Гайка выскользнула из пальцев и, подпрыгивая, покатилась по плитам пола. Томский бросился ее ловить. Настигнуть непокорную железку на первых метрах не удалось, пришлось бежать через всю платформу. Погоня закончилась лишь после того, как гайка описала круг почета у шеста со знаменем Че Гевары. Только здесь Анатолий наступил на нее ногой и наклонился, чтобы поднять.

«Вот безрукий! Аршинову надо было взять в помощники кого-нибудь другого. На станции полно парней, которые не путают гаечные ключи и знают, в какую сторону их следует вертеть. А у тебя, Томский, руки под известное место заточены и вообще, неясно откуда растут».

Анатолий поднял злополучную гайку и хотел уже вернуться к разобранному генератору, над которым колдовал прапор, но тут его внимание привлек часовой на посту у южных ворот. Он оперся рукой на «дегтярь» и, улыбаясь, что-то говорил Лумумбе.

На первый взгляд ничего необычного в парне не было. Высокий. Худой, как все бывшие узники Берилага. Лет восемнадцати на вид. Над верхней губой и на подбородке только-только начинает пробиваться пушок. В больших глазах — наивность, искренний интерес ко всему окружающему. Жизнь для него только начинается. Толик покачал головой. Интуиция подсказывала ему, что парень болен. Неизлечимо. Откуда взялась эта уверенность? Томский еще раз всмотрелся в лицо часового и наконец понял, что именно его беспокоило. Покраснения по углам рта. Скопление маленьких язвочек.

«Оставь парня в покое. Не успел стать начальником, как начинаешь закручивать гайки? Ищешь точку приложения своим способностям руководителя? Займись-ка лучше полезным делом. Крути гайки в прямом смысле, и будет тебе счастье… Секундочку! Я отвечаю за порядок на станции, а значит, за здоровье всех ее жителей. Что если болезнь часового заразна? Нет, этого так оставлять нельзя. Надо… Паранойя, Томский. Она тоже заразна. Успокойся. Для начала перестань сверлить парня взглядом. Потом отвернись и двигай себе ножками».

Толик так и поступил бы, но в этот момент часовой улыбнулся какой-то особенно удачной шутке Лумумбы. Можно сказать, расплылся в улыбке. Ох, не следовало ему этого делать! Кожа натянулась, язвочки лопнули, выпуская наружу бесцветную слизь. Она немедленно разъела здоровую кожу. Проступили новые язвочки, уже на щеках. А часовой продолжал улыбаться, не замечая, что лицо его превращается в красную маску.

Это — болезнь, и болезнь заразная. Почему Лумумба ничего не видит и продолжает болтать с часовым как ни в чем не бывало? Ответ был получен очень быстро. Лумумба повернулся в профиль. На его темной коже зловещие язвочки были не так заметны, но все же они были! Болезнь стремительно распространялась!

«Вот так. Никакая это не паранойя, а интуиция человека, хорошо знающего все прелести жизни в закрытом пространстве. Сколько станций, где тревогу не забили вовремя, превратилось в могильники? То-то и оно. Не попадай в список растяп. Не для того ты отвоевывал Подбелку у красных, чтобы сдать ее чуме.

Не паниковать. Незаметно посоветоваться с Аршиновым. Изолировать часового и Лумумбу. Задушить заразу в зародыше».

Томский взглянул на часового. Болезнь прогрессировала. Рой язв вполз на лоб. Здесь они отчего-то не могли лопнуть. Лоб часового раздулся, нависнув над глазами уродливым козырьком. Томский понимал, что действовать надо без промедления, но не мог сдвинуться с места.

А опухоль все увеличивалась. Парень окончательно перестал походить на человека.

Все, что произошло дальше, было и неожиданным, и предсказуемым. Кожа натянулась до предела и все-таки лопнула. Слизь окатила Лумумбу с ног до головы, а он все продолжал улыбаться.

Изолировать больных поздно. Карантин уже не поможет, как и советы Аршинова. Остается только одно.

Толик повернулся. Не спеша, чтобы ничем не выдать своего волнения, двинулся к генератору. Добраться до автомата и… Тяжелое, но единственное решение проблемы. Больным уже ничем не поможешь. Их придется убить. Во имя жизни других.

Томский увидел спину Аршинова, склонившегося над генератором. Пусть себе работает. Потом он все объяснит прапору, и тот его поддержит. Толик протянул руку к «калашу», но взять его не успел. Аршинов что-то учуял, успел ухватиться за приклад. Быстрый, сука. Не по возрасту ретивый.

— Ты чего, Толян? — прапор потянул автомат к себе. — Что случилось?

— А ты чего?

Томский не смотрел в лицо Аршинову, зато отлично видел его руку. Испачканную в машинном масле и… тоже покрытую щедрой россыпью знакомых язвочек. Готово дело. Теперь придется прикончить и Аршинова. Судя по скорости распространения заразы — не только его.

— Отдай мой автомат!

— Еще чего! И не подумаю!

— Так надо, Лёха. Ты все поймешь. Потом…

Прапор не пошел на предложенный компромисс. Томский понял, что сейчас произойдет, но защититься не успел. Аршинов врезал ему кулаком в челюсть и окончательно завладел автоматом.

— Если крыша поехала — так и скажи. Неча за оружие хвататься.

Анатолий понял, что сидит на полу. Тряхнул головой. Осмотрелся. В первую очередь взглянул на часового, из-за которого заварилась вся каша. Парень продолжал болтать с Лумумбой и, что самое главное, выглядел абсолютно здоровым. Никаких язв. Что же произошло?

«А произошло, Толян, следующее. У тебя была галлюцинация, и ты едва не устроил пальбу. Хотел пристрелить даже Аршинова. Во имя жизни. Лихо!»

Толя увидел перед собой протянутую ладонь прапора, вцепился в нее и встал на ноги.

— Фу-у! Душно-то как!

В подтверждение своих слов Томский рванул ворот сорочки. Не стоит Лёхе знать о галлюцинации. Пусть думает, что имел дело с небольшим приступом, случившимся из-за духоты. Только вот жест получился слишком импульсивным — сорочка с треском порвалась, на пол посыпались пуговицы.

— Душно, говоришь? — Аршинов смерил друга подозрительным взглядом. — Может и душно. А «калаш» тебе на кой сдался? Ко лбу, что ли, хотел приложить? Не, Толян, так дело не пойдет. Видел бы ты сейчас свою физию! В гроб красивше кладут. Признавайся, паря, сколько ночей не спал?

— Ну, две…

— Тогда вали к себе и постарайся вырубиться хоть на пару часов. Договорились?

— Договорились…

Томский кивнул, повернулся и медленно побрел к ступеням, ведущим в вестибюль. Зря он ляпнул насчет духоты — на станции скорее холодно.

— Эй, Толик!

— Че, Лёш?

— Гайку-то отдай.

Анатолий понял, что до сих пор сжимал в кулаке гайку. Так сильно, что на коже ладони остались красные вмятины. Он швырнул гайку Аршинову. Улыбнулся прапору, увидев, как ловко тот ее поймал.

«Иудина твоя улыбка, товарищ Томский. Минуту назад ты хотел списать Аршинова в расход. Хвала Господу, что все так закончилось. А ведь доберись ты до „калаша“, никаких гаек Лёшке больше не понадобилось бы…»

Толя постарался отогнать мрачные мысли и придать лицу выражение деловой озабоченности. Ведь на него смотрели люди. С уважением и благодарностью смотрели. Дорогу уступали. Ах, если бы знали они, что творится в голове великого Томского!

А творилось что-то невообразимое: Толя начинал бояться сам себя. Сегодняшний случай был не единственным — всего несколько дней назад он сорвался и наорал на Русакова. В итоге ссора едва не переросла в драку, а ведь причиной был сущий пустяк — Томский не желал оставлять на платформе последнюю железную клетку. Он не верил, что на станции имени Че Гевары найдется тот, кого в нее потребуется сажать. А более старший и умудренный жизненный опытом комиссар считал — надо быть готовым ко всему.

Томский поднялся в вестибюль. Дверь в бывший кабинет Корбута была приоткрыта. За столом, склонившись над какой-то бумагой, сидел Русаков. Толик испытал сильное желание войти и сказать комиссару что-нибудь доброе. Ссора — ерунда. Друзьями их сделали общие испытания и общая идея, которая доказала свою жизнеспособность. Пусть мир хоть сто раз перевернется вверх тормашками, но пока будут живы люди, вечный конфликт между добром и злом останется актуальным. Он и Русаков выбрали сторону света, и ничто не сможет их разделить.

Толик улыбнулся высокопарности своих мыслей. Конечно, он помирится с комиссаром. Рано или поздно. Но… не стоит торопить события. Все произойдет само собой.

Томский прошел мимо кабинета и открыл дверь в небольшую комнатушку. Во времена Берилага она служила кладовой. Здесь хранился инвентарь, которым пользовались узники. Теперь лопаты, кирки и прочий инструмент был задействован на платформе, а освобожденное помещение выделили под жилье Толе и Елене.

Жены дома не было. Елена отвечала за распределение продуктов, поэтому проводила весь день на своем складе и возвращалась поздно. Впрочем, сейчас Томскому это было на руку. Он хотел в одиночестве поразмыслить над своей проблемой.

Не зажигая света, Толик остановился у рукомойника. Плеснул в лицо воды раз, другой. Теперь гораздо лучше. Можно завалиться на кровать. Прямо так, не снимая сапог. Конечно, если Елена узнает — прикончит за святотатство. Ну да ничего. Постараемся сохранить маленькое свинство в тайне.

Томский подложил руки под голову, прикрыл глаза. Он хотел понять, что с ним происходит. Почему его темная половина так часто дает знать о себе в последнее время? Слишком часто…

«За тобой, товарищ Томский, нужен глаз да глаз. Это вовсе не результат перенапряжения. Это — сумасшествие. Его начало. Дальше будет только хуже».

Его схватка с враждебным миром Метро была длительной. Толика швыряло на самое дно, выбрасывало наверх. Метро хватало его за глотку холодными щупальцами туннельного мрака. Он отбивался и шел в атаку. И в тот момент, когда казалось, что победа осталась за ним, все рассыпалось в прах. Метро нашло лазейку, проникло в голову героя Томского и теперь пожирало его изнутри. Демонов извне можно победить свинцом и сталью. А внутренних — как?!

«Что за странный шум? То ли свист, то ли…»

Толик хотел встать с кровати, но успел лишь приподнять голову.

«Что за черт? Откуда этот звук? Опять галлюцинация, на этот раз слуховая?»

Да нет же. Рядом кто-то дышал. Если вернулась Елена, то как он этого не услышал? Наверное, погрузившись в мрачные мысли, незаметно для себя вырубился. Ох и попадет же ему за сапоги!

Толя улыбнулся в темноту и тут же похолодел. Он слишком хорошо изучил дыхание жены. Она никогда не дышала так хрипло и прерывисто. Рядом был кто-то другой.

Толик вскочил с кровати. Поймал лампочку, висевшую под потолком. Едва не раздавил ее, пытаясь ввинтить. Наконец вспыхнул свет. Кровать была пуста, но Томский продолжал слышать дыхание незнакомца. Мужское дыхание.

— Кто здесь?

«Ты еще спрашиваешь? Демон. Темная сущность, которых в Метро пруд пруди, пришла по твою душу. Думал, что можешь тут в мире и покое предаваться размышлениям? Отдавать указания и загребать жар чужими руками? Нет, товарищ Томский. Тебе выпал шанс помериться силами со своими страхами один на один. Что теперь? Рванешь за подмогой? Струсишь и не станешь биться, как подобает мужику? Беги, трус! Но имей в виду: когда вернешься, в комнате уже никого не будет. Тебя поднимут на смех и начнут шептаться, что у тебя поехала крыша. Что встал, как вкопанный?»

Толик рванул на себя серое одеяло. Заглянул под кровать. Никого! Однако посторонний продолжал дышать. Ему негде было прятаться. Несколько плащей на вбитых в стену гвоздях висели как положено. Кроме кровати, в комнате был только деревянный ящик, служивший тумбочкой.

Оставалось только одно — признать визитера невидимкой и… коснуться вмятины на подушке. Только так. Анатолий протянул руку. Когда пальцы уткнулись во что-то холодное, по спине побежали мурашки. Он коснулся ледяного лица монстра!

Прикосновение разбудило посланца Метро. Томский не успел отдернуть руку. На запястье сомкнулись липкие до омерзения пальцы. Непреодолимая сила заставила Толика опуститься на колени. Свободной рукой он нащупал глаза чудища. Попытался надавить на них. Ответ не заставил себя ждать. Невидимка выпустил руку Томского и занялся его головой: обхватив обеими руками, начал вращать ее против часовой стрелки.

Толя ударил ребром ладони в то место, где по прикидкам была шея монстра. Удар достиг цели, но никакого эффекта не возымел. Еще немного, и он услышит хруст собственных позвонков. Не думал Томский, что умереть придется так бездарно…

И вдруг невидимые руки отпустили голову Томского. Воспользовавшись моментом, он метнулся к двери. Хватит с него этой бесполезной, заранее обреченной на поражение драки! Только вот дверь… исчезла. Вместо нее перед Толиком была дыра в кирпичной стене.

«Стоп. Не паниковать. С тобой и только с тобой происходит что-то странное. Окружающий мир в полном порядке. Дверь не могла исчезнуть. Снова глюки… Воспользуйся этим. Попробуй извлечь из видений полезную информацию».

Анатолий шагнул внутрь дыры и оказался в туннеле. Обычном туннеле, каких полно в Метро. Обрывки кабелей на стенах. Изгиб ржавых рельс и… Никого. Ни единой живой души. Ни единой подсобки, где мог кто-то прятаться. Ни одного подозрительного звука. Даже если демон где-то рядом, он не двигается. Возможно, наблюдает за жертвой.

Томский тоже решил оставаться на месте. «Посмотрим, кто кого перестоит и перемолчит».

Долго ждать не пришлось. Послышались шаги. Ровные, размеренные. Тот, кто был впереди, явно не собирался прятаться. Толик впился взглядом в поворот туннеля. Секунд через десять путешественник должен был появиться в поле зрения.

Кто это будет? Профессор Корбут, шествующий с собственной головой в руках? Его сынок, который принесет письменный ультиматум с требованием вернуть себе власть над Берилагом?

Ни то, ни другое.

Из-за поворота вышел… сам Толик Томский — образца времен проживания на Войковской. Еще не седой, не побывавший в руках профессора сосунок. Парнишка с головой, набитой стихами Гумилева и идеями Кропоткина. С детскими глазами, в которых светится уверенность в возможности перевернуть мир. С походным мешком за плечами. В чистой камуфляжной форме и новехоньких «берцах». С пистолетом в руке.

Судя по экипировке, это был Толик, возглавлявший группу диверсантов, направленную для разгрома лаборатории.

Постаревший Томский поджидал свою молодую копию с улыбкой на губах. Ничего кроме умиления он не испытывал. Почаще бы встречать таких призраков. Почаще бы иметь свидания с бесшабашной юностью.

Призрак продолжал шагать навстречу Томскому. Его внимательный взгляд изучал туннель на предмет опасности, не замечая постаревшего собрата. Но вот детали его экипировки сделались не такими четкими, как раньше. На фигуру набежала тень, превратив живой образ в темный силуэт. Призрак остановился в пяти метрах от Томского. Сложил руки на груди. Оч-чень знакомым жестом.

Анатолий не выдержал.

— Чеслав, ты?

— А ты думал, прикончил меня?

Призрак произнес эти слова механическим, лишенным интонаций и эмоций голосом.

— Рассчитывал, что мы больше не встретимся?

Толик прыгнул к призраку, рассчитывая вырвать тайну своих страшных видений одним стремительным маневром и… свалился с кровати.

Больно ударился головой о пол. Чертыхнулся. Бросился к ведру с водой и окунул в него голову. Казалось, что от соприкосновения с разгоряченным лбом вода закипит. Не закипела. Толик немного успокоился. Настолько, что у него мелькнула гениальная мысль: нужно просто не вынимать голову из ведра! Захлебнуться и этим прогнать поселившихся в мозгу демонов. Покончить со всей чертовщиной одним махом.

«А как же Лена? Что будет с сыном, который родится без отца?»

Томский вырвал голову из ведра. Вдохнул полной грудью и сел на кровать. Наблюдая за каплями, которые образовывали на полу лужу, задумался. Ответ должен быть, и нечего искать его в потустороннем мире. Он здесь! Посыл оказался правильным. Толику вспомнились его путешествия по поверхности без противогаза. Мелькнули перед мысленным взором кафельные стены лаборатории профессора Корбута.

«Как можно упустить из вида такую простую вещь! Ты, хочешь этого или нет, наполовину гэмэчел. Создание, неподвластное человеческой логике. Яд, однажды влитый в твои вены, начал действовать давно. Ты, дурак, даже радовался своим способностям. Оказалось, что прогулки по радиоактивным улицам без противогаза — только цветочки. Ягодки появились совсем недавно. Твои видения — результаты действия модификатора. Болезнь прогрессирует, а лекарство от нее можно найти там, откуда зараза взялась. На Красной, черт бы ее подрал, линии».

От этой мысли Томскому сразу полегчало. Так было с ним всегда, когда появлялась цель. Дальше — дело техники. Какой бы недостижимой эта цель ни казалась, существовали способы до нее добраться. Пусть и самые немыслимые. Надо было только сделать первый шаг.

И Толик его сделал. Сперва вытер лужу воды на полу. Потом начал вытирать полотенцем мокрые волосы и сморщился от боли. Ох, и здоровенную же шишку он себе набил, сверзившись с кровати! И поделом. Нечего было распускать сопли. В ведре с водой всегда успеешь утопиться. А пока — Красная линия с ее тайнами. Следы работ профессора нужно искать там.

Само собой, у Томского не возникло даже тени мысли отправиться в заповедник Москвина и хватать за глотку его научных гениев с требованием раскрыть секреты проекта ГМЧ. Нужен был всего один человечек, который знал о разработках красных если не все, то очень много.

Томский осмотрел комнату и, не найдя следов беспорядка, вышел наружу. Он был уверен: даже проницательный прапор не найдет на его лице следов нездоровья или бессонницы.

На платформе царило предобеденное оживление. У дощатой будки-кухни выстроилась очередь. Впрочем, те, кто успел получить свою порцию пищи, приступать к еде не собирались. Их внимание было привлечено другим. Слышались хохот и одобрительные возгласы. Причина веселья была проста — Григорий Носов обучал свою шестилапую ласку новым фокусам, и это не могло не привлечь внимания жителей станции. Дрессировщика и Шестеру окружили плотным кольцом. Зрители от души аплодировали уморительным прыжкам зверька и смеялись так заразительно, что Томский сразу присоединился к остальным. Вскоре он уже позабыл о своих переживаниях и едва успевал вытирать выступившие на глазах слезы. Рядом Толик заметил Аршинова. Тот просканировал друга внимательным взглядом и одобрительно кивнул:

— Ну вот, совсем другой коленкор. Выспался и смотришься огурцом.

— Что с генератором? — поинтересовался Томский, показывая, что он действительно в полном порядке и очень интересуется делами станции.

— Почти готов. Скоро наша станция засветится, как новогодняя елочка.

— Не засветится, Алексей.

Толик и прапор одновременно оглянулись. За их спинами стоял комиссар Русаков. Как всегда подтянутый, туго перепоясанный портупеей. С очень мрачным лицом.

— Не засветится, — тихо повторил Русаков. — Генератор придется обменять на пищу и воду. Отойдем-ка в сторонку. Не будем мешать людям веселиться.

— Вечно ты все испохабишь! — пробурчал Аршинов, шагая вслед за комиссаром. — Ему про апельсиновые корки, а он — про свиней.

— Свиньи там тоже не помешали бы, — на полном серьезе отвечал Русаков. — Пора, братцы, забыть о праздничной эйфории и задуматься о том, как жить дальше. Елена, тебе слово.

Только сейчас Томский заметил, что к совещанию присоединилась жена. Лицо у нее было таким же сумрачным, как у Русакова.

— По самым оптимистичным подсчетам, еды хватит на месяц, не больше. Дальше — голод.

— То же самое можно сказать и о топливе, — добавил комиссар. — В общем, братцы-кролики, ресурсы наши на исходе.

— Но мы же не сидим сложа руки! — воскликнул прапор. — Как только разгребемся с работами на станции, займемся делом. Планировали же из нашей станции ремонтную базу сделать, наподобие Автозаводской, и сделаем. Я вот тут небольшой опросец провел… — Аршинов вытащил из кармана смятый обрывок бумаги. — Тэк-с. Вот тут у меня шесть инженеров-строителей, десяток механиков разных специализаций и…

— Это отлично, — прервал его комиссар. — Но пока все завертится, нам необходим стратегический запас. Возможно, придется обращаться к красным.

— Так они тебе жрачки и дали! — хмыкнул прапор. — У этих сквалыг зимой снега не допросишься!

Томский наконец решился взять слово.

— Полис, друзья. Это богатые и дружественные нам станции. Далековато, но… Тогда с красными придется договариваться только о беспрепятственном проходе нашего каравана.

— Именно это я и хотел от тебя услышать, — кивнул комиссар. — Скоро, очень скоро станция имени Че Гевары будет добывать ресурсы самостоятельно. Нам бы только перебиться первое время. Итак, кто за то, чтобы отправить делегацию в Полис?

Аршинов махнул рукой:

— Чего уж там. Мы эту канитель заварили, нам и расхлебывать. Единогласно…

И прапор, тяжко вздохнув, направился к своему генератору. Русаков и Томский некоторое время обсуждали состав делегации, потом комиссар ушел наверх, оставив супругов наедине.

— Мне надо с тобой поговорить, — помолчав, сказал Томский.

— Именно это я и хотела от тебя услышать, — улыбнулась жена, имитируя интонации Русакова. — Давно пора…

— Ты еще не знаешь, о чем я…

— Все знаю, милый. От твоих криков по ночам мне делается страшно.

— Возможно… Я болен, девочка. Возможно, лекарства нет. То, что вижу… Это…

— Генмодификатор Корбута?

— Думаю, да.

— Проклятый Корбут! Эта тварь никогда не оставит нас в покое!

Елена сказала последнюю фразу слишком громко. Томский быстро осмотрелся. Хорошо, что люди, наблюдавшие за играми Шестеры, успели разойтись и рядом никого не было. Толе не хотелось, чтобы о его проблемах знала вся станция.

Он взял жену под руку, провел ладонью по ее лицу, вытирая выступившие на глазах слезинки.

— Успокойся, дорогая. Нет смысла кричать. Может, не так уж все и плохо. Давай спокойно прогуляемся. Постарайся улыбаться…

Елена кивнула и пошла рядом с мужем.

— Послушай… На Красной линии ты была далеко не последним человеком…

— И далеко не первым.

— Простой комсомолке ни за что не доверили бы управлять траурным поездом Ленина.

— Пусть так. Что ты хочешь услышать?

— Кто, кроме Корбута и его помощников, мог знать о «Проекте ГМЧ»? Эта разработка не могла возникнуть на пустом месте, будь даже покойный Михал Андреич трижды гением.

Елена молчала долго. Наконец задумчиво произнесла:

— Есть один персонаж, который знает о делах красных, пожалуй, больше, чем сам Москвин. Это Яков Берзин.

Перед глазами Толика тут же встало бледное, чахоточного вида лицо с наивными голубыми глазами. Это он до последнего момента сохранял железное спокойствие в кромешному аду боя за Берилаг. Это его Томский отпустил на все четыре стороны, хотя, по сути дела, должен был отдать под расстрел. Старый знакомый Яков Берзин. Елена права, если кто-то и может вывести на след оставшихся в живых разработчиков «проекта ГМЧ», так только он. Но как связаться с Берзиным? Как встретиться с ним? Ответы на эти вопросы мог дать только Вездеход, умевший проникать в любую щель и выходить сухим из воды.

— Спасибо, девочка, — Толя чмокнул жену в щеку. — Я знал, что ты поможешь мне дельным советом. Спасибо. Теперь мне надо…

Елена завладела рукой мужа и крепко ее сжала.

— Толик. Пообещай мне, что ты не покинешь станцию и не впутаешься в новую историю. Для того, чтобы победить болезнь, вовсе необязательно снова рисковать головой. Пообещай мне…

— Я только попытаюсь переговорить с Берзиным. Дальше будет видно.

— Я так и знала!

Лена выпустила руку мужа, отвернулась и быстро зашагала к своему продуктовому складу. Томский смотрел вслед жене, вспоминая, на каком она месяце. В любом случае, ждать рождения ребенка недолго. Он не смог ничего обещать Лене, но постарается сделать все, чтобы быть рядом с ней, когда это будет нужно больше всего. Утешив себя этой мыслью, Анатолий отправился разыскивать старого приятеля.

Вездехода, как на зло, нигде не было видно. Зато повстречалась Клавдия Игоревна — женщина с обезображенным лицом и глубоко запавшими глазами, известная когда-то под именем Мамочка. Сейчас она мало походила на существо, которым не столь уж давно пугали жителей Метро. Клавдия Игоревна хоть и повидала немало горя с момента первого знакомства с Томским, сейчас выглядела довольно бодро. В глазах ее светилось уже не отчаяние загнанного в угол зверя, а домашнее тепло. Толя часто и подолгу беседовал с Мамочкой. Не только потому, что когда-то она подобрала его полумертвого и выходила. Томский испытывал искренний интерес к ее рассказам о муже — полковнике, герое-сталкере.

Рядом с Клавдией Игоревной всегда вертелся ее сын — шустрый пацаненок Мишка. Вот и сейчас он настойчиво теребил рукав куртки Томского.

— Дядь-Толь, а когда в следующий раз на поверхность пойдете, меня можете с собой взять?

Томский с грустной улыбкой смотрел в темные глаза мальчугана. «На поверхность… А знаешь ли, брат, что там, на поверхности? Только холод и пустота. Завывание ветра, обгладывающего руины, да мутное пятно солнца, окутанное то ли дымом пожарищ, то ли просто тучами, которые впитали в себя радиоактивную пыль… Эх, Мишка, не стоит тебе видеть такого! Пока, во всяком случае. Подрасти для начала. Как знать, может, тебе будет суждено увидеть другую поверхность? Хоть немного похожую на ту, что осталась в безвозвратном прошлом…»

— Посмотрим, Михаил, — произнес Анатолий вслух. — Может, и возьму, если, конечно, маму слушаться будешь.

— Буду, дядь Толь, еще как буду!

Мишка умчался смотреть на то, как Аршинов, ругаясь отборным армейским матом, пытается запустить генератор. Клавдия Игоревна пристально посмотрела на Томского.

— Что-то не нравишься ты мне, Анатолий, в последнее время. Выглядишь совсем как тогда…

— Я всем не нравлюсь! — с неожиданной грубостью оборвал женщину Толик. — Все за мной наблюдают! Все что-то во мне выискивают. Словно сговорились! Неужели нельзя оставить человека в покое? Здоров я, здоров!

— Я лучше пойду, — теперь Клавдия Игоревна смотрела на Анатолия с нескрываемым испугом. — Не пойму, и чего я такого сказала?

«Стоп! Ситуация с Русаковым повторилась. Тогда ты ни с того, ни сего набросился на комиссара, теперь обидел женщину. А ведь она права. Да и сам ты знаешь, что за последние несколько дней превратился в какого-то маньяка. Знаешь и не можешь себя сдерживать! Ты становишься опасным для людей, товарищ. Ищи своего Берзина, а пока не нашел — держись подальше от людей, вот и весь сказ».

Томский до крови прикусил губу:

— Простите, Клавдия Игоревна. Я и вправду… неважно себя чувствую.

— Ничего, Толик, — приподнявшись на цыпочки, женщина ласково провела по волосам Томского. — Отдохнешь, и все пройдет.

— Конечно. А вы-то как?

— Хорошо. При кухне я. Работы много, но разве в этом дело? Сейчас я впервые в жизни чувствую себя нужной людям…

Расставшись с Клавдией Игоревной, Томский решил тоже хоть немного побыть полезным людям. Он направился к группе рабочих, которые разравнивали строительный мусор на путях и делали в нем прямоугольные ямы. На подготовленных площадках собирались возвести хозпостройки.

Вооружившись тяжелым ломом, Томский принялся воевать с неподатливыми глыбами бетона и кусками кирпичной кладки. Работа помогла забыть о проблемах. Томский так усердно молотил ломом, что через пару часов руки покрылись мозолями. Вытирая со лба катившийся градом пот, он услыхал знакомый смех. Уперев руки в бока, на платформе стоял Вездеход. Как всегда — в перевернутой козырьком назад бейсболке, с приветливой улыбкой на смышленом личике.

