эпитетов и метафор.

Костя — да и не только Костя — аж заслушался и перестал пи­лить веревку, на которой висел. Воловик же, завершив тираду, снял свой флотский ремень, намотал один конец на кулак и, словно лас­со, захлестнул за веревку, подтягивая Костю обратно к скале.

—  Геройствовать он вздумал, сопляк, — приговаривал матрос, отвешивая тумаки мальчишке. — Работать надо, а не самопожерт­вованием заниматься! Ползи давай, жертва! А то ремня выпишу будешь знать, как без команды погибать!

Дальнейший путь до вершины проделали с трудом, но без при­ключений. Хуже всего пришлось на последних трех метрах — стена тут нависала над землей, так называемый отрицательный угол, когда гравитация тебе не помогает, а наоборот, отрывает от скалы. Даже Пошта едва не сорвался — но вылез, закрепился и вытащил остальных.

Минут десять все просто лежали на спине, скинув рюкзаки, и смотрели в белое крымское небо. Потом подал голос Кайсанбек Аланович, как наименее уставший.

—  Уважаемый Воловик... Простите, не знаю, как вас по имени...

—  Алексей, — представился матрос. — Можно просто Леша.

—  Алексей. Если вас не затруднит. Будьте любезны. Не могли бы потом — как-нибудь, в приватной обстановке — повторить то, что говорили этому дуралею, — профессор кивнул на Костю, маль­чишка густо покраснел, — на скале? Я хотел бы записать, негоже такому филологическому сокровищу пропадать.

—  Да ладно, — смутился Воловик. — Я что... Вот наш боцман — тот мог загнуть, за ним даже капитан ходил и записывал...

Посмеялись, попили воды, сложили снарягу обратно в рюкза­ки. Дальнейший путь — слава богу, прямой — пролегал через яйлу крымское плоскогорье, которое больше всего напоминало Степь, если забыть, что находишься на высоте сорока метров. Судя по атласу, плоскогорье обрывалось ущельем, носившим название Дубо­вое, а оттуда уже рукой подать было до дороги, ведущей к Старому Крыму.

— Вроде бы дальше все просто, — прикинул Пошта.

— Э, я бы не торопился с такими выводами, — заявил Зиняк. — Это горы, а я, морская душа, горам не доверяю. Мало ли какая не­чисть тут обитает...

И всю дорогу через плоскогорье Кара-Дага мичман Зиняк тра­вил байки — про Черного Спелеолога, Белого Альпиниста, Жука-Глазоеда и неведомую зверюгу Бабайку, которой боялись даже мутанты-отдыхайки. Словом, дорога прошла весело. Рассказчик из Зиняка был великолепный, пару раз пришлось сделать привал просто для того, чтобы нахохотаться вволю.

Ближе к сумеркам вышли к ущелью.

Хорошо, что Пошта шел первым — он успел заметить, как блес­нула в траве тонкая леска. Пошта замер, вскинул кулак — отряд дисциплинированно остановился. Пошта присел на корточки и проследил путь лески в ближайшие кусты.

Это была классическая растяжка — два колышка, вбитых в зем­лю, к одному привязана граната Ф-1, леска крепится к чеке, предо­хранительные усики заблаговременно отогнуты. Заденешь ногой леску, и через три секунды весь отряд посечет осколками, у кото­рых радиус разлета — метров двести, убежать не успеешь.

— Так, похоже нас тут ждали. Или не нас, без разницы. Здесь ходить опасно, под ноги смотреть внимательно, обращать внима­ние на все — поврежденный дерн, слишком желтая трава, стран­ные кусты и так далее.

В ущелье Пошта нашел и обезвредил еще четыре ловушки. Одна — тоже растяжка, но с самодельной миной-«лягушкой» (та же «лимонка», подпертая снизу пружиной от автомобильной рес­соры; перед взрывом гранату подкидывает в воздух метров на де­сять, и она убивает даже тех, кто сообразил залечь). Вторая — про­стейшая мина нажимного действия, алюминиевая трубка с патро­ном от «калаша» внутри, под капсюлем — самодельный боек. Наступаешь — и пуля отрывает полстопы. Третья — еще примитивнее, остро заточенный кусок бамбука, измазанный фекалиями. На­ступил, проколол ступню, получил заражение крови и гангрену.

Четвертая — сложная система веревок, валиков и шкивов, заце­пишь такую — и на голову обрушится обвал здоровенных камней.

—  Серьезно ребята относятся к собственной безопасности. — оценил матрос Воловик. — Дальше, подозреваю, будет хуже...

Поэтому на дорогу отряд выходить не стал, пошел по обочине, стараясь не шуметь и контролируя все на триста шестьдесят граду­сов. И не зря — за первым же поворотом их поджидал блокпост.

Блокпост представлял собой лишенный колес БТР, намертво врытый в землю и окруженный со всех сторон мешками с песком. На блокпосту курили четверо людей с оружием и в разномастном камуфляже, еще один отошел в кусты, видимо, отлить. Плевое дело для отряда, но Пошта решил блокпост обойти. Ну снимут они часовых по-тихому, не проблема, но все равно ведь смена караула обнаружит тела (или их отсутствие). Поднимут тревогу, начнут прочесывать окрестности. Оно нам надо? Нет. Поэтому стали до­жидаться темноты.

—  Будем надеяться, — прошептал Кайсанбек Аланович, когда Пошта объявил свое решение отряду, — что у них нет теплови­зоров.

—  У этих-то? — усмехнулся Воловик. — Да у них даже СИБЗов нет!

—  Чего-чего? — переспросил Костя.

—  Средств индивидуальной баллистической защиты, — пояс­нил Воловик.

—  Это он выпендривается, — вмешался мичман Зиняк. — Бро­нежилеты он имеет в виду.

—  Так, тихо! — шепотом скомандовал Пошта. — Сидеть тихо, ждать пока стемнеет.

—  А пожрать можно? — осведомился Воловик. — А то так в брю­хе урчит, что за километр слышно.

—  Можно, — разрешил Пошта.

Открыли консервы, перекусили всухомятку. Стали ждать тем­ноты. Пошта, измотанный длинным переходом по горам, умудрил­ся даже задремать. Разбудил его дружеский толчок под ребра от Воловика.

— Машина, — прошипел матрос.

Потрепанный жизнью «камаз», натужно взревывая движком, подъехал к блокпосту и затормозил, зашипев гидравлическими тормозами. Ополченцы нехотя оторвали задницы от земли и при­ступили к досмотру, который заключался в проверке документов у водителя и откидывании тента с кузова. Последнее водитель де­лать категорически не хотел, а когда его под дулом автомата все- таки убедили, стало ясно, почему он так сопротивлялся. В кузове ехали свиньи — пять здоровенных зверюг по тонне весом каждая, и аромат они источали соответствующий...

— Я придумал, — зашептал Костя с энтузиазмом. — Пока они будут пропускать машину, догоним сзади по-тихому, и спрячемся в кузове, или под днищем, и проедем спокойно.

— Не отмоемся потом, — ответил Пошта. — Нет уж, лучше нож­ками. И как раз сейчас — самое время, пока они пытаются отжать одну свинку себе на барбекю...

И действительно, спор с водителем по поводу дорожного сбора настолько поглотил бойцов на блокпосту, что мимо них мог про­скользнуть не то что отряд Пошты, а целая татарская тысяча, при­чем верхом.

Двинулись через кусты, цепочкой с интервалом в три метра, пригибаясь и глядя под ноги, чтобы не хрустнула сухая ветка и не вспорхнула случайно потревоженная птица.

Наконец, блокпост остался позади, а перед листоношами рас­кинулся поселок Старый Крым — крошечный даже в лучшие вре­мена, практически безлюдный после Катастрофы, поселок нынче переживал бурный ренессанс. Ничто так не сказывается на эконо­мике маленьких городов, как ввод войск на постой. Поселок, не­смотря на поздний час, бурлил жизнью. Где-то маршировали солдаты-ополченцы, фермеры спешно возводили палатки и казар­мы, казаки пьянствовали по кабакам и бегали за девками (те, разу­меется, визжали и старались бежать не слишком быстро), татары успели воздвигнуть походную мечеть с минаретом и внимали про­поведи муллы. Где-то далеко ревели моторы тяжелой техники, по улицам ездили БТРы и грузовики с длинными зелеными ящиками в кузове.

— Ого! — присвистнул Кайсанбек Аланович. — Давненько я та­кого не видал. Они же готовятся к полномасштабной войне! И кто? Казаки, татары, пираты и горожане! Лебедь, рак и щука! Или нет, скорее, волк, коза и капуста... Как же им удалось объеди­ниться?

Этот вопрос Пошту занимал в последнюю очередь. Он понимал, что вся эта силища — тысячи людей, сотни единиц бронетехники, миллионы пуль и снарядов — скоро будет обращена против его клана. Их следовало остановить. Любой ценой. Рассорить между собой, как вариант...

Он вытащил из рюкзака бинокль и внимательно оглядел Ста­рый Крым. Больше всего патрулей и охраны было возле помпезно­го здания с колоннами — наверное, бывшего дома культуры или чего-то в этом роде. Пошта предположил, что там располагается штаб объединенных сил. Не зря же там припарковано с полдюжи­ны бронированных «хаммеров».

Значит, нам туда и надо.

Вопрос: как? Просто тупо пойти по улицам, выдавая себя за до­бровольцев или наемников? Не проканает, патрулей до чертиков, на каждом углу проверяют документы, и если Воловик и Зиняк еще сойдут за беглых матросов-дезертиров, то Пошту вычислят сразу. А уж Кайсанбеку Алановичу и Косте вовсе туго придется, старик и ребенок — ну какие они наемники?

Значит, надо маскироваться. Под кого?

За татар мы никак не сойдем. Казаков попробуй возьми в плен, чтобы завладеть оружием и униформой. Фермеры и горожане дер­жатся всегда кучками, все друг друга знают, незнакомцев сразу за­подозрят. Пираты? Нет, у этих ребят татуировок на теле больше, чем извилин в голове.

Кого же выбрать?

Ответ пришел сам собой: среди бродящих по улицам пьяных казаков и деловитых фермеров Пошта различил до боли знакомый силуэт человека в капюшоне.

В сером капюшоне.

Сектанты Серого Света!

«Ну, голубчики, — злорадно подумал Пошта, — вот уж не думал, что буду так рад вас видеть. Очень уж у вас униформа славная».

Он через бинокль проследил, в какой дом нырнул сектант, вы­ждал пару минут и велел отряду двигаться в ту сторону, предвари­тельно рассредоточившись.

Костя пошел первым, вместе с Воловиком (после инцидента на скале мальчишка зауважал матроса как никогда прежде). Воловик изображал ополченца, Костя — назойливого нищего.

Потом Зиняк и профессор потащили на себе Пошту, который старательно строил из себя пьяного — заплетающиеся ноги, неяс­ная, преимущественно матерная речь, и все такое прочее.

Благодаря этому нехитрому камуфляжу отряд добрался до дома сектантов без приключений.

У входа отряд собрался вместе, и Пошта послал Костю, как са­мого проворного, заглянуть в окна. Окна оказались зашторены, но парнишка, вспомнив свежеприобретенные навыки скалолазания, забрался на крышу одноэтажного домика и заглянул в слуховое окошко.

—  Молятся, — доложил он, мягко, как кошка, спрыгнув обрат­но. — Собрались в круг, зажгли лампадку и бормочут. Одни капю­шоны видать.

—  Сколько их там? — спросил Пошта.

—  Пятеро.

—  Как раз. Надеюсь, ростом они вышли. Воловик и Зиняк — окна. Костя — через крышу. Мы с профессором ломимся через па­радный вход. Без стрельбы — услышат. И без поножовщины — пе­репачкаем балахоны кровью. Поэтому только рукопашка. И жела­тельно не убивать.

—  Чего это? — удивился Зиняк. — Тебе их жалко, что ли?

—  Нет, — сказал Пошта. — Мне их более чем не жалко. Но я при­вык не убивать людей просто так, без особых на то причин. Ясно?

—  Ясно.

—  Тогда за дело.

Пошта выждал две минуты, пока его бойцы занимали позиции, а потом нагло и требовательно постучал в дверь, сначала кулаком, а потом — ногой. Через какое-то время из-за двери робко спросили:

— Кто там?

— Открывайте, патруль! — рявкнул Пошта. — Проверка доку­ментов!

— Мы мирные люди, — залепетали из-за двери. — Религиозная община...

— Открывайте! — крикнул Пошта. — А то вышибу дверь к чер­тям собачим! Подхорунжий, неси взрывчатку!

―  Не надо взрывчатки! — испугался сектант. — Сейчас-сейчас, открываю, минуточку.

Загромыхали многочисленные засовы, и дверь со скрипом приоткрылась. Пошта тут же саданул по ней ногой, дверь распах­нулась и сбила сектанта с ног. Пошта ворвался в помещение, оставив профессора, как говорится, «на шухере». Тут же раздался звон разбитого стекла — Зиняк, Воловик и Костя приступили к штурму.

Скрутить и вырубить пятерых противников — не такая уж и легкая задача, даже если преимущество внезапности на стороне нападающих. Того незадачливого сектанта, что открывал дверь, Пошта схватил за капюшон и что было силы приложил головой об стенку, сведя таким образом число противников до четверых.

Потом он проскочил через короткий коридор и кувырком вка­тился в центральную комнату, исполнявшую роль места для богос­лужений (если этим словом можно назвать поклонение Серому Свету). Испытав короткий приступ дежа-вю — он уже бывал в свя­тилище сектантов в Бахче-Сарае — Пошта встряхнул головой и приступил к делу.

По большому счету, чтобы привести человека в бессознатель­ное состояние, нужно воздействовать на головной мозг, либо на­прямую, либо перекрыв к нему доступ кислорода. Проще говоря, надо либо бить по башке, либо душить, стараясь пережать обе сон­ные артерии, но не сломать дыхательное горло.

Ближайшего сектанта Пошта сбил с ног подсечкой, захватил в «гильотину», сам упал на спину, обхватил серую тушу ногами и прогнулся назад, запихивая свое предплечье под подбородок вра­га. Сектант задергался, захрипел и вырубился.

Зиняк отдал предпочтение ударной технике: ворвавшись в окно, он рубанул серого предплечьем по затылку, а потом для верности ударил туда же локтем. Серый балахон обмяк, сектант упал.

Воловик для начала врезал противнику под дых, в солнечное сплетение — серый сложился вдвое, хватая ртом воздух, как вы­брошенная на берег рыба, не в состоянии даже закричать — и Во­ловик отправил его в нокаут классическим апперкотом.

Костя же, спрыгнув на своего клиента сверху, повис у того на спине, обхватив руками за шею и ногами — за корпус, заплел руки в хитром захвате «мата леон» и сосредоточенно душил. Руки у мальчишки были тонкие, и работали не хуже удавки. Через пару секунд схватка была закончена.

Еще около двух минут ушло на то, чтобы раздеть сектантов и примерить их балахоны. Огромные капюшоны прекрасно скрыва­ли лица, просторный покрой одеяний позволял спрятать под ними любое оружие вплоть до гранатомета.

—  Что с ними делать? — поинтересовался Воловик, кивнув на белые дряблые тела раздетых сектантов. Воняло от них, как от коз­лов. — Добьем?

Пошта покачал головой. Причин любить сектантов Серого Све­та у него не было, но резать беспомощных людей, как баранов... Он все-таки был листоноша, а не отморозок какой-нибудь.

—  Связать. Упаковать. Кляпы в пасть и пусть валяются. Придут их собратья — развяжут.

Последний балахон Пошта вынес профессору. Кайсанбек Ала­нович нехотя его напялил и тут же стал неотличим от остальных членов отряда.

—  А сейчас медленно и осторожно идем к штабу, — скомандовал Пошта. — В режиме молчания, общаемся жестами. На вопросы по­сторонних не отвечаем.

Впрочем, последнее напутствие оказалось лишним. От серых в Старом Крыму сторонились даже пьяные казаки, поэтому до шта­ба отряд добрался без приключений.

Внутрь они тоже проникли без особых сложностей: у часовых на входе при виде серых балахонов вытянулись лица, они чуть ли не взяли под козырек и опасливо, суеверно скрестив пальцы, по­сторонились. Видимо, сектанты в Старом Крыму уже успели за­работать себе вполне определенную репутацию.

Отряд занял места в зале штаба (бывшем концертном зале про­винциального дома культуры) как раз посередине между входом и сценой, где стоял круглый стол и кресла для заседающих. Из окна было видно, как подъезжают кортежи самых могущественных лю­дей Крыма, объединившихся, чтобы уничтожить клан листонош.

Первым прибыл гетман Дорошенко. Причем прибыл с помпой, верхом на гнедом жеребце и в окружении отряда личной охраны — тоже на конях, причем исключительно вороной масти. Сам гетман был облачен в традиционные красные шаровары, вышиванку и бронежилет. На боку у него болталась кривая сабля, на поясе висе­ла деревянная кобура с древним «маузером», а на бронежилете, подцепленные прямо к стропам «моле», колыхались с полдюжины гранат.

Войдя в зал, гетман Дорошенко обнаружил, что он первый, и всем своим видом выразил недовольство. Тем не менее торже­ственно промаршировал к сцене, бренча шпорами, и занял самое большое и помпезное кресло, смахивающее на трон.

Хан Арслан Гирей Второй приехал на БРДМ, в который была запряжена шестерка коней-тяжеловесов, их еще называют перше­ронами. Из охраны при нем был лишь один янычар с М-4 на одно­точечном ремне, да рядом суетился жирный евнух в расшитом ха­лате. Впрочем, шитье халата блекло по сравнению с роскошью одеяний самого Арслана Гирея Второго: от золота на одежде боле­ли глаза, и даже тюбетейка сверкала алмазами и сапфирами не хуже мигалки.

Хан занял место напротив гетмана Дорошенко и принялся играть с ним в гляделки, играя желваками.

Потом прибыл Главный Управитель Вольного города Симфе­рополя, он же — глава Союза Вольных Городов Крыма, некто Волобуев — невзрачный, серенький человечек в сереньком же костю­ме и безвкусном кричащем галстуке. Этот был вообще без охраны, руководствуясь принципом «никому не нужен — никто и не убьет». Должность Главного Управителя была выборной, выборы прово­дились раз в месяц, и смысла убивать именно этого человечка не было никакого. Ну убьют, горожане следующего выберут...

Управитель Волобуев присел на самый дальний стул и поста­рался не отсвечивать.

Явление пиратского короля Рыжехвоста было достойно пера художника-баталиста. Сначала в зал вошел конвой — донельзя колоритные пираты в банданах, кожаных жилетах, кожаных шта­нах и драных тельняшках. Парочка пиратов были одноглазыми, и на кожаных нашлепках, закрывающих отсутствующий глаз, кра­совался «веселый роджер». Один был, согласно канону, одноно­гим, и ковылял на деревянном костыле. Следом явился сам Ры­жехвост. В ухе его сверкала серьга с бриллиантом, шею украшало ожерелье из засушенных человеческих ушей, эфес абордажной сабли бы инкрустирован изумрудами и рубинами, а мускулистые руки от запястий и до плеч покрывала замысловатая татуиров­ка — с русалками, драконами, якорями, голыми девками и играль­ными картами. Пресловутый же рыжий хвост, которому пират был обязан своим прозвищем, был заплетен в толстую косицу, к которой пират прикрепил хвост натуральный, тоже рыжий, но лисий.

Пират вальяжно развалился на первом попавшемся кресле громко спросил:

—  Ну что? Все собрались? Можем начинать!

—  Позвольте, — робко возразил Волобуев, — а кто назначил вас старшим на этом собрании?

—  Я и назначил, — хохотнул Рыжехвост. — Пока вы тут сидите, языки проглотив! Поехали, братья, пиво греется, девки томятся! Чего тянуть-то?

— Не возражаю, — сухо ответил гетман Дорошенко.

Хан Арслан Гирей Второй кивнул. Только тут Пошта заметил на рукаве роскошного ханского халата черную ленту. Хан носил траур, скорбел по любимым женам.

— Итак, — продолжал Рыжехвост. — В Джанкое объявлено пе­ремирие. Взять цитадель наскоком не удалось. Глава клана листонош предложил переговоры. Мы согласны на переговоры?

— Согласны, — по очереди кивнули Дорошенко, хан и Воло­буев.

— Прежде чем пригласить сюда этого... как бишь его, — сделал вид, что не помнит, Рыжехвост, — А, точно, Филателиста, хотел бы спросить у вас, коллеги. А не проще ли отрубить этому мутанту голову и отправить ее в Джанкой, дабы листоноши поняли, что с нами шутки шутить не следует?

— Не проще, — возразил гетман Дорошенко. — Во-первых, это нарушение условий перемирия. Убийство парламентера. А во- вторых, в голове Филателиста есть некая информация, которая, как я полагаю, и послужила причиной ныне происходящего кон­фликта.

— Не знаю, как там насчет информации, — скривился хан Арс­лан Гирей Второй, — а для меня причиной конфликта послужила смерть моих жен от рук вероломных убийц. И я бы с превеликим удовольствием отрезал бы Филателисту не голову, а другую часть тела, после чего взял бы его к себе на работу. В гарем. Евнухом.

— Ну, господа, — попытался вразумить всех Волобуев. — Это эмоции. А у нас, между прочим, война. А война — занятие не из де­шевых. Если не получается ее быстро выиграть, может быть, луч­ше ее прекратить?

— Торгаш, — сплюнул сквозь зубы гетман Дорошенко, и с ним согласились и хан, и король.

—  Но господа! — возмутился Волобуев. — Не вы ли просили Союз Вольных Городов Крыма профинансировать ваши военные кампании? Патроны, дизельное топливо, бронежилеты. Я пони­маю, дело нужное, нужное всему Крыму, хватит терпеть этих му­тантов, но мы же не можем платить вечно! Тем более что мы были вынуждены мобилизовать почти всех трудоспособных мужчин!

—  Тихо! — хлопнул рукой по столу Рыжехвост. — Отставить торг! Не на базаре! Будем говорить с Филателистом, или секир- башка ему сразу?

Главы объединенных сил задумались и по очереди заявили: мол, отчего бы не поговорить? Чувствовалось, что при всем своем военном энтузиазме, и татары, и казаки, и пираты, не говоря уже о горожанах и фермерах, листонош все-таки побаиваются. Вон, ци­тадель Джанкой уже сколько взять не могут, а что будет, если каз­нить главу клана? Вдруг листоноши решат отомстить?

—  Введите Филателиста, — распорядился Рыжехвост.

Может быть, конвоиры из оцепления парламентера и верили в

то, что Филателиста «ввели» именно они — но со стороны это вы­глядело совсем иначе. Филателист, пуще прежнего поседевший и изрядно похудевший — лицо стало острым, изможденным, и в то же время хищным, — шел первым, уверенно и размашисто, гордо подняв подбородок, а за ним семенили ополченцы, с трудом по­спевая за длинными шагами главы клана листонош.

—  Вечер добрый, — поздоровался Филателист, одним прыжком вскочив на сцену и оставив конвоиров позади. — Если он, конечно, добрый. Ну что, друзья мои, будем договариваться?

—  О чем с тобой, собака, договариваться?! — взвился татарский хан. — Ты моих жен убил!

—  Моих казаков убил!

—  Водопровод отравил!

—  Корабли потопил!

Следом за начальством загудела и толпа, собравшаяся в зале. Ненависти к листоношам тут накопилось столько, что хоть в бутылки собирай и продавай. Народ собрался хоть и разномастный, но галдел в унисон: бей мутантов, надоели, сволочи, наших бьют, месть, месть!

Пошта украдкой огляделся из-под капюшона (пока Филате­лист терпеливо пережидал всплеск ненависти) и обомлел. Среди толпы он увидел знакомое лицо.

Сургуч. Листоноша из числа приближенных Филателиста. Специалист по особым поручениям. Почему-то в пиратском при­киде и с пиратской же саблей.

Неужели это он и есть — тот самый предатель, о существовании которого Пошта начал догадываться еще во время первого штурма Джанкоя?

Да нет. Не может быть. Не мог старый лис Филателист пригреть такую змею у себя под носом. Скорее, Сургуч тут с тайной мисси­ей, шпионит или прикрывает главу клана.

Успокоив себя таким образом, Пошта перевел взгляд на своего командира.

Тот поднял руку и, дождавшись тишины, заявил:

— Нас оболгали. Нас подставили. Нас хотят уничтожить.

Очередной взрыв негодования был короче — всем хотелось узнать, что листоноша скажет дальше.

— Подумайте. Дайте себе труд хоть на секунду — задумайтесь. Зачем? — вещал Филателист со сцены. — Зачем нам делать все то, что нам приписывают? Убивать ханских жен. Топить пиратские корабли. Резать казацкие разъезды. Травить водопровод Симфе­рополя. Зачем?! Наш клан с момента своего возникновения тру­дился на благо Крыма. Восстанавливал связь. Налаживал контак­ты. Возрождал цивилизацию. И вдруг — волна бессмысленной жестокости.

— Потому что вы мутанты и ненавидите нормальных людей! — выкрикнул кто-то с места.

Филателист выкрик проигнорировал.

— Кому выгодно уничтожение клана листонош? — спросил он. — Кто выиграет, если остров Крым опять погрузится в пучину средневековья, лишится связи, лишится торговых путей и надежды на восстановление цивилизации?

Толпа притихла.

—  Что вы предлагаете? — робко спросил Волобуев, раздавленный авторитетом Филателиста.

—  Я предлагаю сделать перерыв. Дать людям подумать. В том числе и вам, господа главнокомандующие. Переспать с этой мыслью, как говорится. А потом – прекратить эту бессмысленную войну, пока она не переросла в ту фазу, когда месть за падших товарищей затмевает собой изначальные причины войны.

В зале повисла гнетущая тишина. Все-таки Филателист, как с удовольствием отметил Пошта, умеет завоевывать внимание аудитории. И ведь не побоялся, старый черт, сунуться в одиночку в самое логово врага. Ну, или почти в одиночку, если допустить, что Сургуч его страхует.

—  Кажется, — прошептал из-под капюшона Кайсанбек Аланович, — ему удалось. По крайней мере самые горячие головы подостыли. Конечно, глупо предполагать, что одной пламенной речью обойдется, но было бы крайне интересно, о чем Филателист и эта разношерстная компания будут общаться в кулуарах, без свидетелей.

—  Боюсь, туда нас не пустят, — пробормотал Пошта.

—  Значит, так! — Рыжехвост встал и рявкнул во вест голос: — Объявляется перерыв! Президиум удаляется для закрытого обсуждения!

«Надо перехватить Филателиста до того, как он уйдет в комнату для тайных переговоров», - сообразил Пошта. Другого шанса может и не быть.

Пошта встал и двинулся наперерез Филателисту. Того якобы конвоировали, а на самом деле — уважительно провожали в сторону дальней двери, ведущей, очевидно, в тот самый закрытый зал заседаний. Пошту в сером балахоне попытались остановить, но листоноша оттер ополченца плечом и осенил остальных сложным жестом, который только что сам и выдумал.

— Именем Серого Света, — пробормотал Пошта зловеще, — предлагаю вам, глава клана листонош, совершить таинство при­частия перед важной беседой.

Ополченцы-конвоиры все как один начали суеверно плеваться через плечо, а Филателист, несколько офигев от такой дерзости, приготовился раздавить жалкого сектанта всей мощью своего ав­торитета. Но Пошта приподнял капюшон, показал Филателисту свою физиономию и подмигнул. Лицо у главы клана вытянулось, и он проворчал что-то:

— Ладно, ладно, таинство так таинство... Где бы мы могли уеди­ниться, уважаемые?

Место для совершения таинства нашлось в крошечной комна­тушке, служившей кладовкой. Пошту и Филателиста оставили наедине. Пошта запер дверь, для верности подпер ее шваброй и на­чал было что-то говорить, когда Филателист сгреб его своими ру­чищами за грудки и оторвал от пола:

— Ты что здесь делаешь?! — прошипел рассвирепевший глава клана листонош. — Ты где должен быть?!

— Успокойтесь, — попытался вразумить взбесившегося старика Пошта. — И поставьте меня на землю. Я все объясню.

Филателист наконец-то отпустил листоношу, от поправил ба­лахон и начал сбивчиво говорить:

— У меня есть предположение... точнее, гипотеза... я еще в Джанкое заподозрил... — Перед тем, как сказать самое страшное, Пошта замялся. Такого обвинения еще никогда не звучало в клане листо­нош. — Среди нас есть предатель.

— Что-о?! — округлил глаза Филателист.

— Кто-то в клане работает против нас. Не знаю, на кого, в чьих интересах... Но уж очень много информации утекает наружу. Вра­ги знают каждый наш шаг, постоянно нас опережают. Мы попада­ем из ловушки в ловушку, да еще и эта череда дурацких подстав, после которых на нас ополчился весь Крым...

Филателист недоверчиво покачал головой.

—  Бред, — заявил он безаппеляционно. — Не может быть. Мы же — листоноши. Это у нас в крови, в ДНК, в наших генах и в на­ших способностях. Листоноша не может перестать быть листоношей, как волк не может перестать быть волком.

—  Но и волки превращаются в собак, — подметил Пошта. — И среди таких мутантов, как мы, могут случиться выродки.

—  Не может этого быть, — Филателист, мрачнее тучи, присел на какую-то коробку и огладил усы. — Не верю. Если такое случи­лось — тогда все зря. Весь наш клан, вся борьба за возрождение цивилизации.

«Ох, лукавишь, старый лис, — подумал Пошта. — Красивые слова говоришь, а сам шпиона Сургуча к ополченцам небось не вчера заслал, давно он тут под прикрытием тусит, слишком уве­ренно себя чувствует...».

—  Ты мне, Пошта, лучше скажи, какого хрена тебя в Старый Крым занесло? Тебя с какой миссией отправляли? И куда? В Керчь и на Карадагскую биостанцию, так? А ты, доброхот энергичный, на что время тратишь? А?

—  Я хотел очистить имя клана, — твердо ответил Пошта.

—  Балбес! — сплюнул в сердцах Филателист. — Да если мы не доберемся до бункеров первыми, не будет больше никакого клана! И никакого Крыма, вероятно, тоже не будет!

Пошта понурился.

—  Как далеко вы продвинулись в своей экспедиции, пока вас не потянуло на подвиги?

—  Не знаю.

—  Как это — не знаю? — изумился Филателист.

—  Я Бандерольку с Телеграфом и доктором Стасом отправил в Керчь, на связь они пока не выходили, поэтому о прогрессе не осведомлен, — доложил Пошта.

—  Та-ак, — зловеще протянул Филателист. — И кто такой этот доктор Стас?

—  Севастопольский военный врач. С атомного крейсера «Адмирал Лазарев». Хороший мужик, надежный.

—  А где Штемпель, профессор в конце концов?

—   Штемпель погиб. Еще в Советском. Прикрывая наш отход. Мутанты-нетопыри.

Филателист вздохнул. Еще одним листоношей стало меньше в Крыму... Слишком быстро они уходили — надежные друзья и това­рищи.

—  Слыхал, — сказал глава клана неформально, по-дружески, — у Контейнера племяша похитили. Помнишь пацаненка с бумеран­гом? Того самого. И кто похитил — неясно, выкупа не требуют, условий не ставят. Прямо из Джанкоя, как — ума не приложу.

Пошта замялся.

—  Ну, вообще-то он сам сбежал, Костя-то, — виновато сообщил Пошта. — С нами. В экспедицию.

—  Да ну? — хлопнул себя по коленям Филателист. — Ай да Ко­стя, ай да сукин сын! Весь в дядьку пошел! Ну, хоть одна хорошая новость за сегодня, жив, негодяй! А чего ж вы его обратно-то не вернули?

—   Времени было жалко, да и пацан толковый...

—  Ну да, ну да, — покивал Филателист. — Может, оно и к луч­шему. Всяко безопаснее, чем сидеть в Джанкое под бомбами и ис­пытывать на себе гнев Контейнера. Где он, пацан этот? Куда при­строили?

—  В актовом зале сидит, в сером балахоне...

—  Что-о?! — Филателист аж привстал. — Ты притащил ребенка в это змеиное логово?!

—  У меня не было выбора, — начал оправдываться Пошта.

Филателист горестно вздохнул.

—  Ох и времена настали! Уже и дети воюют... Ладно, Пошта. Слушай меня внимательно. Твоя миссия — важнее всего на свете. Важнее тебя, меня, Кости, всего клана листонош. Ты должен во что бы то ни стало добраться до бункеров. Ты и Бандеролька, раз уж вы разделились. Проникнуть в них, добыть содержимое и сделать все, чтобы оно не попало в руки таким, как эти придурки — Рыжех­вост, Дорошенко, Арслан Гирей и прочие Волобуевы.

Сделав паузу, Филателист опять погладил свои знаменитые усы.

—  Здесь я уж как-нибудь сам разберусь, — продолжил он. — То, что противников много, иногда играет на руку не только им. Слиш­ком глубоко гнездятся корни ненависти в их сердцах. Пираты не­навидят татар, татары — казаков, казаки презирают горожан, те, свою очередь, боятся, а значит — ненавидят пиратов. Ты замечал, что в основе ненависти всегда лежит страх? В первую очередь — страх непонятного, чужого. Молится не так — враг. Кожа другого цвета — враг. Говорит на другом языке — архивраг! Нет, эти ребят­ки каши вместе не сварят. Нервы они нам, конечно, под Джанкоем знатно потрепали, но цитадель взять не смогли. Я так думаю, что за пару деньков челночной дипломатии рассорю я всю эту гоп­компанию к чертовой матери.

Филателист самодовольно хмыкнул, а Пошта подумал: этот может.

—  Ты же, брат Пошта, отправляйся туда, куда шел — на Кара-Даг. Самый короткий путь лежит через Коктебель, но будь осторо­жен, по слухам, там активизировались морские гады, подводные мутанты выбрались на берег и бесчинствуют там. Когда дойдешь до Кара-Дага, найди батискаф, профессор Кайсабек Аланович должен разобраться, как им управлять. И спускайся в бункер, не медли...

—  Я все понял, — кивнул Пошта. — Я все знаю. Но у меня сердце кровью обливается при мысли, что я оставлю вас здесь одного, сре­ди врагов.

—  Иди-иди, брат, — усмехнулся Филателист. — Я ведь тоже листоноша, а значит, все будет хорошо.

Когда Пошта и Филателист выбрались из кладовки, в коридо­рах дома культуры (ныне — штаба ополчения) царила нездоровая суета. Конвоиров отчитывал немолодой казак — «как это потеря­ли? Какой еще к чертям сектант забрал?», публика, жаждущая продолжения спектакля, нервничала, личная охрана пиратского адмирала повздорила с казаками, которые, в свою очередь, задирали татар... Обстановочка была — как открытая бочка с бензином, только спичку кинь.

Вдобавок в зале прибавилось серых балахонов — наверное, адепты Серого Света, теперь уже настоящие, пошли искать про­павшие комплекты униформы.

—  Так, — оценил ситуацию Филателист. — Пойду я переговоры переговаривать. А ты давай-ка сматывайся отсюда, пока тебя не разоблачили, сектант липовый. И отряд уведи. А то устроите тут драку — и все переговоры коту под хвост.

—  Служу Серому Свету... — пробормотал Пошта и пошел про­бираться к своим.

На полпути его схватили сзади за рукав — неагрессивно, но тре­бовательно.

— Стоять, сволочь сектантская!

Пошта обернулся, не поднимая головы. Из-под низко опущен­ного капюшона видны были только ботинки обидчика.

—  Что вам было надо от Филателиста? — спросил назойливый незнакомец.

—  Именем Серого Света, — забормотал Пошта, готовясь ляг­нуть противника в пах.

Но тут с него сорвали капюшон, и Пошта осознал, что стоит нос к носу с братом листоношей по имени Сургуч.

—  Пошта? — изумился тот.

—  Тише, — прошипел Пошта, натягивая капюшон обратно. — Не шуми, Сургуч.

— Ты что тут делаешь?!

—  То же, что и ты, — ответил Пошта. — Выполняю тайную мис­сию. А ты мне мешаешь.

— Понял, — сказал Сургуч. — Расходимся.

Листоноши синхронно развернулись и пошли в разные сторо­ны: Пошта к своему отряду, а Сургуч (как предположил Пошта) — негласно охранять Филателиста.

—  Уходим, — сказал Пошта своим. — Быстро, но тихо.

—  А как же переговоры? — осведомился голосом профессора Кайсанбека Алановича один из серых балахонов.

—  Без нас разберутся, не маленькие. Нам надо двигаться в Кок­тебель, а оттуда — в Кара-Даг.

—  По морю пойдем? — с надеждой спросил самый маленький балахон, висящий складками на тощей фигуре Кости.

—  Нет. Поверху. Через горы.

—  Опять! — заныл Костя. — Не хочу в горы, хочу в море.

—  Молчать! — чуть повысил голос Пошта. — И идти за мной. Сейчас нам надо выбраться из толпы, никого не убить при этом не попасться настоящим сектантам на глаза. Поэтому — отряд, за мной тихим шагом марш!

Озеро Акташское, отмеченное на карте, не просто обмелело — оно перестало существовать. «Мародер» вскарабкался на очеред­ной холм, и взглядам команды предстало странное унылое зрели­ще. Вода ушла, оставив грязь. Серые наплывы местами бурлили — это на дне били грязевые фонтаны. Воняло сероводородом, ветер казался горячее, чем прежде. Густые испарения бывшего озера ту­манили воздух, и противоположный берег не просматривался.

—  Интересно, здесь есть лес? — пробормотала Бандеролька.

—  И мне интересно, — согласился Телеграф. — На нашем запасе мы не просто до Керчи не доедем — к Ленино не вернемся. Еще километр-другой — и все.

—  Значит, пойдем пешком. Невеликое расстояние — пятьдесят километров. Листоноша ты или как?! На нас такая миссия возло­жена, а ты готов остановиться в полушаге от цели, когда Пошта там рискует жизнью!

—  Успокойся, Бандеролька, не кипятись. Я разве сказал, что не дойдем? Я сказал, что не доедем. А сейчас мы попробуем в Щелкино добраться.

Вдоль грязевого озера — по левому его берегу, потому что правый был сильно заболочен — они двинулись к городу. Довольно густой вонючий туман по-прежнему заслонял обзор. Леса не было, даже намека на деревья. Даже вездесущая крымская трава, живу­чая и жесткая, здесь не росла — только серая растрескавшаяся по­чва под колесами и серая же булькающая грязь внизу.

Места унылее Бандеролька и представить себе не могла.

Внезапно с обеих сторон от «Мародера» показалось море. Бан­деролька ойкнула и потянулась за картой.

—  Перешеек, — объяснил Телеграф, — он всего-то полтора ки­лометра в ширину был до Катастрофы, а сейчас, может, и того меньше.

Они одолели невысокий перевал и оказались в долине, окру­женной холмами.

На дне этого естественного котла виднелись остатки сооруже­ний и, как ни странно, целое кладбище автомобилей всех эпох и мастей. Кузова и крыши проржавели — наверное, зимой здесь дули недобрые сильные ветра.

—  А деревьев по-прежнему нет, — заметил Телеграф, — ни одно­го бревнышка. Придется «Мародера» тут оставлять, а дальше — пешком.

—  Может быть, бензин найдется? — предположила Бандероль­ка. — В любом случае, давайте вниз.

Телеграф послушался, и джип, шурша по грунтовке, пополз вниз. Ветер стих, моря уже не было видно. Жара стояла липкая, душная, у Бандерольки даже голова закружилась. Воздух на дне долины дрожал, и откуда-то доносились странные ритмичные зву­ки, будто били молотком по листу железа. «Наверное, не­закрытая дверца, — успокоила себя Бандеролька, пристально вгля­дываясь в приближающееся кладбище автомобилей, — хотя... нет же ветра!».

Та же мысль посетила доктора Стаса.

—  Ну-ка стой, Телеграф, — попросил он, — не нравится мне это кипешение. И откуда здесь взялись автомобили?

—  Остались после Катастрофы, наверное, — предположил Теле­граф, но двигатель заглушил.

—  Да за столько лет и в здешнем климате они рассыпались бы к чертовой бабушке! Значит, кто-то их сюда свез. Не жалея на это времени и сил. А если кто-то этим занимается, значит, ему это за чем-то нужно.

—   Логично, — согласился Телеграф. — Но не обязательно нас подстерегает опасность. Хотя, конечно, лучше перебдеть. Я бы предложил оставить автомобиль и прогуляться, но не хочется цен­ные вещи без присмотра бросать. Поэтому просто подъедем по­ближе. Если кто-то стаскивает сюда автомобили, у него вполне может найтись топливо в обмен на тушенку.

Доверились опыту Телеграфа. Автомобиль подкатил к первым брошенным машинам — и замер.

Бандеролька аж привстала, чтобы лучше разглядеть.

Свалкой это место язык не повернулся бы назвать, скорее, прав­да, кладбищем автомобилей — машины не были брошены кое-как, а стояли упорядоченно, и между рядами оставалось достаточно места, чтобы проехать. Вблизи в расстановке прослеживалась определенная система: по цветам — от более темного к более свет­лому, по размерам — на окраине оказались крохотные машинки, Бандеролька раньше таких и не видела, на одного или двух пасса­жиров. На земле остались отпечатки шин.

—  Ничего себе, кто-то заморочился, — пробормотала она.

Неведомый коллекционер почему-то не казался опасным. Кто-то собирает крышечки от пивных бутылок, кто-то — книги, кто — приключения, ножи, пистолеты. А вот тут человек машины соби­рает. Похвальное и мирное занятие, если разобраться.

—  Поедем посмотрим? — спросил Стас.

—  Постоим подождем, — в тон ему откликнулся Телеграф. — Сейчас хозяин к нам сам пожалует, вот увидишь.

Он был прав: по прямой, между рядами машин, к ним спешил невысокий темноволосый бородач в рубахе с вышитым воротом.

—  Добро пожаловать в мой музей! — издалека крикнул он. — Прошу опустить оружие! На Казантипе царит мир, не будем его нарушать!

Только после этих слов Бандеролька заметила, что их неболь­шой отряд ощетинился стволами — совершенно автоматически — и устыдилась. Вот так и теряют последние капли человечности, превращаются в зверей, всегда готовых к убийству и только к убийству же и годных.

Она поспешно опустила винтовку и крикнула в ответ:

—  Извините! Мы — листоноши! Мы не причиним вам вреда.

Мужчина приблизился, и Бандеролька поняла, что это — не бо­рода, а противогаз, а вышитая рубаха надета поверх защитного ко­стюма.

—  Валентин Валентинович, — представился мужчина, — храни­тель музея и Республики Казантип. Вы привезли машину на об­мен? Это хорошо.

—  Н-нет, — Бандеролька в нерешительности оглянулась на спутников и поняла, что переговоры вести предстоит именно ей. — На самом деле мы искали топливо.

—  Бензин, дизель?

—  Дрова, — она почувствовала, что краснеет.

Хранитель наклонил голову к плечу, стекла противогаза на­смешливо блеснули.

—  Милая барышня, вы считаете, что автомобиль ездит на дровах?

—  Этот — да. Его переделал изобретатель в Феодосии.

—  Так вы из Феодосии? Это хорошо. Может быть, пройдем в помещение? Вам, я вижу, радиация не страшна, это хорошо. Но мне бы не хотелось умереть от лучевухи на старости лет.

—  Я вещи не оставлю, — пробурчал Телеграф, поудобнее устра­иваясь на водительском сидении. — Может, у вас и правда тут мир и хорошо, но сопрут запасы — и что мы делать будем? Нет уж.

—  Оставайся, — решила Бандеролька. — А мы со Стасом прогуляемся. Интересно же.

—  Жду вас до заката, потом всех перестреляю. Понятно, Валентин Валентинович?

—  Экий вы недоверчивый. Это хорошо. Но я верну вам моло­дых людей задолго до заката.

Бандеролька со Стасом выбрались из джипа. Доктор не стал разоружаться, только убрал пистолет в кобуру. Сама она честно оставила в автомобиле все, кроме ножа.

—  До заката, — напомнил в спину Телеграф.

Бандерольке показалось, что он перегибает палку: хранитель выглядит достаточно безобидным, а его поведение — логичным. Люди, если они не мутировали, не способны выдерживать воздей­ствие радиации. Валентин Валентинович сначала шел прямо, по­том свернул на перекрестке — за очередным рядом машин оказа­лась дощатая будка совершенно ненадежного вида. Стас указал на сооружение и покрутил пальцем у виска: этот ящик не мог защи­тить даже от жары или холода... Хранитель открыл дверь и сделал приглашающий жест. С облегчением Бандеролька увидела, что будка выстроена над люком, ведущим, видимо, в настоящее убе­жище.

Все подземные бункеры похожи друг на друга.

Валентин Валентинович повозился с запорным механизмом, люк открылся. По лестнице они спустились в небольшой тамбур, где пришлось раздеться и принять дезактивирующий душ, и толь­ко потом через низкую, но тяжелую дверцу, Бандеролька, Стас и хранитель попали в коридор собственно убежища.

Далеко гостей не повели, и представить, насколько велик бун­кер, Бандеролька не могла. Похоже было, что он совсем крошеч­ный, рассчитанный на небольшую команду или семью.

—  Прошу. — Валентин Валентинович включил свет.

Они стояли на пороге библиотеки. Меньше всего ожидаешь в бункере встретить библиотеку с настоящими бумажными книга­ми! Или их собрали еще до Катастрофы, или же кто-то долго воз­ился, дезактивируя их. Бандеролька сразу прониклась симпатией к Валентину Валентиновичу.

Без противогаза и защитного костюма хранитель оказался по­жилым мужчиной, сутулым, но не полным, с редкими темными во­лосами и небольшой бородкой-эспаньолкой. Глаза его светились умом и ехидством.

—  Вам нравится? Это хорошо.

Белую вышитую рубаху он сменил на черную.

—  Присаживайтесь.

Бандеролька с доктором устроились рядом на потертом кожа­ном диване. В библиотеке чудесно пахло старой бумагой и почему- то табачным дымом. Курить в бункере мог только крайне беспеч­ный человек, поэтому Бандеролька решила, что аромат ей почу­дился.

—  Вот, извольте видеть, мое скромное собрание. Если в мире и есть, ради чего жить, то это, конечно, книги и автомобили.

—  Можно я посмотрю? — Бандеролька нерешительно припод­нялась.

—  Конечно, милая барышня! Конечно!

Книги Бандерольку удивили. Они оказались похожими — яр­кие переплеты, картинки с воинственными, но обаятельными де­вушками в длинных платьях и с мечами. Некоторые девушки были полуобнаженными. Названия ничего Бандерольке не говорили: «Ведьма в законе», «Трудно быть ведьмой», «Ведьмак на обочи­не», «Ведьмам здесь жить» и прочее, и прочее.

—  А почему — ведьмы?

—  Люблю, — коротко ответил Валентин Валентинович. — Ведь­мы, драки — это хорошо!