Карлика не привлекали к работам, поскольку рыть и долбить мог любой. Вездеход был гораздо полезнее для станции в своем обычном амплуа. Вот и сейчас, судя по запыленной курточке и выпачканным в грязи кроссовкам, он вернулся из очередной «командировки».

Томский воткнул лом в щебень, подошел к Носову и пожал ему руку:

— На ловца и зверь бежит.

— А тебя, Толян, никак в рядовые перевели?

— Сам напросился. Надоело баклуши бить в начальниках. А ты что поделывал?

— Прошвырнулся по ближайшим станциям. Аршинов просил выведать, не завалялось ли где неисправное оборудование. По дешевке хочет скупить, спекулянт.

— Нам ли не знать этого армейского шустрилу! — рассмеялся Толик. — Он как с казенным обмундированием начал темные дела крутить еще до Катастрофы, так до сих пор и не может остановиться… Слушай, Вездеходыч, есть дело. На Красную линию метнуться надо…

— Так я, можно сказать, только оттуда.

Но когда Томский объяснил Вездеходу суть задачи, тот враз посерьезнел. Проникнуть требовалось не куда-нибудь, а в самое сердце коммунистического государства. И все же в глазах карлика Томскому удалось разглядеть не только озабоченность, но и озорной огонек. Носову нравились трудные задачи. Разговор с Томским закончился тем, что карлик достал из своего походного рюкзачка лист бумаги и огрызок карандаша. Толик черкнул пару слов для Берзина.

— Отправляюсь немедленно, только пожрать бы, — заверил Вездеход.

— Чем помочь?

— Хорошо бы дрезину, но только чтоб до Черкизовской подбросили. Дальше мне на своих двоих сподручнее будет…

Распрощавшись с Вездеходом, Толик собирался вернуться к работе, но увидел, что жители станции имени Че Гевары уже ужинают. Сбившись в кучки человек по десять, они с аппетитом хлебали грибную похлебку. Стучали по дну мисок ложки, слышались разговоры и смех. Томский искренне завидовал этим людям, для которых жизнь сводилась к тяжелому труду и бесхитростным радостям вроде миски жидкого варева да возможности поболтать с друзьями.

Сам он настолько устал, что хотел только одного — поскорее добраться до постели. И все же в этой усталости имелся один несомненный плюс: Толик был уверен — сегодня он уснет без задних ног. Впервые за последнюю неделю без ставших уже привычными кошмаров.

Едва волоча ноги, Томский добрался до своей комнатушки. Света зажигать не стал, просто снял сапоги и осторожно влез под одеяло. Нагретая теплом Елены постель окутала тело сладкой истомой. Толик прикрыл глаза. С женой он поговорит завтра. Возможно, никуда идти и не потребуется — он переборет болезнь здесь, а когда появится ребенок, вообще забудет напрочь о кошмарах. При мысли о малыше Томский улыбнулся. Ему даже показалось, что он слышит плач новорожденного и бессвязный детский лепет. Но вот эти звуки сменились совсем другими: тихими, вкрадчивыми голосами. Они наперебой молили Томского куда-то идти и сделать то, что не терпит отлагательств. Один из этих голосов выделялся из общего хора. Звучал он громче и убедительнее остальных:

— Вставай, Томский! Вставай, а не то будет поздно! Останови это! Останови!!!

Толику даже показалось, что он и в самом деле поднялся, пошел на зов.

«Нет!»

Собственными снами можно управлять. Можно просто отдать себе приказ проснуться и сбросить мутную пелену кошмара.

«Давай же! Борись, солдат!»

Все члены одеревенели, однако открыть глаза Толик все-таки сумел. Он по-прежнему был в своей комнате. Встав с кровати, Томский сделал несколько движений, проверяя, в порядке ли руки и ноги. Физическое его состояние оказалось отменным, чего нельзя было сказать о голове. Та гудела, как чугунный котел, по которому грохнули железной палкой. Ничего, до свадьбы заживет. Вот только уснуть сегодня больше не получится.

Толик решил прогуляться по платформе. Стараясь не разбудить жену, он потянулся к сапогам… которых на привычном месте не оказалось. Томский уже собирался ввинтить лампочку, но вдруг понял — он уже обут! Сердце превратилось в кусок льда. Анатолий прекрасно помнил, как снимал сапоги, но хоть убей, никак не мог припомнить, чтобы надевал их обратно. А может, и ходил куда-нибудь во сне?! Толик выбежал в вестибюль и замер, как вкопанный. Что за дела? Почему так тихо? Тишина эта была непростой. Чувствовалось в ней что-то такое, от чего Томского начала бить дрожь. Ни единого звука. Словно все жители станции имени Че Гевары разом покинули свой дом.

На платформе горело только дежурное освещение. Ни звука. Спеша разобраться что к чему, Томский ускорил шаг. Не успел он спуститься с последней ступеньки лестницы, как поскользнулся и, с трудом удержав равновесие, взглянул себе под ноги. О черт! Он стоял в луже крови. Успевшей загустеть, но еще свежей. Впереди, прямо на середине платформы лежал человек. Кожаная куртка. Комиссар Русаков!

Томский бросился к другу. Рухнул перед ним на колени и попытался приложить ухо к груди. Не получилось. Помешала ручка штык-ножа. Кто-то воткнул его Русакову точно в сердце. Не горевший в огне, не тонувший в воде предводитель Первой Интернациональной нашел свою погибель в самом безопасном из всех безопасных мест.

Томский встал и лишь теперь увидел, что вся платформа завалена трупами. Вот почему так тихо! Станция имени Че Гевары была мертва. Погибли все. Выжили только они с женой. Наверное, потому, что не покидали своей комнаты.

Толик медленно побрел по платформе, стараясь не наступать на бездыханные тела и обходя лужи крови.

«Все, Томский. Вот и финал твоей героической эпопеи. Угон красного поезда, освобождение станции и строительство на ней новой жизни закончилось горой трупов. Что остается, команданте Анатолий? Ответ очевиден: не утруждаться поиском убийц, а просто пустить себе пулю в лоб. Присоединиться к людям, чьих надежд ты не оправдал. Точка».

И тут Томский услыхал стон. Кто-то выжил. Само по себе это ничего не меняло, но, по крайней мере, можно было узнать подробности кровавой бойни.

Стонавший человек лежал лицом вниз, но Толик сразу узнал: Аршинов! Томский перевернул прапора и склонился над залитым кровью лицом.

— Лёха, что тут…

Аршинов открыл глаза. Его посеревшие губы зашевелились:

— За что, Толян?.. За что ты их всех?! Нас всех?..

— Я?!

Больше прапор ничего не сказал. Взгляд его сделался неподвижным. Лицо окаменело.

Томский встал. Еще раз окинул взглядом поле последней битвы. Предсмертные слова Аршинова вернули ему память. Перед глазами замелькали сцены кровавой бойни. Разинутые в криках рты. Руки, вскинутые в тщетной надежде защититься. Падающие друг на друга тела. Толик вспомнил все. Сначала он палил из автомата. Когда кончились патроны, воспользовался пулеметами верного «Терминатора». Оставшихся в живых добивал вручную. Никто не ожидал нападения со стороны основателя станции. Эффект внезапности сработал безотказно. Он выиграл и этот бой.

Вот только зачем? Ах, да. Построить новую жизнь без полного разрушения старой невозможно. Лишь тотальное уничтожение зараженных Метро, насквозь прогнивших людишек позволит создать новую расу. Расу господ. Тех, кто сможет навести в грязном подземелье настоящий порядок. Кровь плебеев удобрит почву, на которой вырастет сообщество сильных и крепких телом сверхлюдей. Им будет нипочем ни радиация, ни порожденные ею мутанты. Человек вновь выйдет на поверхность. Уже не прячась. С гордо поднятой головой…

Томский улыбнулся. Наконец-то он нашел верный путь. От чувства сопричастности к великому будущему человечества закружилась голова. В памяти всплыли вычитанные в какой-то из книжек слова «Интернационала».

— Мы на наш, мы новый мир построим, — прошептал Толик пересохшими губами.

Проснувшись, Елена застала мужа сидящим на кровати. Толик уставился в стену, как будто пытался отыскать что-то среди курток и плащей, висевших на гвоздях. Томский не сразу отозвался. Елене пришлось окликнуть его несколько раз, прежде чем он обернулся.

— Что с тобой, Толик?!

Томский сделал удивленные глаза, наморщил лоб, будто силясь понять, что за женщина с ним говорит. Провел рукой по лбу, улыбнулся:

— Видишь ли, дорогая, сапоги…

— Что с сапогами? — Елена никогда не видела мужа таким, поэтому была на грани истерики. — При чем здесь сапоги?!

— В общем-то, ни при чем, — Томский встал и в задумчивости прошелся по комнате. — Главным образом…

Закончить свою глубокомысленную речь он не успел. Елена подбежала к мужу и влепила ему такую пощечину, что на щеке загорелось красное пятно.

— Ты чего?

— А ты чего? Зачем меня пугаешь?

— Лена, Леночка! Прости! — по выражению лица Толика было видно — только сейчас он вернулся в реальность окончательно. — Я не хотел! Честное слово, не хотел. Просто что-то накатило…

— Накатило… Накатило… Ну, на первый раз прощаю, — Лена вымученно улыбнулась и погрозила мужу пальцем. — Но чтоб больше не накатывало!

— Обещаю!

— Сиди тут. Я чаю принесу. На тебе лица нет…

Утренний грибной чай заваривали на общей кухне. Для того, чтобы его принести, требовалось пройти по платформе. Томский побывал там еще ночью. Убедился в том, что никого не убивал и кошмарную сцену гибели станции видел лишь во сне. Однако жену он ждал с нетерпением и… трепетом. Что если сейчас он услышит ее истошный вопль, выбежит навстречу и увидит заваленную трупами платформу?

«Плохо твое дело, товарищ Томский. Ох, как плохо. Перестал доверять собственным глазам? Скоро тебе потребуется консультант-поводырь. Будешь сверять его ощущения со своими, искать среднее арифметическое и, основываясь на нем, составлять мнение об истинном положении вещей. Веселенькая же у тебя начинается житуха!»

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Елена с двумя кружками в руках.

— А вот и я! Там тебя Аршинов добивается по какому-то важному делу. Я сказала, что дела подождут. Война войной, а завтрак по расписанию.

Томский посмеялся над шуткой Лены. Как показалось ему самому — слишком фальшиво. Жена принялась рассказывать о своих планах на день. Говорила что-то о продуктах, сетовала на продовольственные проблемы. Томский кивал в знак согласия, даже что-то отвечал, но мыслями был далеко. Ему никак не давал покоя инцидент с сапогами. Не инцидент, если быть откровенным, а зловещий симптом. Только присутствие Елены мешало вновь с головой окунуться в размышления о лабиринтах подсознания. Он с трудом дотерпел до конца завтрака и поспешил к Аршинову.

Прапор встретил его в компании двоих парней. Одного Томский узнал сразу — это был долговязый часовой с наивными глазами, участник сюжета одной из галлюцинаций. Второй был постарше, кряжистей и отличался очень мрачным видом. Он почему-то постоянно сопел, что придавало ему обиженный вид.

— Слышь, Томский, эти клоуны, — Лёха сделал ударение на слове «клоуны», — треплются о том, что ночью по платформе кто-то шастает.

— И ничего я не треплюсь, — надул губы обиженный. — Своими глазами того мужика видел. Весь в желтом с головы до ног. Вон там он ходил. Пригибался, падла…

— В желтом! Скажешь тоже, — хмыкнул долговязый. — Обычная у него одежда. Камуфляж. И ростом он примерно с вас будет.

Когда парень поднял руку, указывая на Томского, тот вздрогнул. К счастью никто этого не заметил. Часовые продолжили спорить, а прапор — насмехаться над ними.

— К черту пошли, оба! — рявкнул он, в конце концов. — В желтом, не в желтом… Нечего мне тут панику сеять! Зарубите себе в носы: никто из посторонних ночью по нашей станции не шарится. Ясно?

«Посторонних? Ай, да Аршинов! Влепил в самую точку. Не посторонние ночью гуляют по платформе, а те, кто не помнит, когда надевали свои сапоги. Тебе достаточно протянуть руку, чтобы схватить шатуна за шиворот».

Томский вновь дернулся. На этот раз он испугался, что произнес эти слова вслух. Часовые не ошиблись. Они действительно видели его на платформе. Наверняка бродил в полубреду, прислушиваясь к голосам из своей больной головушки. Может, стоит сказать Лёхе правду? Нет. Пока нет. У него еще остался запасной козырь в рукаве. Правду он скажет после того, как Берзин откажет ему в надежде на излечение.

— Пороха ребятки не нюхали, вот и мерещится им всякая чертовщина, — с деланной беззаботностью подытожил Томский. — У страха, как говорится…

— Гм. Точно. Не служили они под моим началом. Я ж, Толян, и не из таких увальней стопроцентных солдат лепил. Не поможешь мне с генератором? Опять, сука, фурычить не хочет.

— Извини. Я к другой бригаде уже пристроился…

Сгусток оранжевого света то медленно плыл по темноте, то начинал раскачиваться с такой скоростью, что сливался в пылающую дугу. Свет этот не рассеивал мрака, а делал его еще гуще. И при всем этом загадочный огонек вел Томского. Куда и зачем? Толик этого не знал, лишь подозревал, что идет навстречу тайне, которую жизненно необходимо срочно раскрыть. От того, способен ли он на это, зависела его дальнейшая судьба.

Когда из темноты выпрыгнула чья-то рука, Томский даже дернулся. Он уже знал, что в полу его куртки вцепился молодой часовой.

— Говорю тебе, Толик. Это человек… Это существо в желтом появляется из ниоткуда, чтобы исчезнуть в никуда, — чрезвычайно быстро, но членораздельно залепетал он. — Сейчас оно здесь. Слышишь шаги?

Толик слышал. Оттолкнув часового, он двинулся вслед за оранжевым огоньком — своей путеводной звездой. Она описала в воздухе плавную дугу и повисла над тлеющими угольками костра. Желтый хоть сидел спиной к Толику, но, конечно же, знал о его присутствии. Он спокойно погрузил руку в костер, зачерпнул пригоршню угольев и принялся пересыпать ее из одной ладони в другую. Существо хотело продемонстрировать Томскому, что не чувствует боли.

Анатолий обошел вокруг костра и наконец увидел лицо Желтого. Хобот противогаза рос у монстра прямо из носа, вместо глаз поблескивали два круглых, вросших в кожу стекла, а фиолетовые губы были плотно сжаты. Костюм химзащиты ядовито-желтого цвета облегал тело чудища, как перчатка. Возможно, этот наряд был вовсе не костюмом, а кожей существа.

— Кто ты?

Вместо Желтого на вопрос Толика ответило эхо:

— Кто ты, кто ты, кто ты, кто ты…

— Что тебе нужно на моей станции?

— Нужно на моей станции, моей станции, станции…

— Уходи или…

— Или? — наконец произнесло чудовище. — Фиолетовые губы раздвинулись, обнажив ряд мелких, острых зубов и черный, распухший язык. — Или что, Томский?

— Я убью тебя!

— Глупо. Ведь я — это ты.

Желтый вдруг швырнул в него пригоршню угольев. Они угодили в грудь и просыпались под одежду.

— Ну все, урод!

Томский перешагнул через костер и сомкнул руки на шее монстра, который даже не пытался сопротивляться. Он душил Желтого с упоением. То ослаблял захват, позволяя монстру сделать глоток воздуха, то усиливал давление. Темные стекла превратились в глаза, хобот исчез. Умирая, чудовище превращалось в человека. Анатолий разжал пальцы. Желтый завалился набок. Его тело уменьшилось в размерах. Будто сдулось.

— Дядь-Толь…

Томский в ужасе попятился. У потухшего костра лежал вовсе не монстр, а Миша. Что он натворил?! Толик упал на колени, приник ухом к груди мальчика. Сердце того не билось.

Лишь когда выключили большинство лампочек и платформу осветило лишь дежурное освещение, Томский вздохнул с облегчением. Яркий свет резал глаза, вызывая прилив крови к голове. Пульсирующие удары в висках мешали думать. Не позволяли сосредоточиться на какой-то конкретной мысли. Теперь стало значительно легче.

Весь остаток дня Толик просидел на корточках в углу клетки. Впрочем «угол» был здесь понятием абстрактным — клетка стояла в центре платформы. Куда бы ни приткнулся узник, он все равно был на виду.

Решившись наконец сменить позу, Томский застонал — ноги затекли, превратившись в деревянные колоды. Прошло несколько минут, прежде чем их удалось выпрямить.

Неподалеку от клетки сидел часовой. Новый, незнакомый парень. Его волосы, остриженные еще в Берилаге, не успели отрасти. Может, из-за этого, а может, из-за мягких, почти женственных черт лица он выглядел очень беззащитно, даже с автоматом в руках. Арестантские брюки ему удалось сменить на поношенные, но еще крепкие хаки военного покроя с накладными карманами на коленях. А вот новую куртку парень получить не успел — так и щеголял в полосатой арестантской робе. Толя даже видел светлый прямоугольничек оторванной нашивки с номером узника концлагеря. Ничего. У него все впереди. Одежда — дело наживное.

Часовому очень хотелось спать. Он то и дело начинал клевать носом, опускал отяжелевшие веки, но потом резко вскидывал голову и смотрел на Томского. Наверное, считал, что герой-освободитель, с легкостью переквалифицировавшийся в жестокого убийцу, способен выкинуть любой номер.

«Не боись, паря. Я исчерпал список своих номеров. Не сбегу, потому как бежать мне некуда. Не способен я больше, на фокусы. Если ты думаешь, что в клетке сидит Анатолий Томский, то очень ошибаешься. Перед тобой только его оболочка. Видимость. Человека больше нет».

Часовой словно услышал мысли Толика. Поставил автомат между колен, прислонился к нему щекой, закрыл глаза и засопел. Этот звук окончательно вернул Томскому душевное равновесие, если в его положении вообще можно было вести речь о каком-то равновесии.

И все же самое трудное осталось позади. Пятнадцать минут, которые ушли на то, чтобы спуститься из вестибюля и пройти через платформу, показались Толе вечностью. Он шел к клетке в сопровождении Русакова и Аршинова. Причем оба выглядели так, словно были виноваты не меньше Томского.

Поначалу жители станции не поняли, в чем дело. Даже несмотря на то, что Толя специально, напоказ, заложил руки за спину. Лишь когда он вошел в клетку, а комиссар запер решетчатую дверь на навесной замок, по платформе прокатился глухой ропот.

Томский занял свое место в углу. Опустил голову на колени, чтобы не встречать ни сочувственных, ни враждебных взглядов. Самыми тяжелыми оказались несколько первых минут. До ушей доносились обрывки сказанных полушепотом фраз. Отдельные слова. Томский. Мальчик. Убийство.

Когда люди вернулись к работе и разговоры заглушили удары ломов, стало значительно легче. Прошел день. На ночь клетке приставили часового. Томский знал, что это произойдет, но появление человека с автоматом все равно стало для него событием.

Из клетки хорошо просматривалось место, где утром лежал мертвый Мишка. Глядя туда, Томский сделал важное открытие. Именно там, в своем видении, он встретился с Желтым. Там догорал разожженный монстром костер.

«Ничего удивительного. Ведь ты, Толян, и Желтый — одно и то же. Ты выдумал этого монстра, чтобы переложить на него собственную вину. Где ж ему еще сидеть, как на месте убийства мальчика?»

Да, все сходится. И все-таки… Желтый — не совсем его выдумка. Первым о нем сказал долговязый часовой.

Толик напряг память, пытаясь очистить ее от шелухи галлюцинаций. Вспомнить, как все было на самом деле. Не смог. Разум раз за разом натыкался на глухую стену. Сложенная из кирпичей реальности, она была скреплена цементом сумасшествия. То, что Томский хотел увидеть, находилось по ту сторону стены. Слишком длинной, чтобы ее обойти, чересчур высокой, чтобы перелезть, и очень уж прочной, чтобы пробить.

Толик продолжал смотреть на место убийства. Он вглядывался так напряженно, что, несмотря на полумрак, уже различал осколки кирпичей и обрывок колючей проволоки, в котором запутался утром. Там ничего не изменилось… Стоп! Откуда взялся кусок брезента? Почему он топорщится так, словно под ним что-то есть?

Томский встал, подошел к решетке. Теперь он отчетливо видел багровые пятна, проступавшие на брезенте. Разве тело Мишки не унесли? Кто додумался оставить труп, прикрыв его брезентом?

«Чушь. Не увиливай, не ищи для себя лазейку. Тело мальчика убрали еще днем и уже наверняка похоронили».

Довод звучал вполне убедительно, но не смотреть на брезент Томский уже не мог. Ему казалось, что под ним что-то шевелится. Обман зрения? Нет. Существо, которое пряталось под брезентом, уже ползло к клетке. Оно больше не пыталось оставаться незамеченным.

— Эй, парень, проснись! — крикнул Анатолий часовому. — Посмотри на это…

Часовой продолжал мирно посапывать. Прикрытый брезентом монстр подполз к клетке. Рука в желтой перчатке вцепилась в стальной прут. Стрежень в добрых три сантиметра диаметром начал изгибаться. Еще немного, и расстояние между прутьями станет достаточно большим, чтобы чудовище могло протиснуться в клетку. Продолжая наблюдать за желтой рукой, Толик пятился в дальний угол. Монстр разжал пальцы. Выпустил прут и встал во весь рост. Брезент с шуршанием упал на платформу. Толик ожидал увидеть старого знакомого, но вместо него у решетки стояла… Клавдия Игоревна. Глаза ее пылали ненавистью и безумием. Смерть сына вновь превратила женщину в Мамочку — легендарное страшилище Метро, героиню жутких баек.

Она просунула руки через прутья.

— Ближе, Томский. Подойди ближе, убийца! — шипела Мамочка. — Я обещала выцарапать тебе глаза и сделаю это. Не пытайся забиться в угол. Иди сюда!

Толик пытался остаться на месте, но ноги ему не повиновались. Он двинулся навстречу Мамочке. Шаг. Еще один.

— Эй, ты чего?! Назад! Назад, я сказал!

Из состояния транса Толика вывел часовой, который наконец соизволил проснуться. Он схватил Клавдию Игоревну за плечо, пытаясь оттащить от клетки. Ответная реакция была молниеносной — Мамочка ударила парня кулаком в подбородок. Часовой крякнул и приземлился на задницу. Пока он изумленно хлопал глазами, женщина вновь просунула руки сквозь прутья. Правда, теперь огоньки безумия в глазах ее потухли. Исчезла и ненависть.

— Толя… Ах, Толя…

Клавдия Игоревна опустила руки. Уткнулась лбом в прут решетки, сползла по нему вниз и застыла.

— Часовой, черт бы тебя побрал! — рявкнул Томский, забыв о том, что он арестант. — Хватит сидеть! Помоги! Разве не видишь? Ей плохо!

Парень повиновался. Подбежал к Клавдии Игоревне, коснулся пальцами ее шеи.

— Она умерла!

— Что?!

— Умерла, я говорю…

Томский застонал. Теперь на его совести было две смерти. Впрочем, вновь погрузиться в бездну отчаяния ему мешала одна деталь… Кусок брезента с пятнами крови бесследно исчез.

Ковер-самолет, унесший Толю в прошлое, вернулся в клетку. Томский увидел прапора, который возился с замком клетки. Он пригнулся, втянул голову в плечи и с вороватым видом оглядывался по сторонам. Лицо Аршинова в тусклом свете ламп дежурного освещения было бледным, как у мертвеца. Дверь распахнулась. Прапор вошел в клетку.

— Насилу тебя добудился, Толян.

— Что случилось?! — за последнее время Томский так привык к плохим новостям, что ночное появление Лёхи не на шутку его взволновало. — Что произошло?!

— Да не реви ты будто белый медведь в теплую погоду! — прапор швырнул к ногам Толика какой-то рулон. — Ничего и ни с кем не случилось. Кроме тебя…

Томский встал. Ткнул пальцем в рулон.

— Что это?

— Защитный костюм, знамо дело. Через ворота нас не пропустят. По поверхности уходить сподручнее. Надевай, не рви мне душу!

— Куда уходить? Зачем?

— Там видно будет, — буркнул Аршинов. — Выберемся и все обсудим.

— Я под арестом!

— Плюнь и разотри. Ты мне не тигр, а здесь не зоопарк. Развалился, видишь ли, в клетке! Не стыдно?

— Не стыдно, это раз, — ударом ноги Толик отшвырнул защитный костюм. — Никуда я не пойду, это два.

— Сейчас схлопочешь в рыло, это три! — яростно зашептал прапор. — Мы мучаемся, снаряжение готовим, часового пеленаем, а он становится в позу! Не закатывай истерик, Толян. Надо идти, пока нас не заметили.

«Часового пеленаем?! Нас?!» Томский взглянул поверх плеча Аршинова и увидел Вездехода. Тот сидел на какой-то темной груде и деловито копошился в своем вещмешке. Темной грудой оказался связанный по рукам и ногам часовой. Изо рта его торчал кляп, а в глазах читалась покорность злодейке-судьбе. На Вездеходе был специально перешитый под него защитный костюм, на боку висела противогазная сумка. Итак, друзья решили его освободить и куда-то идти. Куда?

— Тут до Партизанской рукой подать. Можно, конечно, и на Черкизовскую, но на Партизанской потише будет — станция-то нежилая, — произнес Алексей, словно угадав мысли Толика. — А уж с Партизанской опять в Метро нырнем. Одевайся, Томский. Не испытывай мое терпение.

Тут из темноты вынырнул Григорий Носов. Вслед за ним в клетку впрыгнула Шестера. Первым дело ласка обнюхала защитный костюм на полу. Потом подняла мордочку и внимательно посмотрела на Томского, словно интересуясь: «Ну и чего встал столбом?».

— Все нормально, — сообщил Гриша. — Можете выдвигаться. Только в шахте поаккуратнее — костюмы не порвите. Вещмешки и оружие я вам сверху опущу.

— А раз нормально, чего такой насупленный? — спросил Аршинов.

— Воспоминания, — вздохнул карлик. — Доводилось мне в этой шахте во времена Корбута сиживать.

Томский все еще пребывал в нерешительности. Ему очень хотелось натянуть защитный костюм, повесить на плечо «калаш» и пуститься на поиски новых приключений. Держало сознание того, что, согласившись с Аршиновым, он станет не просто преступником, а преступником беглым.

Толик вернулся в свой угол, сел.

— Спасибо вам, ребятки. За все спасибо. Но никуда я не пойду. Не имею права.

— А мои седые волосы имеешь право позорить?! — зашипел Аршинов. — Обвинили цацу, а он и лапы кверху. Я с тобой, Толян, не на прогулку иду. И если ты согласен душегубом зваться, о дружках-товарищах не забывай. Я, Коля и Гришка тоже за все в ответе. Не один пуд соли вместе с тобой съели. Вместе и реабилитироваться будем!

— Реабилитироваться? — Томский невесело улыбнулся. — Слово-то какое… Нет мне реабилитации, Лёха.

— Это мы еще посмотрим! Если сиднем сидеть будешь, то конечно. Разбираться нам надо, Толян, со всей этой хренотенью. Понять, кто и зачем тебя подставил.

— Подставил?

— Ох, Томский! Не лыбься, как бедная вдова, которой на свете ничего уже не мило. Да, подставил. Зуб даю!

Томский заколебался. А что если прапор прав? Вокруг этой истории столько всего напутано. Сны и явь. Реальные люди и призраки. Хайды и Джекилы. А тут еще Партизанская. На нее направлял Берзин. Ее выбрал Аршинов. Просто наваждение какое-то. Может, она и правда станет отправной точкой в поисках ответов?

— А Русаков?

— Куда он денется? Поймет и простит, — ухмыльнулся Аршинов. — Порычит, конечно, для порядку, но смирится.

Толик встал, поднял костюм.

— Хорошо. У меня только одно условие. На станцию я больше не вернусь.

— Уже лучше, — прапор вытащил из кармана фляжку, отвинтил крышку. — Хлебни, Толян, а я посмотрю, осталось ли в тебе хоть что-нибудь от прежнего Томского.

Самогон оказался очень крепким. Впрочем, другого Аршинов и не признавал. Нельзя сказать, чтобы три внушительных глотка привели Толика в отличное настроение, но из полного ступора выйти помогли.

На выходе из клетки Томского встретил Вездеход. Пожал руку и сообщил:

— Шестера пойдет с нами. Она поможет держать связь с Гришей. Выше голову, Толян! Мы ведь не привыкли возвращаться из путешествий с пустыми руками. Думаю, что и на этот раз не подкачаем.

Томский не знал, что ценного он собирается добыть на этот раз, но кивнул карлику. Пригибаясь, чтобы попасться на глаза часовым в другом конце платформы, четверка добралась до раскрытого люка шахты. Кирпичи, которыми завалили люк после освобождения Берилага, теперь лежали в стороне рядом со снаряжением. Первым в шахту нырнул Аршинов. Толик спустился вслед за ним. Упираясь ногами и плечами в скользкие от сырости, покрытые хлопьями ржавчины стены, он добрался до бокового люка. Дальше пришлось ползти по горизонтальной трубе квадратного сечения. Здесь Томский сделал короткую передышку. Давненько же ему не приходилось оказываться в таком тесном замкнутом пространстве. Если бы не подошвы ботинок прапора, мелькавшие впереди, место это выглядело бы идеальной ловушкой. Но вот ноги Аршинова исчезли. По всей видимости, прапорщик перебрался в последний, вертикальный изгиб шахты. Толик собирался ползти вперед, и тут его щеки что-то коснулось. Мягкое, покрытое шерстью. Томский с трудом подавил крик. Сердце подпрыгнуло к горлу. Паук! Эта тварь забралась сюда с поверхности. Свила себе гнездо и преспокойно дожидалась добычи. А у него, как на грех, нет никакого оружия!

— Эй, Толян, принимай пожитки! — послышался сзади голос Вездехода.

Томский перевел дух. Он сделался дерганым до такой степени, что испугался Шестеры — а ведь его предупредили, что зверька они берут с собой!

В вертикальной шахте уже болталась веревка, которую Аршинов успел спустить сверху. Следующие полчаса ушел на подъем снаряжения и оружия. В одном из мешков Томский нащупал цилиндры динамитных шашек — Аршинов не забыл о своем коронном способе решения всех проблем. Автоматы он тоже подобрал со вкусом — почти новые, каждый с подствольным гранатометом.

Прапор помог Толику выбраться на поверхность. Он уже успел натянуть противогаз. Томский незамедлительно последовал его примеру.

— Толян, тебе-то зачем?

— Я человек, а не гэмэчел! — вырвалось у Анатолия.

Аршинова он в этом убеждал — или себя?..

Последним шахту покинули Вездеход и обвившая его шею Шестера. Разобрали вещмешки и оружие. Только после этого Томский вспомнил, что он уже не в Метро, и осмотрелся. Свет включенного Аршиновым фонаря выхватил из темноты остовы домов, фрагмент улицы, заваленной искореженным металлом, битым кирпичом и кусками бетона. Имелась и хорошая новость: нагромождения мусора пересекали две колеи — следы гусениц «Терминатора». Часть пути можно было пройти по ним.

Ночь выдалась безветренной. Луна на этот раз не спешила встретить гостей, и когда прапор погасил свет, пришлось дожидаться, пока глаза привыкнут к темноте. Через пару минут Аршинов поднял руку, и маленький отряд двинулся вперед.

Как и ожидалось, лучше всех себя чувствовала Шестера. Шустрый мутант то обгонял шагавшего впереди прапора, то вился у ног Вездехода, то подбегал к Толику, который замыкал шествие.

Томский улыбнулся. Он мог считать себя следующим по степени хорошего самочувствия. Что ни говори, а разрушенный, наводненный мерзкой живностью город был на порядок опаснее Метро. Здесь его перестанут донимать вымышленные страхи. Их вытеснят реальные угрозы.

Мегаполис спал. Мертвецам тоже требуется отдых. Днем у неживой-немертвой клоаки, которая когда-то называлась Москвой, слишком много забот. Накормить и приютить мутантов. Поднять в воздух облака радиоактивной пыли и продолжить разрушение построек, начатое накануне. Ночь же, особенно такая безлунная — для отдыха. Все стихает. Движение замирает.

Толик вслушался в темноту. Все так. Даже звуки, свойственные брошенному городу, днем были какими-то вялыми и бесцветными. Какие-то скрипы, невнятные шорохи, которые успешно заглушал хруст кирпичного крошева под ногами. Томский почти уверился в том, что до Партизанской они доберутся без приключений, когда по ушам резанул протяжный вой. Аршинов вскинул вверх правую руку, подавая сигнал к остановке. Вой повторился. Теперь можно было различить его источник — существо, заявлявшее свои права на эту территорию, пряталось внутри руин одноэтажного здания. Часть его фасада чудом сохранилась. На осколке витринного стекла, напоминавшего изогнутый клык, желтели буквы «Ц» и «В».

Цветы. Толик смутно помнил, что во времена его детства маленькие цветочные магазины были разбросаны по всей Москве. Теперь один из них стал логовом мутанта, который явно не собирался выходить навстречу людям с букетом.

Прошла минута, другая. Ни звука, ни намека на движения. Аршинов начал обходить опасное место, направив ствол автомата в темень, таящую угрозу. Осторожная Шестера поспешила запрыгнуть на плечо Вездеходу.

Томский не сводил взгляд с букв. С недавних пор желтый цвет вызывал у него отвращение. Выть мог и обычный мутант, и старый знакомый — существо с растущим из лица хоботом противогаза. Кто знает?

Тем не менее, группе удалось благополучно пройти мимо руин цветочного магазина. И тут Анатолий увидел его. Мутант был всего в десятке метров от Аршинова, но прапор ничего не заметил. Наверное, потому, что монстр не двигался. Замер, подпуская жертву поближе. Породу этого существа Томский определить не мог. Массивная голова, ощерившаяся острыми шипами шея и щупальца. Они росли из туловища монстра, нарушая законы симметрии. Три с одной стороны и одно, неподвижно висевшее там, где собирался пройти Аршинов.

Еще мгновение, и оно схватит прапора. Толик вскинул «калаш».

— Лёха, берегись!

Аршинов услышал приглушенный противогазом крик, отпрянул назад, зацепил что-то ногой и упал. Это спасло ему жизнь. Раздался негромкий хлопок. Пуля выбила фонтанчик бетонной пыли из плиты, которую Томский принял за живое существо. Причудливо обгрызенная непогодами, вздыбившаяся у дороги, как одинокая скала, плита действительно походила на монстра. Только вместо щупалец у нее были куски арматуры. Грохнул новый выстрел. Толя прыгнул на замешкавшегося карлика, сбил его с ног.

Прапор перекатился на спину.

— Откуда стреляли?

Он обращался к Томскому, не подозревая о том, что тот забил тревогу вовсе не из-за стрелка. Тем не менее ответ был получен. Пуля взрыла асфальт в метре от Толиной руки. Прапор ответил короткой очередью, явно выпущенной наугад. Ясно было лишь одно — палили сзади. Томскому показалось, что он видит какое-то движение у стены цветочного магазина. Впрочем, особой уверенности не было — мешали запотевшие стекла противогаза. Тем более, что движущийся объект показался Толику желтым — возможно, это были злополучные буквы.

Новый выстрел. Пуля опять врезалась в плиту-чудище. Прапор выпустил очередь в темноту.

— Метко лупит, сволочь! Скоро пристреляется. Надо менять позицию.

Ближайшим укрытием могли послужить остатки фундамента какого-то здания и фрагмент сохранившейся кирпичной стены. До них было метров двадцать открытого пространства.

Томский принял решение. Передвинул флажок предохранителя гранатомета в боевое положение, излюбленным приемом уперся плечом в пистолетную рукоятку «калаша».

— Как бабахну — бегите. Потом меня прикроете.

Толик прицелился туда, где, как ему казалось, заметил стрелка, и надавил на спуск. Выстрел. Оранжевая вспышка. Взрыв поднял клубы дыма. Томский услышал хруст битого кирпича под ногами бегущих друзей. На всякий случай выпустил в темноту пару очередей. Как только затрещали «калаши» Аршинова и Вездехода, ринулся к спасительному фундаменту сам. Перевалился через него, ударился грудью о выступающий из земли осколок бетона, крякнув от боли. Выжидая, пока отпустит, протер стекла противогаза.

Теперь, оказавшись в безопасности, следовало отыскать стрелка. Однако тот будто нарочно не давал о себе знать. Выждав минут десять, Аршинов перебрался за стену. Встал в полный рост.

— Не по душе мне это. Слишком уж тихо. Или ты, Толян, накрыл этого сучонка, или он выжидает, пока кто-нибудь из нас высунется.

Еще десять минут прошли в томительном ожидании. Никого и ничего. Группа оказалась на распутье. Продолжать путь, оставив за спиной снайпера, было бы самоубийством. С другой стороны, не менее глупо было дожидаться, пока стрелок соизволит себя обнаружить. Анатолий прошмыгнул к прапору. Через минуту к ним присоединился Вездеход.

— Ну, че, братцы? — Аршинов яростно пнул ногой стену. — Что постановит военный совет? Утра дожидаться будем, или как?

— Или как! — карлик сбросил на землю тяжелый вещмешок и вытащил из своей непременной сумочки резиновую трубку. — Я его найду.

Выполнить свое намерение Вездеход не успел. Раздался сдавленный крик. Несомненно, человеческий. Толик высунулся из укрытия. Взгляд сразу уперся в желтое пятно. На этот раз ошибиться было невозможно. Рядом с плитой-монстром стоял человек в желтом костюме химзащиты. В его позе было что-то странное. Он не пытался прятаться, а будто отдыхал, прислонившись к плите спиной.

Желтый? Проводник по миру кошмарных видений? Томский вернулся в укрытие, уступив место наблюдения прапору. Пусть разбирается сам. Если Желтый у плиты — не больше, чем галлюцинация, Лёха ничего не скажет, а если…

— Сдается мне, что это и есть наш снайпер, — сообщил прапор. — Скажу больше: с ним что-то случилось.

Не галлюцинация. У Толи свалилась гора с плеч. Браво! Труд сделал из обезьяны человека, а хорошая взбучка поможет превратить полугэмэчела Томского в нормального мужика.

— Не двигается, — продолжал Аршинов. — Даже не шелохнется, гад. Надо бы посмотреть на этого Вильгельма Телля вблизи. Пойдем, что ли?

Толик обернулся к карлику. Тот сосредоточенно рылся в сумке, явно расстроенный тем, что не пришлось пустить в ход свою трубку.

— Вездеход, мы сами посмотрим, что да как. А ты пока держи этого орла на мушке. Пулю ему между глаз, если дернется.

— Угу. Сделаем. С превеликим удовольствием.

Томский и Аршинов покинули укрытие и стали медленно приближаться к плите. Прапор включил фонарик, и конус света уперся в человека. Он не отдыхал и, вопреки наблюдениям издали, двигался. Подергивалась рука. Чуть заметно раскачивалась голова. Парень доживал последние минуты — из его груди торчал мокрый от крови арматурный штырь. Щупальце чудища все-таки отыскало себе жертву.

У ног умирающего лежал винтовка с бережно обернутым мешковиной стволом. Толику доводились видеть такие в Полисе и даже держать в руках. Эсвэдэ. Отличное оружие с оптическим прицелом, который позволяет поражать цель даже в темноте — прицельная сетка становилась видна, стоило включить специальную подсветку.

На всякий случай Аршинов отшвырнул оружие в сторону ударом ноги. Скривился:

— М-да. А нашему другу-то ничем не поможешь. Он, вишь, уже ангелов слушает.

С этими словами прапор сдернул со стрелка противогаз.

Более отвратительного лица Томскому видеть не доводилось. Низкий лоб, неестественно выпуклые надбровные дуги, сплюснутый, скорее всего от удара, нос, плотно прижатые к черепу уши и полное отсутствие растительности, даже бровей производили отталкивающее впечатление. Вдобавок ко всему правую щеку неизвестного украшала татуировка в виде паутины.

В свете фонаря блестели капельки пота, усеивавшие бледную, как мел, кожу. И губы. Узкие, фиолетового цвета, они очень напоминали Толику губы существа из его кошмарных снов.

Человек открыл глаза, уже подернутые поволокой смерти, судорожно дернул кадыком.

— Я — Шутер.

— Оно и видно, — усмехнулся Аршинов, помнящий основы английского языка[2]. — Что ж, Шутер, колись, чем мы тебе насолили?

— Я — на… нае… наемник. Вы… Выполняю заказы…

Было видно, что каждое новое слово дается раненому все с большим трудом.

— Ежу ясно, что выполняешь, — продолжал допрос прапор. — И кто же нас заказал?

— Меня… Он-о… О-о-о…

Из угла рта Шутера вытек и зазмеился по подбородку ручеек крови. Наемник попытался сказать еще что-то, но лишь беззвучно шевелил губами. Глаза его закрылись. Тело дернулось и обмякло.

— Амба, — констатировал Аршинов. — Как думаешь, Томский, он сам на прут накололся?

— Ты на его ноги посмотри.

Толя еще до начала разговора понял, что стрелка убили — от подошв его ботинок до земли было никак не меньше пятнадцати сантиметров. Кто-то поднял Шутера и насадил его на арматуру, как на вертел.

— М-да, — прапор наклонился, поднял оружие. — А винтовочку-то я приберу. Подержи фонарь, Толян.

Аршинов обошел плиту, уложил «эсвэдэшку» к ее подножию, старательно присыпал крошевом кирпича, отряхнул перчатки.

— Штуковина хорошая, но таскать ее с собой смысла не вижу. Автомат как-то сподручнее. Потопали, что ли? Скоро рассветет, а днем… Днем тут рисоваться…

Закончить фразу прапор не успел: громыхнул выстрел.

Томский и Аршинов распластались на земле. В отличие от прапора Толик чувствовал себя крайне неуютно. Ботинки мертвеца были совсем рядом. Если бы не противогаз, Томский ощутил бы их запах.

— Сколько же тут этих… шутеров, так их и разэтак, через коромысло! — прорычат Алексей, ворочаясь. — Не успели выползти наверх, как на нас сезон охоты объявили!

Толик был полностью согласен с Аршиновым. Путешествие их начиналось слишком уж бодро. Мутанты, может, и спали, а вот люди бодрствовали.

— Эй, мужики, чего разлеглись? — раздался голос карлика. — Это я стрелял!

— У тебя, чего, много лишних патронов накопилось? — крикнул прапор поднимаясь. — Или это юмор такой?

— He-а. Я там что-то видел. Вроде человек пробежал.

Аршинов подождал Томского, и они вместе двинули к Вездеходу. Тот толком так и не смог объяснить, в кого стрелял. Возможно, карлику просто почудилось. Так или иначе, но в течение получасового ожидания ничего подозрительного не произошло.

Группа пустилась в путь.

Через пару километров с проторенной «Терминатором» дорожки пришлось сойти. Продвигаться сразу же стало значительно труднее. Приходилось лавировать в руинах и перепрыгивать через ямы, наполненные дождевой водой. Определить на глаз их глубину было невозможно. Иногда поверхность воды вздрагивала, по ней шла подозрительная рябь. Возможно, она была следствием вибрации, вызванной шагами. Возможно, ямы были обитаемы, и то, что таилось в их глубине, просто ждало удобного момента, чтобы вцепиться в ногу зазевавшегося человека.

Надвигался рассвет. Небо на горизонте сделалось из черного грязно-серым. Такой же цвет обрел и весь окружающий пейзаж. Подул легкий ветерок. Аршинов, всегда славившийся своим умением ориентироваться в городских джунглях, сообщил, что собирается вести их к наземному вестибюлю станции Черкизовская.

— На всякий пожарный случай, чтоб не запутаться.

— Ты ж говорил, что до Партизанской рукой подать, — напомнил Вездеход. — Уже светает, а мы все еще… рукой подаем.

— Эх, Вездеходушка! В старые добрые времена минут сорок ходу было. А нынче… Это уж как карта ляжет.

Томский в беседе не участвовал. Он думал о станции имени Че Гевары, о ее жителях и о том, какой будет их реакция на побег убийцы. Не совершил ли он ошибку, скрывшись от правосудия и заслуженного наказания? Конечно, друзья верят в его невиновность, но ведь на то они и друзья. Дружба, как и любовь, слепа. Слово «любовь» сразу переключило мысли Толика на Лену. Не пришла с ним повидаться, ничего не знала о планах прапора и Вездехода. Сдалась. Согласилась с тем, что муж — убийца. Наверное, сделала правильный выбор. Скоро станет матерью и, конечно же, не желает, чтобы ее ребенок имел что-то общее с Томским, безжалостно задушившим ни в чем не повинного пацана. Права, тысячу раз права. И все-таки… Заныли, зашлись болью царапины у ключицы. Толи почувствовал неистовое желание нажать на курок и палить из автомата до тех пор, пока не кончатся патроны. Потом вставить новый рожок и опять делать дыры в черном саване темноты. Будь проклят этот город, будь проклято подземелье под ним, будь проклято все Метро!

Он еле взял себя в руки.

Тем временем Аршинов остановился, долго осматривался и, наконец, свернул к тому, что походило на огромный холм. Вглядевшись, Толик понял, что это здание. Сходство с холмом ему придавала растительность, укутавшая строение плотным коконом. Коричневатые, покрытые похожими на бородавки пупырышками стволы. Болезненного вида бледно-зеленые листья размером с человеческую ладонь и формой почти как правильный равносторонний прямоугольник. Кромки листьев покрывали короткие колючки, довольно прочные на вид. Сквозь это буйство растительности лишь с большим трудом можно было рассмотреть дверные рамы, четырехгранную колонну, некогда облицованную белым мрамором, и черные ступени.

— Черкизовская, — объявил Аршинов, не сбавляя шага. — Дальше, если мне не изменяет память, будет железнодорожный мост.

Память прапору не изменила. Мост был на месте. Короткий, всего в сотню метров длиной, он покоился на двух массивных сложенных из камней опорах. Наверху стоял скособоченный, явно сошедший с рельсов вагон пассажирского поезда. Ему повезло больше, чем остальному составу: другие вагоны и сам поезд превратились в груду искореженного металла у подножия железнодорожной насыпи.

Взгляд Томского скользнул по темным провалам вагонных окон. Что за чертовщина? В одном из них Толя увидел лицо. Бледное, яйцевидное. С непомерно большими, глубоко запавшими глазами и маленьким, сползшим на подбородок ртом. Тонкие длинные пальцы теребили край окна. Существо тоже заметило Томского. Рот его приоткрылся. Послышалось что-то похожее на детский плач. Томский остановился, пораженный тем, что его спутники ничего не замечают и продолжают идти. Плач распался на отдельные звуки. Слоги.

— А-а-а-ша-ми… Ша-ми-и-и… А-ша-ми-и-и-и-и… Ша-ми…

Мутант что-то хотел сказать. Сообщить. Может, предостеречь?

Ашами? Шами? Что-то подсказывало, что язык мутанта не так уж далек от человеческого. Он еще раз повторил про себя загадочные слова. Ашами. Шами. Миша! У Томского перехватило дыхание. Осенившая его догадка была чем-то сродни удару в солнечное сплетение. Это не мутант. Это…

Толик никогда не задавался вопросом, как выглядят души мертвецов, не нашедшие покоя. Теперь он это знал. Тело задушенного мальчика осталось на станции, а его бесплотный дух путешествует вместе со своим убийцей! Железнодорожный вагон вовсе не его дом. Он будет появляться там, где ему вздумается. Преследовать, постоянно напоминая о себе. Этими появлениями доведет виновника своей гибели до умоисступления, до самого края. Потом заберет его с собой, и они продолжат путешествовать вместе. Может быть, это случится прямо сейчас.

Томский увидел то, на что раньше не обратил внимания. Один пролет перил моста свисал над дорогой и представлял собой идеальную лестницу. Одно из двух: либо призрак спустится по ней, либо своим заунывным плачем загипнотизирует, заставит его подняться на мост и войти в вагон.

— Толян, не отставай! Хватит любоваться видами!

Аршинов и Вездеход уже прошли под мостом и остановились, поджидая Томского. Он вновь посмотрел на окно вагона. Вместо бледного лица в темном прямоугольнике болтался кусок белого пластика. Плач стих. Томский наконец нашел в себе силы сдвинуться с места. Беспокоило лишь одно: свисавший с моста пролет перил угрожающе раскачивался.

Ничего удивительного. Призрак покинул вагон и теперь спускался для рандеву со своим убийцей.

— Пошевеливайся, Томский!

Аршинов прав. Надо пошевеливаться. Ни в коем случае не сбавлять шаг. Если взять себя в руки, то можно пройти под мостом, избежав кошмарной встречи. Вперед!

Толя ускорил шаг, а оказавшись под мостом, побежал. Когда опасный участок остался позади, раздался треск и следом — гулкий удар. Толя обернулся. Пролет перил рухнул в груду мусора. В воздух поднялась туча пыли. Прежде чем она закрыла собой вагон, Томский вновь увидел в одном из окон бледное яйцевидное лицо.

«До свидания. До скорого свидания. На этот раз тебе повезло, но в следующую нашу встречу я тебя достану. Берегись».

— Вот это номер! — Аршинов похлопал Толю по плечу. — Ты, случаем, не в рубашке родился?

— Точно не помню, — попытался отшутиться Томский. — Вроде, как большинство — с голым пузом.

Голос его предательски дрожал, но прапор, к счастью, этого не заметил. Шагая вслед за Вездеходом, Анатолий думал о бледном лице, превратившемся в кусок пластика, и о рухнувших перилах. Выводы он сделал самые простые, сообразуясь с логикой и здравым смыслом. Первое — галлюцинация, второе — случайность. Из окна вагона на него смотрел не дух, а его собственная совесть. Пролет же рухнул потому, что рано или поздно он должен был упасть. При желании можно вспомнить сто случаев, когда люди погибали из-за того, что оказывались не в том месте и не в то время. Ни бледнолицых, ни Желтых для этого не требовалось.

А как же Шутер? Его-то в список галлюцинаций не занесешь.

Томский нагнал прапора.

— Леш, как думаешь, кто снайпера нанял?

— Он. Оно. Полное дерьмо! — пожал плечами Аршинов. — Я вообще сомневаюсь, что Шутеру нас заказывали. А той чепухе, которую он нес перед тем, как зажмуриться, вообще не склонен верить. Мыслю так: вольные стрелки вроде Шутера палят во все, что двигается, потом обирают мертвых. Тем, падлюги, и живут… Эге! А вот и шоссе, Толян. Чтоб вы без меня делали!

Приблизившись к дороге, все застыли, ошеломленные ее видом. Вереницей ржавых скелетов автомобилей и рухнувших фонарных столбов Томского, Аршинова и Вездехода удивить было трудно. Поражало другое: на протяжении сотни метров асфальт выглядел так, словно его вспороли гигантским скальпелем. Между двумя рядами черных, стоящих вертикально глыб зиял темный провал шириной в метр. Томский отыскал просвет между парой глыб вздыбленного асфальта и осторожно заглянул на дно провала. Скользкие земляные стены, блеск воды внизу, всхлипывания падающих вниз капель.

— И что могло сотворить такое? — Аршинов присоединился к другу. — Как думаешь? Это какой-то сдвиг этой… земной коры?

Позади раздалось шипение. Шестера, всегда спокойная и даже веселая, выгнула спину и ощерила зубы. Все шесть лап скребли по асфальту, пылающие яростью глазенки уставились в сторону провала. Когда Вездеход, собираясь успокоить мутанта, положил ему руку на спину. Шестера изогнулась и едва не цапнула карлика.

— Сдвиг или не сдвиг, а убираться отсюда надо, — решительно объявил Томский. — Судя по выкрутасам нашей ласки, внизу может быть кто-то, с кем мне не хотелось бы встречаться.

— А уж как мне не хотелось бы! — подхватил прапор. — Потопали отседова, дружки мои веселые. Оставим большого земляного червяка без завтрака.

Аршинов попал в самую точку. Толик тоже представлял себе существо, вздыбившее асфальт, как гигантского червя. Сдвиги пластов почвы не могут начинаться и обрываться так внезапно.

Подозрительный провал обошли. По мере удаления от него к Шестере возвращалось хорошее настроение.

Перебравшись через очередной завал, прапор остановился.

— Скоро будем на месте, а пока… Позырьте на ту будку.

Аршинов указал на полуразрушенное кирпичное строение без окон. Некогда оно была окружено забором из стальных листов. Некоторые из них остались стоять, остальные упали, подмяв под себя уголки для крепления колючей проволоки. Двустворчатые ворота остались на месте. На них даже болтался ржавый висячий замок. Четырехскатная жестяная крыша провалилась внутрь под тяжестью большого электродвигателя, а ржавые корпуса двух прожекторов пялились на мир, как незрячие глаза.

— И что особенного в этой будке?

Толик задал вопрос для проформы. На самом деле будка была особенной, иначе с чего бы ее так тщательно охраняли? Стальной забор, ворота, колючая проволока и прожектора — полный набор наворотов засекреченного объекта. Двигатель на крыше служил явно не для вращения флюгера. Скорее всего, он являлся частью насоса, гнавшего воздух вниз. В Метро.

Прапор подтвердил догадки Томского:

— Мои сослуживцы поговаривали, что такие будки можно встретить там, где проходит Метро-2. Может, и брехня, но я бы с выводами не спешил.

Группа прошла мимо загадочной будки. Аршинов и Вездеход наверняка забыли о ней, а вот Толя несколько раз оглядывался. Будка была еще одним знаком, направлявшим его к Академлагу. Сначала выбор Аршинова, ничего не знавшего о встрече с Берзиным, пал на Партизанскую — станцию, где иногда появлялся Шаман. Теперь на пути встретилась будка, которая намекала на вероятную близость Метро-2. Случайности, накапливаясь, переходят в закономерность.

Когда Томский увидел наземный вестибюль Партизанской, он уже точно знал, что пойдет в Академлаг.

Растения, облепившие строение, были родственниками тех, что укутали Черкизовскую. Они обвивали четыре колонны, облицованные черным мрамором, и пробивались в щели между нагромождениям бетонных плит, закрывавшими вход на станцию. Томскому не терпелось начать расчистку прохода, но дорогу к вестибюлю преграждали сбившиеся в кучу троллейбусы и автобусы.

По всей видимости, здесь была конечная остановка. Этим и объяснялось большое скопление транспорта. Он стоял здесь в момент Катастрофы. Конечной остановка оказалась во всех смыслах. Синюю и желтую краску сменил однообразный бурый цвет. Ржавчина, вездесущий и беспощадный зверь, обглодала скелеты машин. От стекол не осталось и следа, а поворотно-сдвижные механизмы дверей навсегда застыли в положении «открыто».

Томский умерил прыть. Он был склонен к тому, чтобы обойти скопление мертвого транспорта, но Аршинов решил двинуть через салон ближайшего троллейбуса и вскочил на подножку.

Толя поднялся в троллейбус вслед за прапором. Он ожидал увидеть то, что осталось от пассажиров последнего рейса, скелеты или кости, однако ничего подобного в салоне не было. Лишь голые рамы сидений, стеклянное крошево на полу да песок, занесенный внутрь ветром.

Что же сталось с пассажирами? Толик представил тех, кто покидал троллейбус на конечной остановке, и тех, кто входил в него. Первые, наверное, спешили домой. Вторым только предстояло пуститься в поездку. Планы ни тех, ни других не сбылись. Кто-то успел добежать до метро. Прочие остались на улице, чтобы лицом к лицу встретиться с Катаклизмом и распрощаться с жизнью.

Аршинов размышлениями о судьбах мира не терзался. Он успел отыскать обрезок ржавой трубы и принялся воевать с растительностью, мешавшей добраться до входа на станцию. Томский подобрал подходящую железяку и присоединился к прапору.

Несмотря на болезненный вид мутировавшего плюща, он отлично приспособился к жизни на поверхности. Из оборванных стеблей не капал, а просто-таки струился зеленовато-желтый сок. Когда расчистка закончилась, на мраморных плитах крыльца появились целые лужи этой жидкости. Судя по виду — довольно едкой. Даже Шестера, следовавшая за Вездеходом, старательно обошла их стороной.

Аршинов осматривал разноразмерные бетонные блоки, которыми кто-то заложил вход на Партизанскую изнутри.

— Жаль, не хочется поднимать лишнего шума, — с сожалением произнес он. — А то бы я их динамитом… Ну, Толян, навалились, что ли?