Слегка разочарованная, Бандеролька вернулась на место.

—  А почему машины? Вы их тоже коллекционируете?

—  Именно так, милая барышня, именно так! Кстати, если не се­крет, как вас зовут?

Доктор и Бандеролька представились.

—  Бандеролька? — поразился Валентин Валентинович. — Весь­ма необычное имя!

—  У нас просто так принято: моего друга зовут Пошта, в маши­не остался Телеграф... Ну, так принято. Символ.

— Ясно-понятно, — неожиданно Валентин Валентинович про­изнес одну из любимых присказок Пошты. Бандеролька почувствовала в этот момент, как по коже пробежали мурашки. — Я особо не интересуюсь современными обычаями и традициями. Раз сейчас модны такие имена, то кто я такой, чтобы судить.

Он поднялся и начал прохаживаться по библиотеке.

—  Например, совсем недавно я узнал, что здесь неподалеку была заброшенная недостроенная атомная станция. Но что толку от этих знаний? Не буду же я жить в отсеке, предназначенном для реактора. Или вот, например, я прочитал про Республику Казантип. Мысль показалась не лишенной смысла, поэтому в силу своих возможностей я решил воспроизвести благое начинание. Респу­блика — это хорошо. Это свобода, это — мир. Лето и счастье. Сюда приезжали на автомобилях — и я начал собирать автомобили. Од­нако это тоже было практически лишено смысла.

—  А как вы их собираете? — очнулся заскучавший было Стас. — У вас есть топливо?

—  У меня есть упряжка выносливых мулов. Топлива у меня, увы, нет.

Бандеролька с доктором переглянулись, даже не пытаясь скрыть разочарование. Выносливые мулы им бы ничем не помогли.

—  Нам нужно в Керчь, — вздохнула Бандеролька, — и кончи­лось топливо. Отсюда можно как-то добраться?

—  Пешком или на дрезине по рельсам. Завтра утром как раз поедут на дрезине, думаю, вас возьмут.

—  Кто поедет? — поразился Стас.

—  Как — кто? Молодежь. Молодежь — это хорошо. Без молоде­жи Республики бы не было. Оставайтесь сегодня на дискотеку, — посоветовал Валентин Валентинович. — Все равно засветло до Керчи не доберетесь, а ночевать в чистом поле — плохая идея. Зав­тра с ребятами поедете, по времени только выиграете.

—  Ладно, — неохотно согласилась Бандеролька. — Доверимся вашим советам.

—  И это хорошо! — воскликнул Валентин Валентинович, достал из кармана брюк мятую сигаретную пачку и с удовольствием закурил.

Уговорить Телеграфа остаться оказалось делом непростым: листоноша ото всюду ждал подвоха. К тому же, он категорически не хотел оставлять «Мародер» на хранение Валентину Валенти­новичу. Бандеролька подозревала, что Телеграф просто был не готов превратиться из автомобилиста в пешехода, вот и приве­редничал.

—  Вы поймите, — убеждал его Валентин Валентинович, сверкая стеклами противогаза, — на обратном пути топливо завезете — и заберете. Я же не вор, я даже не коллекционер, я — хранитель. У меня ничего не пропадает и ничего не портится.

—  Допустим, у вас — нет. А если налет?

—  Да какой налет! Это у вас на большой земле, — видимо, так на Керченском полуострове называли Крым, — войны, налеты. У нас же все мирно, все друг друга знают. Вот сами посмотрите, какие люди замечательные. У нас хорошо. Исторически так сложи­лось, — тут Валентин Валентинович запнулся, и глаза его забега­ли, даже под противогазом было видно.

Телеграф шумно вздохнул.

И вдруг откуда-то повеяло шашлыком. Бандеролька носу свое­му не поверила. Ее спутники принялись принюхиваться, недовер­чиво раздувая ноздри. Солнце было еще высоко, но тени от окру­жающих долину холмов стали длинными и густыми. Ветер сюда не задувал, дневная жара придавливала сковородкой. «А который, собственно, час, — подумала Бандеролька. — Наверняка уже около семи. А значит, до Керчи все равно не добраться до наступления темноты, и стоит переночевать в предположительно безопасном месте, где к тому же пахнет шашлыком».

—  Ну, если мирно, — внезапно сдался Телеграф.

—  Хотите долговую расписку? Что беру «Мародер» в полной комплектации и обязуюсь вернуть?

Листоноша аж крякнул от неожиданности и удовольствия. До­кументы — признак цивилизации, письменные свидетельства ее. В нынешнем мире их признают единицы. И вдруг человек сам, по доброй воле, предлагает составить расписку!

—  Уговорили, — расплылся в улыбке Телеграф. — Если распис­ка, сразу ясно — человек серьезный.

Оставшееся до дискотеки время провели с пользой и приятно­стью: отмылись в бункере у Валентина Валентиновича, переоде­лись в чистое. Бандеролька уломала Телеграфа выдать из запасов несколько банок консервов на общий стол.

На танцах она была единственный раз в жизни — в Джанкое, на выпускном, когда подростки становились полноправными листоношами. И теперь очень хотелось этот опыт повторить. Расспра­шивать Валентина Валентиновича о порядках, царящих на мысе Казантип, Бандеролька не решилась, и все переживала, что в по­ходной одежде будет выглядеть глупо, а платья с собой не взяла (не только по причине полной несуразности такой идеи, но и по причине отсутствия платья в гардеробе).

Время близилось, солнце уже не освещало долину.

—  Вы готовы? — В комнату, выделенную гостям (две двухъя­русных кровати и столик), постучался Валентин Валентинович. — Поспешим же! Дискотека вот-вот начнется, а дискотека — это хо­рошо!

Они выбрались на поверхность. Запах шашлыка стал сильнее. Над долиной неслись ритмичные звуки, будто кто-то молотил в лист жести. У Бандерольки аж дыханье сперло.

Следом за хранителем они пересекли долину и вскарабкались на перевал. Берег круто обрывался — песчаный пляж был в не­скольких метрах внизу, по обрыву шла еле заметная тропинка.

Вид открывался фантастический.

Солнце только зашло, воды моря были абсолютно спокойны, недвижны, и отражали все оттенки закатного неба — только на тон светлее. В густой синеве неба зажглись первые звезды, круглые и любопытные.

А на изгибающейся дугой полоске пляжа уже собралась толпа.

Там был крытый камышом навес, видимо, бар, окруженный вы­сокими скамейками. Был костер, полыхающий ярко и празднично. Было несколько мангалов с исходящим соком и запахами мясом. Была музыка — та самая, похожая на барабанную дробь. И быта целая толпа отдыхающих, уже начинающих танцевать под откры­тым небом.

Сначала взгляд Бандерольки выхватил только вскинутые к небу руки, разноцветную, очень яркую, одежду, но потом она за­метила, что люди, танцующие на песке, пренебрегают защитными костюмами и противогазами. Мутанты. Несмотря на непредвзя­тость и на то, что листонош с трудом можно было отнести к людям, Бандерольку передернуло: населяющие Крым мутанты слыли тва­рями злобными.

Впрочем, в танцующих агрессии не было.

Валентин Валентинович спустился к морю, Бандеролька по­следовала за ним, обмирая.

Чем бы ни была «Республика Казантип», которую смотритель пытался реконструировать, получилось у него симпатично. Под камышовым навесом действительно был бар, между бутылок (ста­ринных, произведенных до Катастрофы, но с явно современным содержимым) горели невысокие свечи. За стойкой хозяйничала очень улыбчивая и очень зубастая шестирукая девушка в майке надписью «Кали». У самого обрыва находился источник загадоч­ных звуков — сложная музыкальная установка, совмещающая ударные, гитару, пианино и что-то еще. Управляли установкой и задавали ритм всему собранию сиамские близнецы, похожие боро­дами и залысинами. Правый, в черных очках и бандане с черепом, увлеченно бил в барабаны.

—  Труевая дискотека, — похвастался Валентин Валентиныч. — Братья Труи — лучшие из лучших на Керченском полуострове! Отдыхайте, друзья. Отдыхать — это хорошо.

Он улизнул, оставив листонош в некоторой растерянности. Бандеролька аж вцепилась в руку Стаса — ладонь у доктора была мокрая и холодная.

Вокруг бесновались. Руки и ноги, изогнутые под немыслимыми углами, локти и колени в невероятном количестве, глаза красные и светящиеся, волосы белые, как проростки картошки и зеленые, носы самых разных форм, и все это — слепленное в нелепые, фантасмагоричные вариации. Кони листонош здесь не особо выделя­лись бы.

—  Вот ведь пакость, — пробормотал Телеграф. — Нет, молодежь, стар я для этого непотребства. Идите, развлекайтесь. Только шаш­лык этот не ешьте, хрен знает из кого он приготовлен. А я пойду в машину и спать лягу, заодно имущество наше переберу, для за­втрашнего похода перепакую.

Он ушел. Бандеролька плотнее прижалась к Стасу.

—  Может, и нам в машину? — спросила она.

—  Да ты что?! Всю тусовку пропустить? Ладно тебе, не бойся, держись рядом. Пойдем плясать.

Плясать Бандеролька не умела, и только топталась рядом со Стасом, недоумевая: зачем ей это?

Возле нее ритмично подергивалась молодая брюнетка абсолют­но нормального вида: две руки, две ноги, два уха и два глаза. Лицо отрешенное, волосы слегка волнистые, фигура атлетическая — сразу видно, что девушка ведет не диванный образ жизни. Банде­ролька аж залюбовалась резкими и четкими движениями. Брюнет­ка обернулась.

—  А, это вы завтра в Керчь?

—  Да, — растерялась Бандеролька, чувствуя себя мелкой, не­нужной и незначительной.

—  Кто такие?

—  Я — Бандеролька, листоноша. Это — Доктор Стас.

—  Доктор?

—  Врач, — пояснил галантный Стас и почему-то засмеялся ним бывало.

—  Тоже в Керчь?

—  Ну да. У нас там общее дело.

Брюнетка смотрела теперь только на Стаса, Бандерольку и не замечала. Ту кольнуло ревностью: понятно же, что молодая особа положила на симпатичного доктора глаз.

—  А вы кто? — напомнила о себе Бандеролька.

—  Я? Атаман Пеева. Мне тоже в Керчь утром и у меня дрезина, Валентиныч велел вас подвезти. Так что на рассвете встретимся у выезда из долины.

Она окатила Бандерольку презрением, отвернулась и оттанце­вала в сторону.

—  И что это было? — спросил Стас.

—  Стерва какая-то, — в сердцах ответила Бандеролька. — Впро­чем, нам с ней, кажется, по пути.

Ближе к полуночи мутанты перепились. Бандеролька от алко­голя отказалась сразу и решительно, Стас же позволил себе бокал. Бандерольку терзали угрызения совести: мир в опасности, Пошта и остальные рискуют жизнями, а она — будто в отпуске, по гостям и дискотекам. Приходилось напоминать себе про котов-людоедов и крабов, про хищный мох — и все равно Бандеролька чувствовала себя прогульщицей.

Сюда, похоже, сплетни о листоношах не дошли. Никто не обви­нял их во всех грехах, никто не припоминал якобы совершенные злодеяния. Может быть, здесь вообще о листоношах не знали, ка­жется, даже о Катастрофе только догадывались: память у мутантов была короткой, и занимали ее танцы, обнимашки и прочие радости жаркого лета.

А что будет зимой, они не думали.

И о том, что зима близко, не подозревали.

И о бункерах за морем понятия не имели.

Бандеролька им отчасти завидовала. Ровно до того момента, когда заметила, что большая часть танцоров уже не стоит на ногах. Патлатый и крайне грязный мутант упал посреди пляжа и начал дергаться, изображая лежачий танец. Остальные хлопали в ладо­ши и подбадривали его. Рядом с Бандеролькой нарисовался пьяный в хлам сморщенный мужичок карманного размера — едва ей по плечо.

—  Мадам, — проникновенно начал он. — Силь ву пле. Авек плезир.Мон ами.

—  Я не танцую, — наугад ответила она.

—  У меня ай-кью — сорок девять! — оскорбился мутант.

На нем была истошно-розовая футболка. Бандеролька помор­щилась.

—  Не трогай девушку! — набычился Стас.

И началось. Сморчок в розовом неожиданно ссутулился, под­нял руки на уровень лица, прижал подбородок к впалой груди и, пошатываясь, попер на почти двухметрового доктора.

Тот от неожиданности опешил и просто отступил. Сморчок поднырнул, как волнистый попугайчик, и выстрелил вперед, в на­правлении доктора, сухенькой ручкой. Кулак прилетел Стасу в солнечное сплетение, доктор согнулся пополам и закашлялся. Бандеролька среагировала моментально: зашла сзади, схватила мутанта за лицо (пальцами в глаза) и аккуратно уложила агрессо­ра на спину.

—  Ах ты... — прошипел мутант и вскочил одним прыжком.

У Бандерольки в драке сначала работали ноги, потом — руки, и только потом включалась голова. Поэтому она попыталась достать мутанта топчущим, но сморчок, проявив неожиданную сноровку, провел удар мимо, перенаправив ногу. Бандеролька пнула снова — и снова с нулевым эффектом. Мутант зашагнул вперед и в сторону, оказавшись почти вплотную к девушке — она услышала смрадное дыхание.

Так близко к Бандерольке, особенно — Бандерольке злой и уставшей, а потом позабывшей о гуманистических идеалах — сто­ять не стоило. Локтями она била уверенно и метко.

Но почему-то секущий с правой прошел мимо, а когда Банде­ролька попыталась ударить снизу вверх в подбородок, мутант умудрился обогнуть ее и взять на удушку. Локоть он завел грамот­но: прямо под подбородок, и свел худые руки так быстро, что Бан­деролька ничего не успела сделать. Перед глазами потемнело, в ушах зазвенело, последнее, что она подумала, было: «Мамочки, как глупо!».

Очнулась Бандеролька в эпицентре массовой драки.

Вокруг были ноги, и разобрать, кто с кем дерется, не представ­лялось возможным.

Было очень светло. Сначала Бандеролька решила, что от костра, но потом рассмотрела: пылал камышовый навес. В воздухе пахло кровью и дымом, раздавались молодецкие вопли и надсадное кхеканье. Бились братья Труи, обрушивая на остальных сокруши­тельные удары. Вертелся волчком мутант в розовой рубашке. Ата­ман Пеева отмахивалась оглоблей и орала:

—  Подходи, уроды, за свежей люлечкой!

К удивлению Бандерольки, в драке обнаружился доктор Стас — с разбитыми губами, но абсолютно счастливый. Голые барышни катались в песке, тягая друг друга за волосы.

Бандеролька вскочила на четвереньки и поспешила убраться подальше, пока не затоптали. Видно было: это не серьезное побои­ще с членовредительством, это такой народный вид спорта, раз­влечение.

Но принимать участие не хотелось.

Бандеролька отряхнулась и побрела вдоль полосы прибоя по­дальше от шума и гама. Не полная, но яркая луна освещала пляж, и бежала по морю светлая ребристая полоска. И что-то шевелило прямо у кромки прибоя длинным усом. Бандеролька осторожно приблизилась, готовая в любой момент либо начать драться, либо удрать.

Но это был всего лишь рыбак с удочкой. Похоже, он не боялся того, что может принести море. Бандеролька решила, что рыбак — достойное завершение этого безумного дня, подошла и села рядом на песок.

—  Отец, — прочувствованно говорил рыбак в темноту и пусто­ту, — отец! Ты себе не представляешь, отец!

Был рыбак грузным, всклокоченным и усатым.

—  Извините, — решилась Бандеролька. — А с кем вы разговари­ваете?

—  Призрак отца Гаррисона, — представил невидимого собесед­ника рыбак. — А что вы здесь делаете, барышня?

— От драки убежала.

—  Да, подраться у нас любят, — согласился рыбак. — Поэтому Валентиныч оружие и забирает. А то поубивали бы друг друга. На­долго на Казантип?

— Завтра утром уезжаем, нам в Керчь надо.

—  Керчь! — обрадовался рыбак и обратился к призраку. — Слы­шишь, отец? Передавайте там Олегу Игоревичу привет, капитану. Скажите, Константиныч его уважает.

—  Хорошо, — Бандеролька решила, что с нее хватит, и подня­лась. — Передам. До свидания.

Она обогнула дискотеку, где уже братались и залечивали раны, и побрела к «Мародеру» — очень хотелось спать.

Тихим маршем выбраться у Пошты не получилось. Из штаба вышли без приключений, несмотря на то, что на площади перед бывшим домом культуры собралось, похоже, все население Старо­го Крыма, жаждущее посмотреть на живого листоношу (ну, или на то, как он перестанет быть живым). Пробираясь сквозь толпу, По­шта и его спутники особенно тщательно следили за тем, чтобы не нарваться на других людей в серых балахонах. Пару раз Костя (из-за маленького роста и капюшона несколько ограниченный в поле зрения) едва не налетел на настоящих сектантов, но успел увер­нуться, хотя один раз ему пришлось для этого нырять под брюхо припаркованного «камаза».

Выйдя на центральную улицу поселка, Пошта и его спутники двинулись в сторону окраины, подальше от пиратов, казаков, та­тар и ополченцев. На блокпостах и заставах на них не обращали внимания — во-первых, сектантов побаивались, а во-вторых, они же выйти из города хотят, а не зайти. Чего их досматривать-то?

На крайней заставе — за ней начиналась двухполосная дорога, ведущая в Коктебель, их поджидал неприятный сюрприз.

У самого шлагбаума собрались семеро сектантов. Встав полу­кругом, они обратили взоры на заходящее солнце и стали раска­чиваться в странном ритме, приветствуя угасающее светило. На­ступали сумерки, любимое время адептов Серого Света, и отряд Пошты угораздило нарваться на, если так можно выразиться, бо­гослужение.

—  Братья! — обрадованно вскинул руки один из серых. — Вас пятеро! Сам Свет послал вас! Вместе нас будет двенадцать, са­кральное число.

—  Не будет, — ответил Пошта и хлестким ударом в висок отпра­вил сектанта в отключку. — Валим всех, — прошептал он, подхва­тив падающего сектанта в братские объятия. — Только по-тихому, а то весь городишко перебудим.

По счастью, товарищи его услышали, и уже через несколько мгновений почти все настоящие адепты Серого Света оказались в бессознательном состоянии, лишь двоим удалось укрыться за грудой мешком с песком.

— Что вы творите, — пискнул кто-то из них. — Мы же братья!

—  Шакал тебе брат, — ответил мичман Зиняк, вытаскивая маче­те. В отличие от Пошты, он предпочитал избавляться от врагов ра­дикальными методами. — А акула тебе мама.

Двое уцелевших адептов Серого Света выбрали единственно верную тактику из всех возможных: бросились максимально бы­стро бежать в разные стороны. Одного успел срубить бумерангом Костя; второй на ходу обернулся, капюшон слетел с головы, и ока­залось, что это девушка.

—  Ты! — завопила она, глядя на Пошту. — Убийца! Мы ото­мстим!

Мичман Зиняк метнул мачете, но промахнулся. Девица-сектант запрыгнула на подоконник ближайшего одноэтажного домишки, схватилась за карниз крыши, подтянулась и шустро, как сайгак, поскакала к следующей крыше.

— Вы что, знакомы? — уточнил Воловик, меняя магазин АКМ.

— Лично — нет, — ответил Пошта. — Но у меня дурная репута­ция в их секте.

—  Заслуженная?

—  Не без того.

—  Тогда предлагаю валить быстро, — сказал Воловик. — Рели­гиозные фанатики — народ злопамятный. Сейчас эта сучка сво­им прибежит, всех на уши поставит, и будут они за нами гнаться, пока не надоест.

—  Им не надоест, — влез в разговор профессор Кайсанбек Ала­нович. — Они готовы на все ради Серого Света, они никогда не останавливаются.

—  Ничего, — пообещал Пошта. — Остановим. Не впервой.

По его расчетам у них была фора во времени — минут сорок.

Пока девица доберется до святилища (коих, по идее, в Старом Крыму должно было быть несколько), пока оповестят остальных, пока те соберутся в праведный крестовый (или как там у них он называется) поход... А сорок минут — это километра три-четыре по пересеченной местности, если бегом.

—  Вперед! — скомандовал Пошта. — Бегом марш! Воловик, ты замыкающим, увидишь пригодное место для засады — свисти.

—  Как свистеть? — не понял Воловик.

—  Громко!

И они побежали. Бег с рюкзаком — вообще увлекательное за­нятие, а уж с оружием в руках он становится еще интереснее. Не подстрелить себя — раз, не подстрелить товарища — два, не спот­кнуться и не выронить автомат — три. Поневоле все внимание со­средотачивается на том, как переставлять ноги, не до любования окрестностями.

Сзади раздался свист. Пошта резко остановился, на же налетел профессор, в которого затормозил Костя. Один лишь Зиняк мудро бежал чуть в стороне и ни в кого не врезался.

—  Ну что? — крикнул Пошта.

—  Есть хорошее место, — отозвался Воловик.

Пошта огляделся. Они бежали по узенькой тропинке, вокруг которой возвышались покатые холмы, которые тянулись до самых предгорий Кара-Дага. Холмы густо поросли папоротником и не­высокими кривоватыми деревцами. После заката резко стало хо­лодно, на листве выступила роса. Тропинка тут делала поворот, забирая влево, и за поворотом виднелись развалины какого-то дома.

—  Ну, что задумал? — спросил Пошта матроса.

—  Сажаем профессора в дом, как ложную цель. На дороге бро­саем один балахон, зря его, что ли, пацан не выбросил. Сами са­димся по кустам, только не напротив друг друга, а то перестреляем сами себя, а так, чтобы линии огня сходились под острым углом. Когда они дойдут до этого места — тут одна дорога была все время, так что они не промахнутся, — над балахоном наверняка остано­вятся. Если у них есть с собой собаки — дадут понюхать, чтобы вернее след взяли. Кайсанбек Аланович долбанет по ним из дробо­вика, и они решат, что в домике засада, уж очень место удобное. Икогда решат домик взять штурмом — мы их покрошим в мелко нарезанный салат.

—  Не нравится мне эта идея, — заявил профессор. — А что если они решат не штурмовать домик, а, скажем, расстрелять из грана­томета?

—  Откуда у них гранатомет? — удивился Воловик.

—  Ладно, в домике посижу я, — вызвался мичман Зиняк. — А вы, профессор, постарайтесь не кашлянуть в засаде.

План удалось реализовать в мельчайших деталях. Серое воин­ство действительно нагнало их минут через сорок (Пошта успел подремать, у профессора разнылась спина от долгого неподвижно­го лежания на животе, как вел себя Костя в другой засаде с Воло­виком, оставалось загадкой, но Пошта предположил, что вел себя пацан образцово — очень уж он зауважал матроса после случая на скале), действительно остановились при виде серого балахона и даже (опять Воловик угадал) подвели к тряпке двух доберманов, чтобы те взяли след.

Тут Зиняк ударил по сектантам из автомата, серые залегли по обочинам дороги и начали сползаться к домику. Гранатомета у них не было, зато в избытке водилось дымовых шашек. Закидав их куда можно и куда нельзя, серые всю лощину заволокли густым черным дымом, под прикрытием котором приблизились к руинам домика почти вплотную.

Тут в дело вступили две огневые точки — Пошта и профессор с одной стороны, Воловик и Костя с другой встретили адептов Се­рого Света кинжальным огнем. Парочку успели отправить непо­средственно в Серый Свет (или что их там ждет в загробном мире), остальные с воплями разбежались кто куда.