Они вставили свои импровизированные ломы в подходящие щели под верхним блоком и принялись его раскачивать. Через несколько минут блок поддался и сдвинулся на пару сантиметров. Еще немного усилий, и он с грохотом рухнул внутрь. Второй блок столкнули руками, после чего Аршинов направил луч фонаря в образовавшееся отверстие. Снял вещмешок, прислонил к стене автомат и, подтянувшись на руках, ловко проскользнул внутрь.

— Порядок, братва!

Томский передал прапору снаряжение и помог залезть в дыру Вездеходу. Шестере помощь не потребовалась — ласка-мутант использовала Толика в качестве лестницы. Вцепившись в ткань защитного костюма, она взобралась на плечо Томского и, пробежав по его вытянутой руке, юркнула в темноту.

Оказавшись внутри, Толик включил фонарик. Прапор и Вездеход были уже на середине спускающейся на платформу лестницы. Как только нога Томского коснулась первой ступеньки, лестница покачнулась. Чтобы не упасть, Толик вынужден был опереться на массивный, покрытый толстым слоем пыли парапет. Позади послышалось шипение и приглушенный стук, а затем… рокот двигателя? Шуршание шин? Водитель автобуса закрыл двери и вырулил на маршрут?

Томский обернулся. Слишком резко. Закружилась голова. В амбразуре, ведущей наружу, мелькнуло и тут же исчезло желтое пятно. Его сменило бледное яйцевидное лицо.

— Лёха! Эй, Лёха. Там…

Язык повиновался плохо. Толик намеревался кричать, а на деле всего лишь шептал. Аршинов и Вездеход ничего не услышали. Они продолжали спускаться и уже добрались до площадки, разделявшей два лестничных пролета. Томский почувствовал приступ тошноты и сорвал противогаз.

Мутант уже протиснулся в дыру. Шлепнулся вниз. Теперь Томский мог рассмотреть его целиком. Узкое клиновидное туловище заканчивалось длинным, очень подвижным хвостом. Бледная, почти прозрачная кожа туго обтягивала скелет, рельефно обрисовывая ребра и бугры позвоночника. Ног у мутанта не было. Их заменяли шесть согнутых в локтях человеческих рук. Стремительно перебирая ими, жуткое существо ринулось мимо Толика и… пропало. Бесследно испарилось, как и положено галлюцинации, пересекшей границу между реальностью и миром иллюзий.

Опираясь на парапет, Томский спустился на вторую ступеньку и застыл. Прямо перед ним лежал обрывок брезента. Хорошо знакомый, покрытый бурыми пятнами. Брезент зашевелился. Медленно, нарочито медленно начал подниматься. Прятавшееся под ним существо встало на четвереньки… или на шестереньки? Томский попятился, попытался сдернуть с плеча автомат, но запнулся за ступеньку и упал. Шуршание, хлопок. Толик понял, что сейчас произойдет и вытянул вперед руки. Напрасные потуги! Брезент накрыл его с головой. В ноздри ударило невыносимое зловоние — смесь запахов крови и плесени. Монстр, прятавшийся под брезентом навалился на Томского всем весом.

— Саван! Саван! — шептал он. — Дай я укутаю тебя как следует! Не барахтайся, глупый. В царстве мертвых свои законы. Вход — только в саванах. Это как пропуск…

Брезент облепил лицо, перекрыв доступ кислорода. Еще немного, и Толя не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой — он оказался плотно закутанным в брезентовый саван.

Томский собирался утроить усилия, чтобы освободиться из брезентовой ловушки, но этого не потребовалось. Саван исчез сам собой, а в глаза ударил яркий свет. Не желтый, искусственный свет фонаря, а самый настоящий солнечный.

Анатолий приоткрыл глаза. Безмятежно-синее небо. Легкие, почти прозрачные облака и солнце. Контраст между пропахшим гнилью брезентом и обдувавшим лицо легким ветерком был очень велик. Даже с учетом того, что Томский прекрасно знал: перед ним — очередная иллюзия.

Он встал, осмотрелся. В отличие от неба земля осталась памятником разрушительному смерчу Последней войны. Толика окружали руины. Настолько однообразные, что взгляду не за что было зацепиться. Освещенные солнцем, они не стали выглядеть лучше. Скорее — наоборот. То, что скрывалось в ночи, теперь выпячивалось, усиливая эффект безысходности.

Томский не стал выискивать ориентиры и пытаться обнаружить дорогу. Он вспомнил о том, что на свете существует много способов избавиться от кошмаров. Самый действенные — укрыться одеялом с головой или просто зажмуриться. За неимением одеяла Толик предпочел последнее. Только вот когда он открыл глаза, ничего не изменилось, за исключением, разве что, птицы, грациозно выписывающей в небе круги.

Вот она опустилась ниже. Толик нахмурился. То, что он принимал за птицу, выглядело слишком бесформенным. Не тянуло даже на птеродактиля. Это был… Проклятый кусок брезента! Он пикировал прямо на Толика. С ним опять играли! И Томскому пришлось включиться в эту игру: очень уж не хотелось опять чувствовать прикосновение к лицу савана.

Он бросился бежать к ближайшему, частично уцелевшему зданию. Фасад из красного кирпича. Черный прямоугольник окна. Если он успеет в него влезть, то добраться до него будет не так просто, как на открытом пространстве. Перепрыгнув, через очередной завал, Толик вцепился руками в подоконник и перебросил тело внутрь здания. Он ожидал, что упадет на пол, но ошибся. Пола в здании не было — лишь черная яма…

Томский пришел в себя от удара по щеке. Не оплеухи, не пощечины, а именно удара. Бесцеремонного и безжалостного.

— Вставай! Не могу же я ждать тебя целую вечность!

Толя ничуть не удивился, когда увидел Желтого. Тот сидел на корточках и развлекался тем, что быстро тыкал армейским ножом между растопыренными на рельсе пальцами. На лице Желтого играли багровые сполохи. Томский приподнялся на локтях. Он лежал между рельсов в странном туннеле, один конец которого тонул во мраке, а в другом переливался всеми оттенками красного и оранжевого огонь. Толя сел и смерил Желтого неприязненным взглядом.

— Что дальше?

— А дальше, — Желтый встал, — дальше собери в кулак свою хваленую храбрость. У тебя затряслись поджилки при виде моего маленького бледного друга. Что же будет, если я покажу тебе место, куда попадают все убийцы?

— Ты — плод моего воображения, — Толик тоже встал и приблизился к Желтому вплотную. — Тебя нет, не было и никогда не будет. Все, что собираешься мне показывать, — всего лишь мои собственные фантазии.

— Вот как? — фиолетовые губы изогнулись в ухмылке. — Ты считаешь путешествие по темным уголкам своего сознания безопасной прогулкой? А ведь я могу запереть тебя здесь навечно. Ты окажешься в плену собственной фантазии, а в мире, который считаешь реальным, будешь пускать слюни и выкидывать коленца под дудку святого Витта. Не веришь мне?

Томский промолчал. Наверное, все, кто сходит с ума, начинают со споров со своими иллюзиями. Потом — бац, и клиент созрел. Лучше не испытывать судьбу.

— Сдается мне, мы поняли друг друга, — с торжеством в голосе объявил Желтый. — Ты готов?

Едва Толя кивнул, как с темной стороны туннеля послышался скрип. Появилась дрезина, рычаги ручного привода которой раскачивались без посторонней помощи. Когда эта чертова колесница поравнялась с Желтым, тот легко вскочил на нее и поманил Томского пальцем. Толик запрыгнул на дрезину, и она стремительно понеслась к танцующим в конце туннеля языкам пламени. Всматриваясь в них, Томский забыл о своем спутнике, а когда обернулся к Желтому, тот успел исчезнуть.

Дрезина набирала скорость. Скрип несмазанных колес превратился в протяжный вой. Огонь становился все ближе, Толик ощущал его жар. Пот заливал глаза, в ушах свистел ветер. Влететь в пламя на полном ходу Томскому не улыбалось. Он поискал взглядом рычаг тормоза. Как и ожидалось, дрезина им укомплектована не была. Видно, в мире Желтого тормоза были не в чести. Оставалось одно — прыгать. Но пока Анатолий выбирал удобное место, драгоценное время было упущено. Последним, что увидел Томский перед тем, как закрыл глаза, были раскаленные докрасна рельсы.

И тут дрезина резко остановилась. Под душераздирающий скрежет сила инерции швырнула Анатолия в огонь. Все кончено. Сейчас вспыхнет одежда, а потом пламя доберется до плоти. Вопить было бесполезно, но готовясь к столкновению с невыносимой болью, Томский все же закричал.

— Ты чего орешь?

Голос Аршинова. Из языков пламени выплыло лицо прапора.

— Ну, очухался?

Обычный костер. Закопченная кастрюля, источающая аромат горячего грибного чая. Хруст. Это Вездеход переломил о колено сухую доску и швырнул ее в огонь.

— Очухался, я спрашиваю? — повторил свой вопрос Аршинов.

— М-да, — промычал Томский. — Думаю, да.

Хотел опереться руками на пол и сесть, но почувствовал, что не может развести запястья. Они оказались туго стянутыми веревкой. Его связали. Зачем? В руках Аршинова появился штык-нож. Алексей поддел им узел и размотал веревку.

— Чайку налить?

Толик кивнул. Только теперь он увидел, что, кроме Лёхи и Вездехода, у костра сидел еще один человек. Сложив ноги по-турецки, он блаженно щурился и потягивал чай. Широкое, изрытое оспинами лицо. Жидковатые черные волосы до плеч, заметно тронутые сединой. Длинные, свисающие с подбородка усы, тоже седые.

Наряд незнакомца был таким же примечательным, как и его физиономия. Вместо популярных в Метро шнурованных ботинок на ногах были высокие, тщательно начищенные сапоги из яловой кожи. Заправленные в них брюки оказались бежевого цвета. Слишком светлые для Метро, но при этом не очень грязные. Коричневую толстовку с капюшоном украшал рисунок: в верхней части желтого прямоугольника шли три поперечных полоски — зеленого, белого и красного цветов. Вставшая на дыбы лошадь и надпись «Феррари» были черными. Последний штрих — грубо вырезанные из дерева фигурки животных: птица с распростертыми крыльями, бегущий волк и рыбина, изогнувшая хвост. В каждой сделано отверстие, через которое продеты тонкие, явно сплетенные из человеческих волос веревочки. Они крепились к толстовке булавкой. Четвертым брелоком был простой равносторонний треугольник из позеленевшей меди.

Аршинов передал Толику кружку горячего чая, поймал его вопросительный взгляд.

— Нечего меня глазенками сверлить. Если бы не я, ты бы нашего Вездехода прибил. Ни с того, ни с сего начал вопить, кулаками махать. Хорошо, что я рядом оказался. А фингал, между прочим, тебе идет. Очень, ты, мужественно выглядишь.

Томский коснулся пальцами щеки. Под левым глазом действительно имелась припухлость. Ясненько. Пока его душа путешествовала с Желтым, бренное тело жило своей жизнью. Бушевало так, что Аршинову пришлось засветить лучшему другу под глаз и связать руки. Прекрасно.

Толик не стал комментировать рассказ и молча отхлебнул чаю. Прапор внимательно смотрел на него. Видимо, остался доволен — ногой подтолкнул Томскому автомат. Анатолий машинально кивнул и вдруг понял, за что благодарит. Его посчитали достаточно нормальным, чтобы доверить оружие! Дожил! А впрочем, нечего обижаться. За ним теперь нужен глаз да глаз. Аршинов поступил правильно.

— При всем должном уважении, зря вы сюда приперлись, — продолжил незнакомец прерванную беседу. — К Семеновской отсюда не пройти — туннель завален. На Измайловскую соваться не советую: кто туда уходил, тот уж не возвращался. Мне очень повезло, что удалось выбраться оттуда целым и невредимым, но больше судьбу испытывать не стану.

— Что так?

— Там нет ни трупов, ни костей, но атмосфера такая, что волосы дыбом. Не мое дело вам указывать, но лучше топайте, откуда пришли. Плохое это место.

— А через коммуникации до ближайшей жилой станции добраться нельзя? — вступил в разговор Носов. — Шахты разные, боковые коридоры и все такое…

— На мертвой станции все шахты и боковые коридоры ведут в места, где живет Ужас. Неподготовленный человек в два счета с ума сходит.

— Слышь, братан, — прапор покровительственно похлопал незнакомца по плечу, — мы-то как раз подготовленные. Видывали ужасы, уж поверь.

— Многие так говорили, — вздохнул усач. — Вот только никто не мог понять, почему Партизанская стала нежилой. При всем должном уважении, вам не мешало бы самим все увидеть.

— И посмотрим, и увидим, — Аршинов ткнул в костер деревянную палку с обмотанным тряпкой концом. Как видно, хотел сэкономить заряд батареи фонарика. — Пошли, показывай… Кстати, а как тебя звать-то?

Пауза. Незнакомец явно был не готов дать ответ.

— Шумахером кличут.

— Че горбатого мне лепишь? — Аршинов осветил лицо усача факелом. — Ты такой же Шумахер, как я — Плисецкая. Обдурить Томского или Носова можешь, потому как молодые они еще. А я пожил. Про «феррари» и Шумахера побольше твоего знаю.

— Кличка такая, — пожал плечами незнакомец. — Люди дали. Я виноват, что ли?

— Люди, — проворчал прапор. — Эх, и не нравятся мне люди, которые свои имена скрывают. Мы не из таких. Я вот — Алексей Аршинов. Этот хмурый парень — сам Анатолий Томский, может, слыхал. Малыш, которому не страшен ни один верзила, — Николай Носов по кличке Вездеход. Зверек у него на плече — Шестера. А ты, я вижу, себе на уме. Ладно, показывай станцию. И учти, Шумахер: если че заподозрю — головы тебе не сносить. Больше не погоняешь. Я предупредил. Не обижайся.

После такого своеобразного напутствия Шумахер сник и втянул голову в плечи, отчего стал казаться ниже ростом. И все-таки от этого приземистого, кривоногого человека исходила какая-то сила. Нечто неясное, но мощное.

Толик шел вслед за Шумахером и, когда тот обернулся, заприметил одну важную деталь — усач не щурился, как показалось вначале. Просто глаза его были по-азиатски узкими. Шумахер? Может, Шаман? Не тот ли это знаток Метро, который может привести их к Академлагу? Берзин ведь говорил, что загадочный Шаман иногда появляется на станции. Что если задать вопрос напрямую, в лоб?

И все-таки Томский сдержался. Решил помедлить, дождаться подходящего момента. Его знания о шаманах были более чем скудными. В Полисе он как-то очищал от радиоактивной пыли книгу об алтайских шаманах. Теперь жалел, что не удосужился ее прочесть. Все мечтал отыскать что-нибудь бакунинское или кропоткинское, мыслитель! На кой черт ему теперь теории анархизма? Была ведь возможность расширить кругозор, а он зациклился на одной теме…

Шумахер тем временем подвел новых знакомых от ступенек в глубь станционного зала. По дороге им попадались скелеты в истлевшей одежде и разрозненные кости жителей Партизанской.

— Никто не знает, как это произошло, — очень тихо, словно опасаясь побеспокоить мертвецов, заговорил проводник. — Люди собирались жить. Вы сами видели, что они укрепили вход на станцию, чтобы не пустить сюда гостей с поверхности. А потом… В один прекрасный день на Партизанской остались только трупы. Атака мутантов? Внутренние разборки? На этот счет есть много версий, слухов и домыслов. Возможно, во всем виноваты картины. Они пробудили нежелательные воспоминания, заставили поверить в то, что в принципе неосуществимо и… Пошло-поехало. Что поделаешь: смерть и искусство всегда ходили рука об руку.

— Слышь, Шумахер, — прервал рассуждения усача Аршинов. — Ты говори, да не заговаривайся. Какие к свиньям собачьим картины? Здесь художественная галерея, что ли?

— Почти. Смотрите сами.

Факел осветил центральный путь. Прапор присвистнул, а Толя и Вездеход просто застыли от изумления. На пути стоял состав. Странный поезд, который по неизвестным причинам пощадило время. Не облупилась краска на вагонах, в целости и сохранности остались окна.

Шумахер остановился у раскрытой двери вагона, пропуская Томского, Аршинова и Вездехода вперед. Половина окон вагонов диковинного поезда оказались картинами, представлявшими самые разные направления живописи. Сиденья были установлены только с одной стороны — напротив окон-картин.

Идя по вагонам от картины к картине, Толя чувствовал себя экскурсантом в музее. Остальные, похоже, испытывали те же ощущения. Все молчали, лишь Аршинов, привыкший выставлять свои эмоции напоказ, прищелкивал языком, что означало высшую степень восхищения.

Мертвая станция. Давящая со всех сторон темнота и хохот злобного гнома. Полный набор. А тут еще напомнила о себе Шестера. Выгнув спину, она зашипела. Совсем, как у трещины в асфальте.

— Человеки так любят убивать друг друга, что участие других особей и не требуется, — донеслось из трещины. — А я пришел с миром, чтобы сказать пару слов Шаману. Отпусти его, и я не стану обременять вас своим присутствием.

Тонкий, почти детский и хриплый голос. Толя выпустил плечо Шумахера-Шамана.

Усач взглянул на Томского недружелюбно и… виновато.

— Я подойду?

— Подходи, чего уж там, Ш-ш-шумахер, — ответил за Томского прапор. — Чувствовал ведь, что парень ты с гнильцой. Поздравляю, Толян. Похоже, ты отыскал своего Шамана, хоть и не соображу, с какого перепугу нам такой врун понадобился.

— Не нам. Мне. Только Шаман знает дорогу в то место, где мне можно помочь.

— Все так серьезно?

— Более чем, Лёха.

— Значит, все-таки нам, — Аршинов положил руку на плечо карлика. — Мы ведь не станем отпускать Томского с этим усатым полупокером, Вездеход?

— При всем должном уважении… Вот черт, прицепилось! Мы идем с ним. От человека с такими знакомствами можно ждать чего угодно.

Шаман, между тем, добрался до щели в завале. Наклонился и что-то зашептал невидимому собеседнику. Получив ответ, закивал головой. Несколько раз оглядывался, чтобы убедиться: Томский и его спутники не пытаются приблизиться и подслушать разговор. Наконец из темноты высунулась рука. Судя по размерам, ее обладатель был даже меньше Вездехода. Шаман еще раз кивнул. Спускаясь на платформу, он что-то сунул в карман брюк.

— Все. Он ушел.

— Кто это «он»?

— Мутант. Зовут его Охотник. Мы оказываем друг другу разные… гм… услуги.

— Ты и нам окажешь большую услугу, если перестанешь врать, — Аршинов приблизился к Шаману вплотную, пристально посмотрел ему в глаза. — Твой дружок тебя рассекретил. Если продолжишь твердить, что не знаешь никакого Шамана, получишь в репу.

— Не буду. Шаман я.

— Отлично. Тогда возвращаемся к костру, где Толян задаст тебе несколько вопросов. Очень надеюсь, что ты ответишь на них искренне.

— Мне нечего скрывать, — Шаман опустил глаза, не выдержав взгляда прапора. — А если и есть, то это касается меня лично.

Аршинов подбросил в костер досок. Вездеход орудовал ножом, раскалывая деревянные обломки на тонкие и длинные щепки. Шаман молча наблюдал за тем, как прапор роется в рюкзаке. Бездельничали также Томский и Шестера. Толик просто смотрел на языки огня, а ласка, примостившись у ноги карлика, комично потирала мордочку передними лапами.

Когда свиное сало разрезали на мелкие куски и насадили на импровизированные шампуры, прапор собрался затянуть горловину своего вещмешка, но вдруг хлопнул себя по лбу:

— О, голова моя садовая! И как же мог забыть. Ленка тут тебе передала…

Толик не верил своим глазам. Аршинов протягивал ему томик стихов Гумилева. Его личный оберег. Книга, которая прошла с ним огонь, воду и медные трубы. Прикосновение к шероховатому переплету разбудило воспоминания. Из мрака забвения выплыли лица погибших друзей. Ребята с Войковской, веселый и предприимчивый Краб, вечно мрачный Владар. Когда он в последний раз вспоминал о тех, кто умер ради него? К своему стыду он не мог этого припомнить. Дела, вечная суета.

Томский увидел удивленные лица и понял, что произнес четверостишие вслух. Он смутился, опустил глаза.

— Хорошие стихи, — заметил Шаман. — Можно взглянуть на книгу?

Толик наблюдал за тем, как новый знакомый переворачивает листы. Бережно, почти с благоговением. Раньше Томский не обратил внимание на его руки, а они заслуживали внимания. Тонкие и длинные пальцы пианиста прикасались к страницам с бережностью человека, умеющего ценить печатное слово, истинного книголюба.

Шаман вернул томик хозяину.

— М-да. Восьми лет, которые я провел в Москве, когда она была еще городом, хватило для того, чтобы оторваться от корней, но оказалось слишком мало, чтобы постичь русскую душу. Можно сказать, я скакал по верхам. Узнал, вроде бы много и… ничего. Николай Гумилев. Наверняка отличный поэт. Жаль, что я предпочитал поэзии труды по теологии.

— Не сложилась, значится, культурная жизнь? — усмехнулся прапор.

— Ну, не совсем. Средства позволяли мне покупать места в первых рядах на рок-концерты. Я, например, не пропустил ни одного выступления «Пикника». Была такая группа. Наверное, стала близка мне потому, что парней называли шаманами русского рока. Как сейчас слышу:

— В общем, как говорил мне один знакомый музыкант, приходилось бороться и за громкий звук, и за длинные волосы, — подытожил Аршинов. — При этом он с гордостью добавлял: «Эх, боевое было время!». Лично мне больше по душе «Прощание славянки». Но давайте считать вечер поэзии законченным. Шаман, мы ждем твоего рассказа. Очень интересует, откуда у тебя такое погоняло и вообще, что ты за фрукт и с какого дерева на наши головы свалился.

— Я на самом деле потомственный или, как говорили у нас, родовой шаман. Алтаец-челканец по национальности. Родился в маленькой горной деревушке на берегу реки Лебедь, — Шаман произнес последние слова с придыханием и мечтательно поднял глаза к потолку. — Прекрасные места, скажу я вам, при всем должном уважении. Чистый воздух, прозрачная, как хрусталь вода, горные вершины под снежными шапками. Добро и зло тоже в чистом виде. Без всяких оттенков и полутонов, как принято здесь. Возможно, и сейчас там все как прежде. Вот только мне не суждено вернуться к могилам предков.

— Че ж ты, челканец, по-русски так ловко шпаришь? — недоверчиво буркнул прапор. — Акцент-то у тебя не алтайский, а самый что ни на есть балашихинский.

— До пятнадцати лет я вообще не знал русского. Воды времени, что принесли в наш девственный край яд цивилизации, обтекали нашу деревню стороной. Русские туристы были для нас чужеземцами. Варварами, не умеющими ценить то, что давала своим детям мать-земля. Разве Великий Катаклизм не подтверждение этому? Люди покалечили Землю и наказаны за это преступление прозябанием здесь…

Шаман замолчал, задумчиво теребя, свои амулеты. Он смотрел поверх голов слушателей и, судя по грустной улыбке на губах, даже сквозь стены.

— Моя деревня отличалась от соседних поселений. Если верить легенде, наши предки вообще не были алтайцами и пришли из далеких, уничтоженных потопом земель. Очень возможно. Ведь у алтайцев шаманов называют камами. Чтобы стать камом, достаточно получить бубен из кожи оленя. Почти выборная должность. У нас все было по-другому. В двадцать лет я умер. Три дня старики рвали на части мое тело, драли кожу железными крючками, очищали кости, пускали кровь и выдирали глаза из глазниц. Символически, конечно. Невозможно стать посредником между людьми и богами, не переболев шаманской болезнью. Дар общения с духами нужно заслужить — погибнуть и родиться вновь. Уже в ином качестве.

Став шаманом, я смог видеть то, что скрыто от глаз простых смертных. В том числе и свою собственную судьбу. Знал, что она изменится после того, как боги Нижнего Мира сотрясут землю. Это произошло в две тысячи третьем. Знамение. Большое Землетрясение. Столь разрушительное, что старики не помнили ничего подобного.

Сразу после него появился человек из города. Если быть точным, я сам отыскал его в горах. Полумертвого, с переломанными ребрами и разбитой головой. Богач из Москвы, любитель острых ощущений. На Алтай его занесло в поисках новых порций адреналина. Что ж, он получил их сполна. Все его люди погибли, а сам он больше месяца находился между жизнью и смертью. Я-то знал, что это не простой турист, а посланец судьбы, поэтому с трудом подавлял в себе желание убить пришельца и оставить все как было до его появления. Но то, что предначертано свыше, изменить невозможно. Москвич выжил. Перед тем, как проводить его в город, я взял с него клятву: никогда больше не вспоминать обо мне. Пустые надежды, несбыточные мечты. Он вновь появился в деревне спустя всего два года. На коленях умолял меня поехать в Москву и применить мои знания для спасения его тяжелобольной дочери. Я согласился. Не из-за того, что мне было обещано много денег и других благ. Просто к тому времени мой народ утратил то, что называется самобытностью. Цивилизованность убила в челканцах веру. Многое из того, что раньше было великим таинством, стало считаться пережитком прошлого. Что говорить о простых алтайцах, если даже я, шаман, хранитель древних знаний, поддался искушению? Решил, что если буду рядом с этим человеком смогу исправить ошибку, которую допустили в Верхнем мире.

Конечно, я собирался уехать, как только помогу дочери олигарха, но… Большой город победил меня множеством соблазнов. Не смотри на меня так, Алексей. Я не бегал по кабакам и проституткам. Москва была для меня прежде всего сокровищницей знаний, и я жадно их поглощал. Думал создать собственное учение, соединив воедино все лучшее из разных религий и верований моих предков. Гордец! Ничего не вышло. Я стал горожанином, насквозь цивилизованным и рафинированным. Демокорацу. Так японцы презрительно отзываются о влиянии Запада на их культуру. Вот почему в какой-то мере я благодарен Катаклизму. Он вернул меня в первобытное состояние. Большее не помышляю о великом, а довольствуюсь тем, что есть.

— Поучительная история, Шаман, — Томский так заслушался, что не заметил, что кусок свиного сала в его руке остыл и покрылся слоем жира. — Но довольствуясь малым, ты, я слышал, не терял времени даром. Почему не рассказываешь о своей жизни в Метро?

— Потому что нечего рассказывать. Жил, как все.

— Не скажи! — Аршинов погрозил Шаману пальцем. — Не все, ой не все с мутантами дружбу свели.

— Ты ведь много путешествовал, Шаман, — вкрадчиво произнес Толик. — Ходят слухи, что забредал даже в Метро-2.

— Давно. При всем должном уважении, ничего интересного там не увидел.

К удивлению Анатолия, Шаман говорил совершенно искренне. Такое безразличие в голосе подделать трудно. Неужели Яков соврал? Какой Берзину смысл направлять его по ложному пути? Нет, он не мелкий пакостник. А вот Шаман темнит.

— Ты бывал в Академлаге?

К огромному разочарованию Толи, усач пожал плечами:

— Никогда не слышал о таком.

— Его еще называют «пятеркой».

Удар пришелся в цель. Шаман пригнулся так, словно его хлопнули пыльным мешком по голове. Теперь на лице бушевало столько эмоций, что его перекосило.

— Пр… При всем должном уважении…

— Да, что ты заладил со своим уважением! — возмутился прапор. — Говорил бы, как все чукчи, «однако». Не так бы по ушам резало.

— Я не чукча! — ярость помогла Шаману справиться со страхом, вызванным только одним упоминанием о «пятерке». — Я с Алтая, Аршинов. Заруби себе это на носу или больше не услышишь от меня ни слова!

Томский погрозил прапору кулаком. Тот хмыкнул и впился зубами в свой кусок сала.

— Не бывал, но точно знаю: живым там не место. «Пятерка» обезлюдела давным-давно. По туннелям Метро-2 бродят лишь духи убитых ученых. Голодные духи. Даже Охотник боится туда соваться. Я один раз попробовал и… Плохо помню, как выбрался из той дыры.

— А разве укрощение духов не твоя специальность? — спросил Томский, тщательно подобрав интонацию: не хотелось обижать человека, от которого зависела его судьба.

— Я стараюсь жить с духами в мире и согласии. Но то, что творится на подходах к «пятерке», — другое. Слишком много людей умерло одновременно. Там такое сгустилось… Такое сильное… Черное… Злое… Что справиться с ним невозможно. Духи «пятерки» не станут общаться с живыми. Их не умилостивить подношениями. Цель этих темных сущностей только одна — мстить. Высасывать жизнь у таких, как мы.