Враг был рассеян, морально повержен, но не уничтожен.

Воловик и Зиняк рвались в погоню, додавить гадину, нельзя оставлять за спиной живых врагов, но Пошта был непреклонен.

—  И так много времени потеряли. Нам в Кара-Даг надо. А тут еще до Коктебеля идти и идти! Причем ночью, через предгорья и в хорошем темпе. Не до сведения счетов.

Идти по горам — ну ладно, еще не по горам, по предгорьям — в темноте занятие неблагодарное, скорость передвижения низкая, опасность получить травму — высокая, а даже пустячный вывих притормозит весь отряд весьма значительно, поэтому Пошта ре­шил пренебречь режимом маскировки и переломил парочку хими­ческих факелов. Прозрачные пластиковые палочки озарили окрестности призрачным зеленоватым светом, и сразу стало ка­заться, что в кустах и между деревьями таятся полчища хищных мутантов.

Костя решил включить свой тактический фонарик мощностью в семьсот люмен и тут же пожалел об этом: листва обладает непло­хим отражающим свойством, и ночью светить в лесу таким про­жектором — верный способ ослепить самого себя.

Шли молча, контролируя сектора. Какое-то странное гнетущее беспокойство овладело всеми.

—  Мне кажется, — сказал Костя шепотом, — что за нами кто-то идет.

— Это нормально, — ответил мичман Зиняк. — В лесу ночью всегда что-то чудится.

— Да нет же, — возразил пацан. — Я ж после фонарика не вижу ничего, зато слышать стал лучше. Вот послушайте! Точно чьи-то шаги.

Отряд по команде Пошлы остановился. Все прислушались. Кроме уханья сов и сопения ежиков до них не донеслось не звука.

— Тебе показалось, — решил Пошта и скомандовал продолжить движение.

— Не показалось, — упрямо возразил мальчишка, но развивать дискуссию не стал.

Миновали заброшенный поселок с милым названием Козья Балка. Дорога пошла вверх, идти стало тяжелее. «Надо бы устро­ить привал, — подумал Пошта, — но нельзя — вполне возможно, сбежавшие сектанты поднимут казаков или пиратов, и за нами уже отрядили погоню».

Интересно, как там Филателист? Справляется? Или Сургучу пришлось выйти из-под прикрытия и спасать главу клана?

—  Пошта, а Пошта, — позвал мальчишка, которому, наверное, было немного страшновато ночью в лесу, — а мне показалось или там, в Старом Крыму, был один из наших?

—  Не показалось, — ответил Пошта. — Не думаешь же ты, что Филателист сунулся во вражье логово без поддержки?

—  Я думал, мы — его поддержка, — удивился Костя.

—  Поддержки много не бывает. Да и не ждал нас Филателист. Он был уверен, что мы выполняем миссию, а не ломимся напро­лом спасать своего командира.

—  Так тот мужик, который тебя на выходе перехватил — он наш, да? Я его, кажется, в Джанкое видел.

—  Сургуч его звать, — неохотно сообщил Пошта. — По особым делам порученец.

—  Смотрите! — прервал их беседу Кайсанбек Аланович. — Что это там, в небе?

Горизонт перед ними полого забирал вверх, в гору, а над горой, плоской, как стол, сверкали какие-то сполохи, над которыми при­зрачно мерцали гигантские капли, похожие на светящихся медуз.

—  Свят-свят-свят, — перекрестился мичман Зиняк. — Огни Святого Эльма! Я такие только на мачтах видел, перед штормом.

—  Тьфу на тебя, — ответил матрос Воловик, — обычное атмос­ферное электричество.

—  Да нет, не похоже это на огни Святого Эльма, — возразил про­фессор. — Статическое электричество — оно же на чем-то должно скапливаться, а тут прямо в небе висят.

Пошта вытащил атлас и сверился с ним.

—  Если мы не заблудились, это гора Узун-Сырт, она же гора Клементьева, — сообщил он.

—  А, тогда понятно! — расслабился профессор. — Колыбель крымской аэронавтики!

—  Чего-чего? — не понял Костя.

—  Планеризма и полетов на воздушных шарах.

—  Так это чего — воздушные шары? Не может быть!

—  Ну, подойдем поближе — узнаем, — пожал плечами профес­сор. — Очень на них похоже.

Подъем на гору Клементьева, она же Узун-Сырт, занял у отряда почти два часа. Пологая-то она пологая, но, черт побери, высокая. Взобравшись на яйлу, отряд сделал привал, и Пошта поднес к гла­зам бинокль. Профессор был прав — сполохи оказались огнями горелок, что подогревали воздух в двух десятках воздушных шаров, висящих неподвижно над плоскогорьем.

Сами шары были заякорены над землей и соединены паутиной тросов. В паутине виднелись вагончики-трейлеры, лестницы, мостки, палатки и будочки.

—  С ума сойти, — пробормотал профессор, когда Пошта молча протянул ему бинокль. — Настоящий летающий город! Лапута!

—  Интересно, — задумался Воловик, — а чего они там парят? Чем им на земле плохо?

— Не знаю, — ответил Пошта. — Но думаю, что неспроста они выбрали в небо. Идти по плоскогорью с повышенной осторож­ностью.

Причина тяги обитателей летающего поселка к небу выясни­лась очень скоро. Отряд не прошел и ста метров, как Костя насту­пил на змею — здоровенную такую тварь метра полтора длиной. Она встревоженно зашипела и уползла в высокую траву, а спустя пару минут травяное море, покрывавшее яйлу, заволновалось, буд­то бы колышимое ветром — только вот ветра никакого не было. Шипение начало раздаваться со всех сторон, трава гнулась под движением множества скользких чешуйчатых тел.

—   Змеиный рай! — закричал Воловик. — Бежим!

Отряд бросился бежать, прорубаясь сквозь заросли травы с по­мочью мачете, топора и бумеранга Кости. За ними по пятам следо­вало бесчисленное множество змей, блестящих в темноте. Пошта слыхал легенду про змеиный рай — место, где змеи расплодились в таком количестве, что пожрали все живое и стали питаться друг другом, пока не остались только самые большие и самые сильные; что люди, живущие неподалеку от змеиного рая, приносят гигант­ским тварям жертвы — чтобы те не расползлись по всему острову и не уничтожили человеческое население подчистую.

До сего момента Пошта считал эту легенду очередной страшил­кой для детей, которую следует рассказывать на ночь глядя, дабы внушить трепет подрастающему поколению.

Но — легенда оказалась правдой. Теперь понятно, почему эти чудики не слазят со своих воздушных шаров.

Змеи догоняли.

— Надо поджечь траву! — предложил Зиняк.

— Не загорится, слишком сырая, — ответил на бегу Воловик.

— Может, расстрелять парочку, и остальные передумают? — спроси Костя, воинственно взмахнув бумерангом.

—  Не сработает, у змей нет стадного инстинкта, — ответил профессор.

—  Они ядовитые? — уточнил Пошта.

—  Не думаю, — сказал Кайсанбек Аланович, — но при таком ко­личестве и размерах это уже и не важно.

Выхода из сложившейся ситуации не было. Змеи ползли бы­стрее, чем люди бежали; переводить на них патроны было бес­смысленно. «Эх, сюда бы огнемет», — подумал Пошта мечтатель­но; но огнемета не было и не было из чего его соорудить.

От отчаяний Пошта сорвал с разгрузочного жилета пару гранат и швырнул в траву позади себя. Взрыв, столб земли, ошметки зме­иных тел. И тут с неба раздался протяжный вой.

—  Мать моя женщина! — Мичман Зиняк от неожиданности аж присел.

—  Это еще что за иерихонские трубы? — удивился профессор.

—  А что такое иерихонские трубы? — уточнил Костя, вертя го­ловой в поисках источника звука.

—  Потом объясню, — пообещал Кайсанбек Аланович.

—  Это сирена, — догадался Пошта. — С летающего города!

И тут на землю обрушился огненный дождь. С каждой гондолы, с каждого шара, трейлера, кабинки и корзины вниз полетело что- то горящее — бутылка ли, бочка, баклажка, коробка или самодель­ная граната — но, пролетев положенное расстояние, метательный снаряд взрывался, уничтожая десяток-другой ползучих гадов и со­трясая землю взрывной волной.

—  Так вот зачем они там висят! — догадался профессор. — Не жертвы змеям приносить, а контролировать численность популя­ции! Наверняка это филиал какой-то биостанции, может быть, даже Кара-Датской!

«Ох уж эти яйцеголовые, — подумал Пошта. — Что тут кон­тролировать, тут уничтожать все под ноль надо. А они, значит, только на массовые перемещения змей реагируют. Ну что ж, спасибо и на этом».

Однако вскоре выяснилось, что судьба отряда Пошты занима­ла обитателей воздушных шаров меньше всего — зажигательные бомбы падали все ближе и ближе к листоношам, профессору и матросам.

—  Теперь нам точно труба, — обреченно заявил мичман. — Если не змеи, так бомбы. Ну что за ночка!

«Да уж, — мысленно согласился Пошта, — попали из огня да в полымя». Впрочем, бомбы — это не так страшно, если ты листоноша и твои рефлексы лучше, чем у простых людей.

—  Уходите, — скомандовал он. — Я прикрою.

Пошта вскинул «Тавор» к плечу и пошел в хвосте отряда спи­ной вперед. Каждую бомбу, грозящую упасть поблизости, он сби­вал на лету — обычно они взрывались метрах в двадцати над зем­лей, орошая травяное море пылающим содержимым. От гари и копоти лицо и руки Пошты покрывал слой черной маслянистой пленки, глаза слезились от дыма, но рефлексы работали исправно. Один выстрел — одна бомба.

Пока отряд выбрался из зоны поражения, Пошта израсходовал три полных магазина. Значит, сбил девяносто бомб. Нехилый у ле­тунов боезапас оказался. Интересно, как они его пополняют... На­верняка у них есть и наземная база где-то. А вот с летающим горо­дом точно никто связываться не будет — обрежут якорные канаты, разбомбят все к дьяволу и улетят. Грозная сила, хорошо, что змея­ми занимаются, а не политикой. Пошта содрогнулся, представив себе эту махину над Джанкоем.

—  Все, вырвались, — выдохнул Пошта, когда они приблизились обрыву. Здесь заканчивалось плоскогорье и начиналось побере­жье. Над морем вставало солнце.

Перед отрядом лежал Коктебель.

—  Принес? — угрюмо спросил водитель. Забравшийся в салон старенького комбайна курьер утвердительно промычал в ответ и продемонстрировал угрюмому водителю брезентовый вещмешок, внутри которого что-то загромыхало. — Тогда поехали.

Взревел двигатель, из выхлопной трубы рядом с кабиной вы­рвались клубы черного дыма и копоти. Громыхая и поскрипывая, комбайн тронулся с места и поехал в сторону холма, возвышающе­гося в центре огромного поля. На холме стояла колоритная пароч­ка: тучный усатый мужчина в цветастой гавайской рубашке и бе­жевых шортах, а рядом с ним высокий худощавый старик в синей робе. В руках у той парочки были длинные стальные трубки, кон­цы которых зачем-то расплющили в неаккуратные блины. Мужчи­ны что-то живо обсуждали, указывая руками в направлении захо­дящего солнца.

Завидев приближающийся трактор, мужчины прервали свой разговор и спустились к подножью холма. Теперь курьер смог вблизи увидеть двух самых влиятельных управителей Союза Воль­ных Городов Крыма. Толстяка звали Иван Зарубка, но среди под­чиненных его именовали не иначе как Правдорубом. Не потому что он всегда говорил правду, а потому что мог легко за неё убить. Так что собеседники Зарубки старались не делать тому замечания касательно излишней любви Ивана к мучному и сладкому.

Настоящее имя старика не знали даже его многочисленные жены и дети. Все звали его Ферзем. Скорее всего, это прозвище старик получил за пристрастие к плетению многоходовых интриг любовь к свершению неожиданных и порой весьма жестоких ходов.

— Привезли? — Зарубка повторил вопрос водителя, и курьер вновь утвердительно промычал, протягивая Правдарубу вещме­шок. — А чего мычишь? Немой, что ли?

— Да, — поспешно отозвался курьер и только потом сообразил, какую глупость сморозил. Но, на его удачу, Зарубка не обиделся, а наоборот, разразился громким смехом.

— Туповаты у тебя подчиненные, Ферзь! — улыбнулся Иван, развязывая вещмешок. — Но исполнительные.

Запустив руку вовнутрь, Зарубка принялся перебирать содер­жимое мешка. Наконец он извлек на свет небольшой круглый че­реп. Это был вываренный и высушенный череп степного крота. После Катастрофы с кротами в крымских степях случилось что-то странное. Нет, они не выросли до невероятных размеров и не от­растили себе лишние конечности. Но кости их стали тверже, чем сталь.

Подкинув несколько раз черепок на ладони, Зарубка удовлет­воренно кивнул.

— Пойдет!

Закинув вещмешок на плечо, толстяк пошел обратно на холм. Ферзь задержался, давая подчиненным указания.

— Заберете нас через пару часов у третьей лунки. Охрана, я на­деюсь, не дремлет?

— Что вы шеф, как можно? — обиженно насупился водитель, неуклюже выбрался из кабины и взмахнул пару раз руками над головой. В ту же секунду по периметру холма стали появляться силуэты людей с оружием. Лица охранников скрывались за маска­ми респираторов или противогазами, все они щеголяли в новень­ких противорадиационных костюмах. Ферзь хорошо заботился о своих подчиненных, обеспечивая им самую надежную амуницию, какую только можно было достать на заброшенных военных скла­дах крымского острова.

—  Молодцы, — похвалил старик и пошел вслед за Зарубкой. Во­дитель вновь помахал руками над головой, и степь вокруг холма вновь стала ровной, словно поверхность обеденного стола.

—  Ферзь, давай быстрей! — прокричал с вершины холма Правдоруб. — Солнце скоро уйдет!

Вернувшись в кабину, водитель завел двигатель и погнал ком­байн в сторону третьей лунки. Когда начальство играло в гольф, лучше не попадаться им на глаза. Иначе вместо черепа крота управители могли использовать голову провинившегося подчи­ненного.

Растолкал Бандерольку Телеграф. Солнце только взошло, и от холмов протянулись длинные тени. Под утро стало прохладно, и Бандеролька залезла в спальник. Так себе и дрыхла, пригревшись, и снились ей мутанты.

—  Где Стас? — вместо «доброго утра» прорычал Телеграф.

—  То есть?

События прошедшей ночи выплывали из тумана. Атаманша Пеева...

—  Ой, — спохватилась Бандеролька, — мы же с атаманшей долж­ны встретиться, чтобы на дрезине до Керчи доехать. Наверное, Стас с ней.

—  А где встретиться договаривались?

—  Да здесь вот, у выезда.

—  Я давно не сплю, и никто не появлялся, — пробормотал Теле­граф, — сдается, не к добру это. Но подождем.

Они позавтракали. Никто не появился. Телеграф явно нервничал, хоть старался не подавать вида. Бандеролька сдалась первая.

— Пойду я к Валентину Валентиновичу.

Уже понятно было: что-то случилось, но Бандеролька пыталась храбриться и держаться. Телеграф угрюмо кивнул:

—  Даже идти не надо. Вон он чешет, разлюбезный ваш хра­нитель.

Между рядами брошенных машин довольно шустро ковылял Валентин Валентинович. Бандеролька хотела пойти ему навстре­чу, но не смогла сдвинуться с места: нехорошее предчувствие сжало сердце, и колени стали ватными.

— Если с доктором что-то случилось, — угрожающе пробормо­тал Телеграф. — Если эти твари...

—  Уважаемые! — не добегая метров пяти, Валентиныч поднял руки. — Уважаемые! Случилась небольшая неприятность. Ничего страшного, вы не переживайте, мы все исправим.

—  Куда доктора дел, сволочь?! — прорычал Телеграф, вскиды­вая ствол.

— Собственно, я не... Опустите оружие пожалуйста, Телеграф. Дайте отдышаться.

Голос у него через противогаз звучал глухо.

— Дыши, — разрешил Телеграф сквозь зубы. — Пока можешь. Повторяю: ты куда нашего доктора дел?

—Я никуда его не девал, — Валентин Валентинович выпрямил­ся и попытался сохранить остатки собственного достоинства, что трудно сделать, когда в тебя целятся. — Собственно, я не пришел бы к вам, если бы его куда-то дел. Я хочу помочь.

— Давай-ка к делу. — Телеграф поморщился так презрительно, что Бандеролька испугалась: выстрелит.

Сама она ничего не могла сказать и ничего не могла сделать — испугалась. Не пасовала перед мутантами и зверями, не терялась в перестрелках, а тут почему-то испугалась.

— Похоже, вашего доктора увезли в Керчь без вас, — развел ру­ками Валентинов. — Ночью его видели с атаманшей Пеевой. А утром выяснилось, что пропала одна дрезина.

— Не понял. В сексуальное рабство, что ли, угнали Стаса?

—  Где у нее... логово? И как туда добраться?

—  В Керчи, в каменоломнях. Логово, скажете тоже. Логово — это хорошо... А добраться можно на дрезине. Собственно, я хотел вам предложить воспользоваться моей личной механической дрезиной, чтобы догнать Нату Пееву. Так и предположил, что вы за­хотите вернуть друга. Только умоляю, без стрельбы! В конце кон­цов, никто не желал ему зла.

—  Это мы посмотрим, — хмуро пообещал Телеграф.

Улицы Коктебеля были зловеще пустынны. Нет, понятно, час ранний — только-только взошло солнце, и всем порядочным горо­жанам (за исключением тех, кто мобилизован Союзом Вольных Городов Крыма и сейчас хлебает лаптем щи под Джанкоем) поло­жено спать, но ощущение было такое, что город вымер, причем до­вольно давно.

Конечно, после Катастрофы такое можно было сказать про любой из городов Крыма. Руины и обломки — вот что характери­зовало большинство населенных пунктов острова, но люди, жи­вучие, как сорняки, умудрялись как-то приводить эти руины в порядок, налаживать мирный быт, вешать занавески на выбитые окна, закладывать свежим кирпичом дыры в стенах, затевать какую-никакую, а все-таки жизнь. Как ни странно, для Пошты первым признаком цивилизации в незнакомом городе были дворники — казалось бы, мелочь, но если здесь озаботились чи­стотой улиц, то, скорее всего, тебе не перережут горло за понюш­ку табаку.

Коктебель же был похож на черно-белую фотографию самого себя. Все вокруг выцвело, выгорело под беспощадным крымским солнцем, утратило фактуру, стало плоским и ненастоящим, как театральная декорация. Дома стояли пустые и мрачные, ветер го­нял по улицам засохшие клубки перекати-поля, разросшийся на стенах плющ и дикий виноград имели темно-фиолетовый, нежи­вой цвет.

На первый труп отряд наткнулся еще на входе в город. Мумия, а не труп — иссохшийся, коричневый, весь сморщенный, в полу­истлевшей одежде. Не поймешь даже, мужчина это был или жен­щина. Профессор осмотрел тело:

—  Странно как-то, — сказал он. — Глаз нет совсем — ну ладно, птицы склевали. Но такое впечатление, что он не сам сгнил, а буд­то бы его... ну не знаю... в духовке запекли. Предварительно выка­чав кровь и лимфу. Следов разложения нет, гнили тоже. Странно.

И чем дальше продвигался отряд по улицам Коктебеля, тем чаще профессор произносил это слово. В одном из узеньких пере­улков, где неба не видно из-за смыкающихся над головой балко­нов, они нашли тела трех человек, судя по всему, семьи — папа, мама и ребенок лет пяти. У всех на лицах лежали дохлые осьмино­ги или что-то очень на осьминогов похожее — желеистое, с присо­сками. В руке мертвый отец семейства сжимал мачете, лезвие ко­торого покрывала засохшая голубая кровь.

—  Не нравится мне эта хрень, — пробормотал Воловик.

Три квартала спустя они снова наткнулись на голубую кровь —теперь уже на асфальте, совсем свежую, не успевшую засохнуть. На стенах домов тоже были странные потеки, больше смахиваю­щие на слизь — зеленовато-белую, как гной.

И пахло от стен и асфальта йодом и морем.

—  Что же здесь произошло? — потрясенно спросил мичман Зиняк, когда за следующим поворотом перед отрядом предстала поистине ужасающая картина: гора трупов, разорванных на ку­ски, — руки, ноги, головы отдельно — сваленная у ворот какого-то гаража.

—  Ужас, — прошептал профессор. — Ужас. Последние слова полковника Куртца.

—  Чего-чего? — переспросил Костя.

— Неважно, — сказал профессор. — Похоже, друзья мои, что в своих поисках мы достигли сердца тьмы.

—  Я знаю, что здесь было, — мрачно поведал матрос Воловик. —

Я слыхал от таком. От старых моряков. Мне боцман на «Адмирале Лазареве» рассказывал. Это морской народ. Твари из моря. Они иногда приходят с приливом. Их никто не видел. Точнее, те, кто их видел, уже мертвы и никому ничего не расскажут. Они остав­ляют такие следы. Рвут людей на части. Высасывают мозг через глазницы. Пьют кровь. У них есть щупальца. С присосками. Мо­гут высосать человека досуха за полминуты. Но я думал, что все это байки...

—  И зверь выйдет из моря... — опять непонятно забормотал Кайсанбек Аланович.

— Я тоже про это слышал, — кивнул мичман Зиняк. — Их еще называют ктулками.

—  Ктулху, — поправил профессор. — Правильно говорить — ктулху, а не ктулку.

—  Тссс! — зашипел на них Воловик. — Нельзя произносить вслух! Они услышат и придут!

— А! — махнул рукой профессор. — Это уже, извините, детская страшилка. Очевидно, мы имеем дело с новой формой жизни, био­ценоз Черного моря после Катастрофы претерпел значительные изменения, о которых мы, к сожалению, очень мало знаем...

Его прервал странный звук, донесшийся с соседней улицы. Чавк. И потом еще серия — чавк-чавк-чавк.

А потом биоценоз Черного моря протянул над крышей гаража Щупальце размером с телеграфный столб — бледно-лиловое, усе­янное сотней тошнотворно-розовых присосок.

— Тентакль! — взвыл профессор. — Бежим!

Пошта, Зиняк и Воловик вскинули автоматы. Пули из «Тавора» и «калашей» с грохотом врезались в резиноподобное щупальце — и отскакивали, не причиняя твари ни малейшего вреда. «Если у этого осьминога, — мельком подумал Пошта, потянувшись за гранатой, — такая нога, то какого же размера он сам?».

Граната по пологой дуге пролетела над гаражом и взорвалась. В небо ударил фиолетовый фонтан, больше всего похожий на чер­нила. Но зловещее чавканье раздавалось уже со всех сторон, а гра­наты у Пошты, как ни прискорбно, закончились.

Отряд снова бросился бежать. Впереди бежал профессор, при­чем с таким видом, как будто знал дорогу. Матросы отстрелива­лись, Пошта держал в поле зрения запаниковавшего Костю.

—  Сюда! — махнул рукой профессор.

Он вывел их на набережную коктебельской бухты — и тут вы­яснилось, куда подевалось все население Коктебеля. Сотни, если не тысячи людей слонялись по каменистому пляжу, а вместо лиц у них были все те же кальмары, присосавшиеся к глазам, ушам и рту. Только эти кальмары, в отличие от виденных ранее, были живые и жадно пульсировали. Люди же бродили, точно зомби, ничего не видя и натыкаясь друг на друга.

В море раздался плеск, и над горизонтом взметнулось еще одно щупальце, больше всех прежних — диаметром метров пять и ме­тров сто в длину. Выгнувшись вопросительным знаком, щупальце, точно перископ подводной лодки, покрутилось из стороны в сто­рону и безошибочно указало на отряд Пошты.

Все это происходило в полной тишине, завораживающе­-гнетущей. Но Пошта почувствовал странную вибрацию в черепе, и волоски на затылке зашевелились — как тогда, в Советском, где погиб Штемпель, а мутанты-нетопыри обменивались ультразву­ковыми воплями.

Пораженные кальмарами-мозгоедами коктебельцы разверну­лись и почти организованным строем двинулись на отряд. Благо скорость передвижения у них была крайне низкая — из-за плохой координации движений.

—  И куда вы нас завели, профессор? — поинтересовался Пошта, меняя магазин в автомате.

— Тут рядом дом Волошина... — запыхавшись, ответил Кайсанбек Аланович. — Был такой хороший поэт, — пояснил он, упре­ждая очередное «чиво» от Кости. — И дом у него славный, почти крепость, можно отсидеться, пока твари не уберутся обратно в море. Только до него надо еще добраться.

— Ну ладно, — сказал Пошта. — Попробуем. Очередями не стре­лять, патроны экономить. Цельтесь не в голову — туда тяжело по­пасть, а в тазовую кость. С разбитым тазобедренным суставом даже эти твари не смогут двигаться.

Под канонаду одиночных выстрелов отряд медленно продви­гался по набережной. Стреляли только в тех зомбаков, что подби­рались слишком близко. Одного коктебельца по неосторожности подпустили почти вплотную, и кальмар, присосавшийся к его го­лове, внезапно отлепился и прыгнул, метнув реактивную струю чернил, прямо на лицо Воловику.

Если бы не Костя и его верный бумеранг — быть бы матросу еще одним источником протеина для морских гадов. Остро отто­ченный бумеранг рассек летящую тварь напополам. Завоняло страшно — как тухлыми яйцами.

Костя брезгливо подобрал изгвазданное оружие и пробормотал услышанное от профессора слово:

— Тентакли...

Пошта сделал себе отметку в памяти — поинтересоваться, что это значит.

Наконец, они добрались до пресловутого дома Волошина. Это оказался довольно-таки большой особняк на набережной, кото­рый, похоже, строился в несколько приемов. По крайней мере, ар­хитектурных стилей в нем было намешано много. Тут тебе и ше­стигранная башня из песчаника, и классическая коробка из кирпи­ча, и высокие стрельчатые окна, и пафосный фасад с колоннами, и балконы с наружной лестницей...

— Внутрь, скорее! — скомандовал Пошта, заметив, как подтяги­ваются поближе зомби, за которыми уже маячили щупальца вы­бравшихся на землю гигантских осьминогов.

Они едва успели заскочить внутрь и захлопнуть за собой тяжелую дверь, как в нее грузно врезалось щупальце размером с грузовик.

—  Ну, профессор, загнали вы нас в угол, — сплюнул Пошта. — И как теперь будем выбираться? Сейчас эта гадина весь дом обхва­тит своими щупальцами. Воловик, Зиняк, Костя! Марш баррика­дировать окна!

—  Если я правильно понимаю, и если фольклор не врет, мор­ские гады не очень любят ультрафиолет. То бишь солнечный свет и крымская жара им не по нраву, — заявил профессор авторитет­но. — Так что надо просто немного обождать, и они уберутся об­ратно, к себе, в глубины Черного моря.

—  Ну-ну, — скептически процедил Пошта. — А если не убе­рутся?

—  Тогда мы что-нибудь придумаем, — беззаботно махнул рукой профессор, которого в данный момент безраздельно занимала экс­позиция дома-музея. — Костя, дружочек, когда освободишься, я дам тебе почитать великолепные стихи, — причитал Кайсанбек Аланович, водя пальцем по корешкам книг в шкафу. — Это первые издания, с автографом автора!

С улицы донеслись выстрелы.

—  Так, — нахмурился Пошта. — Это еще что такое? Зомбаки научились стрелять? Или в городе есть кто-то еще?

—  Больше похоже на второе, — кивнул Воловик.

—  А я говорил, что за нами кто-то идет! — встрял Костя.

—  После плоскогорья змей и бомбежки с летучего города вряд ли этот кто-то остался бы в живых, — сказал Пошта. — Наверное, случайно кто-то забрел.

Окна забаррикадировали, двери подперли книжными шкафами (невзирая на протестующие вопли Кайсанбека Алановича — «как так можно обращаться с первоизданиями!»). Зомби вроде бы уго­монились и побрели на звук выстрелов. Щупальце еще потыка­лось в окна, разбило присосками пару стекол и принялось выжи­дать, пока добыча сама вылезет из ракушки.

Отряд стал ждать, пока солнце поднимется достаточно высоко и припечет настолько, чтобы проклятый осьминог убрался обрат­но под воду.

После бессонной ночи и марш-броска через плоскогорье все устали. Пошта назначил вахты — первым должен был дежурить Зиняк, потом Костя — и объявил привал на четыре часа.

Уснули сразу — как в воду провалились.

А когда проснулись — Костя пропал. Его не было нигде: ни на чердаке, где он вообще-то должен был дежурить с одолженным у Пошты «Тавором» (коллиматор позволял использовать короткий булл-пап как снайперскую винтовку на вполне приличных для го­родских условий дистанциях, до двухсот метров); ни в подвале, куда мальчишка сразу же полез с большим интересом — что-то там его дико заинтересовало; ни в библиотеке, куда профессор чуть ли не пинками загнал сорванца, приговаривая: «Читать надо больше, читать надо лучше».

Костя как будто испарился. Самое интересное, что все двери были закрыты и забаррикадированы изнутри. Следов силового или еще какого проникновения не было. Редкие зомби все еще слонялись по прокаленным солнцем улицам, щупальца гигантских спрутов втянулись туда, откуда росли — ктулхи ушли обратно в море; окна тоже были все заперты, кроме одного, на третьем этаже шестигранной башенки.

Пошта высунулся из окна и осмотрелся. Следов «кошки» не было, какое-либо альпинисткое снаряжение к стене тоже не крепи­ли, остались бы выбоины в песчанике. Правда, была старая, ржавая водосточная труба возле окна — но залезть по ней наверх, по-тихому скрутить Костю, а потом спустить его вниз было нереально.

— Итак, — подвел итоги листоноша. — Это не зомби — раз. Они бы убили на месте и одним пацаном бы не ограничились. Это не ополченцы — два, те бы постарались скрутить всех или закидали бы нас гранатами. И вряд ли Костя сам удрал — три, ну не дурак же он в самом деле вылезать из безопасного места прямо в щупальца морских гадов. Вывод: ни хрена не понятно.

—  Надо искать щегла, — заявил Воловик.

—  Каким образом? — осведомился Пошта. — Следов-то нет. Зачистить Коктебель от зомби? Патронов не хватит. А к вечеру опять ктулхи полезут.

—  Ну не бросать же его! — возмутился профессор Кайсанбек Аланович.

—  Кто бы — и как бы — ни похитил Костю, его взяли живьем, без шума и пыли, и живьем же вытащили из дома. Значит, маль­чишка все еще цел, и таковым останется, пока от него не добьются того, чего хотят. А чего от него могут хотеть? Что он знает? Только наш маршрут. И если Костя не дурак — а он не дурак, маршрут он им сразу и выдаст, не будет ждать интенсивного допроса...

—  Вы имеете в виду пытки? — побледнел профессор.

—  Угу, — подтвердил Пошта. — Костя всю жизнь прожил при листоношах, так что должен знать: пыток не выдерживает никто. Поэтому лучше сразу все сказать, поберечь здоровье. Что сделают похитители, узнав наш маршрут? Пойдут по следу, а Костю возь­мут с собой как разменную монету. Вывод: оптимальная тактика — работа на опережение. Выдвигаемся на Кара-Даг, готовим засаду и встречаем гостей.

—  Рискованно, — заметил Зиняк.

—  Жизнь вообще рискованная штука, — холодно ответил По­шта. — Костя понимал, на что шел, когда за нами увязался. Я не буду рисковать своей миссией из-за одного пацана.

Принимать непопулярные решения — одна из обязанностей ли­дера. Все члены отряда понимали, что Пошта прав, что миссия важнее всего — но каждый в глубине души радовался, что не ему пришлось это озвучить.

Еще до того, как село солнце, выдвинулись на Кара-Даг.

Зяблик оказалась поджарой дамой лет тридцати с короткими иссиня-черными волосами. От невзрачной птички в ней не было ничего, кроме, пожалуй, веса — ростом она была с Бандерольку, но уже в плечах и вообще значительно тоньше. Казалась она вполне приветливой, держалась ровно, и вызывала симпатию.

— Меня с вами отправили, потому что я мутант, — с ходу пояс­нила Зяблик. — Как и вы, могу жить на поверхности без защитных средств. Понимаете? То есть мне не нужно специальных условий. И путешествия я люблю. А еще очень быстро бегаю, — тут она за­разительно рассмеялась.

Доктор, напротив, был хмур. Бандерольке даже показалось, что Иванов не ошибся: никто Стаса не крал и не умыкал, а пошел он за атаманшей по доброй воле и вывалив язык.

Они сидели в одной из комнат атаманши за столом. Кротятину (Бандерольке не понравилось) уже доели, печеные грибы (а это — понравилось) — тоже, и теперь Телеграф с Барином и Стасом упо­требляли самогон (который Бандеролька пить отказалась), атаманша пила наравне с мужиками, Зяблик слегка пригубила. Об­суждали план.

—  В Керчи сейчас спокойно, — утверждала Пеева. — Из моря ничего в этом сезоне не лезет, с той стороны залива только изредка приплывает. Здесь же, знаете, не далеко. А на материке всякое во­дится. Один раз по Митридатской лестнице огромный спрут полз. Представляете? От площади наверх. И как добрался-то...

Про какую лестницу говорит атаманша, Бандеролька не знала.

—  Вам нужно в район порта, — растолковывал Барин. — Там найдете капитана Олега Игоревича — Зяблик знает, где искать.

Предатель ждал. Предатель ждал уже два года — с того самого проклятого дня, когда его, опытнейшего листоношу, специалиста по тайным поручениям, взяли в плен пираты.

И взяли-то обидно, по глупости, по ротозейству. А что поделать, и на старуху бывает проруха, и матерые шпионы попадаются слу­чайно. Предатель был в экспедиции, как всегда, с тайной мисси­ей — настолько тайной, что Филателист даже самого Предателя не стал посвящать во все детали задания. С виду все было просто и тривиально: берешь посылку в пункте А, доставляешь в пункт Б. Пунктом А служил Джанкой, пунктом Б — Судак. Банальное, на первый взгляд, задание.

Но было в задании одно странное уточнение — в Судак следова­ло добираться морем, причем не из Феодосии, а из самой Ялты. Предатель приказы обсуждать не привык. Морем так морем, по­думаешь, крюк какой.

В Ялте Предатель зафрахтовал небольшой баркас с командой, вышел, согласно инструкции, из порта глубокой ночью, не зажигая огней. Посылка — небольшой стальной чемоданчик с кодовым замком — была надежно спрятана в бухте якорной цепи. Шли вдоль берега, медленно и степенно, делая узлов десять, не больше.

Под утро напротив Гурзуфа наперерез баркасу бросился пират­ский лайнер на подводных крыльях. Шансов уйти от быстроход­ного судна у баркаса не было никаких, и Предатель велел капитану не затевать дурной погони, а по-тихому сдаться. На этот случай у листоноши была горсть золотых цепочек с фальшивыми брилли­антами, дабы легко и безболезненно откупиться от пиратов. Боль­ше на баркасе не имелось ничего ценного. Однако капитан попы­тался укрыться среди проплывавшей неподалеку китовой стаи.

Лайнер догнал баркас, закинул абордажные крючья, подтянул борт к борту. И тут случилось нечто необычное: на палубу баркаса ступил не кто иной, как сам Рыжехвост, адмирал пиратской фло­тилии, личность более чем колоритная. Предатель сделал вид, что не узнал знаменитого пирата, и предложил тому мзду за право про­хода через его владения (коими пират полагал все Черное море).

Рыжехвост золота не взял, а велел скрутить Предателя и пере­править того в трюм лайнера. Листоноше этот расклад совсем не понравился — захват заложников с целью выкупа для пиратов дело обычное, прибыльное, но уж очень тягомотное. Порой бедо­лаги месяцами сидели в зиндане, пока пираты торговались с род­ней. А Предатель спешил. И тут он сделал глупость — в лицо зая­вил Рыжехвосту, что он-де член клана листонош, задерживать его пираты не имеют никакого права, а в противном случае будут иметь дело с Филателистом лично.

Рыжехвост обрадовался.

Следующие пару недель, слава богу, практически изгладились из памяти Предателя. Он запомнил только сырой и холодный зиндан, вонючее ведро, вонючий матрас, бегающих по камере крыс. Предателя постоянно и методично били — и били по голове. От несильных, но регулярных сотрясений мозга листоношу все время тошнило, кружилась голова, двоилось в глазах. Обычного челове­ка это бы сломало, но Предатель выдержал.

Тогда его стали пытать током. Два зажима-крокодила, провода, клеммы, аккумулятор, реостат. Запах паленой плоти. Запах озона. Крики.

Это тоже не сработало — все-таки болевой порог у листонош повыше, чем у простых смертных.

Как уже понял Предатель, его хотели сломать психологиче­ски — но не причиняя заметного физического ущерба. По крайней мере, дальше угроз выколоть глаза и отрезать гениталии дело не пошло.

Сломался листоноша на пытке водой. Старой как мир, но край­не эффективной процедуре. Предателя привязали к наклонной лавке головой вниз, на лицо положили полотенце и стали лить сверху воду. Через час постоянно захлебывания — вода, попадая на ткань, превращалась в мелкодисперсную пыль, Предатель все вре­мя ее вдыхал вместе с воздухом и не мог вдоволь надышаться — листоноша понял, что хочет жить. Хочет жить так сильно, что пой­дет на все — даже на предательство.

Любовь к жизни оказалась сильнее любви к клану.

Предатель поклялся сотрудничать с пиратами. Его отвязали и следующие трое суток (или больше, листоноша затруднялся опре­делить) пытали лишением сна, включая свет и сирену через не­равномерные промежутки времени — больше двадцати минут под­ряд спать Предателю не давали.

Окончательно обессиленного, сломленного, едва не сошедшего с ума листоношу наконец привели к Рыжехвосту. Был укол обе­зболивающего, холодное вино, горячая еда, услужливая масса­жистка. И разговор, он же — вербовка.

Рыжехвост задумал грандиозное. Он хотел стравить между со­бой татар и казаков, листонош и жителей вольных городов, затеять кровопролитную тотальную войну и остаться единоличным пра­вителем Крыма. Предателю за сотрудничество он предложил поп городского управителя Симферополя.

Предатель согласился. Да, конечно, он мог обмануть Рыжехво­ста. Вернуться в клан, рассказать, как все было, посвятить Филателиста в коварные планы главного пирата. Но Предатель знал, что не быть ему после этого начальником тайной службы и доверен­ным лицом Филателиста — нет и не может быть доверия тем, кто единожды сломался под пытками. В лучшем случае, оставят в Джанкое тренировать молодежь. А то и вовсе сошлют в какую-нибудь глушь, на Тарханкут, где Предатель и будет доживать свой век вдалеке от больших и важных дел.

Так он стал предателем. Вернулся в клан, рассказал байку про шторм и утонувшую посылку, про то, как его держали в плену какие-то местные бандиты, как сбежал и ныне готов вернуться к своим обязанностям. Ему поверили — не могли не поверить, ведь это он! Проверенный, свой, надежный листоноша!

И Предатель стал ждать. Ждать распоряжений от Рыжехвоста, ждать удобного момента, ждать своего шанса в жизни — перестать наконец быть порученцем и стать начальником, да не чего-нибудь, а самого Симферополя — почитай, всего сухопутного Крыма.

Пока ждал, Предатель готовил свою маленькую частную гвар­дию. Набирал всех — бандитов, бродяг, мутантов, даже расстриг- сектантов. Устроил небольшой тренировочный лагерь под Раз­дольным. В процессе подготовки отсеивалось девяносто процен­тов. Подготовка включала в себя стрельбу и рукопашный бой, скалолазание и водолазное дело, езду верхом и вождение любого транспорта, минно-взрывное ремесло и знание ядов. К концу пер­вого года обучения у Предателя осталось всего двенадцать бойцов из набранных полутора сотен.

Но это были уже настоящие ниндзя. Скрытные, тихие, непри­метные. Ловкие и беспощадные. Отчаянно смелые. И беззаветно преданные.

Их Предатель и пустил в ход, когда поступила весточка от Ры­жехвоста с коротким приказом: «Давай!»

Именно Предатель отправил людей в черном убивать татар, ка­заков, горожан, сектантов, матросов — да кого угодно, лишь бы улики указывали на клан листонош. И ниндзя справились со сво­ей задачей блестяще. Всего за пару недель Крым закипел от ненависти к некогда всеми обожаемым листоношам. Каша заварилась знатная, кровавая и густая. Традиции вендетты были в Крыму как никогда сильны после Катастрофы.

Война разразилась глобальная. Если бы татары, казаки и горо­жане не изображали бы из себя лебедя, рака и щуку, Джанкой не продержался бы и пары дней. Но ниндзя сработали и тут на отлич­но, потихоньку стравливая союзников между собой, сея вражду и раздоры, устраивая диверсии и саботаж.

Но тут Предатель узнал о перфокарте и о бесценной информа­ции, что на ней хранилась. Информация о чудо-бункерах с чудо-технологиями особого доверия не вызывала, но была отложена Предателем в копилочку полезных знаний. Неизвестно ведь, как оно повернется после реализации плана Рыжехвоста — вдруг ста­рый пират решит обмануть Предателя или сдаст его в качестве ви­новника всего произошедшего.

С другой стороны, Предатель не мог допустить того, чтобы ли­стоноши добрались до бункеров первыми. К сожалению, отправ­ленные им в Джанкой лазутчики не смогли достать перфокарту, и ему пришлось вновь вернуться к выполнению своей основной миссии.

Кульминацией плана Рыжехвоста стал совет в Старом Крыму. Неслыханной удачей было появление на совете Филателиста — старый лис вылез из норы и самолично поехал наводить порядок, остужать горячие головы и щелкать по зарвавшимся носам.

Когда Предатель узнал о приезде Филателиста, сердце его ра­достно забилось. Наконец-то. Все яйца — в одной корзине. Одним- единственным ударом можно было обезглавить весь Крым.

А вот неприятной неожиданностью для Предателя стал Пошта. Вот уж кого Предатель не ожидал увидеть в Старом Крыму, так этого молодого проходимца. А тот возьми и припрись в Старый Крым!

Благо Филателист в долгие дискуссии с Поштой не вступил, а в приказном порядке отправил (Предатель подслушал) того продолжать выполнение секретной миссии, то бишь поиска злосчаст­ных бункеров. Такой шанс упускать было нельзя — но и разорвать­ся Предатель не мог. Поэтому за Поштой и его друзьями, переоде­тыми сектантами Серого Света, Предатель отправил ударный отряд пиратов, оставив ниндзя для выполнения основной задачи.

С поставленной задачей ниндзя справились. Первым убили Арслана Гирея Второго — перерезали ему горло казацкой шаш­кой, которую крайне удачно оставили на месте убийства, то бишь в походном шатре хана. Охранявших покои своего владыки яны­чар ниндзя тоже порубили грубо и неделикатно, в манере пьяных казаков.

Когда татары нашли своего повелителя в луже крови, горячие восточные парни возжаждали мести. Как раз в это время Преда­тель лично загнал гетману Дорошенко кривой татарский кинжал аккурат между четвертым и пятым ребром, точно в сердце. Ниндзя тем временем передушили удавками пластунов.

Татары и казаки схлестнулись страшно, прямо в зале для засе­даний. Начали со словесной перепалки и взаимных обвинений, перешли к мордобою, от него плавно перетекли на поножовщину, ну а когда загремели первые выстрелы, уже никто не выяснял, кто, кого и почему зарезал. В ход пошли автоматы и дробовики, какой- то дебил бросил гранату, управители Союза Вольных Городов Крыма со свойственной им трусостью бросились наутек — но на выходе их поджидали трое ниндзя, наряженных матросами Черно­морского флота. Бойня была короткой, но кровавой.

Последним погиб Филателист, забрав с собой в могилу пять лучших ниндзя Предателя. Умел старый хрыч драться, у него это­го не отнимешь. Листоноша все-таки...

Предатель с большим трудом эвакуировал из опасной зоны Ры­жехвоста — пираты, разумеется, тоже полезли в драку, просто так, кайфа ради, а их король хотел лично всех покрошить в капусту, но Предатель его остановил и вывел через окно, укрыв в единствен­ном безопасном месте — доме, где обитали его ниндзя.

К утру население поселка Старый Крым сократилось на две трети. Кровь текла по улицам, как вода после дождя. Весь руково­дящий состав основных сил Крыма — татар, казаков и горожан — был уничтожен под корень, вместе с элитными отрядами личной охраны и спецназа.

План Рыжехвоста был реализован почти полностью. Остава­лось взять Джанкой и добить логово листонош.

Но Предатель — вместо того, чтобы отправляться громить свой клан — предпочел догнать пиратов, последовавших за Поштой. Из подслушанного разговора он знал, что Пошта направляется куда- то в район Кара-Дага, и двинулся наперерез. Рыжехвост, нутром чуя подвох, последовал за ним.

Горный массив Кара-Даг — место изумительной красоты, вы­зывающее чувство искренней и неподдельной ненависти прибли­зительно на втором часу пешего похода. Идти все время приходит­ся в гору, но угол подъема то и дело меняется, от чего дико ноют икроножные мышцы. Твердая порода все время сменяется сыпуном, подошвы скользят, на головы сзади идущим сыплется мелкий щебень. Иногда тропинка так круто забирает вверх, что приходит­ся хвататься за торчащие из земли корни кустов — а те зачастую обрываются, и, чтобы сохранить равновесие, приходится совер­шать незаурядные акробатические этюды.

Плюс — тяжеленные рюкзаки, плюс — оружие и боеприпасы, плюс (точнее — минус) — запасы воды. В Коктебеле с водой было туго, все запасы — бочки с дождевой водой, колодцы, скважины — покрывал слой сиреневой слизи от ктулху, и профессор настрого запретил пить оттуда, поэтому в горы пришлось идти почти без воды. А по жаре такое решение — медленная и мучительная смерть от обезвоживания и гипертермии.

Поэтому все время отклонялись от основного маршрута, искали родники и ключи, набирали фляги и кэмелбеки из луж и горных речушек, основательно пересохших по этому времени года, дезинфицировали таблетками, процеживали сквозь фильтр, пили по чуть-чуть, по глоточку.

И то и дело совершали остановку, чтобы проверить, не идут ли по следу таинственные похитители Кости. Те самые, которых мальчишка засек еще на пути из Старого Крыма. Те самые, что стреляли на улицах Коктебеля, когда отряд Пошты забаррикади­ровался в доме Волошина. Те самые, что умудрились украсть паца­на из запертого дома, не оставив при этом никаких следов.

—  Надо было морем идти, — пробурчал Зиняк. — Срезали бы километров двадцать, да и дорога по берегу была бы легче.

—  Угу, там бы нас и сожрали, — ответил Воловик. — Или ктулхи, или карадагское чудовище.

—  Кто-кто? — заинтересовался профессор.