— Байки, Толян. Я таких историй наслушался, аж уши вяли, а на поверку выходило, что живые людишки всегда были более мерзкими, чем все сгустки негативной энергии вместе взятые, — заявил прапор и вынес резолюцию. — Ссыкун наш Шаман.

Толик ждал новой вспышки гнева, но Шаман остался совершенно спокоен. Просто сжал ладонью свои амулеты и уперся в Аршинова взглядом. Поначалу прапор даже улыбался, но очень быстро уголки его губ опустились, лицо покраснело, на щеках заиграли желваки, а лоб покрылся каплями пота. Лёха явно боролся с тем, что пытался наслать на него Шаман. Боролся и проигрывал. Толя вдруг понял, что не только прапор оказался в плену чар. Вездеход тоже вел себя странно. Рвал на себе воротник, словно он его душил. Шестера испуганно прижалась к ноге карлика и спрятала голову между передними лапами. Даже огненные языки костра, казалось, повинуются Шаману. Их пляска становилась все медленнее и подчинялась какому-то странному ритму.

Томский посмотрел на Шамана. С ним происходило что-то невероятное. Клубок спутанных прозрачных щупалец завис над головой кудесника. Они плотоядно подрагивали. Извиваясь, тянулись к Аршинову.

«Прекратить это. Остановить Шамана!»

Толя попытался претворить идею в жизнь, но не смог даже шевельнуть рукой. Прапору, между тем, становилось все хуже. Видел ли он щупальца или нет, Томский не знал. Скорее всего, видел — в глазах Аршинова отчетливо читался ужас.

— Хватит! — сдавленно прошептал он, посеревшими губами. — Хватит…

Шаман разжал ладонь, выпуская амулеты. Улыбнулся. Клубок щупалец растаял в воздухе, костер весело затрещал. Аршинов засопел, как паровоз. Сделал вид, что подбрасывает в огонь обломок доски. На самом деле он не хотел встречаться взглядом с Шаманом. А тот, словно ничего не произошло, продолжил:

— Ты называешь «пятерку» Академлагом. Наверное, так это место и проходило в отчетах МГБ. Сверхзасекреченная лаборатория. Гениальные ученые, работавшие на свою страну, даже после того, как их схватили по ложным доносам и заперли под землей. Они стерпели унижения и обиды. Верили в спасение до последнего, и в награду за свою беззаветную преданность получили смерть. Вот почему их духи не могут успокоиться. Тебе очень нужно туда, Томский?

— Я болен, — кивнул Толик. — И лекарство, если оно существует, можно найти только там.

Шаман неожиданно рассмеялся:

— Странная штука — предопределение. Катаклизм избавил меня от одного посланца судьбы, а взамен дал другого. Ты действительно болен, Томский. И не телесно. Что ж… Поговорим об оплате моих услуг.

Переход от философских рассуждений к прозе жизни был таким резким, что застал Толика врасплох. Он опешил.

— Что ты хочешь?

— При всем должном уважении — десять рожков патронов и книги, которые вы сможете унести из Академлага.

— Книги?

— Что тут удивительного? Я их коллекционирую.

Шаман сунул руку в карман брюк и вытащил крохотный томик в истертом переплете из синего кожзаменителя.

— Эту карманную Библию принес мне Охотник. Ему иногда удается отыскать что-то стоящее.

— А почему «вы»? Разве ты не пойдешь с нами?

— Нет, — покачал головой Шаман. — Достаточно и того, что доведу вас до этого места. Лишний риск ни к чему. Моя душа в отличие от ваших — распахнутая дверь. Войти может кто угодно. Дождусь вас с книгами, и мы вместе отправимся назад.

Томский кивнул. Хорошее начало. Сотрудничество, основанное на обоюдной выгоде, резко сокращает вероятность предательства. Но Шаман по-прежнему оставался темной лошадкой. Его гипнотические фокусы, сломавшие даже Аршинова, его темные дела с мутантом…

— А за какие такие благодеяния Охотник носит тебе книги?

— Не волнуйся, Томский. Я не обмениваю книги на людей. Охотник довольствуется крысами, которых я для него приманиваю.

— Это радует, — прапор наконец оправился от потрясения и тут же вновь поспешил прогуляться по минному полю. — Но… Побойся бога, Шаман. Десять рожков — слишком много. Тем более, что в пекло ты лезть не собираешься. Пять, дорогуша, и мы останемся довольны друг другом.

— Семь. И это мое последнее слово.

— Лады, — довольно осклабился Аршинов.

— С чего начнем? — Толик поспешил взять быка за рога. — Где находится Академлаг?

— Не знаю, что и ответить, — вздохнул Шаман. — Дорога путаная. Спуски, повороты… Карта есть?

Аршинов кивнул и достал из вещмешка свернутый в трубку лист. Пофукал, сдувая пыль с плитки, и развернул карту. Некогда глянцевая, а теперь затертая до дыр схема московского метро выжила лишь потому, что ее вовремя наклеили на плотную бумагу. У линий и кружков станций пестрели многочисленные значки — пометки прапора, понятные лишь ему одному.

Шаман долго водил по карте пальцем.

— При всем должном уважении, боюсь ошибиться. Значит, так: если соединить Таганскую с Партизанской, то… Это будет примерно здесь.

Тонкий палец Шамана уперся в точку чуть правее воображаемой прямой линии.

— Ну, это нам ни о чем не говорит, — заметил Томский. — О втором Метро точно известно только одно — оно может быть расположено как на одном уровне с первым, так и под ним. Разбираться будем на месте. Сейчас главное — вход. Показывай его, Шаман.

— Шустрый ты! Вход ему подавай. Сначала поработать придется. Завален твой вход. Не знаю, сколько нам понадобится времени, чтобы его расчистить. Эх, по мне бы оставить все как есть! Открываем, при всем должном уважении, дверь в преисподнюю…

Под ворчание Шамана стали готовиться к предстоящим работам. Вездеход на пару с Шестерой отправился на поиски палок для факелов. Аршинову, как наименее брезгливому, выпала заготовка обмотки. Он быстро справился с задачей и принес Толику и Шаману целый ворох дурно пахнущих, наполовину истлевших тряпок, которые отыскал среди останков жителей Партизанской. Палки обмотали тканью, закрепив ее кусками ржавой проволоки. Шаман остался доволен приготовлениями, но вместо факела попросил у Аршинова фонарь.

— Экономить надо, — недовольно пробурчал прапор. — Электрический свет — только в самом пиковом случае.

— Считай, что он уже наступил. Там, куда мы сейчас двинем, с факелом несподручно будет.

Шаман вырвал фонарь, подошел к завалу и протиснулся в узкий проход между стеной туннеля и бетонными обломками. Томский полез следом. Проход, если это вообще можно было назвать проходом, оказался настолько узким, что Толе несколько раз казалось — он застрянет, как пробка в горлышке бутылки. В грудь впивались обрывки кабелей. Остатки труб и кронштейнов норовили проткнуть одежду и впиться в тело, спину царапали острые края обломков свода туннеля. Когда Анатолий окончательно уверился в том, что мучениям не будет конца, он услышал тихий свист. Шаман не только ухитрялся протискиваться через руины, держа в руке факел, но и насвистывал какой-то простой мотивчик. Толик тут же вспомнил Никиту — диверсанта с Красной Линии, заманившего отряд анархистов в ловушку. Тот тоже свистел в самый неподходящий момент. Свистел, и оказался предателем. Может, и Шаман собирается пойти по такой же кривой дорожке? Чем не вариант? Сейчас все они абсолютно беспомощны. Если алтаец договорился с дружком-мутантом…

Мрачные предчувствия рассеялись после того, как лаз начал расширяться. Вскоре Томский вздохнул полной грудью — ширина прохода достигла метра. А еще через несколько минут фонарь Шамана осветил участок туннеля длиной в полусотню метров, который каким-то чудом остался в относительной сохранности. Лишь на рельсах лежали мелкие куски бетона, отколовшиеся от свода. Впереди Томский увидел новый завал.

На открытое пространство выбрались Аршинов с Вездеходом. Прапор швырнул на пол охапку заготовленных факелов и, ругаясь на чем стоит, отряхивался. Невозмутимый и немногословный Носов изучал туннель оценивающим взглядом профессионала.

— Вот теперь можно и факелы, — объявил Шаман. — Боюсь только, что они сгорят раньше, чем мы успеем закончить.

— Закончить что?

— Придется разгрести ту кучу бетона не меньше, чем метров на пять в глубину. Вход, который нам нужен, находится там.

— Вот это ты залудил! — выдохнул Аршинов. — Да здесь работы как минимум на пару недель!

— При всем должном уважении, никто не говорил, что будет легко.

Вместо того, чтобы сетовать на трудности, Томский начал закреплять факелы во всех подходящих для этого местах, а следовавший за ним Вездеход поджигал тряпки. Вскоре туннель был ярко освещен. Толик сбросил куртку и примеривался взглядом к первому обломку, когда заметил боковой коридор. За проволочной дверью виднелся короткий коридор, который заканчивался еще одной дверью — стальной.

Взобравшись на уступ у стены, Томский внимательно осмотрел висячий замок на проволочной двери. Он был тщательно смазан. Анатолий собирался расспросить Шамана о коридоре, обернулся и чуть не подпрыгнул от неожиданности: проводник стоял рядом.

— Понимаю твое любопытство, Анатолий, — тихо сказал он. — Клянусь, что там тупик. Я устроил в нем нечто вроде кладовой.

— Понимаю. У каждого свои тайны.

— Никаких тайн. Просто имущество. Я не хочу, чтобы его разграбили в мое отсутствие.

В это страшное мгновение Толик меньше всего ожидал увидеть Желтого. И тем не менее призрак был здесь. Он стоял напротив Томского. В круглых глазах-стеклах отражался свет факелов, фиолетовые губы кривились в иронической усмешке. Как всегда, с его появлением все остальное отступило на задний план. Резко, словно повинуясь взмаху палочки невидимого дирижера, стихли звуки. Окутались зыбкой дымкой предметы и фигуры.

— Сам погибай, а товарища выручай, — Желтый скорчил гримасу, которая, должно быть, выражала сочувствие. — Коля Носов так и поступил. А каким будет твой выбор?

— Я не могу спасти Вездехода. Это выше человеческих сил!

— Человеческих — да. Но не забывай, что сейчас ты разговариваешь со своей лучшей половиной, которая, при всем должном уважении, не человек. Модификатор позволяет использовать скрытую энергию организма. Ты можешь спасти Вездехода, но лишь прибегнув к моей помощи.

— Что просишь взамен?

— Слияния. Альянса. Только я и ты. Никого из посторонних. От тебя потребуется самая малость: не сопротивляйся мне. Позволь руководить прирожденному лидеру, и вместе мы свернем горы.

— Делай что хочешь, только не дай Вездеходу погибнуть!

— Кричать незачем. Все успеется, ведь время теперь в нашей власти…

Желтый дружески хлопнул Томского по плечу. От этого хлопка Толик потерял равновесие, кувыркаясь, покатился вниз и рухнул на рельсы.

Поднятое обвалом облако пыли медленно оседало. Томский увидел спину Шамана. Тот сидел на корточках и рассматривал что-то у своих ног. Рядом вертелась обеспокоенная Шестера. Морщась от боли в правой руке, Томский сел. «Что-то» оказалось Вездеходом. Пока Толик пытался встать, к Шаману подбежал прапор.

— Живой?!

— Живой-живой. Только если сейчас кровь не остановим, он долго не протянет.

В руке Шамана появился перочинный нож. Он распорол мокрую от крови штанину брюк карлика, оторвал от нее полоску, ловко наложил чуть ниже колена жгут.

Толик подошел к распростертому между рельсов Вездеходу. Сейчас тот выглядел особенно маленьким. И очень беззащитным. Как могло умещаться в этом тщедушном тельце столько любви, преданности и целеустремленности? Наверное, Вездеход стоял в очереди за этими высокими чувствами и не поспел вовремя к раздаче тел.

Бледное лицо Носова скривила судорога боли, потом ресницы его затрепетали, и карлик открыл глаза.

— Спасибо, Толян… Я этого никогда не забуду.

— За что спасибо? Чего не забудешь?

Вездеход не ответил и закрыл глаза. Скорее всего, потерял сознание. Томский в замешательстве посмотрел на Аршинова.

— Он бредит?

— Это ты бредишь, если не в курсе того, что минуту назад спас Вездеходу жизнь. Знал я, Томский, что ты не из хлюпиков, но чтобы оттолкнуть такой камешек нечеловеческая силища нужна… Сам-то хоть цел, прыгун?

Анатолий, наконец, сообразил, о чем идет речь. Глыба, едва не раздавившая Вездехода, лежала у стены, расколотая на две половины.

Так-так. Значит, договор, заключенный с желтомордым Хайдом, вступил в силу.

«Все яснее ясного. Ушибленная рука. Она пострадала, когда ты спасал Носова. Маленькое уточнение. Не ты-Томский, а ты-Желтый. Это сделала твоя темная половина, и теперь ты перед ней в долгу».

Шаман встал. Порывшись в кармане, вытащил ключ.

— Парня надо перенести ко мне.

Толик и Аршинов хоть и могли поднять карлика каждый в одиночку, подхватили его вдвоем и бережно отнесли к решетчатой двери. Отпирая ее, Шаман что-то бурчал себе под нос. Ему, как видно, очень не хотелось впускать в свою кладовую посторонних. Он даже не стал зажигать свет, несмотря на то, что в углу коридора стояла посудина с машинным маслом. Открыв стальную дверь, Шаман дождался, пока Вездехода внесут внутрь.

— Кладите на пол и… уходите. Оба.

Томский пытался протестовать. Ему не только хотелось остаться рядом с раненым, но и рассмотреть помещение, где сейчас было слишком темно.

— Слушай, Шаман…

— Ничего не хочу слушать. Если я не займусь им прямо сейчас, можешь забыть о походе в Академлаг.

— Но…

— Мы теряем драгоценное время — кровь не сворачивается. Вон!

Томский сдался и потянул прапора за рукав. Едва они вышли за порог, как дверь с лязгом захлопнулась.

— Во дает! — восхищенно присвистнул Аршинов. — Я сам нахал, но этот Шаман понаглее будет. Видел, что он у костра со мной проделал?

— Ну… Что-то такое, вроде…

— Ничего не вроде! Он шерстью коричневой обрастать начал. В медведя превращаться! Тьфу ты, связались на свою голову…

Толик не стал говорить о прозрачных щупальцах. По всей видимости, гипноз или что-то другое, чем Шаман владел в совершенстве, оказывало на разных людей свое воздействие. Ну и пусть. Только бы многогранные таланты Шамана смогли помочь Вездеходу!

— Как думаешь, Лёх, вылечит он Колю?

Прапор задумчиво посопел.

— Стоял, Толян, я как-то дежурным по части. Ночь. Скукотища. От нечего делать стал шарить по ящикам стола. Думал, хоть газетенку с кроссвордом отыскать. Попалась только книжка. Такая, знаешь, без обложки, затрепанная. Ни названия, ни первых глав. Про Григория Ефимыча Распутина. Был такой мужик-сибиряк из Тобольского уезда. При последнем русском царе все вертелся: предсказания делал, больному гемофилией царевичу крепко помогал — умел внутреннее кровотечение останавливать. По-разному к Гришке относились. Одни святым считали, другие — чертом. Но зацепило меня не это. Распутин, когда еще в селе своем жил, одному пареньку помог. Тот косой ногу порезал. Кровь никак не могли остановить, а Ефимыч пошептал, какой-то травки приложил и… Рана затянулась. А это, брат, тебе не гемофилия. Механическое повреждение. Тут на фу-фу не пролезешь. Вот я и кумекаю: если наш Шаман как Распутин, то за Коляна можно не беспокоиться.

— А ты, я вижу, его зауважал.

— Нехай пока так и думает. А при случае я ему такого медведя покажу… Эх, ну я пошел. Надо делом заниматься.

Томский смотрел, как Аршинов вертится у завала. Сует руки в щели между камнями и почесывает затылок. Прапор явно что-то задумал, и Толику казалось, что он догадывается о затее Аршинова.

— Что, Лёха, давненько шашек в руку не брал?

— Мысли мои читаешь, Томский. Думаю я разворотить эту горку к ихонной матушке. На хрена нам сдались новые телесные повреждения?

— Кинься, Аршинов. Нового обвала хочешь?

— Я тебе не дилетант какой-нибудь. Если бы не знал я подрывного дела, где бы мы сейчас с тобой были, а?

Томскому осталось лишь развести руками: прапор действительно знал толк в направленных взрывах.

Сквозь сон Толик услышал голоса, но открывать глаза не стал. Очень уж хотелось понежиться в полудреме. Так он и лежал, находясь где-то на границе сна и бодрствования.

Шаман сдержал слово: сны не снились. Ни плохие, ни хорошие. Ощущение того, что он отлично отдохнул, омрачалось только одним — скоро придется лезть в темную дыру и вступить на территорию Метро-2. Насколько скоро это произойдет, Томский понял, услышав голос Вездехода, что-то оживленно обсуждавшего с Аршиновым. Толик не верил собственным ушам — совсем недавно Носов был при смерти. Если Шаман действительно смог поставить карлика на ноги в столь короткий срок, честь ему и хвала.

Томский встал, потянулся и осмотрелся. Аршинов сидел у костра, помешивая деревянной щепкой какое-то варево в котелке. Вездеход вертелся рядом. Именно вертелся: играл с Шестерой, заставляя зверька вставать на задние лапы. Правая штанина его брюк была закатана, открывая взгляду тугую повязку от колена до голени. Карлик прихрамывал, но чуть заметно, что уже само по себе было чудом.

А где же целитель? Томский повернулся к стальной двери. К его удивлению, она была приоткрыта. Странно, если учесть, что Шаман упорно не желал впускать в свою кладовую посторонних. Да и кладовая ли это?

Толик решил заглянуть в шаманскую святая святых хоть одним глазком и осторожно шагнул к двери.

— Входи, Томский. Шпион из тебя — никакой.

Голос Шамана звучал слишком уныло и как-то надтреснуто. Словно алтайцу было абсолютно по барабану, заглянет к нему кто-нибудь или нет.

Томский вошел. Как он и подозревал, это была не кладовая. Жилье. И довольно комфортное, из двух комнат. В первой находился сам Шаман. Он сидел на лежаке, который устроил на корпусе здоровенного электродвигателя, явно оставшегося с тех пор, как помещение использовалось как генераторная. На стенах виднелись кронштейны, приспособленные теперь под вешалки, а на полу — дыры от анкерных болтов. Кроме лежака здесь имелась тумбочка — стальной ящик, на котором стояла керосиновая лампа, освещавшая резиденцию Шамана.

На вешалках было много одежды — плащи, куртки и знаменитый зеленый балахон с ленточками-змеями. Бубну отводилось почетное место — Шаман повесил его на крючке, вбитом в свободную от вешалок стену. В дальнем углу стояла жаровня на стальном треножнике. От подернутых пеплом углей еще исходило тепло. Над жаровней на проволоке висел раструб вытяжки, соединенный короткой жестяной трубой с отверстием в потолке. Судя по запаху гари, вытяжка работала плохо. Меблировку завершали пять стальных и пластмассовых канистр разного размера и деревянный ящик с кухонной утварью.

Вторую комнату Толик осмотреть не мог — ее отгораживал подвешенный на гвоздях кусок брезента.

— Ну и как тебе? — поинтересовался Шаман.

— Неплохо. Удобно устроился.

— Главного ты еще не видел.

Шаман встал, и Толик обратил внимание, что тот держит в руках что-то похожее на бусы — черные, нанизанные на шнурок пластмассовые шарики.

— Четки, — сказал Шаман, перехватив взгляд Томского. — Они используются не только христианами… Мне они, в общем-то, без надобности. Хочешь, подарю? На вечную память. Чтоб не забывал рябого алтайского мужичка. Бери, бери. Сказано же — подарок.

— Спасибо.

— Теперь идем дальше, — Шаман откинул брезент. — Что скажешь?

Толик только прищелкнул языком. Эта комната была библиотекой. Стеллажи, оставшиеся от прежней меблировки, Шаман приспособил под книги. Полки в буквальном смысле гнулись от толстых фолиантов в тяжелых переплетах, стопок брошюр, журналов и прочей печатной продукции. Неужели все это богатство притащил загадочный Охотник? Томский не знал возможностей этого мутанта, но сильно сомневался в том, что собрание Шамана была исключительно его заслугой.

Шаман уселся за деревянный стол, чиркнул спичкой, поджигая машинное масло в консервной банке.

— Здесь я читаю и размышляю на самые разные темы. Ах, да. Читал и размышлял. До вашего появления. До того, как вы разворошили осиное гнездо.

— Слушай, Шаман, — Толик взял с полки книгу, на корешке которой было написано что-то по латыни. — К чему эти тоскливые «ахи» и «охи»? Никто не тащит тебя в Метро-2. Мы и без того по уши признательны за все оказанные услуги. До Академлага сами доберемся, если расскажешь, куда примерно идти. Начертишь план и… читай, размышляй сколько влезет.

— Я иду с вами. Добровольно.

— Отлично, я рад…

Томский осекся на полуслове. Он пролистал книгу до конца. Само собой, так и не узнал о чем в ней написано, но выяснил нечто гораздо более ценное. В правом верхнем углу последнего листа красовалась эмблема: маленькая раскрытая книга с волнистыми линиями, изображавшими буквы. Ошибки быть не могло. Толик достаточно долго проработал в Полисе, чтобы запомнить знак, которым помечали все книги их владельцы — Хранители.

Томский быстро перевернул книгу. Начал с деланным интересом рассматривать ее с самого начала. Итак, Шаман — вор. Все это богатство похищено из Полиса. Других вариантов нет. Брамины никогда не расстанутся со своими книгами и уничтожат любого, кто покусится на сокровища главной библиотеки Метро. Совершив подобное преступление, Шаман не мог не стать затворником-одиночкой. И даже это было временным выходом из ситуации. Хранители не забывают ничего. Рано или поздно они отыщут вора. Вот почему Шаман согласен идти хоть к черту на кулички, лишь бы не засиживаться на одном месте.

Толик вернул книгу на полку.

— Да, я рад. С тобой нам будет проще добраться до цели.

— Цель у всех одна, — Шаман вернулся в первую комнату, снял с вешалки вместительный «сидор» и принялся собирать в него свои пожитки, — закончить свой земной путь так, чтобы в следующей жизни подняться на ступеньку выше. М-да. Ты, Томский, иди, перекуси. Остынет же все. Как говорится, война войной…

Перед тем, как выйти, Толик обернулся. Шаман укладывал в вещмешок какие-то бумажные свертки, туго перетянутые резинками. Спрашивать о содержимом Томский не стал. Наверняка снадобья, которые помогли поставить на ноги Вездехода.

Анатолий вышел на платформу и похлопал карлика по плечу:

— Ты как?

— Почти как новенький. Хромаю немного, но это пройдет. Обузой не буду?

— Ерунду несешь, Коля. Когда это ты был обузой?

Толик получил свою порцию грибной похлебки. Ему очень хотелось расспросить Носова, о том, что проделывал с ним Шаман, но поскольку карлик не горел желанием вдаваться в подробности своего чудесного выздоровления, пришлось вести себя так, словно ничего особенного не произошло.

— Ну и дрыхнешь же ты, Томский! А я уже дырку немного расчистил, — сообщил Аршинов. — Сунулся было туда, но… Как-то боязно стало в одиночку. Прямо на входе скелет валяется. В приметы, в общем-то, не верю, да и мертвяков перевидал сотни, но и утверждать, что это не знак, уволь, не могу.

— Ничего, вместе полезем, — Толик выскреб ложкой дно миски. — Если гурьбой навалимся, все зомби от нас сбегут.

— Это уж точно! — прапор погрозил кулаком невидимому врагу. — Любому призраку, если понадобится, пасть порвем.

Послышался лязг решетки — Шаман запирал свое жилище. Он сунул ключ в карман, но уходить не спешил. Долго стоял, упершись взглядом в стальную дверь. Словно прощался.

Алтаец нагнал остальных у завала. Пока он карабкался по бетонным обломкам, Толик уже включил фонарь и направил луч в темноту. Аршинов был прав, на входе их встречал скелет, сидевший на площадке в пару квадратных метров, привалившись к стене. Левая рука упиралась в пол, фрагменты правой валялись у стены, причем конец одной из костей был расщеплен и даже измочален. Сначала Томский решил, что это — работа крыс, но тут фонарик высветил выцарапанную на стене надпись. Кривые, порой почти неразличимые буквы складывались во фразу: «Всякий может отнять у вас жизнь, но никто не в состоянии избавить вас от смерти. Добро пожаловать!»

Томский еще раз провел лучом фонарика по скелету. Надпись вполне соответствовала мрачной картинке — в черепе зияло пулевое отверстие, а инструментом для выцарапывания букв, несомненно, послужила кость.

Толик пролез в отверстие. Сразу за площадкой начиналась лестница — стальная, с покрытыми ромбовидной насечкой ступенями. Параллельно ей уходил вниз потолок, некогда оштукатуренный, а теперь зияющий оголенными ржавыми ребрами арматуры.

Вслед за Томским на площадку выбрались Аршинов и Носов. Через минуту к ним присоединился Шаман. Все помолчали, рассматривая скелет и надпись.

— Сенека, — негромко сказал Шаман.

— Откуда ты знаешь? — удивился прапор. — Примет-то никаких. Сам, что ли, его порешил?

— Я не о человеке. О надписи. Ее автор — философ Сенека.

— Ладно, посмотрим, что за сенеки нас тут ожидают, — Толя поставил ногу на первую ступеньку лестницы. — С богом, что ли?

Угли затухающего костра бросали багровые отблески на хмурые лица людей. Даже Шестера, уловив общее настроение, не резвилась, как обычно. Свернувшись калачиком у ног Вездехода, она изредка поднимала голову и вглядывалась в темень за решеткой. Зверек чувствовал там присутствие постороннего, что, впрочем, не было новостью для остальных. Время от времени из-за поворота коридора доносились разные звуки: шорохи, постукивание, бормотание. Руки пленников всякий раз тянулись к фонарикам и автоматам, но ничего не происходило. Неизвестный, приведший в действие подъемный механизм решетки, то ли просто играл со своими жертвами, то ли вообще не видел необходимости вступать с ними в контакт.

Толик, наверное, в сотый раз оценивал решетку на прочность и в сотый раз приходил к неутешительным выводам. Конструкция была очень добротной и продуманной. Верхний и нижний концы решетки были утоплены в массивные железобетонные параллелепипеды. Поперечные и продольные прутья образовывали ячейки, в которые могла пролезть разве что Шестера.

Ожидание затягивалось. Становилось невыносимым. Угли костра подернулись серым налетом пепла. Утративший словоохотливость Аршинов потянулся к своему вещмешку и вытащил пластмассовую бутыль. Плеснув в банку из-под тушенки машинного масла, Алексей свил из тряпки фитиль. Прапор как раз подносил к нему спичку, когда из темноты послышалось что-то похожее на шлепанье босых ног.

Томский поднял фонарик. Луч света уперся в серую стену коридора. Но если там что-то и было, то оно успело скрыться за поворотом. Примерно с минуту все было тихо, а потом послышался шлепок, и о решетку ударилось что-то влажное. На горизонтальном пруте висела освежеванная, сочащаяся кровь тушка крысы. Тот, кто ее швырнул, опять скрылся за углом.

— Эй, там, на палубе! — крикнул прапор. — Может, хватит забавляться? Выходи и скажи, чего хочешь!

Тишина. Мертвая крыса соскользнула с решетки, упала на пол. Вокруг нее растеклась лужица крови.

— Чего хочу? А чего же я хочу-то? Дайте-ка подумать…

Тихое, даже сонное бормотание закончилось взрывом хохота, оборвавшегося так же внезапно, как и начался. Опять воцарилась тишина. Тут уже не выдержал Толя:

— Покажись, метатель дохлых крыс! Подумаем вместе, чего ты можешь хотеть!

— О да! Вспомнил. Вы исполните мое желание!

Из-за поворота показалась ладонь. Очень грязная, блестящая то ли от пота, то ли от жира. С давно не стриженными, обломанными ногтями.

— Вы для того и здесь, чтобы исполнить мое желание. Самое сокровенное.