—  Вы что, не слыхали? — удивился матрос. — Это старая исто­рия. Еще до Катастрофы у подножия Кара-Дага, прямо на пляже Коктебеля, неоднократно находили выброшенных на берег дель­финов со следами укусов... ну, скажем так — неизвестного науке существа. Пасть у него должна была быть такая, чтобы пол дель­финьей тушки за раз оттяпать. Потом очевидцы говорили, что ви­дели какого-то морского змея с гривой — тут и на Азове. Причем замечали его разные люди на протяжении пятидесяти лет — и мо­ряки, и отдыхающие на пляже. Потом на биостанции решили его изловить, даже соорудили специальную ловушку, а в качестве при­манки использовали живого дельфина, только ничего не вышло. Ну, а после Катастрофы тварь, видимо, мутировала, потому что на­чала топить корабли. Никто ее толком не видел, но все моряки бо­ятся. Поэтому от побережья тут лучше держаться подальше.

—  Ну да, ну да, — покивал профессор Кайсанбек Аланович. — Ведь и Лаокоона растерзали подводные змеи...

—  Кого-кого? — переспросил Зиняк вместо временно отсутствующего Кости.

— Это из греческой мифологии... У Вергилия хорошо описано. Впрочем, неважно. А вы знаете, друзья, — сменил тему профес­сор, — что мы идем по скальному массиву, который считается са­мым старым вулканом на Земле? По некоторым оценкам, ему сто пятьдесят миллионов лет!

— Сровнять бы его с землей, — злобно пробормотал Воловик. — Задолбало уже по горам скакать! Я моряк, а не горный козел!

— Да ладно тебе, — успокоил его Зиняк. — Ты глянь, красота-то какая кругом!

Горы вокруг действительно отличались изумительной красо­той. Густо поросшие зеленью, величественные, одни вздымались до самого неба. Там, где от ветра и штормов обнажилась земля, сре­ди бурых и рыжих вулканических пород посверкивали вкрапле­ния кварца, халцедона и сердолика. Прямо по курсу грозно нави­сала скала Святая — самая высокая точка Кара-Дага.

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, — заявил По­шта и вытащил атлас. — Путей обхода у нас два. Налево пойдем — пройдем через хребет Кок-Кая, мимо Чертового Пальца, через хре­бет Хоба-Тепе к Мертвому городу. Маршрут живописный, но длинный, и воды там почти нет. Направо пойдем — преодолеем Гяур-Чешме, хребет Карагач и выйдем прямо к биостанции. Там должны встретиться родники, если верить карте. Но Мертвый го­род — идеальное место для засады, раз уж мы предполагаем, что похитители Костика идут за нами.

— А что если они выберут правую дорогу? — спросил Зиняк. — Они же знают конечную точку нашего маршрута. Значит, могут попытаться нас обогнать.

— Да уж, — насупился Пошта. — Хоть монетку подкидывай.

— Не будем мы ничего подкидывать, — сказал Воловик. — Мерт­вый город — это напротив скалы Золотые Ворота, правильно? Та­кая арка из воды торчит недалеко от берега. Между Львом и Иваном- Разбойником.

— Ну да, — сверился еще раз с картой Пошта.

— Вот там последний раз карадагское чудовище и видели.

—  Ну оно же не сухопутное! — заявил профессор Кайсанбек Аланович. — На берегу-то нам ничего не угрожает.

—  Да? — прищурился Воловик. — Только вот с берега его и ви­дели. А выжил из видевших только один, и тот с ума сошел от ужа­са. Нет уж, давайте от берега держаться подальше. Хоть я и нена­вижу горы, а в лапы к морскому змею попадать не хочу.

—  Решено, — Пошта захлопнул атлас. — Пойдем через Гяур-Чешме и Карагач. Засаду устроим непосредственно на био­станции.

Дорога до биостанции заняла у них остаток дня и часть ночи. Привал сделали короткий, спали вполглаза. С рассветом вышли на хребет Карагач. Отсюда открывался изумительный вид: изумрудно-зеленое море (в глубинах которого обитали ктулхи и карадагское чудовище), изрезанный скалистый берег и густые за­росли джунглей на пути к частично затопленной биостанции.

—  Это еще что за дендропарк? Откуда в Крыму тропические растения? — удивился Кайсанбек Аланович и тут же сам себе от­ветил: — А! Понял! Это, видимо, ботанический сад! Эк его за годы запустения! Разросся, одичал... Боюсь, что этот отрезок пути нам дастся нелегко. Читал я про джунгли, готовьте мачете, друзья.

Сразу после спуска с хребта отряд будто попал в другой мир. Душно, влажно, сыро. Ветвистые деревья смыкаются над головой, папоротники в рост человека полностью поглотили тропу. Тол­стые, как колонны, лианы свешиваются с гигантских стволов, за­плетаются хитрым макраме. Вздыбленные корни путаются под ногами. Земля — не земля даже, а мерзкая смесь грунта и перегноя, чавкает под ногами. Пахнет болотом, ядовитыми испарениями. Поште любая отрава была нипочем, все-таки листоноша, организм сильнее человеческого, иммунитет будь здоров, а вот Воловику, Зиняку и профессору пришлось замотать нижнюю половину лиц тряпками, за неимением противогазов, что, конечно же, комфорта прогулке не добавило.

Шли крайне медленно. Первыми шли матросы, деловито раз­махивая мачете и с утробным хаканьем срезая особо толстые лианы. Лианы падали под ноги с тяжелым стуком. Потом осторожно ступал профессор, то и дело удивленно присвистывая при виде но­вых, неизвестных науке видов флоры. Замыкал процессию Пошта, весь мокрый, потный, уставший, с «Тавором» наперевес. За каж­дым деревом ему чудилась опасность, каждый кустарник таил в себе смерть, а еще по пятам догоняли отряд неизвестные похитите­ли Кости...

Наконец, вышли на небольшую поляну, где можно было пере­вести дух.

—  Уф, — выдохнул Зиняк и воткнул мачете в землю. — Понаса­жали тут, мать их якорная бухта! Будто своей травы не хватало!

—  Вы не понимаете, уважаемый мичман, — возразил Кайсанбек Аланович. — Ведь это же был уникальный объект, часть карадагского заповедника! Сюда свозили культуры со всего мира, с тру­дом выращивали. Конечно же, после Катастрофы многие погиб­ли — вступил в дело его величество естественный отбор, но уж зато те, что выжили — мутировали так хитро, что теперь борются за звание доминирующего вида, за место под солнцем, так сказать...

— Да и пусть себе борются! — махнул рукой Воловик, — лишь бы нам не мешали. Что за вонь тут стоит, кстати?

Запах вокруг действительно стоял специфический — слегка сладковатый и донельзя противный, как от гниющего мяса.

— Наверное, это орхидеи так пахнут, — предположил профес­сор, указав на заросли гигантских, изумительно красивых цве­тов — оранжевых, лиловых, синих, бледно-розовых.

— Я всегда считал, что орхидеи не пахнут, — пожал плечами Пошта.

— О, дружище, — всплеснул руками Кайсанбек Аланович, — тут вы заблуждаетесь! Орхидей, да будет вам известно, более тысячи видов — и это до Катастрофы и всех мутаций! Некоторые очень даже пахнут. А некоторые...

— Пойду понюхаю. — Зиняк вытащил мачете и зловеще взмах­нул им. — Посмотрим, как они будут нам вонять, когда я их, своло­чей, под корень изведу...

—  А некоторые, — повторил профессор, — были даже плотояд­ными. Ловили мух, да-да, и переваривали живьем.

С предупреждением профессор несколько запоздал. Стоило мичману приблизиться к орхидеям, как несколько тонких, но прочных веток обвили его лодыжки, а сам цветок приглашающее раскрыл лепестки, обнажив маленькую, но самую натуральную пасть — с сотней мелких зубов и потеками густой слюны.

—  Берегись! — закричал Воловик.

Зиняк отмахнулся мачете, и зубастый цветок упал к его опутан­ным ногам. Но на место одного погибшего цветка тут же встали двое. А к побегам присоединились еще с полдюжины, оплетая ноги мичмана, будто паутиной.

Схватка мичмана с хищными цветками происходила в полной тишине (у Зиняка не было времени даже материться), и оттого ка­залась совершенно нереальной. Зиняк махал мачете, срубая все новые и новые орхидеи, пытался распутать ноги, запутываясь еще больше, а Пошта, Воловик и профессор не приближались, чтобы не угодить в ту же ловушку.

«Копать-колотить! Чем ему помочь? — судорожно думал По­шта. — Стрелять? Бессмысленно, пули цветкам не страшны. Ки­нуть гранату? Зиняка посечет осколками. Полезть в рукопашную и оказаться в таком же плену? Нет, это не выход. Эх, сюда бы Ко­стю с его бумерангом!».

Выход нашел Воловик. Смекалистый матрос снял свой флот­ский ремень, намотал на запястье и, раскрутив как следует, метнул конец с пряжкой в мичмана.

—  Лови!

Зиняк отбросил бесполезное мачете и двумя руками вцепился в пряжку.

—  Тянем! — заорал Воловик.

Профессор Кайсанбек Аланович обхватил матроса сзади и вдвоем они, словно в сказке про репку, потащили мичмана из за­падни. Пошта же выхватил свой нож и принялся обрубать тянущиеся за ускользнувшей добычей побеги. Пару раз лепестки пло­тоядных орхидей мазнули листоношу по лицу, обдав вонью гнию­щего мяса, но в путы Пошта умудрился не попасть.

Разорвав дистанцию до безопасной, весь отряд устало повалил­ся на землю.

— Фига себе, понюхал цветочков, — пробормотал Зиняк. — Мо­жет, гранату туда кинуть?

— Не надо. Не переводи боеприпас. Опять-таки, — сказал По­шта, — если за нами действительно идут те, кто похитил Костю, не будем портить им сюрприз. Все, привал окончен, в путь!

Где-то через полчаса — солнце уже поднялось над горизонтом и уверенно карабкалось к зениту — вышли к биостанции.

После Катастрофы уровень Черного моря значительно поднял­ся, из-за чего часть строений биостанции — в частности, старый дельфинарий, питомник для тюленей и научно-исследовательские лаборатории — оказались частично затопленными. Вообще био­станция сейчас больше всего напоминала город, который Пошта видел только на картинках в старых книгах — Венеция, что в Ита­лии. Протоки вместо проходов, каналы вместо улиц, торчащие крыши домов.

— Вон то большое здание, — махнул рукой листоноша, — навер­няка ангар для техники. Если где-то тут и остался батискаф, так это там.

— И что же, мы вот так с ходу полезем искать батискаф? — не поверил Кайсанбек Аланович. — А осмотреться? Место ведь уни­кальное! Какие исследования тут велись! Вы не поверите!

— Осмотримся обязательно. И разделимся. Вы, товарищи ма­тросы, устроите засаду. А мы с вами, профессор, отправимся на поиски бункера.

— Зверь ты, Пошта, а не листоноша, — пробурчал Зиняк. — А от­дохнуть? А поспать? Я уже не помню, когда спал последний раз. Про пожрать уже и не говорю, живот к спине прилип. А тебе все — бункер, бункер...

—  Миссия превыше всего. — Пошта был непреклонен. — Надо раздобыть какую-нибудь лодчонку, неизвестно, какая там глубина. Воловик, поищи чего-нибудь.

—  Как что — так сразу Воловик, — заворчал матрос.

От усталости, недосыпа и голода отряд начинал проявлять признаки недовольства. Назревал бунт, Пошта это понял. Если пойти на поводу у людей — черта с два их потом заставишь что-то делать. Нет, только дело, только работа. Чтобы времени не было бастовать.

На территорию биостанции ступили осторожно. Поначалу пы­тались пробираться верхами, чтобы не замочить ног — улицы были затоплены, где по колено, где по пояс; лезли на фонарные столбы, на подоконники, на крыши, но крыши были провалены, столбы по­косились, а из оконных рам опасно торчали осколки стекла, и от­ряд вскоре плюнул на акробатику и побрел дальше по пояс в воде. Разумеется, скорость передвижения сильно упала. Хорошо еще солнышко пригревало по-летнему, вода была теплая — но смерде­ло от нее страшно, гниющими водорослями и чем-то кислым.

—  Так мы далеко не уйдем, — заметил Пошта. — Где этот матрос Воловик?

—  Тут я, — крикнул матрос, появляясь из заброшенного ангара с легкой углепластиковой лодкой на плечах.

—  О, байдарка! — обрадовался Кайсанбек Аланович.

—  Не байдарка, а каноэ, — поправил профессора Пошта. — А еще точнее — каяк.

—  Чего ж ты ее на себе прешь, балбес! — заржал Зиняк.

—  Там на дне всякая всячина торчит, — объяснил Воловик. — Рельсы какие-то, штыри. Боюсь днище пропороть. Сейчас выйдем, где поглубже, и погрузимся.

Когда вода дошла до груди, Воловик удовлетворенно кивнул и перевернул каяк днищем вниз. А вот залезть с такой глубины ока­залось проблематично: утлая лодчонка все время норовила пере­вернуться. В качестве балласта в лодку побросали рюкзаки и ору­жие, потом Зиняк и Воловик удерживали каяк за нос и корму, пока туда забирался Пошта и втаскивал профессора, ну а потом уже и морские души легко забрались внутрь.

— А почему весло всего одно? — возмутился Зиняк.

— Потому что кончается на «о», — объяснил Воловик. — Кто на­шел весло — тот и гребет.

Зиняк негромко, но замысловато выматерился и опустил весло в воду, отправляя изрядно просевший под весом четырех человек каяк в плавание по улицам биостанции.

— Тихо тут как-то, — заметил Пошта. — Необычно тихо.

И действительно, лишь плеск единственного весла нарушали гробовую тишину, царившую на биостанции.

— Ни чаек, ни бакланов, — продолжал рассуждать вслух По­шта. — Ни единой рыбки в воде. Странно.

— Бакланов нет — и слава богу, — рассудительно заметил Зи­няк. — Местные бакланы — те еще твари, не знаю, мутанты они или нет, а глаз выклевать могут запросто, причем так — из спортивного интереса, по приколу. А вот то, что рыбок нет — плохой признак. Может, вода отравлена?

— Вполне вероятно, — подтвердил Кайсанбек Аланович. — Тут ведь разные исследования велись в свое время, в том числе и для военных нужд. Может быть, какую-нибудь хитрую лабораторию затопило, и вся фауна всплыла к верху брюхом.

— И где тогда дохлые рыбы? — поинтересовался Воловик. — Где медузы, где рапаны, где вообще хоть одна тварь, неважно, живая или нет?

— Гляди! — ткнул пальцем Пошта. — Плавник!

Метрах в пятидесяти от каяка, в узкой протоке между двумя кирпичными домами над водой мелькнул треугольный плавник.

— Неужели акула? — испугался Кайсанбек Аланович. — Мути­ровавший катран? Но как он сюда заплыл?

— Не акула, — покачал головой Воловик. — Хуже. Дельфин.

Кайсанбек Аланович хохотнул:

— Ну конечно же! Ох, и сглупил же я! Тут же был старейший и один из крупнейших дельфинариев Крыма! Конечно же, они вырвались на волю и начали размножаться... Погодите, а почему — хуже? Дельфины — милейшие животные, по интеллекту не сильно уступающие не только собаке, а, вполне вероятно, что и человеку. А сколько жизней они спасли!

—  Вы, профессор, ерунду какую-то говорите, — возразил Воло­вик. — Вы про дельфинов только в книжках читали небось. А я их живьем видел. Умные — да, еще как. Хитрые. Ловкие. Но добрые? Черта с два! Хищные и опасные твари, вот кто они такие. Хотя, говорят, мясо у них вкусное...

—  Не может быть! — заспорил профессор. — Сколько было слу­чаев, когда дельфины спасали людей, толкали их к берегу во время шторма...

—  Это потому, — заметил Воловик, — что те люди, которых дель­фины толкали от берега, никому ничего рассказать не успели. Да­вайте без романтизма, — предложил он и, когда плавник мелькнул уже метрах в двадцати, подтянул к себе поближе автомат Калаш­никова. — Нам с ними контакт налаживать незачем. Вы пасть дель­фина видели вблизи? Зубы пересчитывали? То-то же. Один укус — и нет человека. Подплывет поближе — замочу гада.

Дельфин будто услышал матроса и приближаться не стал, вы­брав тактику патрулирования вокруг каяка. Через пару минут к дельфину присоединились еще два его сородича, и обстановка ста­ла, мягко говоря, угрожающей.

—  Надо убираться отсюда, — сказал Пошта. — Выбрать место для засады и искать батискаф. А то нас банально и тривиально сожрут.

—  Смотрите! — вскинулся профессор, едва не опрокинув каяк. — Морской котик! Тоже из дельфинария, наверное!

—  Наверное... — пробормотал Зиняк. — А что это у него на го­лове?

Морской котик нежился на солнышке, распластав свою глянце­вую тушу на крыше затонувшего автофургона. При приближении каяка и барражирующих вокруг него дельфинов, котик вскинулся, издал немелодичный звук и захлопал ластами. На голове у морского млекопитающего была надета странная металлическая шту­ковина, больше всего напоминающая каску — только почему-то с антенной наверху.

— Кажется, он не из дельфинария, — сказал Пошта. — Военные, говорите, эксперименты?

Дельфины начали двигаться вокруг каяка с удвоенной скоро­стью. Появился еще один плавник. И еще. Издалека донесся от­ветный вопль котика, похожий на рассерженное курлыканье.

— Ну да, военные, — подтвердил профессор. — Давно, еще с по­запрошлой войны. Дельфинов и котиков хотели использовать в море, как собак на суше — для разминирования, поиска пропавших людей ну и, как ни прискорбно, как камикадзе.

— С тех пор наука значительно шагнула вперед, — сказал По­шта, глядя, как вращается антеннка на шлеме котика, и почти ки­пит вода вокруг каяка — дельфины пришли в такое возбуждение, что начали выскакивать из воды. Котик верещал уже не переста­вая, отклики доносились со всех сторон.

— Жаль только, — продолжил свою мысль Пошта, — что это был ее последний шаг.

— Я понял, — сказал Воловик. — Сейчас будет разборка. Дель­фины и котики враждуют. Точно вам говорю. Тот, первый, охранял свою территорию, куда мы без спросу вперлись. Он позвал коре­шей, они стали нас пасти. А мы привели их на территорию коти­ков, и вон тот радист собирает кодлу для разборки с дельфинами. Если они начнут драться в воде — нам каюк, точнее, каяку — каюк. На сушу, ясное дело, дельфины не полезут. Сейчас морские котики соберут ударную группу — и пойдут прогонять чужаков. Надо бы где-то причалить, до того как они затеют драку.

— Греби вон туда! — скомандовал Пошта, указывая на высокое цилиндрическое здание. — Там отсидимся.

На самом деле, выбор здания был не случаен — листоноша за­приметил торчащие из окна железные балки, больше всего похо­жие на направляющие для спуска на воду крупного судна. А какое судно будут хранить на суше? Правильно, батискаф.

Но планам этим было не суждено осуществиться. На фоне кур­лыканья морских котиков и плеска воды под плавниками дельфи­нов, визгливо верещащих в преддверии большой драки, раздался звук, который менее всего ожидали услышать члены отряда По­шты на заброшенной биостанции.

Звук мотора. Точнее даже — рев лодочного двигателя.

Вспенив воду, наперерез утлому каяку из-за ближайшего дома, заросшего плющом по самую крышу, выскочил катер — обычный научно-исследовательский катерок, коих на биостанции было множество (Воловик выбрал каяк, потому что бензина-то все рав­но не было). Этот конкретный катер отличался от остальных тем, что на станине у него был закреплен крупнокалиберный пулемет, а из всех иллюминаторов и даже шпигатов торчали стволы автома­тов и дробовиков.

На палубе же, на самом носу, сидел Сургуч со снайперской вин­товкой наперевес, окруженный десятком тяжеловооруженных пи­ратов. На корме, за штурвалом, возвышался никто иной, как сам Рыжехвост.

—  Твою мать, — пробормотал Пошта. — Так вот кто предатель... А я-то, дурак, думал — тайный агент Филателиста...

—  Вот кто за нами по горам брел, — проворчал Зиняк. — Пират­ское отродье. Ненавижу, — добавил он со всей искренностью чест­ного моряка.

—  Они же, видимо, и Костю похитили, — предположил Кайсанбек Аланович.

Катер сбросил скорость и неторопливо подплыл поближе. Пи­раты приготовили абордажные крючья.

—  Листоноши, сдавайтесь! — рявкнул в мегафон Рыжехвост.

—  Листоноши не сдаются! — крикнул в ответ Пошта, глядя в подлое лицо Сургуча. — Тебе ли этого не знать, предатель!

—  Моряки Черноморского флота тоже! — добавил Воловик, передергивая затвор «калаша».

—  А сейчас нас потопят, — тихонько проговорил профессор.

—  Нет, — уголком рта прошептал Пошта. — Мы им нужны жи­выми.

— Сдавайтесь! — упрямо повторил Рыжехвост и, бросив мега­фон, самолично начал раскручивать над головой абордажный крюк на длинной цепи.

И именно в эту секунду, когда численность встревоженных мор­ских котиков достигла критической, они один за другим начали грациозно соскальзывать в воду, где их уже поджидали взбудора­женные дельфины.

Вода закипела. Начался подводный бой. Чья-то массивная туша — не разберешь чья, то ли дельфина, то ли бронированного котика — ударила в дно каяка, тот встал на дыбы, и отряд Пошты в полном составе полетел в воду.

Вода на затопленных улицах биостанции была аномально про­зрачной, как дистиллированная. Сверху — слой ряски и водорос­лей, а под ней — идеальная жидкость, чистая, с прекрасной види­мостью метров этак на пятьдесят.

Поэтому Пошта, задержав дыхание — а листоноши умели это делать аж на десять минут, правда, перед этим надо было как сле­дует продышаться, помедитировать, но и быстрого вдоха при их метаболизме хватало минут на пять-шесть активной деятельно­сти — очень хорошо видел, что происходит под водой.

А происходила там кровопролитная схватка между морскими котиками и дельфинами. Дельфины нападали стаями, окружали врага и рвали на части своими острейшими зубами. Котики же, бу­дучи индивидуалистами, предпочитали убегать, вытягивая пре­следователей по одному, били их хвостом с разворота и таранили головой, при этом антенна на шлеме каждого морского котика слу­жила своеобразным штыком.

Вскоре прозрачная вода, взбаламученная сверху гребными вин­тами пиратского катера, окрасилась в бледно-розовый цвет.

Сквозь эту розовую дымку Пошта разглядел, как матрос Во­ловик оплывает днище пиратского катера, держась подальше от винта и выискивая способ забраться наверх — единственное, что можно попытаться сделать, когда ты в воде, а противники — нет. Мичман же Зиняк держал под мышки профессора Кайсанбека Алановича, помогая тому периодически всплывать и жадно хва­тать воздух перед следующим погружением.

Еще Пошта увидел, как бурлит поверхность воды — очень кра­сивое зрелище, если смотреть снизу. Сначала ему показалось, что внезапно пошел дождь; потом дошло, что дождь был свинцовый — пираты открыли огонь, разнеся в щепки каяк и пытаясь достать отряд листоноши.

Стрелять по воде — занятие дурацкое и в корне бессмысленное; вода не поддается сжатию, пуля ее не пробивает. И чем выше ско­рость пули, тем выше вероятность того, что ее — пулю — разорвет при ударе о воду (поверхностное натяжение — великая сила!)

Была, правда, у пиратов пара древних (или наоборот — само­пальных, кустарно изготовленных) стволов, чьи пули летели со скоростью меньше звуковой и умудрились-таки войти в воду. Один такой деформированный кусочек свинца проплыл ко дну прямо перед лицом Пошты.

А потом в Пошту врезался дельфин. Не со зла — листоноша не дергался, не атаковал и не паниковал, лишь слегка работал ногами для сохранения плавучести — и дельфин лишь зацепил Пошту плавником, но листоношу закрутило, перевернуло вверх ногами, он дернулся — и на него тут же бросились два морских котика.

Подводный бой не допускает резких движений. Все следует де­лать плавно. Пошта выждал до последнего, схватил первого ата­кующего котика за антенну и дернул. Шлем слетел с головы мле­копитающего, и грозная тварь будто бы растерялась, заверещала (звук под водой вышел особой пронзительности) и закрутилась на месте. Второй же морской котик совершенно неожиданно атако­вал первого, лишенного головного убора — и пропорол тому брюхо антенной.

Хлынула кровь, и Пошта отгреб подальше, чтобы видеть, как развиваются события. Он предположил, что шлемы морских коти­ков не только стимулировали мозговую деятельность, но и обеспе­чивали взаимодействие между мутантами.

Воловик тем временем добрался до катера — видимо, нашел трап или просто шпигат, за который можно было зацепиться — и полез наверх, пару секунд под водой болтались только его босые ноги — опытный матрос успел избавиться от обуви, в которой осо­бо не поплаваешь.

Потом Воловик полез на абордаж. Через четыре секунды в воду упал пират со сломанной шеей, еще через две — еще один, с про­стреленным черепом. А потом рыбкой в воду нырнул сам Воловик, сжимая в зубах нож, а в руке — трофейный пистолет. Град огня сверху стал максимально интенсивным. Найдя под водой Пошту Воловик отрицательно покачал головой — мол, не, не выйдет, слишком много их там.

Пошта огляделся. Зиняк и профессор продолжали играть в прятки со смертью: вынырни, вдохни, нырни и молись, чтобы в следующий раз вынырнуть и не нарваться на пулю. Долго так про­должаться не могло — даже у листоноши запас воздуха в легких был на исходе.

Пошта поискал какое-нибудь убежище под водой — мог остать­ся воздушный пузырь в машине, доме, где угодно — но ничего под­ходящего не было. Котики и дельфины, всплывавшие за кислоро­дом, периодически возвращались с пулевыми отверстиями в телах, отчего остальные зверели и принимались таранить катер. Парочка дельфинов выпрыгнула из воды, чтобы расправиться с пиратами, но, судя по тому, что в воду они не вернулись, огнестрельное ору­жие победило звериные инстинкты.

Пошта отплыл подальше, поднялся по телеграфному столбу со стороны кормы катера и сделал живительный вздох.

Пираты, как он и ожидал, палили, как оголтелые, во все сторо­ны, выцеливая уже не столько отряд Пошты, сколько агрессивных морских млекопитающих, то бишь котиков и дельфинов. У парочки пиратов была пробита грудная клетка антеннами котиков, еще одному дельфин умудрился оттяпать полруки; но морская фауна тоже несла тяжелые потери, с полтора десятка животных уже пла­вали к верху брюхом.

Рыжехвост орал на Сургуча, тот орал на пиратов, пираты стре­ляли, а трое странных людей в черных костюмах, которых Пошта сначала и не заметил, свисали с бортов, держа в руках не менее странное оружие — вроде гарпунных ружей, только заряженных дротиками со шприцами и оперением.

«Сургуч хочет взять нас живьем, — понял Пошта. — Это ружья с транквилизаторами, для усыпления животных, наверняка раздо­были тут же, на биостанции. А Рыжехвост так перепугался дель­финов и котиков, что приказал открыть огонь».

Налицо конфликт интересов. Надо этим воспользоваться.

Пошта перетянул «Тавор» со спины на грудь, приложился к прикладу (вот где пригодилась компактная компоновка «булл-пап» — фиг такой фокус проделаешь с полноразмерным автома­том, целиться одной рукой, другой удерживаясь за столб и булты­хаясь в воде!), поймал в красную точку коллиматорного прицела одного из черных людей (интуиция подсказывала, что эти черные на порядок опаснее пиратского отродья) и выстрелил.

Черный без звука ушел под воду, где на него набросились дель­фины.

—  Эй, на борту! — заорал Пошта, сильно рискуя. Ружья с дроти­ками на такой дистанции были ему не страшны, а вот пули... — Предлагаю поговорить!

Кто-то из пиратов пальнул в его сторону, пуля прожужжала в метре над головой — и Сургуч самолично тут же вышиб мозги это­му пирату, чем наглядно продемонстрировал, кто на катере глав­ный. Рыжехвост только рот разинул.

—  Вылезай, Пошта, простудишься! — крикнул Сургуч весело. — Или дельфины сожрут!

—  Кончай пальбу, Сургуч! — ответил Пошта. — Я же тебе жи­вым нужен!

—  Ты — да. А друзья твои — нет. Сдашься — отпустим их.

«Как же, — не поверил Пошта, — отпустит он их...».

—  Ты лучше подумай, — предложил Пошта предателю, — что с тобой сделает Филателист. И весь клан.

—  Филателист мертв! — крикнул Рыжехвост. — И клану ваше­му скоро крышка! Хан мертв! Гетман мертв! Я один остался! При­сягай мне, листоноша! Вот Сургуч присягнул — и как сыр в мас­ле!

Пошта не ответил. Известие о гибели Филателиста оглушило его.

Клан листонош, конечно же, выдержит. Вся структура клана была подчинена правилу «незаменимых нет». Но Филателист... Больше чем глава клана. Отец. Дед. Старый мудрец. Слишком много ролей он играл в Джанкое.

На миг Пошта почувствовал себя сиротой.

—  А я тогда тебе зачем? — закричал он.

—  Сам знаешь! — ответил Сургуч, косясь на Рыжехвоста.

«Ага, — сообразил Пошта. — Сургучу нужны бункеры. А де­литься с Рыжехвостом он не хочет. Эх, подонки вы подонки... Все вы одинаковые».

Пока Пошта отвлекал пиратов и Сургуча с его черными чело­вечками светской беседой, Воловик предпринял еще одну попыт­ку атаковать — но уже не в лоб, а путем диверсии. Достав со дна разгрузочный жилет убитого черного человека, Воловик подплыл к корме катера и принялся деловито наматывать прочнейшую кордуру и кевлар на гребной винт. Теперь стоит запустить мотор кате­ра — и либо лопасти погнутся, либо движок сгорит. Преследовать их теперь пиратам придется на веслах.

Профессор же, в очередной раз всплыв при помощи Зиняка, за­нимался чем-то странным — он держался за плавник курсирующего рядом дельфина и будто бы что-то тому нашептывал. Дельфин, са­мое удивительное, не атаковал и не уплывал, а внимательно слушал.

Похоже, что Кайсанбек Аланович умудрился о чем-то догово­риться с дельфином.

Значит, время действовать. Плохо, когда члены команды не мо­гут согласовать свои действия — но пара сотен километров, прой­денных вместе, и сотня-другая убитых мутантов сближают.

Пошта на середине фразы Рыжехвоста — тот как раз что-то там вещал про перспективы для листоноши в пиратской среде — вски­нул «Тавор» и двумя прицельными выстрелами убил оставшихся черных людей Сургуча — после чего сразу нырнул поглубже, спа­саясь от ответного огня.

Какой-то придурок из команды Рыжехвоста бросил за борт гра­нату, а это пострашнее стрельбы в воду. Разрыв гранаты под водой сравним с хорошей авиабомбой, ударная волна в разы сильнее и распространяется дальше. Дельфины и котики всплыли, как до­хлые рыбки, Пошту же основательно контузило и, самое неприят­ное, вышибло почти весь воздух из легких. Всплывая в полуобмо­рочном состоянии, Пошта разглядел, как уплывают от пиратского катера Воловик, Зиняк и профессор, держась за плавники букси­рующих их дельфинов.

У Пошты шансов догнать их не было. Видимо, профессор при­нял то же решение, что и Пошта вчера — после пропажи Кости — миссия для отряда важнее, чем жизнь одного человека.

Пираты попробовали завести мотор катера — что-то громко хлопнуло, из трубы повалил черный дым, раздался громкий мат. Диверсия Воловика увенчалась успехом.

Пошту неожиданно вырвало в воду — причем вырвало кровью, видимо, ударная волна повредила что-то внутри. У него было та­кое ощущение, будто бы его на полной скорости сбил Летучий По­езд. А граната взорвалась у него в желудке. Мутило страшно, двои­лось в глазах, из ушей текла кровь. Слух остался, но постоянно фоном что-то свистело, гудело, выло. Барабанным перепонкам тоже пришел каюк.

Пошта попытался отплыть в сторону — и понял, что не может шевелить ногами. Руками еще кое-как, а вот ногами — вообще. Словно их нет. Он даже посмотрел — на месте, бултыхаются без­вольно. И травма позвоночника. Для комплекта.

Что еще? Пошта продолжил инвентаризацию полученных по­вреждений. Так, ребра целы, глаза тоже (только картинка двоится, легкое сотрясение мозга), язык слегка прикушен. «Тавор» уто­нул — ремень лопнул. Остался пистолет на бедре... поправка: уже нет, выпал из кобуры и тоже утонул. В спине временами резкая боль в районе поясницы — не перелом, иначе листоноши бы уже умер, скорее какой-то из межпозвоночных дисков вылез и заще­мил нерв.

Итог: огнестрельного оружия нет, в рукопашной беспомощен, как котенок.

Пошта решил сдаться. Пока его будут пытать — а в этом он не сомневался, профессор и матросы успеют добраться до карадагского бункера.

Миссия превыше всего.

—  Эй, на корыте! — захрипел он, сплевывая кровавые сгустки. — Ваша взяла! Сдаюсь!

Пираты, гребя прикладами автоматов, кое-как заставили катер двигаться. Сургуч склонился над бортом:

—  Правильно решение, листоноши, — одобрил он. — Не пожа­леешь!

«Зато ты пожалеешь», — мрачно подумал Пошта. Пираты кину­ли ему спасательный круг, листоноша вцепился в него и, к счастью, когда его начали вытягивать на борт — потерял сознание от боли.

Выбор, вставший перед Бандеролькой с появлением Кости, по­трепанного, вконец отощавшего, напуганного, но живого и готово­го драться, только казался сложным. Казалось бы: на одной чаше весов — судьба человечества, на другой — жизни друзей, но для Бандерольки было очевидным — надо спасать Пошту. Бункеры обождут. Если клан листонош будет оклеветан и погибнет, миру не выстоять. А Пошта — надежда клана.

Костя, конечно, поступил стратегически не совсем верно. Заме­тив после Старого Крыма слежку, мальчик смекнул: что-то здесь не то. Он пытался обратить внимание товарищей по отряду на это, но паренька не послушали. Тут бы ему рассказать Поште, но Костя был молод и решил сначала разведать обстановку.

Ночью в Коктебеле, когда все спали, Костя выбрался на развед­ку. Ему повезло — он засек следовавший по пятам отряд и увидел людей в черном. Тут бы ему вернуться и все рассказать Поште, но Костя сглупил: сунулся поближе, чтобы подслушать, о чем разго­варивают. И его засекли. Поймать проворного мальца, удирающего лесом и горами — задача сложная, к счастью, с нею не справи­лись. Но Костя с перепугу перестал соображать, и, вместо того чтобы вернуться и рассказать об опасности, решил бежать за под­могой.

Путь его лежал через Старый Крым. Когда Костя, ободрав руки и ноги, несколько раз чуть не сожранный мутантами, уставший, вернулся туда, он застал конец бойни. Все уже были мертвы. Ко­стя, как потерянный, бродил по опустевшим улицам, пытаясь по­нять, что же произошло. Толком не понял, только перепугался еще сильнее и рванул к Керчи почти без остановок. К счастью, ему по­везло, и он добрался живым.

Кто бы ни учинил бойню в Старом Крыму, поняла Бандероль­ка, ему нужно одно: власть. А значит, ему нужны бункеры, иначе откуда бы такой интерес к миссии Пошты.

А значит — этот некто будет ловить Пошту и пытать. Или сле­дить за ним и убивать. Надо сделать то, чего не сделал Костя — предупредить.

Телеграф решение идти на выручку поддержал. Капитан Олег Игоревич поклялся заняться подготовкой парома и дождаться возвращения листонош. В качестве вклада в общее дело он при­писал к отряду ганфайтера Ренькаса.

Бандеролька, Телеграф, доктор Стас, Костя, Зяблик и Ренькас выдвинулись в сторону Кара-Дага почти незамедлительно. Путь предстоял долгий, на своих двоих они бы просто не успели, а «Ма­родер» так и остался на Казантипе, заезжать куда означало поте­рять время. Но в Керчи было, как некогда в Одессе, всё. В том чис­ле — автотранспорт и неприкосновенный запас топлива. Капитан выделил отряду старый УАЗик — машину нулевого комфорта, но повышенной проходимости.

Снаряжением занимался Телеграф. Бандеролька не могла со­средоточиться, она рвалась вперед и думала: лишь бы успеть. Они решили сначала заехать в Старый Крым, а потом спуститься к Щебетовке и биостанции — Костя уверял, что обязательно надо зае­хать в Старый Крым. Весь путь до поселка прошел для Бандероль­ки как в тумане...

...а в Старом Крыму ей стало страшно.

Автомобиль, плотно набитый членами отряда, вкатился в опу­стевший городок. Вонь трупного гниения, свернувшиеся лужи крови под ногами, ржавые пятна на земле и асфальте, стаи воронья и чаек, крысы и прочие мелкие падальщики. В городе, казалось, не осталось живых.

Остановились.

Телеграф, сидевший за рулем, гулко сглотнул.

Костя смотрел вперед белыми невидящими глазами.

— Что же здесь произошло? — пробормотала Бандеролька сквозь сжатые зубы. — Кто и с кем воевал?

— Наверное, с нашими, — прошептал Костя.

— Нам надо спешить. Пошта, наверное, уже на биостанции. Он шел напрямик через горы и наверняка шел быстро, — пробормота­ла Бандеролька.

— Тишина, — очень спокойно сказал Ренькас. — Замерли все.

Его послушались. У помпезного здания с колоннами — види­мо, бывшего помещения клуба, кто-то двигался. Очень странно, учитывая, что после такой бойни выжившее население должно попрятаться. Может быть, мутант, может, собака-падальщик, а может — враг.

Отряд немедленно ощетинился стволами, а Костя достал лю­бимый бумеранг. Ганфайтер Ренькас целился с двух рук: в ле­вой — «Беретта», в правой — «Глок». Выглядел он достаточно грозно. Бандеролька уже поняла, что этот муху на лету в глаз бьет, и не нужны ему ни дробовик, ни автомат — достаточно пи­столетов, тем более на дистанции метров в двадцать — а до здания было не больше.

Кажется, это все-таки был человек.

— Прошу вас, не стреляйте! — раздался знакомый голос, и из здания вышел Кайсанбек Аланович. — Как хорошо, что вы приеха­ли! Костя, как я рад, что ты жив!

Бандеролька с Костей и Стасом выпрыгнули из машины, Теле­граф вышел степенно, и поспешили к профессору. Сердце у Банде­рольки сильно колотилось, она ждала, что вот-вот из дома выйдет Пошта, но вышли хмурые и какие-то виноватые Воловик с Зиняком.

—  Пошта? — пробормотала Бандеролька, останавливаясь.

Она будто наскочила на невидимую стену. Ей показалось, что случилось самое страшное, Пошта умер. И сейчас ей об этом ска­жут.

—  Он жив, девочка, жив! — замотал руками профессор. — Но ранен и в плену. Мы подозреваем, где-то не далеко от Биостанции. Надо отбить его и двигаться в Джанкой — перемирие нарушено, и цитадель снова осаждают.

Матросы молчали.

—  Погодите, Кайсанбек Аланович, — попросил Телеграф. — Мы же ничего не знаем.

—  Давайте отъедем отсюда, — предложил Воловик. — Не надо вам смотреть, что внутри. И по дороге мы все расскажем.

Сургуч ненавидел Рыжехвоста. Вот получить бы бункер с се­кретными технологиями — и сразу можно пирата прищучить. Но пока Рыжехвост был сильнее, и на его стороне было больше лю­дей — проклятые листоноши перебили всех ниндзя, после чего По­шта, вдобавок ко всем неприятностям этого дня, потерял сознание, лишив шанса его допросить. Листоношу погрузили на лодку и пе­ревезли в убежище — заброшенный санаторий в Курортном. Там пираты обосновались давным-давно: место уединенное, людей нет вообще, санаторный парк разросся, закрыв корпуса, и в дальнем от моря можно было почувствовать себя в безопасности. Агрессивная же флора биостанции сюда не доползала.

Заняли «люкс». В одной комнате, заранее оборудованной для содержания пленных (конечно же, пираты не гнушались похище­ниями и требованием выкупа) — решетки на окнах, кровать с рем­нями, ведро в углу, повеситься не на чем, оружия нет — положили Пошту. Листоноша, похоже, был совсем плох, а выполнявший функции врача в отряде пират погиб от зубов морских тварей. Сургуч, как мог, осмотрел пленника. У наглого юнца сочилась кровь из ушей и рта, он дышал хрипло. Внутреннее кровотечение? Черт его знает, лишь бы очухался.

Рыжехвост, похоже, заподозрил предательство.

По крайней мере, догадался, что Сургуч хочет его кинуть. Но пока Сургуча не убивал — ждал, что тот выдаст себя и тайные знания.

После трудов праведных и неправедных стоило выпить и по­мянуть усопших. Рядом с Поштой оставили караульного и закры­ли дверь. Во второй комнате, примыкавшей к камере, расположи­лись на отдых: накрыли стол, достали бутылку. Дозорные бдели на балконах и крыше и, в общем, было почти спокойно.

— Помянем наших друзей, — предложил Рыжехвост, подняв стакан.

Выпить не успели — раздался условный свист, вызывающий главарей на балкон номера. Дозорный кого-то засек.

Сургуч нехотя поднялся (все-таки при пиратах он делал вид, что подчиняется Рыжехвосту) и вышел посмотреть, в чем дело.

К санаторному корпусу по тропинке меж диких, буйно цвету­щих роз шла девушка. Черноволосая, хрупкая, в брюках и футбол­ке, завязанной на плоском животике узлом. Загорелая полоска кожи, впадина пупка, тонкая талия. Девушка остановилась, задра­ла голову и помахала рукой обалдевшему Сургучу.

— Привет, красивые! Меня Зяблик зовут. Я вот тут гуляю. По­гуляем вместе.

Ситуация была непонятная и потому опасная. Сургуч напряг мозги, слегка разжиженные утренним боем и предвкушением пьянки.

—  Ты откуда? — крикнул он. — Кто такая?

—  Зяблик я. Живу здесь, — она сделала широкий жест и закру­жилась, будто пытаясь обнять весь мир. — Пришла из Лисьей бух­ты, дай, думаю, посмотрю, кто с утра у биостанции развоевался. Люблю военных — красивых, здоровенных!

—  Чокнутая, — пробормотал дозорный пират.

Сургуч с ним согласился. Безмятежная улыбка, отсутствие страха — девушка точно свихнулась. Симпатичная девушка. Реше­ние Сургуч принял моментально:

—  Поднимайся! Эй, внизу, проводите в штабной!

Зяблик счастливо рассмеялась и танцующей походкой напра­вилась ко входу. Движения у нее были вроде плавные, но беспоря­дочные. Ну явно — психическая или слабоумная... что для целей Сургуча значения не имело. У него очень давно не было подруги, и листоноша-предатель соскучился по женской ласке.

Сургуч вернулся в комнату:

—  Девочка полоумная, — сообщил он, потирая руки, — хоро­шенькая, но глупая. Военных, говорит, любит.

—  Понял, — кивнул Рыжехвост, — тогда я — полковник, а ты — майор.

Сургуч хотел обидеться, но не успел — дверь отворилась и до­зорный впустил Зяблика.

—  Безоружная, — сообщил он и жадно посмотрел на стол.

Но рядовым пиратам при пьянках начальства присутствовать не полагалось. Конвоир понял это, вздохнул и убрался.

—  Присаживайся, — проворковал Рыжехвост, подвигая к столу третий стул и наполняя еще один стакан. — Выпей с нами. Вот, и рыбка есть на закуску, и капустка морская. Любишь военных? Так я — полковник Рыжехвост, а это — майор Сургуч.

—  Ой. А я думала, вы — генералы, — округлила глаза девушка.

—  Генералы, — согласился польщенный Сургуч. — Это товарищ генерал так шутит. Генералы-адмиралы. Гуляешь, значит?

—  Гуляю, — Зяблик томно улыбнулась. — Тяжело мне в одино­честве, хочется опереться на мужское плечо...

Рыжехвост уже чуть ли не слюну пускал, и девушка смотрела на него с интересом. Сургуч решил перехватить инициативу:

—  Выпьем же за присутствующих здесь дам!

Выпили стоя.

Потом как-то так получилось, что тосты пошли один за другим. Рыжехвост и Сургуч пытались перещеголять друг друга, девушка улыбалась обоим сразу и по очереди, и было так хорошо, что Сур­гуч не сразу понял: стреляют.

По санаторию вели огонь.

Рыжехвост хлопнулся на пол, увлекая за собой Зяблика и крикнул:

—  Что там?

—  Снайперы! — ответил дозорный. — Много, но кривые, не по­падают.

—  Откуда стреляют?

—  С холмов!

Рыжехвост выругался. Он прижимал девушку к полу и совсем не хотел подниматься и снова воевать.

—  Я спущусь, посмотрю. — Сургуч решил показать себя ге­роем.

Ползком он преодолел расстояние до двери, выбрался в кори­дор и по лестнице пошел вниз. Никакой дисциплины у пиратов, понятно, не было, и у входа несли вахту только двое — залегли и пялились в проем на парк.

—  Идиоты, — пробурчал Сургуч. — Если стреляют с холмов, там никого нет.

Он вообще был осторожным, но алкоголь и ревность к Рыжехвосту, предвкушение развлечений, пленный Пошта сделали Сургуча безбашенно-смелым. Он вышел в парк, обернулся к пи­ратам:

—  Видите, никого!

И тут его окликнули. Голос был женский, знакомый и непри­ятный.

—  Что, Сургуч, паскуда, думал, нет на тебя управы? Повернись уж, милок.

Он медленно развернулся. Бандеролька целилась из пистолет- пулемета и нежно улыбалась. Только глаза у нее были крайне злые. Девушка стояла под защитой дерева так, что пираты ее не видели, а она видела вход и успевала выстрелить первой.

—  Ненавижу предателей, — сообщила она. — Пошта здесь?

—  Д-да, — Сургуч решил поторговаться за свою жизнь. — Толь­ко ранен. Забирай и уходи. Я сам его к тебе прикажу вынести.

—  Хорошо, — кивнула Бандеролька. — Заберу. Только ты уже ничего не прикажешь. Это тебе, дорогой Сургуч, за Филателиста.

Боль была адская — пуля вошла в ногу. Сургуч рухнул, заорал, сжимая пробитое колено.

—  Так где, ты говоришь, вы держите Пошту?

Сквозь боль к Сургучу пробилась дикая надежда: сейчас эта стерва узнает необходимое и отпустит его.

—  На втором этаже! В двести третьем, в люксе, в задней ком­нате!

—  Охрана?

—  Рыжехвост и один пират! Не стреляй! Отпусти меня, я при­гожусь, я много знаю, я все знаю, я тут главный!

—  А это — за Пошту.