Метатель крыс наконец-то соизволил выйти в коридор. Томский поморщился от отвращения: большего урода вообразить было трудно. Мужчина неопределенного возраста в длинном синем свитере грубой вязки и шортах цвета хаки до колен шел к решетке вприпрыжку — совсем как ребенок, выпущенный матерью погулять во двор. Босые ноги чужака были покрыты коркой грязи, а лицо… Оно как бы состояло из двух половин. Если первая поражала обилием растительности — грива спутанных волос, бородища до груди, то на второй волосы отсутствовали вообще. Причиной тому была экзема. Ее уродливые, красно-серые пятна оккупировали голову, пройдясь по лбу, щеке, превратили губы в незаживающую, воспаленную рану и расплылись на подбородке, а правое веко распухло, почти целиком закрыв глаз.

Приблизившись к решетке, человек прикрылся ладонью от света фонарика.

— Раз, два, три. Помножим на два. Шесть рук. Целых шесть. Боги мои, боги! Какая удача!

— Ты кто, математик? — Аршинов недвусмысленным жестом вскинул автомат. — И какого хрена запер нас здесь?

Глаза метателя крыс, как видно, привыкли к свету. Он опустил руку и осклабился, демонстрируя рот, в котором почти не было зубов.

— Хи! Ты целишься в меня из автомата? Дурак, да? Ну давай, стреляй! Никогда не выйдешь отсюда.

— Кто ты? — прапор опустил ствол «калаша». — Отвечай, хватит лыбиться!

— Для тебя я — Диггер, Великий и Ужасный. Великий потому, что только я могу выпустить вас наружу, а Ужасный потому, что заклинил шестерни подъемного механизма. Вы не сможете поднять решетку. Анденстенд?

— Донт антестенд, — неожиданно вступил в разговор Шаман. — Вижу, ты парень образованный. Уверен, мы сможем найти общий язык.

— Общий язык — мое второе имя, — Диггер расселся на полу, выставив на обозрение свои грязные пятки. — Мы обязательно договоримся.

— Сначала выпускай нас! — рявкнул прапор. — Договариваться после будем!

— Вы грубиян, Алексей, — Шаман обернулся к Аршинову и сделал страшные глаза. — А господин Диггер — человек воспитанный.

— Видал я таких грубиянов, по сравнению с которыми ваш Алексей — просто лапушка, — с ухмылкой заметил Диггер. — А ты, парниша, видать, считаешь себя тонким психологом. Так вот что я тебе скажу: видал я таких психологов…

— Я знаю, — Шаман подошел к решетке. — Вам многое пришлось пережить, Диггер. Не носите это в себе. Если расскажете все без утайки, вам сразу полегчает.

— Может быть. А что рассказывать-то… Про книжный магазин на Арбате, где я работал продавцом? Или про дружка, Эдичку, скелет которого валяется за вашими спинами?

— Можно и про магазин. Я, например, в нем бывал.

— Ага. На Арбате. Здесь бы так. А теперь я в медсанбате, на кровати весь в бинтах, — затараторил Диггер, с мечтательным видом уставив в потолок единственный глаз. — Мы отрежем только руку — так мне доктор говорил. Рука. Мне нужна рука. Всего одна. В ней мое спасение!

Толик понял — Диггер сумасшедший, а тактика общения с ним, которую выбрал Шаман, — единственно правильная. Пусть выговорится. Они сделают вид, что внимательно слушают, и, может быть, тогда…

«Что тогда? Не тешь себя пустыми надеждами. Этот урод не выпустит вас. И не мечтай!»

Голос Желтого! Толик резко обернулся. Скелет, валявшийся на груде пустых консервных банок, стремительно обрастал плотью. Сначала на костях появились мышцы. Не розовые, как у людей, а грязно-серые. Вслед за ними — тонкие синие нити нервов. Потом бледная кожа и желтый химзащитный костюм. Единственным, что так и не появилось, были кисти рук — из рукавов торчали обрубки костей.

Шаман, единственный человек, кроме Толика, который мог бы видеть Желтого, стоял спиной. Значит, разбираться с ним придется один на один. Без посторонних, как однажды сказал сам призрак.

— Чего тебе? — неожиданно фамильярно буркнул Томский.

— Как всегда — хочу предложить свою помощь.

— Неужто поможешь выбраться из ловушки?

— Нет, — Желтый отрицательно покачал головой, хобот метнулся из стороны в сторону. — Даже если в твои дряблые мышцы вольется сила гэмэчела, решетку ты не поднимешь.

— Тогда какая от тебя польза?

— Дам тебе дельный совет. Убей Диггера. Не позволяй этому чокнутому полузверю издеваться над тобой!

— Исчезни вместе со своими советами!

К удивлению Томского, Желтый повиновался. Все стало таким, как до его появления, — груда консервных банок, скелет с отрубленными кистями и веревкой на шее, безумец у решетки…

— Любопытство. Меня сгубило любопытство, а еще — жажда наживы… Ну и одиночество, конечно.

Голос Диггера звучал почти мечтательно. Единственный его зрячий глаз был прикрыт. Сеанс психотерапии, затеянный Шаманом, похоже, был в самом разгаре.

— Я — москвич в пятом поколении, жил в доме старой постройки. Были жильцы, гордившиеся его историей. Чудаки! Для меня жилье было одной большой проблемой. Гнилые оконные рамы. Двери, которые перекашивались при каждом удобном случае. Вечно отклеивающиеся обои, падающие со стен пласты штукатурки. Тьфу! А звукоизоляция? Стоило пукнуть в туалете, как этот трубный глас разносился по всему дому. Добавьте сюда предельно низкую зарплату продавца книг, и вы поймете корни бытовых неурядиц, свалившихся на меня. Все валилось из рук. Я из кожи вон лез, чтобы это поправить. А эта сука… Она вечно зудела! Обзывала меня неудачником, а когда я бесился — хихикала. У-у, ведьма!

Диггер смолк, открыл глаз и уставился на слушателей с такой яростью, словно они были единственными виновниками его проблемы.

— Такое бывает, — тихо сказал Шаман. — Кризис семейных отношений. Я вас отлично понимаю. А дальше?

— Ни черта ты не понимаешь! — Диггер вскочил, прыгнул к стене и со всему размаху грохнул по ней кулаком. — Все вы одним мирром мазаны! Твари! Твари! Тва-а-ари!

Продолжая молотить по стене теперь уже обеими руками и вопить что-то совсем уж нечленораздельное, он скрылся за поворотом. Крики стихли.

— Я не могу наладить с ним контакт, — вздохнул Шаман. — Этот человек безумен.

— Не надо контакта, просто напугай его! — потребовал Аршинов. — Превратись в медведя, как ты это умеешь. Заставь придурка поднять решетку. А уж потом я…

— Иллюзиями такого не проймешь. Его мозг генерирует такие ужасы, перед которыми мои — просто детские страшилки.

— Это ж надо было так вляпаться! — прапор яростно пнул ногой в груду банок; скелет неведомого Эдички покачнулся и завалился набок. — Что же делать?

— Выслушать его до конца. Ни в коем случае не противоречить. Пусть сам скажет, чего от нас хочет…

— Так на чем мы остановились? — донеслось из темноты. — Кажется, на моей жене? Она была дурой, неврастеничкой и… потаскухой.

Диггер вернулся, уселся на прежнее место. От недавней ярости не осталось и следа. За исключением сбитых до крови костяшек пальцев.

— Но не в этом дело, — Диггер перешел на доверительный полушепот. — Со мной однажды заговорил Иисус. Я встретил его в «Рюмочной», куда отправился после очередного скандала. Сначала я принял его за спившегося старичка. Думал, будет клянчить у меня деньги на опохмелку. Нет. Он приказал мне вернуться домой и увидеть все своими глазами. Научил, как поступить. Я сделал все, что велено. Застал жену в постели с любовником. Выполняя волю Христа, убил обоих молотком. Вы знаете, что значит быть карающей десницей Сына Божьего? Не-ет, не можете вы этого знать! Когда я оттащил трупы прелюбодеев в ванну и распиливал их ножовкой, то испытывал истинное наслаждение. Находился в нирване, как говорят буддисты!

Больше Иисус мне не встречался, но я всегда слышал его голос. Он велел упаковать смесь из жены и ее дружка в мешок и спрятать в подвале. Тогда-то я и увидел дверь. Она, оказывается, всегда была в подвале моего дома. Насквозь проржавевшая стальная дверь с большим висячим замком. Я сразу сообразил, что она ведет в ад, но не испугался. Ведь сам Христос вел и защищал меня. Две ночи подряд я тайком спускался в подвал с инструментами. На третью мне удалось открыть дверь. Я увидел длинную лестницу, ведущую вниз. Ступеньки ее терялись в темноте, такой непроглядной, что я забыл о покровительстве Господа, и в панике убежал. Собирался навсегда забыть о проклятой двери, но не мог. Она постоянно стояла у меня перед глазами. Снилась по ночам. Мне мерещились клады, скрытые в московских подземельях. Слава Диггера, шагнувшего дальше и глубже всех вниз, в недра великого города. О, каким постылым казался мне мой магазинчик! Но я вынужден был ходить туда, в надежде встретить Эдичку. Так он назвался при первой нашей встрече. Молодой человек, одержимый идеей отыскать Либерею, легендарную библиотеку Ивана Грозного. Он искал в моем магазине книги на эту тему и как нельзя лучше подходил для экспедиции, в которую я собирался предпринять. Но… Эй, чудик, ты чего на меня уставился? К тебе обращаюсь, седой!

Шаман обернулся. Седым Диггер называл Томского. А Толя действительно выглядел очень странно: смотрел на рассказчика так, будто впервые увидел его всего несколько секунд назад. Странной была и поза Томского — ноги широко расставлены, плечи расправлены, руки в боки… Шаман подошел ближе.

— Анатолий…

— Да?

— Не надо на него так смотреть, — шепнул алтаец, наклонившись на ухо Томскому. — Это его злит.

— Хорошо, — Томский язвительно улыбнулся. — Я не буду.

— Напомни ему, что делать дыру в моей голове бессмысленно! — визгливо выкрикнул Диггер. — Без меня вам не выбраться!

— Продолжай, — Шаман заслонил собой Томского. — Наш друг не собирается причинять тебе вред.

— Друг! Видал я таких друзей… М-да. Эдичка. Я-то думал, что нашел спутника-диггера, а оказалось, что попал в лапы самого дьявола. Ему не нужна была Либерея. Эдичку интересовали книги древних колдунов. Я, дурак, рассказал ему все о себе и Иисусе. Эдичка, будь он трижды проклят, только хохотал. Мы вместе спустились в подвал и прошли до конца лестницы. Боги, мои боги! Это был настоящий подземный город без конца и края. Я рвался идти туда, но Эдичка остудил мой пыл. Серьезная подготовка, так он сказал. Мы идем туда не на один день. Ха-ха-ха! Он был прав, но еще не осознавал, насколько. Собираться пришлось в спешке — соседи что-то пронюхали. Я даже видел машины с мигалками у подъезда. Но разве могла остановить полиция того, кто выполнял божественную миссию? Руки коротки!

Поначалу все выглядело довольно мило. Наше путешествие походило на прогулку. А потом… Когда мы наконец-то поняли, что заблудились, было слишком поздно. Настоящий ужас начался после того, как у нас кончились съестные припасы. Тогда мы еще не обладали достаточной сноровкой, чтобы ловить крыс, и всерьез собирались бросить жребий: кому быть съеденным…

Голос Диггера доносился до Толика сквозь бешеные удары крови в висках. Томский догадывался, что происходит, но не мог сопротивляться вторжению Желтого. Очертания предметов смазывались, силуэты людей расплывались. Все тонуло в багровом тумане. Анатолий понял, что смотрит на мир глазами гэмэчела. Лишь Диггера Толик видел отчетливо. Мерзкие струпья на изуродованной болезнью половине лица. Свисающие сосульками волосы. Черные пеньки гнилых зубов во рту. Он даже чувствовал зловонное дыхание безумца, и его переполняло отвращение.

«Сумасшедший убийца. Крысоед и каннибал. От таких, как он, — все беды. Существо, именующее себя Диггером, заразно. От этой болезни есть только одно лекарство — смерть!»

— Остановись, Толик! Возьми себя в руки, пока не поздно!

Знакомый голос. Только очень слабый, звучащий издалека. Кто это?

Как только Томский сосредоточился на голосе, багровый туман рассеялся.

— Дело не дошло до убийства только потому, что мы оба едва передвигали ноги. Я пытался молить о спасении Бога. Эдичка наверняка собирался прибегнуть к помощи черной магии. Нет, я не убивал его. Пальцем, хи-хи, не тронул. Он подох сам. Обожрался, когда мы нашли этот склад, до отказа забитый свиной тушенкой и галетами. Булимия! Представить себе не мог, что человек может погибнуть не от голода, а от резкого насыщения.

— А веревка на шее? — не выдержал прапор. — Она тоже от резкого насыщения?

— Не рекомендую меня перебивать. Могу разозлиться, — Диггер встал, приблизился к решетке и загадочно улыбнулся. — После смерти Эдички я не сидел на месте. Приспосабливался, открывал новые способы выживания. Понимая, что тушенка рано или поздно закончится, научился ловить крыс. Эти твари считают себя слишком умными, но со мной им сладить не удалось. Свежее мясо оказалось гораздо вкуснее консервов. В общем-то, я обеспечил себе вполне комфортную жизнь, но… Мне надо домой. Я хочу, чтобы все было так, как до моей встречи с Иисусом. Старый дом, магазинчик на Арбате…

— А какие проблемы? — воскликнул прапор. — У нас-то еще мозг не отсох. Выведем тебя — и пикнуть не успеешь. Магазинчика я тебе, правда, не обещаю, да и Арбата тоже, но…

— Заткнись! Меня нельзя вывести отсюда людям, ибо не люди привели меня сюда. Думаете, я не пытался? Исходил здесь все вдоль и поперек, делал пометки на стенах, оставлял знаки. Никакие ухищрения не помогли. Дело не в запутанных коридорах и переходах. Проблема во мне самом. Освободиться от проклятия поможет только чудо. Рука Славы!

— Здесь что, кроме Эдички еще и Слава есть? Не вижу! — прапор осмотрелся. — Ты че, зарыл его в банках?

— Успокойся, Аршинов, — Шаман отстранил прапора рукой и приблизился к решетке. — Я, кажется, знаю, о чем ты говоришь, Диггер.

— Знаток! Видал я таких знатоков, но сравнению с которыми ты — полный невежа! Нет! Ты и представить себе не можешь то, что я видел во время своих одиноких скитаний по этим местам! — Диггер оглянулся, словно опасаясь, что их подслушивают. — Толпы. Толпы бесов прыгают в той стороне. Они хохочут и рыдают. Только от одних этих звуков можно лишиться рассудка. А если уж бесы прикоснутся к тебе своими лапищами… Видишь, что они сотворили с моим лицом? И мне еще повезло. Чем-то я приглянулся их главному, Мистеру Неваляшке. Он — как шар. Ни рук, ни ног, одна голова. Пасть, которой мешают закрыться слишком большие зубы, да еще глаза. Их столько, что Мистер Неваляшка видит все, что здесь происходит. Ничто не ускользает от его взора. А двигается повелитель бесов так быстро, что от него не убежишь и на гоночной машине. Настигнет и… чвяк! Раздавит в лепешку.

Диггер замолчал. Бросился от решетки, заглянул за угол. Вернулся, уже успокоившись.

— В той стороне бесы, в другой — безглазые змеи. Они только кажутся рептилиями, но я-то знаю — это души тех, кого сожрали Мистер Неваляшка и его дружки. Они хоть и умерли, но по-прежнему боятся своих убийц, поэтому и обратились в змей. Предпочитают лишний раз не высовываться, ползать на брюхе. А еще кровавые метрособаки. Они умеют проходить сквозь стены и появляются там, где их меньше всего ожидаешь. Их шерсть светится в темноте, а глаза отливают зеленью. Хи! Ни дать, ни взять — собаки Баскервилей. Я хотел быть оригинальным и назвал их псами Дойля. Таковы жители Метро-2, господин всезнайка! Куда ни кинь — всюду клин. Даже когда я возвращаюсь сюда, мне нет покоя — Эдичка достает. Подкрадывается всякий раз, когда я закрываю глаза. А стоит мне открыть их, как я вижу его пустые глазницы и скривленный в вечной улыбке рот. Эдичка требует обратно свои руки, а я…

— Ты не можешь их вернуть потому, что давно сжег, — кивнул Шаман. — Да уж. Тупик так тупик. Зря вешал и уродовал мертвого Эдичку. Чтобы получить Руку Славы, нужна кисть повешенного живьем. Неудивительно, что чуда не произошло.

— Эй, ребята, вы об чем? — нетерпеливый прапор. — Какие руки-ноги? Какие повешенные?

— При всем должном уважении, наш друг Диггер имеет в виду универсальный метод колдовства. Для того, чтобы запустить этот магический механизм, у повешенного отрубали руку, обматывали тряпкой и пытались выдавить из нее остатки крови. Потом руку клали в глиняный горшок и мариновали вместе с солью, перцем и селитрой. Две недели спустя содержимое доставали и сушили на солнце или в печи, добавляя папоротник и вербену. Когда Рука Славы была готова, оставалось лишь поджечь пальцы, и пока они горят, загадывать самые гнусные желания. Я прав?

— Браво! — Диггер трижды хлопнул в ладоши. — Нашелся тот, кто меня понимает. Итак, вы согласны?

— С чем?

— Как с чем? Вам нужна свобода, а мне нужна кисть. Одна или две. Для того, кто мне их отдаст, это уже не будет иметь значения. Правда, есть одна оговорка: мне не требуются кисти человечка, который возится с уродливым зверьком. Они слишком малы. Стало быть, гном — не в счет. Молчите? Тогда я вкратце обрисую вам перспективы, так сказать. Если не согласитесь, я просто уйду, а вы останетесь здесь. Конечно же, попытаетесь пилить и ломать решетку. Прежде чем осознаете тщетность этой затеи, уйдет дня два. К тому времени жратва закончится. Морщась от отвращения, станете доедать остатки гнилой тушенки и облизывать солидол с жестянок. Если не скопытитесь от отравления, кому-то в голову придет гениальная мысль — подманивать крыс. Разочарую вас заранее: на детские уловки грызуны не купятся. Они успели усвоить, что это место представляет угрозу. Вот тут-то вы и поймете, что пора сожрать кого-то из своих. Первым, разумеется, будет этот зверек с шестью лапами. О да! Но зверек маленький, и надолго его не хватит. А съев хоть крошку, выпив хоть капельку крови, вам нестерпимо будет хотеться еще. Куда сильнее, чем до того. Вот тогда придет время серьезной игры. Когда вы начнете решать, кто будет следующим, станете прятать друг от друга глаза, хотя выбор прост и очевиден: за зверьком последует его хозяин. Ничего не попишешь, таковы законы выживания — сначала умирают маленькие и слабые. Потом вернусь я. Вы станете более сговорчивыми, и все решит жребий или честный поединок. В итоге я все равно получу то, что хочу, только жертв будет больше. Итак?..

Диггеру собирался ответить Шаман, но тут вперед вышел Толик. На этот раз превращение в гэмэчела было не постепенным. Дверь в иное измерение распахнулась, и непреодолимая сила втолкнула Томского в мир, где все плавало в кроваво-красном тумане.

— Ты хочешь, чтобы мы сами повесили своего товарища, отрубили у него руки и передали тебе? — сдернув с плеча автомат, Толик приблизился к решетке. — Я правильно тебя понял, Диггер?

— Правильнее не бывает, — безумец почувствовал исходящую от Толика угрозу и попятился. — Опусти, оружие! Не делай глупостей!

— Толян! — Аршинов бросился к Томскому, схватил его за плечо, пытаясь оттащить от решетки. — Он прав: не делай глупостей!

Толик обернулся. Со стороны казалось, что он просто взмахнул рукой, однако дюжий прапор отлетел к стене и врезался в нее с такой силой, что сразу выбыл из игры. Не в силах встать, он сидел, вытаращив на Томского глаза. Шестера отбежала в угол и уже оттуда яростно зашипела.

— Толян? Какой еще Толян? Сейчас его здесь нет, — палец Томского лег на курок «калаша». — Зовите меня Желтым!

Диггер понял, что сейчас произойдет, и лицо его перекосилось от ужаса. Продолжая пятиться, он погрозил Томскому пальцем:

— Не смей этого делать! Если я пожалуюсь Мистеру Неваляшке…

Длинный коридор, выстроенный из сочащегося кровью кирпича, утонул во мраке. В ноздри ударил запах пороховых газов. Когда свет начал понемногу возвращаться, Томский с беспокойством взглянул на свои руки. Никаких перчаток. Самая обычная кожа. Пальцы почему-то сжимали прутья решетки. Томский с трудом оторвал их, попятился и наступил на что-то твердое и продолговатое. Автомат. Его автомат. Почему он валяется на полу?

— Проклятье! Что он натворил!

Толик поднял глаза. Шаман и Вездеход смотрели на него со смесью удивления и ужаса в глазах, а прапор вел себя совсем уж странно: пригнувшись и растопырив руки, он приближался к Томскому мелким шажками.

— Толян, а Толян… Ты упокоился?

— Я спокоен. А в чем дело?

Аршинов выпрямлялся.

— В чем дело, спрашиваешь? В тебе, дружище. Опять память отшибло?

— Хватит, Лёха…

Томский вдруг понял, что должен повернуться и посмотреть в коридор за решеткой. Он так и сделал. Диггер лежал, скорчившись, как младенец в утробе. Вокруг него растеклась лужа, крови.

— Это я его так?

— А кто ж еще? — неприязненно буркнул Аршинов. — Ну, Диггер — это понятно, сука еще та. Меня-то за что? А ведь врезал — мама не горюй. От души!

— Это не он, — тихо, но веско произнес Шаман. — Не он ударил тебя и убил Диггера.

— Как… Как не он? У меня глаза пока еще на месте.

— Эх, тут все просто и очень сложно одновременно, Алексей. Думаю, тебе надо знать. Он болен. В медицине это называют раздвоением личности. В нем сейчас два человека — Томский, которого ты привык видеть, и… другой. Порождение сыворотки Корбута. Сильный и беспощадный убийца. Он стремится к полному контролю, вытесняет настоящего Томского. Когда это произойдет, Томский перестанет быть собой…

Толя опустил глаза. Шаман сформулировал его проблему в двух словах. Вот только не раздвоение, а скорее расслоение. Подозрение, что в мире его разума есть кто-то еще, зародилось после слов Желтого о посторонних и укрепилось после того, как он услышал голос, призывающий к спокойствию. Значит, существует и третий. И он не на стороне Желтого.

Толик услышал, что Шаман и Аршинов продолжают вполголоса разговаривать на самую актуальную тему дня — «болезнь Томского». Так, словно самого больного и не было рядом. Хорошенькие дела! Он, конечно, наворотил кучу дел, но еще не отчислен из команды. Кто дал им право перешептываться в сторонке?

— Эй, вы! Может, хватит болтать? Аршинов, ты бы лучше посмотрел, нельзя ли эту решетку взорвать к едреной фене?!

— Смотрел. И ничего не высмотрел. Динамита-то у меня хватит, вот только при взрыве первым дело не решетка медным тазом накроется, а мы. Расплющит о стенку. Укрыться здесь негде, да и окопа не вырыть — под ногами не меньше полуметра высококачественного бетона. Знаю я эти хранилища-склады. На совесть их строили.

— И что же делать?!

— Не знаю, — Аршинов сел, сложил руки на коленях и уткнул в них лицо, как ребенок, который собирается заплакать. — Не знаю! Вы думайте!

Шаман тоже развел руками, показывая, что не может предложить ничего путного.

Только сейчас Толик понял, что Вездеход не участвует в общем споре. Ничего сверхъявственного в этом не было. Носов предпочитал показывать себя не на словах, а в действии. Этим он доказывал, что маленький рост еще не означает полной никчемности. И, надо сказать, доказывал это с успехом, не раз утерев нос тупоголовым великанам.

Сейчас он… раздевался. Неспеша снимал с себя одежду и складывал ее в аккуратную стопку. Аршинов и Шаман тоже увидели эту немую сцены и замолчали. Пауза тянулась до тех пор, пока Коля не остался абсолютно нагим, не считая повязки на правой ноге.

— Ты… Ты хочешь пролезть, сквозь решетку?! — выдохнул прапор.

— А ты поразительно догадлив. Хочу.

— Но это же невозможно! Посмотри на ячейки — они слишком маленькие даже для тебя!

— Где наша не пропадала? — Носов наклонился, поднял с пола пустую банку, провел ладонью по ее блестящей поверхности и принялся равномерными, круговыми движения втирать солидол в кожу. — Авось проскочу. Недаром же меня Вездеходом прозвали…

Томский подошел к решетке и оценивающе посмотрел на ячейки. Аршинов прав, они слишком малы. Но все же стоит попробовать все способы.

«Тебе хорошо рассуждать о способах. Сам ведь не полезешь. А что будет, если Вездеход застрянет? Довольно дикая получится сценка, не находишь? Голый карлик и трое здоровых мужиков, которые пытаются вытолкнуть его наружу или втащить внутрь…»

— Солидол — удачная идея, — Шаман остановился рядом с Толиком. — О чем-то похожем я читал. Не помню уж точно, что это была за книга. Припоминаю лишь, что там было мыло…

— Зато я помню! — воскликнул Аршинов, нервно расхаживая от стене к стене. — Фантастика эта была! Застрянет парень, говорю я вам.

— Лёха, помолчи! — отмахнулся Толик. — Сам ведь ничего путного предложить не можешь.

— Куда уж мне! После того, как ты разрядил в беднягу Диггера целый рожок…

— Хватит! Не начинайте все сначала! — попросил Шаман. — Хотите, чтобы предсказания Диггера насчет нашей веселой компании сбылись?

Замечание подействовало отрезвляюще.

— Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я не стал бы жрать тебя, Шаман, — рассмеялся Аршинов. — Не обижайся, братан, но в тебе столько желчи, что мясо наверняка будет горчить.

Напряженность разрядилась, и все стали наблюдать за Носовым. Кожа карлика блестела от солидола, когда он, поеживаясь от холода, направился к решетке. Запрыгнул на ее бетонное основание. Просунул между прутьев одну ногу. Вторую. Таз прошел не так легко, но все же прошел. Вездеход прижал руки к бедрам. Извиваясь, сантиметр за сантиметром, продавливал в ячейку торс.

Томский затаил дыхание. Дальше будет еще труднее. Плечи. С ними придется повозиться. Карлик обхватил руками прутья решетки. Рывок! Плечи оказались на свободе. Правда, ободранные до крови. Итак, на очереди голова и… уши. Томский прикусил губу. Почему он раньше не замечал, что у Вездехода такие большие уши? Прямо локаторы. Точно не пролезут, если Коля не решит пожертвовать ими и оставить на этой стороне.

Несмотря на холод, Вездеход вспотел. На коже пот был незаметен, зато его капельки блестели на кончиках слипшихся в сосульки волос. Подбородок карлика уперся в прут решетки. Вот оно, началось! Вездеход слегка повернул голову. Ухитрился просунуть ее еще на полсантиметра и остановился. Его босые ступни болтались над бетонным основанием решетки.

«Это конец. Сейчас парня придется втаскивать обратно…»

Томский уже было раскрыл рот, чтобы сказать об этом вслух, но в то же мгновение из груди Носова вырвалось сдавленное рычание. Никто не успел заметить, как все произошло. Голова Вездехода выскользнула из капкана решетки, и карлик, не удержав равновесия, плюхнулся прямо на труп Диггера.

— Ай да Колян! — завопил Аршинов. — Вот так орел! Объявляю благодарность от лица службы!

Вездеход встал. Шмыгнул носом и позволил себе улыбнуться.

— Уши горят… Подайте шмотки, что ли. И фонарь.

— А мыло пареньку все-таки понадобится, — Аршинов подмигнул Шаману. — Совсем, как в твоей книжке. Иначе не отмоется.

Шестера сделала круг почета возле узников и, проскользнув через ячейку, присоединилась к Носову. Вездеход оделся, включил свет и скрылся за поворотом коридора. Теперь оставалось только ждать.

Имелась проблема, с которой Носов мог и не справиться. Слишком массивными были шестерни редуктора. Для того, чтобы провернуть этот механизм, требовалось сила. А ее-то как раз карлику могло и не хватить. Но вот, вопреки мрачным предчувствиям, решетка дернулась и поползла вверх. Замерла. Еще раз дернулась и… остановилась. Неужели Вездеход не справился? Быть такого не может! Коля просто отдыхает.

В тягостном ожидании прошло несколько минут. Наконец решетка начала подниматься. Ее бетонное основание выползло из ямы и отделилось от пола. Десять сантиметров. Двадцать. И опять остановка.

Терпение Томского лопнуло. Сам не осознавая, что делает, он прыгнул к решетке, лег на пол и ползком, по-пластунски протиснулся наружу. Аршинов и Шаман собирались повторить этот маневр, но Толик их остановил.

— Не надо. Я сейчас.

Вездеход стоял, положив одну руку на рукоятку подъемного механизма. В другой он держал фонарь и водил лучом по серым стенам. Толик проследил за взглядом карлика, но не заметил ничего подозрительного.

— Что там, Колян?

— Явно не Мистер Неваляшка. Кто его знает? Может, почудилось… Ладно, раз уж ты здесь, навалимся-ка разом.

Шестерни дрогнули, пришли в движение, а уже через минуту к подъемному механизму подошли Аршинов и Шаман. Они по очереди обняли своего спасителя. Толик, чувствуя свою вину за гибель Диггера, помявшись, предложил:

— Надо бы одноглазого похоронить как-то…

— Много чести! — буркнул прапор. — Тоже мне завел моду: ловушки на живых людей устраивать!

— Оттащим его за решетку, — предложил алтаец. — Пусть себе лежит рядом с Эдичкой.

— Ты и тащи, Шаман, а я туда больше ни шагу. Насиделся и буде!..

В итоге переносить труп Диггера пришлось Толику и Шаману. Они устроили его на груде пустых банок. Томский собирался уходить, но заметил под свитером мертвеца какое-то вздутие. Морщась от отвращения, он задрал одежду. За резинку шорт была заткнута книга в черном переплете. Толик вытащил, собирался открыть, но передумал и отдал Шаману. Тот удивленно вскинул брови.

— Не хочу с колдовством связываться, — пояснил Томский, брезгливо вытирая руки о штанины. — Мне, как ты знаешь, и без того чудес достаточно.

Шаман спокойно открыл книгу и рассмеялся:

— Библия! Ветхий и Новый заветы. Если Диггер на самом деле разговаривал с Христом, то через нее. Правда, понимал учение Спасителя как-то специфически. Ага, тут и закладка есть. Хм… Это не закладка. Восковой мелок. Черный.

— Теперь ясно, откуда взялись надписи. А вот как насчет всего остального: безглазые змеи, бесы и этот… Ванька-встанька?

— Мистер Неваляшка? Не могу сказать ничего вразумительного на этот счет. Человеческая душа — потемки, а душа сумасшедшего — вдвойне. Диггер мог интерпретировать любой звук или объект по-своему. Пропускать через призму своего больного разума.

Толик удивил неожиданный рационализм Шамана.

— А ведь ты сам говорил о духах Академлага…

— Не путай одно из самых древних представлений о мире с бредом сумасшедшего! — в голосе Шамана слышалось нешуточное раздражение. — Мой народ считал, что мир многоярусен. Верхний мир располагается там, где восходит солнце, нижний — где заходит. Эти миры простым людям недоступны — в них могут попасть только шаманы, причем наиболее сильные. Вход в верхний мир — через Полярную звезду Санарин. В нижний можно было попасть через расщелины и пещеры на земной поверхности. Последняя Война, я думаю, все изменила. Вход в нижний мир оказался открытым и доступным простым смертным. Ваше Метро — часть первого или второго яруса нижнего мира. Мы идем еще дальше — на самый нижний ярус, во владения самого злобного духа, харги. Он питается человеческим горем, и твой Академлаг для харги — идеальное место.

— Ну, тогда все сходится. Мистер Неваляшка и есть твой харги, а бесы и змеи — подчиненные ему духи.

— Чушь! Когда встретишься с харги, сразу поймешь, что Мистер Неваляшка ему и в подметки не годится. Вместо правой кисти у него человеческая голова с оскаленными зубами, на левой руке — огромный коготь. Вместо ног у харги культи: левая — до колена, правая — чуть ниже. Голова у него совершенно лысая, а туловище заросло шерстью.

Описание злобного духа произвело на Томского впечатление. Это, видать, отразилось на его лице. Шаман рассмеялся:

— Ну-ну, не падай духом! Я ведь с вами. Попробую уговорить харги не трогать моих друзей.

Послышались гулкие удары по металлу, бормотание Аршинова и громкий скрежет. Вскоре появился и сам прапор в сопровождении Вездехода и Шестеры.

— Не могу терпеть бардак. Наверное, армейская привычка. Мы с Колей хорошенько заклинили подъемный механизм, чтоб кому-нибудь в башку не пришла шальная мыслишка баловаться с решеткой…

На этой оптимистичной ноте и пустились в путь.

С темнотой сражались лучи сразу трех фонариков. Даже хозяйственный Аршинов не ворчал о необходимости экономить батарейки.

Примерно через час напряженность начала спадать. Этому способствовал умиротворявший танец световых конусов. Они то скрещивались, то распадались. В желтых дорожках кружились поднятые ногами пылинки. Да и пейзажи не радовали разнообразием. Ряды кабелей и труб на стенах по-прежнему уходили в бесконечность. Боковых оставлений — наиболее вероятных источников, не попадалось. Также не было ничего похожего на подъемные механизмы.

Толик развлекался тем, что читал буквенно-цифровые обозначения на стальных дверях распределительных щитков. Пытался даже найти некую закономерность в этой китайской грамоте. Аршинов немузыкально мурлыкал себе под нос какой-то армейский марш. Шаман с Вездеходом вполголоса обсуждали встречавшиеся на бетонном полу цепочки крысиных следов.

Через какое-то время Томскому надоело заниматься дешифровкой надписей. Пытаясь переключиться на что-нибудь другое, он вдруг понял, чего ему не хватает. Исчезли успевшие стать привычными библейские изречения на стенах. Это могло означать только одно — Диггер сюда не забирался. Наверное, из-за бесов, скачущих вдоль рельсов с Мистером Неваляшкой во главе. Плохо все-таки быть чокнутым. Толик пришел к такому выводу не как праздный наблюдатель. В последнее время он и сам находился, мягко говоря, в подвешенном состоянии. Его карманный монстр Желтый при желании мог бы дать фору и сотне бесов. Впрочем, и болезнь Диггера была другой. Проще, что ли? И от этого — страшнее. Диггер не испытывал угрызений совести, напротив, был уверен в том, что поступает правильно.

«А ты? — прозвучало над самым ухом Томского. — Ты уверен, что в конце пути не станешь Диггером?»

Толик улыбнулся. Он наконец-то узнал этот голос. Поразительно, что не смог догадаться раньше. Этот голос пытался остановить его за несколько мгновений до расстрела Диггера. Теперь он звучал более громко и уверенно. Совсем, как в те времена, когда Томский вступил на территорию красных по заданию верхушки анархистов Войковской. Путевой Обходчик, его добрый гений, вернулся.

«Если ты будешь рядом — не стану».

Толик удивился тому, как быстро он смог вспомнить способ мысленного общения. В отличие от разговора с Желтым, беседа с Обходчиком не мешала слышать и видеть все, что происходило вокруг, в реальном мире.

«Мне тебя не хватало. Почему появился так поздно? Когда-то же обещал, что в трудную минуту будешь со мной».

«Обещал. И сдержал бы слово. Но Желтый… Стыдно признать, но он сильнее меня. Я, как и Шаман, пока не могу отыскать методов борьбы с тем, что вторглось в твой разум извне, вместе с модификатором».

«Давай будем искать методы вместе».

Путевой Обходчик не успел ответить — ему помешал прапор. Он нагнал Томского и, оглянувшись на Шамана, прошептал:

— Тут, Толян, такое дело. Сдается мне… В общем, все это время мы шли по кругу.

— Брось, Лёха. Какие круги?

— Я те точно говорю! Стреляного воробья не обманешь. Этот Шаман привел нас обратно, только с другого бока. Я с самого начала просек, что туннель изгибается.

— Отлично! — Толик заговорил намеренно громко. — Тут, Шаман, претензии к тебе. Есть мнение, что ты заблудился.

В ответ на обвинение Шаман улыбнулся:

— При всем должном уважении, Алексей не заметил еще одной особенности этого туннеля.

— Какой еще особенности? — скривился прапор. — Не юли. Колись, что происходит!

— Ты прав — мы в районе Партизанской. Только на несколько уровней ниже. Сейчас покажу.

Шаман опустился на корточки и принялся ладонью расчищать пол от пыли.

— Анатолий, можно воспользоваться твоими четками?

Получив четки, Шаман развязал шнурок, стряхнул себе на ладонь несколько бусинок и опустил их на пол. Шарики покатились по расчищенному участку пола и замерли лишь на его границе.

— Наклон туннеля заметить труднее, чем его кривизну, — Шаман подмигнул потупившемуся прапору. — Даже стреляным воробьям.

Аршинов приумолк, но не надолго. До тех пор, пока в луч фонарика которого попало что-то новенькое.

— Гляньте-ка ребята! Ох, я опять чую запашок армии!

Все подошли к привинченному на стену пластиковому прямоугольнику белого цвета. Он выглядел не как простая табличка, а был монументален настолько, что из-за него кабели и трубы сделали глубокий изгиб. По всей видимости, агитационному плакату придавали большое значение. Белые буквы размером в две ладони обращались с воззванием к воинам командного пункта.

— «Совершенствуйте боевое управление! — прочитал Аршинов нарочито бодрым голосом. — Неустанно повышайте бдительность и боевую готовность. Изыскивайте эффективные способы работы с высокоточными системами…» Гм. А какими, спрашивается, системами?

Узнать, о каких конкретно системах шла речь, было уже невозможно — правый нижний угол пластика откололся.

— Значит, пункт поблизости, — заметил прапор.

И оказался прав. Через сотню метров кабели и трубы делали плавный изгиб и поднимались к потолку, чтобы освободить место для широкого проема. Слишком большого, чтобы вести в обычную подсобку. Томского поразила толщина стены — она достигала полуметра, превращая проем в подобие короткого коридора. На утопленных в стену металлических уголках остались крепления сдвижного механизма двери со следами сварки. Срезы выглядели довольно аккуратно. Судя по всему, дверь демонтировали без спешки, а у тех, кто это делал, под рукой имелись все необходимые инструменты.

Толику очень хотелось осмотреть то, что осталось от командного пункта, но он понимал: Шаман не поощрит праздного любопытства и не позволит соваться в темноту без необходимости.

Все планы смешала вертевшаяся у ног ласка. Она вытянула свою гибкую шею в сторону двери, поводила мордочкой и вдруг сиганула в темноту.

— Шестера! Эй, Шестера, ты куда?!

Вездеходу не требовалось разрешения, чтобы последовать за зверьком. Томский и Аршинов переглянулись.

— Мы быстро, — словно извиняясь, сказал Толик Шаману. — Только поможем Коле отыскать товарища.

Первый коридор заканчивался новым проемом в толстой стене и следующим коридором. В нем Томского едва не сбил с ног Вездеход. Карлик держал Шестеру на руках, лицо его было смертельно бледным. Томский никогда не видел Вездехода таким.

— Что там, Коля?

— Не знаю. Что-то. И оно… Двигается.

Томский посмотрел на Шестеру. Ласка сучила всеми лапами, извивалась, пытаясь вырваться. Что-то неудержимо тянуло ее обратно. В темноту, которая так напугала бесстрашного Вездехода.

— Иди к Шаману, Коля. Мы с Лёхой здесь сами разберемся.

— Чего там, Толян? — спросил Аршинов. — На Вездеходе совсем лица нет.

— Т-с-с!

Томский прижал палец к губам, призывая прапора к тишине. Теперь не оставалось никаких сомнений — за поворотом коридора что-то пряталось.

«Харт. Безногий, лысый урод с человеческой головой вместо правой кисти. Король бесов нижнего мира пригласил вас к себе на прием».

«А если без шуток?»

Толик хорошо изучил звуки, которое издавало Метро. При необходимости мог бы написать и успешно защитить диссертацию, посвященную этой проблеме. Он с легкостью разделял шумы на опасные и безвредные, издаваемые живыми существами и неодушевленными предметами. Удары капель воды о каменный пол, цокот крысиных лапок, скрежет механизмов и свист пуль, высекающих искры из ржавых железяк — все это было давно разложено по соответствующим полочкам памяти. То, что Томский слышал сейчас, было слишком странным, не поддающимся идентификации. Некий суррогат, коктейль из «цап-царап» и «хрусть-хрусть».

Толик выждал несколько секунд. Хруст и шуршание не только не прекратились, а наоборот, усилились. Словно тот, кто прятался за углом, шумел намеренно. Словно говорил: «Ну, чего встали? Слабо заглянуть за угол? То-то же! Взглянуть мне в глаза смеет не каждый… Разворачивайтесь, уходите, бегите! Но помните: я буду сзади, у вас за спиной. Всегда. Везде…»

Томский обернулся к Аршинову. Судя по лицу прапора, он тоже слышал странные звуки. Ничего не попишешь: можно обойти коридор, но нельзя оставлять позади невесть что. Это противоречит и здравому смыслу, и законам Метро.

— Свети, Лёха, — прошептал Томский, — а я, в случае чего, пальну.

Они рванули за угол одновременно. Луч фонаря уткнулся в шар диаметром не меньше двух метров. Он слегка покачивался и издавал те самые звуки. Глаз, о которых болтал Диггер, Толя не увидел. Лишь множество разноцветных пятен, покрывавших шарообразное тело. Зато рот был на месте. Скошенная набок пасть Мистера Неваляшки ухмылялась Томскому.

Толик был так ошеломлен увиденным, что позабыл о том, что собирался стрелять. Он отпрянул назад и ненароком толкнул Аршинова. Послышался удар и звон — от неожиданности прапор уронил фонарик. Ухмыляющуюся харю Мистера Неваляшки поглотила темнота.

Не выдержав, Томский выпустил в чудовище очередь. Он был уверен, что попал — промахнуться, стреляя в такую махину, было невозможно. Послышался визг. Тонкий, пронзительный. Совсем неподходящий для размеров Мистера Неваляшки. Сначала Толик не мог понять, где слышал этот очень знакомый звук. Когда же почувствовал, как ног касается что-то мягкое, сообразил — пищали крысы.

Он опустил автомат. Интуиция подсказывала, что именно серая братия правит здесь бал. Крысы, а вовсе не чудовище.

— Лёх, что там у нас с фонариком?

Аршинов издал что-то похожее на хрюканье. Его, наверное, поразил спокойный Толин голос. Вспыхнул свет, и Томский рассмеялся — его догадка оказалась верной. Роль Мистера Неваляшки исполнял громадный глобус. Уродливым ртом оказалась дыра в районе южной части Атлантического океана. Сейчас из нее серой вереницей выбегали напуганные крысы, устроившие в полом глобусе свое гнездо. Пули Томского тоже добавили характерности лицу лже-монстра, прочертив что-то вроде надбровной дуги.

— Ну и дела! — присвистнул прапор, приближаясь к глобусу. — Такие штуки только в солидных конторах ставили. В генштабе, например. Глянь, дужка тут из красного дерева. Поломанная только. Кто ж над тобой так надругался, а, глобусище?

— Лучше узнай у него, как он здесь оказался.

Толик взял у подошедшего Шамана свой фонарик и провел лучом света по стенам. В помещении было несколько дверных проемов. Томский выбрал самый большой — только через него можно было протащить глобус.

Узкий коридор когда-то перекрывали пять дверей. Теперь от них остались только петли со следами сварки да высокие бетонные пороги, укрепленные массивными стальными уголками.

— Шаман! — позвал Толик. — Куда ведет этот коридор?

— Не знаю. Я там не был.

— Добро. Посмотрим, — Томский переступил через первый порог. — Аршинов, оставь в покое глобус и присоединяйся. Думаю, впереди нас ждет кое-что поинтереснее.

Лучи трех фонарей осветили большое помещение. Машинный зал. Это слово как нельзя лучше характеризовало место, куда их вывел Шаман. Свыкшимся с низкими потолками и узкими коридорами людям он показался огромным. Зал выглядел копией туннеля метро, увеличенной в размере: здешние тюбинги превышали традиционные раза в три.

Имелась и еще одна особенность — дальняя половина помещения была двухэтажной. На ярусы зал делила платформа — сваренные в одно целое стальные листы покоились на толстых поперечных швеллерах, расположенных на высоте четырех метров. К ним же крепились и несколько монорельсов, с которых свисали ржавые цепи электрических талей.

Огороженная стальными перилами платформа упиралась в дальнюю стену зала, а подняться на нее можно было по узкой вертикальной лестнице.

Большую часть платформы занимала цистерна, цилиндрическое тело которой покрывали темные пятна смеси дизельного топлива и пыли. К фланцевым патрубкам цистерны крепились несколько труб разной толщины. Они уходили в стены, пол и свод. Одна, увенчанная изодранным в клочья гофрированным шлангом, нависала над нижним ярусом.

Выход из зала был только один — вверх по лестнице, на платформу. Там, в трех метрах от торца цистерны, находился большой арочный проем, изогнутый по кривизне тюбингов. Толстая сдвижная дверь была наполовину отодвинута.

Если верхний ярус не отличался ничем особенным, то над нижним словно бы потрудилась сотня рудокопов с кирками и ломами.

Куски бетонного пола вздыбились под самыми фантастическими углами. Все конструкции, крепившиеся к полу, или накренились, или упали. Рельсы, обрывавшиеся у дальней стены тупиковыми упорами, были выкорчеваны из бетона и нависали над искореженным полом. Отпечаток разрушения лежал здесь на всем. Некая слепая сила изогнула дугой металлические уголки, вырвала и помяла, как бумагу, шкафы рубильников, измочалила кабели и шланги.

Томский обернулся к Шаману, поднял руку, указывая на верхний ярус.

— Нам точно сюда? Невеселенькое место…

Прежде чем ответить, проводник задумчиво пожевал губами.

— Вообще-то, да, но… В прошлый раз это место выглядело по-другому.

— Да уж, — усмехнулся Аршинов. — У меня такое чувство, что тут недавно проходил шабаш умалишенных.

— А как по-другому? — уточнил Толик.

— Пол. Он был целым, без единой трещинки…

Шаман присел на корточки, закрыл глаза, уперся ладонями в пол. Длинные его пальцы шевелились, ощупывая шероховатости бетона, словно в попытке почерпнуть из них нужную информацию. Прошла минута, другая, а Шаман все продолжал священнодействовать. Только минут через пять, когда Аршинов уже собирался тронуть его за плечо, он открыл глаза. Встал, брезгливо вытирая руки о штанины.

— Оно все еще здесь. То, что это сотворило, никуда не ушло. Оно здесь и наблюдает за нами.

— Оно?

— Я не могу описать это существо. Просто чувствую исходящую от него вибрацию. Мощную и крайне негативную.

— Здесь негде спрятаться, Шаман, — возразил Аршинов. — Все, как на ладони. Разве что твое «оно» очень маленькое и притаилось за каким-нибудь камнем.

— Нет. Оно большое. Или… Его много.

— А может все, что мы видим, — следствие сдвигов пластов земли?

Произнеся эту фразу, Томский понял, что сказал глупость. Не может сдвиг пластов земли измять стальной ящик так, будто по нему со всей силы лупили кувалдой. «Оно», несмотря на свою мощь, явно могло наносить точечные удары.

— Пласты не пласты, сдвиги не сдвиги, — проворчал прапор, — а до лестницы всего сотня метров. Раз, два — и в дамках! Было бы из-за чего научные диспуты устраивать!

Томский молчал, силясь вспомнить, где и когда он видел нечто подобное. В том, что похожая картинка ему уже встречалась, он не сомневался. Красная Линия? Побег с Лубянки? Нет…

— Значится, так. Отделение, слушай мою команду, — Аршинов взял автомат наизготовку и шагнул в зал. — Сдается мне, что «оно» если и побывало здесь, то давно убралось восвояси. Я иду первым. Вы — след в след за мной. Кто против? Принято единогласно!

Толя не придал значения словам прапора. Он мучительно искал ключевое слово, которое могло помочь вспомнить аналогичную ситуацию.

«Оно. Или большое, или его много. Здесь и наблюдает за нами. Негативная вибрация… Вот оно — вибрация!»

Томский вспомнил, смятую вентиляционную решетку, исчезнувший с рельс труп собаки и поставленную на попа стальную дверь, испещренную ударами голов безглазых червей. Эти твари реагировали на вибрацию!

— Лёха, назад! — завопил Толик. — Назад, быстро! Нет, не надо! Замри!

Аршинов остановился. Обернулся на крик. И не увидел главного. В трех метрах за его спиной из трещины в полу появилось черное, покрытое ромбовидное чешуйками тело червя толщиной в половину человеческой руки. Бордовые усики-отростки, венчавшие голову мутанта, плотоядно шевелились.

Сейчас, когда Аршинов остановился, тварь замерла в ожидании. Человек и монстр, порожденный радиацией, могли заниматься этой игрой довольно долго — до тех пор, пока прапор не выдаст себя, начав двигаться.

— Алексей! Слушай меня внимательно, — Толик старался говорить как можно спокойнее, чтобы не спровоцировать Аршинова на необдуманный поступок. — Оставайся на месте и постарайся не шевелиться, если хочешь жить долго и счастливо.

— А в чем дело-то?

— Ты в логове безглазых червей. Один прямо за твоей спиной. Он только и ждет, чтобы ты сделал хоть один шаг. Эти уроды очень чувствительны к вибрации.

— А что же мне делать? — прапор побледнел. — Я не смогу…

— Для начала я бы посоветовал тебе заткнуться, — Томский увидел, что голова червя повернулась в его сторону и повысил голос. — Заткнуться и немного потерпеть. У меня есть кое-какой опыт общения с этими тварями.

Толик был поражен чувствительностью червя. Он реагировал даже на мизерную вибрацию, вызываемым человеческим голосом! Просто удивительно, как прапор прошел те двадцать метров, которые теперь их разделяли.

— Коля, тащи сюда камни, железки. Все что найдешь, лишь бы годилось для метания, — Томский решил действовать уже испробованным способом и очень надеялся, что он сработает. — Шаман, держи «калаш» наготове. В них трудно попасть, но если ничего другого не останется, стоит попробовать и это.

Когда Томский вновь посмотрел в зал, из трещин в полу появились еще два червя. Второй, следуя примеру первого, вытянулся и застыл. Третий, более активный и нетерпеливый, чем его собратья, медленно полз к Аршинову. Эта тварь оказалась в поле зрения прапора. Лицо его окаменело.

Толик взял обломок бетона, протянутый ему Вездеходом, и швырнул его к дальней стене зала. Снаряд врезался в остатки стального каркаса, отскочил и ударился о рельс. Эффект оказался потрясающим: зал ожил. Пол зашевелился и в одно мгновение превратился в подобие каменного болота. В сторону упавшего камня, извиваясь, ползли не меньше десятка червей. Впрочем, добраться до него они так не успели — рядом с камнем образовалась воронка, и бетонный обломок исчез в ней.

— Лёха! — примерившись, Толик швырнул камень. — Теперь бегом к нам!

Прапор сорвался с места. Двух прыжков ему хватило на то, чтобы покрыть половину расстояния до двери зала, но удерживать такой темп дальше не получилось — у самых ног Алексея, взметнув клубы пыли, вынырнул червь, по сравнению с которыми все предыдущие могли считаться малышами. Отростки вокруг головы-рта у взрослой особи были не багровыми, а ярко-красными и достигали в длину сантиметров десяти. Настоящие щупальца. Томскому даже удалось рассмотреть бледно-розовые бородавки присосок.

С быстротой молнии червь метнулся к ноге прапора. Раздался треск рвущейся ткани. Это одно щупальце добралось до брюк Аршинова и отхватило приличный кусок штанины. Тварь была быстрой, но и Аршинов показал чудеса проворства. Прежде чем червь приготовился к новому броску, прапор успел вскарабкаться на перевернутый стальной шкаф.

Толик понимал, что до полной безопасности другу далеко, как до луны. Вмятины на боках шкафа красноречиво свидетельствовали о том, что на него уже влезали, пытаясь спастись от червей. Опасения подтвердились — шкаф содрогнулся от мощного удара. Аршинов попытался удержаться. Отчаянно балансировал, хватая руками воздух. Новый удар сбросил его на пол. Червю оставалось лишь обогнуть шкаф, чтобы покончить с жертвой.

Томский старался поймать в прицел черное туловище твари, но быстрее оказался Шаман. Он выпустил очередь, и не меньше двух пуль достигли цели. Червь дернулся, на мгновение застыл. По чешуе текла темная слизь — кровь безглазого монстра. Однако ранение не охладило его пыл: червь вновь атаковал Аршинова.

Теперь Томский, Вездеход и Шаман больше не могли стрелять из опасения задеть прапора.

Аршинов решил проблему сам. Лежа на спине, он вскинул «калаш» и выстрелил. Очередь в упор перерубила червя надвое. Бешено дергаясь, два обрубка исполнили танец смерти, забрызгав прапорщика темной слизью.

Половину пути до выхода он проделал на четвереньках. Лишь у самой двери вскочил на ноги и по инерции врезался в Томского.

— Уф! Вот это попал!

— Это еще не «уф», — ответил тот. — «Уф» только начинается! Не загораживай сектор!

Шкаф, на котором недавно стоял прапор, подпрыгивал от толчков из-под земли. Безглазые чудовища со всего зала сгруппировались вокруг него, не подозревая, что их добычей стала не живая плоть, а холодный металл.

Шквальный огонь из трех стволов ударил по скоплению извивающихся тел. Казалось, что такой обстрел должен нанести червям существенный урон, однако вскоре Толик прекратил огонь, а за ним и все остальные. Вокруг ящика осталось лишь несколько фрагментов туловищ, истекающих темной жижей. Большинство червей успело укрыться под землей.

Мышление этих тварей только на первый взгляд казалось примитивным. Как только они почувствовали, что несут потери, коллективный разум дал команду к отступлению.

Томский осмотрел порог перед входом в логово безглазых мутантов. Как он и ожидал, между коридором и залом имелось препятствие, которое черви не могли преодолеть — из бетона виднелся торец вертикальной стальной плиты толщиной в пять сантиметров. Черви попали в зал с другой стороны.

В свое первое знакомство с ними Толик подметил одну особенность: безглазые монстры легко проламывали бетон снизу. Только в земле они могли набрать достаточную для удара скорость. На сплошной же бетонной поверхности черви становились беспомощными. В пользу этой гипотезы говорил один неоспоримый аргумент — в свое время Толик лично прикончил червя, который пытался таранить пол сверху. И было это как раз в одном из закоулков Метро-2.

«Чудненько, Томский. Ты можешь считаться экспертом по червям. И что можешь предложить, как знаток их анатомии и психологии? Выманить из зала и расправиться с ними здесь? Не выйдет. Если бы слепые монстры имели возможность продолжить охоту, они бы не скрылись. Значит, не полезут на рожон. Будут выжидать, пока добыча войдет на их территорию».

— Шаман, другая дорога есть?

— При всем должном уважении, не знаю. Можно попытаться обойти, но я не дам никаких гарантий того, что путь через этот зал — не единственный.

— Плохо. Аршинов, что скажешь?

— А то и скажу, — прапор сокрушенно разглядывал испорченную штанину. — Быстрые они, сволочи. Но и дурные, как пробки. Нам бы только до лестницы добраться. Предлагаю запастись камнями и… Была не была!

— Не прокатит. Камнями отвлечем пару-тройку уродов. Остальные набросятся на нас. Коля, тебе слово.

— Нужен постоянный и сильный источник вибрации, — карлик приблизился к двери и посветил фонариком в зал. — Если бы я мог добраться до той стены и пошуметь, как следует, вы проскочили бы до лестницы. Гляди, Толян. Та труба будто нарочно…

Толик понял, куда клонит Вездеход. Одна из ржавых труб уткнулась в пол рядом с многострадальным шкафом. Второй ее конец упирался в ребро тюбинга на высоте пяти метров. Однако имелось большое «но»: труба была слишком тонкой, насквозь ржавой и очень непрочной на вид.

— Я понял тебя, Коля, но эта труба не внушает доверия.

По глазам Вездехода было видно: он уже захвачен своей идеей и на все возражения найдет контраргументы.

— Вес обычного человека она не выдержит, но я-то не совсем обычный. Доберусь до стены. Там труб и кронштейнов полно. По ним, кстати, и стучать буду. Раскачивать. Вибрации и звона будет предостаточно. Когда вы на платформу взберетесь, я по стене — к вам. Риска, Толян, почти никакого. Не глупее же мы этих червей.