Вторая пуля вошла ему прямо в глаз, и Сургуч мгновенно умер.

Телеграф явил миру истинное мастерство водителя: он гнал так, что Бандеролька, баюкающая на коленях голову раненного Пошты (он так и не пришел в сознание, лишь тихо стонал иногда, и сердце Бандерольки разрывалось от жалости), не понимала, почему до­рога «туда» заняла так много времени, а дорога «обратно» сама бросается под колеса.

Для Бандерольки окружающей реальности не существовало. Она не видела, в кого постреливают, проносясь на полной скоро­сти, друзья, кого, матерясь и выкручивая руль, объезжает Теле­граф, только на каждой кочке стискивала зубы, переживая боль Пошты как свою, и желала одного: пусть еще немного побудет в забытьи, может, так ему не очень больно...

То ли они всех перестреляли, когда ехали к Феодосии, то ли все обитатели Крыма двинулись в Джанкой. До Бандерольки долетал голос Кайсанбека Алановича, рассуждавшего, в чем дело:

— Джанкой — лакомый кусочек. Толпы под стенами цитадели листонош не обладают историческим мышлением, они вообще не обла­дают мышлением и потому не могут просчитать последствия поступка даже на день, что там, на час вперед. Им кажется, стоит разгромить «врага» и «все забрать и поделить» — и наступит мир и благораство­рение... увы, опыт мировых революций показывает, что это не так. Что отобранное будет разграблено, причем начнется передел имуще­ства, и у захапавших больше все шансы присоединиться к умертвленному «врагу». Цивилизация сделает еще шаг назад, в пустоту темного средневековья. Сохранить и, тем более, восстановить цитадель толпа не сможет и не захочет — она, толпа, даже не понимает, что блага да­лись листоношам не просто так, не с неба упали. Блага надо зарабо­тать. А работать не хочется. И будет новый враг, и новая война...

Потом машину снова подбросило, и Бандеролька, зашипев, пере­стала его слушать. Снова мир схлопнулся до бледного лица Пошты. Он верил в людей. Он все делал во имя сохранения человечества — и как человечество поступило с ним? Во что верить теперь, если даже товарищ-листоноша, Сургуч, оказался мерзким предателем?

Черная тоска захлестнула Бандерольку, и вдруг раздался не­знакомый, слегка дребезжащий, но мелодичный звук. Матрос Во­ловик выводил на губной гармошке смутно знакомую мелодию, и Зяблик с Ренькасом внезапно начали подпевать, а потом к ним присоединился и доктор Стас, и даже Кайсанбек Аланович, обла­датель мощного баса, и насвистывать под нос принялся Телеграф. И Бандеролька поняла: вот во что надо верить. Не все — быдло, не все — толпа. Людей мало, но они есть. Есть атаманша Пеева и ее папа, Дикий Барин. Есть спешащие к Олегу Игоревичу Костя и Зиняк, и есть сам Олег Игоревич. Есть склонившийся над книга­ми по математике и довольно улыбающийся изобретатель Уткин. И даже хранитель Казантипа Валентин Валентинович.

Из последних сил Костя тащил Зиняка — хищный мох успел- таки сцапать мичмана. Тот хрипел: брось, командир: но Костя, да­ром, что тощий, с упорством муравья волок его в Керчь, к капита­ну. Взошла красная луна. Косте, голодному, страдающему от жаж­ды и перенапряжения, казалось, что еще очень, очень далеко.

—  Эй, пацан! — окликнули его. — Ты куда?

—  А ты кто? — прохрипел Костя.

—  Предположим, атаманша Пеева. Так куда ползем?

—  В Керчь. К капитану Олегу Игоревичу. Меня Бандеролька послала. Листонош бьют.

Он не понял, почему его вдруг под мышки подхватили сильные руки.

—  Мужики! — рявкнула атаманша. — Раненого — в лазарет, со­пляка — к капитану. Быстро. Шустро. БЕГОМ!!!

Костю несли, передавая друг другу. Он, забывшись, твердил:

—  Туда, где раньше было озеро Сиваш, паром должен пройти. Спасите листонош... Пошта... Бандеролька... спасите...

С усилием провернув колесо затвора-замка, мускулистый казак встал в центре кабины и огляделся. Три кресла, установленные в шахматном порядке: два впереди — перед ними располагались ба­ранки штурвалов — и одно сзади. Выпуклые линзы иллюминато­ров из толстого сверхпрочного пластика. Множество цветных огоньков на всевозможных пультах и панелях управления. И пара длинных деревянных ящиков, внутри которых хранилось снаря­жение для подводного плаванья.

Первым делом казак осмотрел датчики давления и уровня то­плива. Стрелка показывала полный бак, а вот датчик давления был сломан.

Порывшись в карманах, казак достал спичечный коробок с ле­жащим внутри свинцовым грузиком и кусок тонкой лески с крюч­ками на концах. Протянув леску между наружной и внутренней частями коробка, казак закрепил крючки на противоположных стенках батискафа. Леска слегка провисала по центру. Тогда муж­чина перевязал крючок с правой стороны лески, чтобы увеличить натяжение. Критически посмотрев на результат своих загадочных манипуляций, казак довольно хмыкнул и занял одно из передних кресел.

Некоторое время потребовалось казаку на то, чтобы освежить свои знания и навыки по запуску и управлению подводного судна. Хорошо, что ему не нужно было сразу же погружать аппарат на глубину, а всего лишь подогнать батискаф к пирсу, на котором его уже заждались спутники.

—  С богом! — выдохнул казак и нажал на кнопку запуска двига­теля. Батискаф качнуло. Корпус вибрировал, тонкие струйки воды просачивались сквозь обшивку. Что поделаешь, время не щадит ни людей, ни машины. Главное, чтобы батискаф смог совершить хотя бы одно погружение и, что немаловажно, хотя бы ещё одно всплытие.

Но об этом казак старался сейчас не думать. Глядя сквозь иллю­минаторы на набегающие на батискаф со всех сторон холодные волны Черного моря, мужчина уверенно вел старенький агрегат к бетонному пирсу, на котором неподвижными изваяниями застыли силуэты его друзей.

В свою очередь, люди на пирсе заметили приближающийся к ним батискаф, радостно замахали руками и поспешили к един­ственной стальной лестнице, по которой можно было спуститься к морской глади.

—  Вот же нетерпеливые! — заворчал казак, глядя на то, как спут­ники неуклюже спускаются вниз, перебирая руками и ногами по скользким сваям. Каждый из троих нес на себе внушительного объема рюкзак и оружие, что добавляло их спуску дополнитель­ные сложности. Наблюдая за этим со стороны, казак то и дело вздрагивал от предчувствия того, что кто-нибудь сорвется и кам­нем рухнет в холодную воду, в которой несчастного уже могли поджидать голодные морские обитатели.

Не выдержав этого напряжения, казак увеличил скорость до максимума и через минуту уже пришвартовывал батискаф прямо под лестницей. После чего вернулся к входному люку и прокрутил колесо замка в обратную сторону.

Тут же люк распахнулся и в кабину вполз обессиленный ста­рик. Казак подхватил его под мышки и усадил, оперев спиной о стену, на один из деревянных ящиков.

—  Доктор, вы как, в норме? — казак помог старику освободить­ся из хитросплетения лямок рюкзака. Тот, кого назвали доктором, тяжело дышал и бешено вращал глазами. На вид ему было не мень­ше семидесяти лет, седой ежик волос и исчерченное морщинами лицо. Правый глаз доктора скрывался под черной повязкой.

—  Да-да, Влад, я в порядке. Помогите остальным, а я пока от­дышусь.

Казак Влад пошел встречать следующего пассажира батискафа. Это была девушка, обладательница некогда кудрявых рыжих во­лос, которые в данный момент превратились в тоненькие мокрые сосульки. Голову, одежду и снаряжение девушки густо покрывала бесцветная слизь. Чистым осталось только её лицо, на котором по­добно двум зелеными фонарям яростно сверкали удивительно большие глаза. Неблагодарно оттолкнув протянутую казаком руку помощи, девушка самостоятельно забралась в кабину и принялась ругаться, словно заправский портовый грузчик.

—  Вашу... так... гребаный кибастос... меня и... об забор... ненави­жу! И почему эта гусеница-переросток из джунглей решила на­пасть именно на меня?

—  Тише, Марика, — шикнул на девушку казак, — опусти пятую точку на свободный ящик и успокойся. Во-первых, с тебя какая-то овсянка капает. Во-вторых, я тут индикатор давления натянул, не порви.

Последнюю фразу Влад сопроводил жестом, указывая на леску в центре кабины. Марика злобно зашипела, словно кошка, но все же подчинилась приказу казака. Усевшись на ящик, она скинула рюкзак и автомат, после чего сняла испачканную куртку и внима­тельно на неё посмотрела.

—  Жалко, выбросить придется. А ведь совсем новая была, я её всего месяц назад на Казантипе выменяла, — в зеленых глазах полыхала ярость пополам с разочарованием. — Может, её отстирать удастся?

—  Ща мы все постираемся в этой стиральной машине! — в люке показалась голова последнего члена отряда. Щуплый высокий брюнет с выдающимся длинным носом бросил на пол кабины свои вещи и повернул затвор внешнего люка. — Если корпус не выдер­жит давления, то будет нам и «режим ручной стирки», и «отжим», и «слив».

—  Что за чушь ты городишь? — недобро посмотрела на брюнета Марика. — Какая «стиральная машина», какой «отжим»?

—  Не забивай свою прекрасную головку моим трепом. Это я от нервов, болтаю, что первое на ум приходит, все никак не могу оста­новиться, — виновато пожал плечами брюнет, после чего втиснул­ся в кабину и помог Владу закрыть люк. — Ну, вот мы и добрались до батискафа. Док, что дальше?

—  Дальше, Игорь, мы должны как можно скорее отойти от бере­га, — старик все ещё тяжело дышал, каждое слово давалось ему с трудом, — котики сказали, что неподалеку от нас сцепились два отряда чужаков. И, что самое неприятное, похоже, что в одном из отрядов есть листоноши.

Пока Игорь удивленно смотрел на старика, пытаясь переварить полученную информацию, Влад вернулся к штурвалу и завел дви­гатель. Подводные винты вспенили воду и понесли батискаф по­дальше от пирса.

—  Док, я конечно верю в факт того, что вы можете как-то обме­ниваться мыслями с котиками... — начал было брюнет, но тут на него вновь набросилась Марика.

—  Доктор Верховцев тебе уже сто раз говорил, что котики и дельфины на этой биостанции разумны. Чего ты такой за­нуда?

—  Молодые люди, прошу вас, не ссорьтесь, — постарался успо­коить их старик, — просто Игорь недавно в нашей компании и не знает всех подробностей этой истории.

—  Каких подробностей я не знаю? — насупился брюнет. Мари­ка демонстративно принялась рыться в своем рюкзаке в поисках сменной верхней одежды.

—  Я работал на биостанции ещё до Катастрофы, руководил од­ним проектом для наших военных. Мы тренировали морских коти­ков и дельфинов для ведения диверсионной деятельности. Мини­рование и разминирование морских судов, в основном. Но военным этого было мало. Они хотели, чтобы мы дрессировали наших подо­печных как сторожевых псов. Конструировали специальные ножи и даже пистолеты, которые закреплялись на плавники или спины котиков и дельфинов. И много чего в таком духе. Последним шагом в этой программе стала попытка стимулирования развития интел­лекта. Ты же сам видел у котиков шлемы с антеннами на головах?

—  Да, видел, — растерянно кивнул Игорь.

—  Разработанные с учетом особенностей морских котиков, шле­мы запрограммированы на развитие определенных участков коры головного мозга. У дельфинов мы использовали другой подход, вживление микрочипов.

—  Постойте, док. — замахал руками Игорь, — Шлемы и чипы я могу понять. Но каким образом они передают их по наследству? Вы хотите сказать, что те котики, плескавшиеся вокруг нашей лод­ки на биостанции, те же самые животные, над которыми вы экс­периментировали до Катастрофы?

—  Скорее всего, так оно и есть, — невозмутимо ответил Верхов­цев, — И дельфины и морские котики живут до тридцати лет. К тому же, ты заметил на биостанции хоть одного детеныша? И я нет. Если они и есть, то вряд ли чем-то отличаются от обычных со­родичей. Хотя в наше время всякое может случиться.

—  Хорошо, с этим, предположим, мы разобрались, — кивнул Игорь, хотя во взгляде у брюнета по-прежнему читалось недове­рие к словам доктора. — Но о каких отрядах говорили дельфины? И что там делали листоноши?

—  Сложно сказать. — Верховцев достал из своего рюкзака фля­гу с водой и сделал из неё несколько жадных глотков, после чего передал флягу Марике. Девушка благодарно кивнула. — Скорее всего, данные с координатами бункеров, которые мне удалось за­получить после двадцати лет беспрерывного мониторинга спутни­ковых сигналов, каким-то образом узнал кто-то ещё. В конце кон­цов, я не единственный на этом острове, у кого сохранилось необ­ходимое оборудование. Что касается листонош...

Доктор сделал паузу, погружаясь в неприятные для него вос­поминания.

—  Несколько лет назад я был вынужден скрываться от одного субъекта, проявлявшего нездоровый интерес к моим изысканиям. Я разобрал свою лабораторию и переправил её из Ялты в Судак несколькими партиями. Часть оборудования доставляли караван­щики, часть моряки, а самое ценное я погрузил на Летучий Поезд. Но была одна вещь, которую я не мог доверить посторонним лю­дям. Чемодан с ключами доступа в бункеры.

—  Тот самый чемодан, который вы прихватили с правитель­ственного вертолета? — включилась в разговор Марика.

—  Да, тот самый, — кивнул старик, — и поскольку держать че­модан при себе было опасно, я поручил его доставку в Судак листоношам.

—  И что в итоге? — нетерпеливо спросил Игорь.

—  В итоге случилось ранее неслыханное. Листоноши потеряли посылку.

—  Или оставили её себе! — воскликнула Марика.

—  Я не исключаю такой вариант развития событий. Особенно после того, как листоноши объявились так близко к жерлу вулка­на. Хотя, это может быть всего лишь простое совпадение.

—  Как говорил один мудрец: совпадений не бывает! — безапел­ляционно заявил Игорь, перешагивая натянутую посреди кабины леску и усаживаясь в одно из свободных кресел. Следующие пол­часа экипаж батискафа провел в молчании.

—  Судя по координатам, мы на месте, — неожиданно нарушил тишину голос Влада, — сейчас мы прямо над жерлом Кара-Дага.

Никита Аверин — кто он? Писатель, издатель, пиарщик?

Мне сложно ответить на этот вопрос. Писатель? «Писатель — это не тот, кто пишет, писатель — это тот, кого читают» (с). Если при­нять во внимание, что за два года мои книги опубликованы тиражом свыше двухсот тысяч экземпляров, то, наверное, меня читают. Но писателем я бы себя не назвал. Писатели для меня это Толстой, До­стоевский и Гарри Гаррисон. Я бы назвал себя скорее автором.

Издатель? Два года я работал в издательстве «Геликон Плюс», и по моей инициативе опубликовали несколько авторов. Позднее, когда я стал сотрудничать с издательствами «АСТ» и «ЭКСМО», я помог опубликовать десяток романов и около сотни рассказов. Сейчас веду переговоры о запуске целой серии. Но это скорее работа редактора или литературного агента, а не издателя. Ведь я не вкладываю свои деньги в производство книг.

Пиарщик? Возможно. Довольно много времени и сил я трачу на рекламу и продвижение русскоязычной фантастики. И не ограни­чиваю круг своей деятельности лишь книгами, стараюсь рассказы­вать и о фильмах, фестивалях, играх, премиях и обо всем, что так или иначе, касается жанра фантастики. В Европе и США уже дав­но есть более точное определение для людей моего рода деятель­ности — промоутер.

Крымв отличие от других книг серии, отличается на­рочито позитивной атмосферой, когда во главу ставится не скорбь разрухи, а жизнь, пусть и в радиоактивном, но в новом мире. Чем вызван подобныйнеканон

Думаю, здесь уместно будет процитировать: «Я не хотел быть вторым Брюсом Ли, я хотел быть первым Джеки Чаном». Играя на поле чужой вселенной, автор волен выбирать между двух путей. Или в точности повторить оригинал, что в данном случае означает написание романа о сталкерах, бредущих во мраке московского метрополитена, или описать все совсем иначе, выведя героев на поверхность. На второй путь решаются ступить немногие.

Если автор выбирает первый путь, то, с одной стороны, он га­рантированно оправдает ожидания массы читателей, которые ждут от книг серии «Вселенная Метро 2033» именно этого. Но, с другой стороны, сможет ли при этом автор сказать что-то новое, принести в сеттинг свое уникальное виденье? В девяти случаях из десяти — нет. Да, постоянные читатели серии не будут ругать такого автора, но на следующий день после прочтения забудут имена героев и сюжет данного произведения. Все, что они смогут сказать: там был сталкер, он путешествовал с одной станции на другую и в конце всех спас!

Как вы понимаете, я не хотел идти по этому пути.

Так что я решил вывернуть мир «Метро» наизнанку: события происходят в метро или в подземных бункерах — значит, у меня действия романа будут происходить на поверхности. Герой жаж­дет спасти свою станцию/любимую/метрополитен? Значит, мой персонаж движим иными целями, например, восстановлением ци­вилизации. Вокруг радиация и монстры прут из всех щелей — зна­чит, главным соперником героя будут обычные люди, а мутантом будет он сам. Обычно романы написаны в депрессивной атмосфе­ре уныния и безысходности? Следовательно, я напишу роман с юмором, в духе постапокалипсиса 70-х, 80-х годов прошлого века.

Главная сложность при этом — суметь сохранить едва улови­мый флер оригинального «Метро 2033». Чтобы читатель, несмо­тря на все различия в этих книгах, все же мысленно соединял их в единое целое. Судя по отзывам читателей, с поставленной задачей я справился.

Правда ли, что идея клана листонош была заимствована мною у других авторов?

Не буду отрицать тот факт, что мои романы написаны под влия­нием классиков постапокалипсиса. Внимательный читатель най­дет в тексте отсылки к роману «Почтальону» Дэвида Брина, к цик­лу «Большой Киев» Владимира Васильева и к «Ведьмаку» Анджея Сапковского.

О чем будет новая книга?

Масштаб «спасательной операции» выйдет за пределы берегов острова Крым. Часть героев из первого романа, под руководством Бандерольки, покинут свой родной край и отправятся в долгое пу­тешествие. Их путь будет проходить через опасные и удивитель­ные территории. Для многих постоянных читателей серии в рома­не приготовлена масса сюрпризов. Листоноши и примкнувшие к ним побывают в Харькове, Киеве и многих других городах, опи­санных ранее в сеттинге «Вселенная Метро 2033». Скажу по се­крету, по количеству пересечений с другими книгами серии, «Крым-3» тянет на рекорд. Но кому-то же нужно было приступить к объединению сюжетов серии в единое полотно.

У романа будет иная структура. Пока я не могу раскрыть вам всех подробностей. Не потому что я вредный, а по причине весьма неожиданного развития сюжета. К тому же многое меняется пря­мо на ходу, и сейчас внутренняя структура роман разительно от­личается от той, какой я ее планировал, когда только начинал над ним работу.

Но стиль повествования останется прежним. А изменится ли внутренний мир героев, как уже произошло в первых романах, пока не знаю даже я сам. Обитатели Крыма показали себя весьма строптивыми персонажами, которые задают атмосферу и двигают сюжет вслед за собой. Я не люблю инертных персонажей, посту­пающих так, как им приказывают условия или окружающий их со­циум. Герой должен уметь взбунтоваться, пойти наперекор даже тогда, когда ему противостоит весь мир. И я не могу ручаться, что в итоге его ждет счастливый конец. Те, кто желают счастья для всех, редко испытывают его сами.

Будут ли отображены нынешние события на Украине в но­вой книге?

Нет. По канонам «Вселенной» ядерная война случилась летом 2013 года. И при написании романов все авторы опираются на эту дату. Так что все события, произошедшие на Крымском полуо­строве в реальности, я не учитываю. Я вообще противник исполь­зования в фантастических произведениях политических партий и сиюминутных трендов. Книга должна быть актуальна для любого читателя — и через пять, и через двадцать, и через сто двадцать лет. И все события, описываемые в ней, должны играть на сюжет. Ина­че это конъюнктура и жалкий самопиар.

К тому же те, кто прочли роман «Крым», знают о том, что глав­ный герой далек от политических, национальных, религиозных и расовых предрассудков. Он и его товарищи заняты более важным делом — они возрождают мировую цивилизацию, и им некогда от­влекаться на глупые споры на тему того, где пролегают границы государств, которые уже давным-давно стали лишь абстрактными понятиями.

И если кто-то из читателей жаждет прочесть в «Крыме» о май­дане или о конфликте между русскими и украинскими народами, то я вынужден вас разочаровать — этого в моих романах нет и не будет.

Вселенная Метро 2033—один из самых известных книж­ных циклов России. Насколько радужно будущее у этого лите­ратурного проекта?

Думаю, стоит сразу разделить обсуждаемый предмет на три со­ставляющие:

1)   Межавторские проекты сейчас на пике популярности. Прак­тика показала, что межавторские циклы весьма полезны для всех участников:

—  авторы-родоначальники получают свой процент с продаж,

—  молодые авторы получают имя и довольно приличные тиражи,

—  читатели вновь встречаются с любимыми героями и мирами (писать о которых автор-родоначальник сейчас не хочет или не может),

—  издатели и продавцы получают прибыль.

Так что появление все новых и новых межавторских циклов — явление предсказуемое и логичное. И не удивительно, что даже писатели-фантасты из первого дивизиона все чаще и чаще вступа­ют в эти воды.

2)   То, что «Вселенная Метро 2033» выходит именно как серия, то есть по одной новой книге в месяц, с одной стороны, помогает удерживать к ней интерес и привлекает новых читателей, с другой стороны, отгоняет старых любителей серии. Ведь если бы это была серия «Звездный лабиринт» или «Фантастический боевик», то по­стоянные читатели в каждой книге читали бы что-то новое, и се­рия им не приедалась.

3)   Постапокалипсис в России хоронят уже третий год, и все как-то не могут похоронить его окончательно. Конечно, тиражи у таких серий весомо сократились, и тенденция идет лишь на спад. Но создатели «Вселенной» стараются изо всех сил приостановить падение в бездну и удержать серию на плаву как можно дольше.

У каждого из этих пунктов своя история успеха и свои перспек­тивы дальнейшего развития.

Какие, по моему мнению, основные причины столь большой и долговечной популярности «Вселенной Метро 2033»? Ведь в серии вышло уже более пяти десятков романов.

Думаю, причины в том, что серию запустили в очень удачное для нее время. Пик популярности постапокалиптической литера­туры в России, Конец Света по календарю индейцев майя, выход компьютерной игры «METRO 2033». Но, несомненно, главная за­слуга столь продолжительного успеха кроется в личном участии Дмитрия Глуховского. Он умел грамотно рекламировать и про­двигать книги серии, организовывать тематические мероприятия, находить людей, страстно и искренне желающих развивать как се­рию, так и возникшее вокруг нее сообщество. Жаль, что Дмитрию пришлось оставить личное участие в жизни проекта ради сольного творчества. И хотя такой шаг со стороны Дмитрия был неизбежен, но по итогу сотням людей следует высказать ему свою признатель­ность, ведь именно благодаря Глуховскому читатели узнали имена многих авторов, художников, музыкантов и просто талантливых людей, которые объединились в свое время вокруг «Вселенной Метро 2033».

Июль 2014 г