— Кое-кто — так уж точно, — Томский не сводил глаз с трубы. — Но насчет риска, это ты загнул.

— В случае чего у вас автоматы есть. Прикроете!

— Вездеход дело говорит, — поддержал карлика прапор. — Искать обходную дорогу — напряжно. Тем более мы не знаем, есть ли она вообще. Придется рискнуть. А если все нормально будет, я с этими червями по-нашенски рассчитаюсь!

— Это как, «по-вашенски»? — поинтересовался Шаман.

— Есть одна мыслишка, но с вами ею делиться не стану. Пусть будет сюрпризом.

С этим словами прапор залез в свой вещмешок и вытащил из него свёрнутые аккуратным рулоном камуфляжные штаны. Переодевшись, он зачем-то набросил рваные брюки на шею и затянул их узлом на груди.

— Ну, раз даже Аршинов сюрприз готовит, тогда мне сам бог велит устроить червям концерт, — улыбнулся Вездеход. — Сейчас только подходящий инструмент подыщу.

Карлик в сопровождении Шестеры отправились на поиски «инструмента», а остальные стали готовиться к прорыву: перезарядили оружие, подтянули лямки вещмешков. Само собой, не забывая наблюдать за залом. Черви провалились сквозь землю в прямом и переносном смыслах. Ни единого звука, ни малейшего движения.

Томского эта тишина начала раздражать. Близость врага и его выжидательная позиция вызывали что-то очень близкое к бешенству. Толик вытер рукавом лоб и заметил темное пятно пота на ткани. Он испытывал сильное желание швырнуть камень в тихий омут, чтобы вызвать хоть какую-то ответную реакцию чертей, водившихся в нем. Действовать — вот, что сейчас самое важное.

«Куда подевался Вездеход? Он, что, как и черви намеренно оттягивает развязку?»

Жар с горячего лба потек вниз, заполнил глазницы, вызвав ноющую боль. Томский прикрыл глаза, но от этого стало только хуже. Казалось, что под веками скапливается кипяток, и если не дать ему выйти наружу, глазные яблоки взорвутся.

Толик открыл глаза. Пол зала сделался прозрачным, позволяя взгляду проникнуть в подробности чудовищного быта безглазых червей. Томский видел, как они передвигаются, собираются вместе и свиваются в невообразимые узлы. Большая часть тварей собралась у стальной перегородки, всего в полуметре от поверхности. Они поджидали, пока кто-нибудь из людей переступит запретную черту. Некоторые были заняты другим делом. Теперь Томскому стало ясно, почему после шквального обстрела на поверхности осталось мало убитых червей — собратья утащили их вниз и теперь пожирали. Щупальца обвивали черную плоть, присоски впивались в нее и отрывали полоски мяса. Глядеть, как черви жрут себе подобных, было отвратительно и жутко.

Перед Томским открылись и другие детали, ранее спрятанные под грудами бетонных обломков и слоем земли: зал был одним большим кладбищем. Тут и там виднелись отдельные кости, части раздробленных черепов и почти целые скелеты. Немало смельчаков, пытавшихся добраться до лестницы, сложили здесь свои головы.

Томский закрыл глаза и немного выждал. Когда он вновь взглянул на зал, пол вернулся в нормальное состояние.

Тем временем появился Вездеход. Он весело помахивал ржавым рычагом, который позаимствовал в каком-то механизме.

— Ну, можем начинать?

От голоса карлика Толик вздрогнул. Ему показалось, что Носов кричал ему в самое ухо. На самом деле тот стоял на отдалении и говорил, как всегда, вполголоса.

Судя по всему, зрительные галлюцинации сменились слуховыми. Теперь Толик слышал шуршание, вызванное передвижением червей, а голоса товарищей стали звучать невыносимо громко.

«Не подавать вида! Ни в коем случае не показывай, что у тебя новый приступ. Проблем и без того хватает».

Томский наклонился, поднял с кучи один камень.

— Сначала швырну я.

Бросок получился отменным. Обломок бетона врезался в швеллер и, срикошетив, ударил в пол. Однако ответа на пробный шар не последовало: черви уже раскусили хитрость с метанием камней.

— Теперь по очереди, — Толик поднял новый обломок. — С секундными паузами. Потом опять. Поехали!

Уловка сработала. Три упавших камня черви приняли за идущего человека. Из обломков вынырнули головы нескольких тварей. Приподняв головы, черви замерли в ожидании новых вибраций. Очередная порция камней заставили их ползти к дальнему концу зала. Вездеход воспользовался этим: быстро добежал до шкафа и вскарабкался на него за мгновение до того, как железяка вздрогнула от первого удара снизу. Сразу несколько мощных толчков подбросили шкаф в воздух, однако к этому времени Носов успел добраться до трубы. Вцепился в нее, забросил ноги и принялся быстро перебирать руками. Черви уже сообразили, что выбрали не ту цель и сменили направление атаки. Раздвигая обломки мощными ударами голов и хвостов, они поползли за карликом. Самая проворная тварь даже подпрыгнула в надежде вцепиться в спину Вездехода, однако тот уже добрался до середины трубы.

— Огонь! — скомандовал Толик и покачнулся от удара крови в голову, вызванного собственным криком. — Короткими очередями!

Пули разорвали в клочья нескольких червей, отбив у остальных охоту гнаться за Вездеходом. Затаив дыхание, друзья следили за тем, как Носов карабкается по трубе. Она сильно прогнулась и лишь чудом выдерживала карлика. Любое его движение так сотрясало чертову штуковину, что казалось, она вот-вот рухнет, доставив Вездехода прямиком на пиршественный стол безглазых чудовищ.

До спасительной стены оставалось меньше трех метров, когда ситуация кардинально изменилось. Один из червей оставил тщетные попытки дотянуться до жертвы и вместо этого обвил своими кольцами нижний конец трубы. Томский выстрелил. Пули выбили фонтанчики бетона вокруг червя. Промах! Под напором чудовищной силы труба согнулась. Новая очередь. Червь дернулся и бессильно свесился вниз, однако было слишком поздно: верхний конец трубы соскочил с ребра тюбинга. Ржавая железка с громким звоном упала на пол. Вездеходу, проявившему чудеса ловкости, удалось приземлиться на ноги. Резко повернувшись к стене, он вцепился в ближайший кронштейн и повис на нем. Карлику требовалось всего несколько секунд, чтобы взобраться повыше, но как раз этих секунд у него и не было.

Теперь черви знали точно, где их цель, и крошево бетона у самых ног Вездехода заходило ходуном. Носов оставил попытки влезть на стену, стал к ней спиной и вытащил рычаг, явно собираясь продать свою жизнь подороже.

К этому времени Толик уже плохо соображал, что делает. Голова больше не откликалась на каждый звук новой болезненной вспышкой, она просто перестала перерабатывать информацию о происходящем. Болевой порог остался где-то позади. Томский следил за своими действиями со стороны, даже не пытаясь руководить ими.

Он вырвал у Аршинова автомат и, уперев приклады двух «калашей» в живот, переступил через порог. Направив стволы вниз, Томский нажала оба курка. Брызнули в разные стороны куски бетона. Толик двинулся вперед, срезав очередями первую пару червей, появившихся у ног.

Это был абсолютно безрассудный и самоубийственный марш-бросок, однако в тот момент Толика меньше всего интересовали логика и здравый смысл. Он действовал, как робот, сосредоточившись лишь на том, чтобы из одного ствола поливать свинцом пол, а пулями из другого сшибать червей, высунувшихся на поверхность.

Треск автоматов, визг, шрапнель разлетающихся бетонных осколков звучали для Томского, как симфония. Он топтал дергающихся в агонии червей и с бездушной улыбкой смотрел на ручьи темной жижи, выдавленной из обрубков его сапогами.

Поступок Толика отвлек внимание безглазых мутантов от Вездехода. Тот сразу воспользовался шансом, забрался на стену и, надежно закрепившись, крикнул:

— Хватит, Томский! Остановись!

Анатолий замер, испытывая лишь досаду и злость на карлика, прервавшего развлечение на самом интересном месте. Впрочем, взамен удовольствия убивать Толик получил возможность рассмотреть червей вблизи.

Картинка была занимательной лишь для него. Друзья с ужасом смотрели на безглазых тварей, окруживших Томского тесным кольцом. Они чуть заметно покачивались, и это движение довершало сходство червей со стеблями диковинных черных цветов, чьи лепестки подрагивали на ветру.

Напряженную тишину разорвали гулкие удары. Вездеход что есть мочи молотил по трубам, а чтобы усилить эффект, раскачивал их всем своим весом. Какими бы умными ни были черви, инстинкт оказался сильнее.

В кольце вокруг Томского появились прорехи. Сначала под землю нырнул один червь, за ним — второй и третий. Еще через пару минут Толя мог продолжить путь — все твари занялись Вездеходом. Они сосредоточились у стены, на которой обосновался карлик. Удары рычага Вездехода чередовались с ударами безглазых, таранивших стену.

Стараясь производить как можно меньше шума, Томский двинулся к лестнице. Старания Носова дали результат — черви не обратили на вибрацию шагов Толика никакого внимания. Он благополучно поднялся на платформу и, устроив ствол «калаша» на перилах ограждения, приготовился поддержать огнем Лёху и Шамана.

Тем временем Вездеходу приходилось туго. Беснующиеся черви пытались добраться до карлика, используя для опоры ребра тюбингов. Носов перебрался повыше. Он заметно устал, но продолжал без передышки молотить по трубам. Аршинов понял: Медлить больше нельзя. Усадив Шестеру себе на шею, он первым рванул к лестнице. На этот раз прапору повезло — до платформы он добрался в целых штанах, избежав встречи с безглазыми.

Шаман, стараясь подражать движениям Аршинова, побежал следом. Только вот слишком быстро и слишком неуклюже. Как ни старался Вездеход, но черви почуяли присутствие новой жертвы. Отрезая Шаману путь, из груд обломков вынырнули три черные головы. Автоматы Толика и прапора затрещал одновременно. Одного червя пули разорвали в клочья, остальные успели скрыться.

Шаман, наконец, добрался до лестницы. Ноги его были на второй ступеньке, когда вокруг нижней обвился червь. Уже в который раз тварь продемонстрировала чудовищную силу. Ступенька выгнулась, с лязгом оторвалась от лестницы и исчезла под землей.

Аршинов втащил пыхтевшего, как паровоз, Шамана на платформу. Блистательный план Вездехода претворился в жизнь. Правда, его автор пока находился в весьма щекотливом положении. Швырнув рычаг вниз, он принялся перебираться по трубам к платформе. Огонь из трех автоматов не позволял червям слишком разгуляться.

Вездеходу оставалось преодолеть всего несколько метров, когда произошло невероятное: кронштейн, на котором повис карлик, с треском обломился. Носов с воплем рухнул вниз. По счастью, червей рядом не оказалось, но ждать их оставалось недолго — шум падения сразу привлек внимание безглазых. Черви ринулись к Вездеходу. Сначала карлик попытался взобраться на стену, но лишь потратил драгоценные секунды — его рост не позволял дотянуться до нижней трубы. Коле пришлось сменить тактику — он бросился к лестнице.

Толя первым понял, что у карлика нет никаких шансов. Отшвырнув автомат, он схватил свисавшую с потолка цепь с крюком, уперся ногами в платформу и рванул цепь к себе. Лязг. Скрежет. Цепь заклинила. После нового рывка монорельс дрогнул по всей длине, колеса тали соскочили с направляющих, и громоздкий механизм рухнул на платформу. Прапор и Шаман с недоумением смотрели на Томского, силясь найти логику в его действиях. А логика была. Железная.

Толик схватил конец цепи с крюком на конце, раскрутил и швырнул. Крюк зацепился за сплетение кабелей и труб на стене. Томский позволил цепи провиснуть, а когда карлик повис на ней, резко натянул. От рывка такой силы цепь завибрировала, как струна. Карлик едва удержался на ней, но главное — черви вновь остались ни с чем! Собрав последние силы, Вездеход полез вверх по цепи к платформе. Добравшись до нее, упал. Аршинов и Шаман бросились помогать Носову.

Толик выпустил цепь и с трудом сделал несколько шагов. Почувствовав, что ноги больше не держат, сел. Прилив нечеловеческой силы сменился болью, наполнившей каждую клетку тела, и полным отупением. Томский слышал радостные голоса друзей, видел счастливые лица. Хотя не мог присоединиться к общему веселью, был полностью доволен собой. Впервые он смог использовать приступ болезни и силу гэмэчела во благо. Его темная половина оказалась способной не только на преступления.

В отличие от временно выбывшего из игры Толика Аршинов развил бурную деятельность. Он сорвал с шеи рваные брюки, швырнул их на платформу и подошел к вентилю трубы, торчавшей сбоку цистерны.

— А сейчас — обещанный сюрприз! Сдается мне, что в этой бочке осталось немного солярки! А ну-ка, братва, поможем мне провернуть эту хрень!

Измотанной поединком с червями «братве» пришлось поднапрячься вновь. Совместными усилиями вентиль удалось провернуть. Сначала — всего на несколько сантиметров. Показался блестящий краешек резьбы. После короткой передышки к остальным присоединился Томский, после чего сопротивление вентиля все же удалось сломить. В трубе раздалось урчание. Аршинов с надеждой смотрел на конец рваного шланга. Урчание стихло, но через пару минут возобновилось. Правда, на количестве вытекающего топлива это никак не отразилось — шланг подрагивал и выпускал наружу лишь воздух.

— М-м-м, чертова бочка! — прапор в ярости пнул цистерну ногой. — Давай же! Ну!!!

Как ни странно, емкость отреагировала на столь грубое обращение. Из шлага вытек ручеек черной, с желтыми прожилками жидкости. Цистерна всхлипнула еще пару раз и, наконец, разразилась целым потоком солярки.

Томский подошел к краю платформы. Черви, следуя своей традиции, спрятались, как только прекратилась вибрация. Однако теперь в схватку с ними вступали не люди, которые могли лишь убегать и защищаться. Ручьи солярки затекали во все щели и собирались в лужи в любом углублении.

Аршинов скрутил старые штаны в жгут, поджег и швырнул вниз. Толик замер, не отрывая взгляда от языков пламени. Он опасался, что за двадцать лет дизельное топливо могло разделиться на фракции и утратить горючесть.

Однако солярка загорелась. Весело потрескивая, пламя распространялось по всему нижнему ярусу. Очень быстро оно нашло первую жертву. Бешено извиваясь, из трещины в полу выполз охваченный пламенем червь. Он яростно молотил хвостом по обломкам бетона и шипел, перекрывая гул набиравшей силу стихии. Еще через несколько минут в агонии билось не меньше двух десятков безглазых тварей, и число их быстро увеличивалось.

Аршинов торжествовал:

— Я же говорил, что еще покажу, как злить прапора российской армии!

— Эй ты, ангел мщения, — Томский тронул Лёху за плечо. — Пора сматываться. Скоро здесь нечем будет дышать.

— Еще немного, Толян, — умолял Аршинов. — Ты ж посмотри, как красиво горят. Загляденье просто!

Тащить прапора к выходу пришлось едва ли не силой. Томский успокоился лишь после того, как задвинул дверь и несколько раз повернул колесо запорного механизма.

В свете фонариков показались ступени широкой металлической лестницы. Нижние ее ступени упирались в дно квадратной комнатушки. Оно почему-то блестело. Спустившись на пару ступеней, Толик понял, в чем дело — свет отражался в темной и весьма омерзительной на вид жидкости. Комната оказалась затопленной то ли соляркой, то ли простой водой. Чтобы добраться до лестницы в противоположном ее конце, требовалось пересечь метров двадцать подозрительного болота.

Больше всего его волновала глубина. Подходящего шеста под рукой не оказалось. Томскому пришлось связать ремнем стволы своего и аршиновского автоматов. Спустившись, Толик опустил импровизированный измеритель в лужу. Приклад уперся в дно на глубине сантиметров тридцати. Открытие омрачилось тем, что на поверхности потревоженного болота появились пузыри. Они лопнули, распространив невыносимое зловоние. Поморщившись, Томский опустил ногу в жидкость. Она тут же заполнила ботинок. Противно, но все же обнадеживающе — по болоту можно было передвигаться, не опасаясь увязнуть.

Толик обернулся к товарищам:

— Придется промочить ножки. Давайте по моим следам.

— Вездеходыч, — улыбнулся карлику Аршинов. — Иди ко мне на ручки. Давай я тебя как принцессу перенесу!

— Да пошел ты! — откликнулся Вездеход. — Еще понравится!

Поднявшись по второй лестнице, Толик оказался в коридоре шириной в половину обычного туннеля. Толстые кабели здесь крепились к сводчатому потолку и разветвлялись в ящики рубильников, установленные по разным сторонам коридора с периодичностью в двадцать метров.

Томский остановился, поджидая Шамана.

— Долго еще?

— Сейчас будет поворот. Метров через триста — следующий. Потом — еще пару коридоров. Если не запутаюсь, то скоро будем на месте.

— Уж постарайся не запутаться, — посоветовал Аршинов. — А местечко для привала здесь найдется? Желательно, чтоб с дровишками — неохота в мокрых сапогах топать.

— Найдется. Насколько я помню, по пути будут подсобки. Разного хлама там много.

Подсвечивая путь фонариком, Томский двинулся по коридору вслед за Аршиновым, который спешил добраться до подсобки и устроить привал.

Толик думал о Елене. Вспоминает ли его? Или, как другие, записала мужа в убийцы и вычеркнула из памяти?

Сначала он не мог понять, что именно оторвало его от размышлений, но потом сообразил: все дело было в звуке. Едва различимом металлическом лязге. Не впереди, а… сзади. Толик остановился.

— Коля ты ничего не слышал? Оттуда…

— Нет. А че? Все тихо, Толян. Тебе померещилось.

— Конечно, померещилось, — поддержал Вездехода Шаман. — Я тоже ничего не слыхал. Мы здесь одни. Со-вер-шен-но! Не забывай — ты сам запер дверь.

— Это-то меня и беспокоит…

Томский неохотно двинулся дальше. Через пару минут он готов был поклясться, что чувствует запах гари. Если принять во внимание, что лязг ему не померещился, то запах объяснялся просто — кто-то открыл сдвижную дверь в логово червей.

Так и подмывало поделиться опасениями с товарищами, но останавливал слишком самоуверенный и даже веселый настрой Шамана. Не он ли был самым пессимистичным и острожным в их компании? Да и Вездеход тоже хорош! «Померещилось, Толян»! Хорошо бы…

Между тем чувство тревоги нарастало. Что-то происходило, вот только Толик не мог понять, что, где и с кем. Или он опять сходил с ума, или окружающие вели себя неадекватно. Вездеход тихо разговаривал с сидевшей у него на плече Шестерой. Обычное вроде бы дело. Карлик часто нашептывал что-нибудь ласковое своей любимице, но сейчас…

— Скоро мы доберемся до места, дорогуша. В центре Земли есть свое солнце и нет радиации. Растет зеленая травка, порхают птички. Все, как было до Катаклизма наверху. Только горизонт выглядит по-другому. Еще бы! Ведь поверхность там не выпуклая, а вогнутая. Смекаешь, шестиногая? Люди там все маленькие, и никто не обращает на это внимание. Полное равноправие. Чудный, чудный мир!

Масла в огонь подлил Шаман. Услышав рассуждения карлика, он решил их опровергнуть:

— Чушь, Вездеход. Тебя послушать, так Мировое Дерево растет верхушкой вниз, а корнями — вверх? Такого не может быть потому, что… Не бывает такого, дурачок. И вообще, что ты можешь знать о нижнем ярусе Подземного Мира? Не припоминаю, чтобы ты проходил шаманскую инициацию. Дурында ты…

Толик посмотрел на Шамана. Тот улыбался. Глупо и счастливо, как маленький ребенок, которому добрый дядя дал конфетку. Это улыбка так не вязалась с вечно мрачным и задумчивым видом усача, что Томскому сделалось не по себе.

А Шаман перехватил его взгляд и переключился на нового слушателя:

— Слыхал что-нибудь о магических самострелах, Томский? Нет? Это невидимое и смертоносное оружие умеют расставлять только шаманы. Наиболее могущественные имеют по несколько таких самострелов. Вообрази себе: невидимая тетива натягивается между двумя горами и… ба-бах! Ваших нету. Я мог проделать такой фокус и здесь, если бы было где развернуться.

— М-да. Тесновато, — Томский кивнул, видя, что Шаман ждет от него ответа. — Постараемся обойтись без самострелов. Лучше скажи: куда может вести этот коридор?

На пути встречалось несколько коридоров, ведущих вправо и влево от основного. Но этот заинтересовал Толика больше других из-за странного рисунка, выдавленного в бетоне над дверным проемом: спираль с крестом в центре. То ли специальный знак, использовавшийся строителями секретного метро, то ли просто их шутка.

— На твоем месте я бы туда не ходил, — Шаман ни с того, ни с сего хихикнул. — Вообрази: охотник возвращается в свою избушку из темного леса среди глубокой ночи и вдруг совершенно теряет возможность держать направление. Путается парень в трех соснах и все время непроизвольно возвращается на одно и то же место. Чтобы вернуть украденную дорогу, надо знать специальные шаманские ритуалы или просить прощения у того, кто эту дорогу украл. Понял, дурачок?

Бред об охотнике, избушке и темном лесу не так разозлил Томского, как презрительно-ласкательное обращение. Он с трудом сдержался, чтобы не ответить проводнику какой-нибудь грубостью.

«Нет. На этот раз дело не в тебе, Томский. Шаман и Вездеход несут какую-то ахинею. С чего бы это и когда началось? Может, у ребят запоздалый шок после нервного перенапряжения?»

Толик вспомнил об Аршинове, который остановился у первого поворота и ускорил шаг, чтобы нагнать прапора.

— Толя! Толь, куда же ты? — голос Шамана звучал обиженно; опять-таки, как у малыша, лишенного конфетки. — Я еще не рассказал тебе об одном из моих предков по отцовской линии. Злющий был старикан. Говорят, знал заклинание, которое убивало, выворачивая людей наизнанку. Эх, не интересно тебе! Вездеход, хватить тебе болтать со своей шестиножкой. Людей, людей надо слушать. Так вот: мой прадед…

Томский хотел найти у прапора поддержку, спросить совета, но оказалось, что Аршинову даже хуже, чем остальным. Прапор не улыбался, не болтал о зеленой травке и вывернутых наизнанку людях. Он тихо напевал:

— Леша, — Толик осторожно положил руку прапору на плечо. — Леша, что с тобой? Что со всеми вами? Какой дряни вы нанюхались или наглотались?!

— После тревог спит городок, — Аршинов взмахивал руками, как дирижер. — Я услышал мелодию вальса и сюда заглянул на часок. Все хорошо, друг мой Томский. Эта музыка… О, она так заводит! Хоть я с вами совсем незнаком, и далеко отсюда мой дом… Ты слышишь, Толян? Это оттуда!

Аршинов обернулся, замер и вытянул руку, указывая назад. Томский не собирался смотреть в ту сторону, но все же машинально взглянул и… остолбенел. На высоте полуметра над полом в воздухе парило полупрозрачное зеленое облако. Словно почуяв, что на него смотрят, облако распалось на две одинаковых части. Они медленно закружились в воздухе.

— Блуждающие огоньки тоже слышат музыку, — мечтательно проворковал Аршинов. — А может, это они ее исполняют? Как думаешь, анархистская ты морда? Я как будто бы снова возле дома родного…

Зеленые облачка растворились в темноте. Толик схватил прапора за рукав.

— Я думаю, Алексей, что сейчас не время валять дурака! Сейчас же перестань петь! Они преследуют нас. Причем с каждым разом приближаются!

— Ерунда, Томский! — прапор высвободил руку. — Блуждающие огоньки абсолютно безвредны. Они указывают на клад. Ты, юноша, вырос в Метро и совсем не знаешь народных поверий. В этом зале пустом мы танцем вдвоем, так скажите хоть сло-о-о-во, сам не знаю о чем…

Тут Аршинов, на глазах изумленного Толика, притопнул сапогом и закружился в вальсе. Одной рукой он продолжал дирижировать невидимым оркестром, а второй обнимал талию такой же невидимой партнерши.

Томский стиснул зубы. Все ясно. Сумасшествие, может, и не заразно. В традиционном понимании. А вот сумасшествие по Корбуту — совсем другое дело. Они слишком долго находились рядом с ним, носителем болезни, и теперь сами превратились в полудурков.

Аршинов всеми силами старался укрепить нелестное мнение о своей персоне, сложившееся у Томского. Он приблизился к Шаману, схватил его за руку и вовлек в танец. Увидев, как славно веселятся дружки, Вездеход опустил ласку на пол и замкнул хоровод безумцев.

Томский наблюдал за танцем. Он оставил попытки понять, как такое могло произойти с товарищами. Любые, самые невероятные догадки меркли на фоне зловещей пляски внезапно свихнувшихся людей. В голове вертелась только одна мыслишка — плюнуть на все и присоединиться к хороводу.

Решению сдаться помешали хлопки за спиной. Томский обернулся. У стены стоял Путевой Обходчик в своем обычном наряде — плащ-накидке цвета хаки и выглядывающим из-под него синем костюме сотрудника московского метрополитена. Губы кривила презрительная улыбка. Продолжая аплодировать танцующим, Обходчик кивнул Томскому:

— Плохи дела. Я бы сказал — хуже некуда.

— Поразительное по своей глубине наблюдение.

— Кто-то делает глубокомысленные умозаключения, а кто-то пытается отыскать разгадку самых простых явлений, строя гипотезы космического масштаба. Желтому удалось кое-чего добиться. Он изменил тебя, Толян.

— Сейчас речь не об этом.

— Об этом, об этом. Ты когда-нибудь слыхал поговорку: «С неба звезды хватает, а под носом не видит»?

— О чем ты?

— Все о том же, Томский. Рукавицы нужно искать за поясом.

— Как… Какие рукавицы?

Путевой Обходчик не ответил. Он исчез, не попрощавшись.

Звезды. Рукавицы. Что это означает? Только одно: он слишком все усложняет. Не там ищет объяснение странному поведению друзей. Они подцепили заразу не от него, а где-то еще. В зале червей? Или при переправе через зловонное болото? Томский посмотрел на свои мокрые штанины. Может, в воде содержалась какая-то гадость? Она впиталась через поры в коже и вызвала что-то похожее на наркотическое опьянение. Точно! У всех троих зрачки были расширены. Именно поэтому он и спросил у Аршинова про гадость, которой тот наглотался. Стоп! Через болото переходили все. Почему же только ему удалось сохранить рассудок?

«А об этом, Толян, спроси у профессора Корбута. Разве забыл, как разгуливал на поверхности без противогаза? Зараза к заразе не пристает!»

Чтоб проверить свою догадку Томский прислонил автомат к стене, наклонился и задрал штанину. Рукавицы на самом деле оказались за поясом: всю ногу от ступни до колена покрывали существа коричневого цвета. Формой, цветом размером и толщиной они напоминали сухие листья, но были живыми. Едва Толик коснулся пальцем одного из «листьев», как он начал скукоживаться. Попытка оторвать существо от ноги вызвало бурную реакцию. Тварь начала сокращаться и утолщаться, а когда Томский все же отделил ее от ноги, то увидел на коже множество мелких проколов, из которых выступали капельки крови. Пиявки. Разновидность маленьких кровососов, рожденных на глубине, в отсутствие света. Эти беспозвоночные впрыскивали в кровь своих жертв какой-то яд. Что если он вызывает кое-что похуже наркотического опьянения?

Томский посмотрел на товарищей. Они продолжали водить хоровод, но уже без прежнего энтузиазма. Движения их сделались вялыми, а головы болтались так, будто мышцы шеи уже были не в состоянии удержать их.

Томский бросился к прапору.

— Лёха, тебе нужно срочно…

— Отстань, — Аршинов медленно, неохотно поднял руку и толкнул Толю в грудь. — Отстань. Дай допеть, потанцевать…

Терпение Томского лопнуло. Он вскинул автомат и дал очередь в потолок. Крошево бетона посыпалось на головы танцоров.

— Эй, всем слушать меня! Закатать штаны! Быстро!!!

— Ась? — промычал прапор. — Какие еще штаны? Очумел?! Не видать тебе трудового…

— Чего?!

Позже Толя вспомнил, что обиделся на Аршинова. Ему показалось, что прапор намекает на то, кто в их компании штатный сумасшедший. Но это было позже. А сейчас Томский без рассуждений врезал прапору в челюсть. Тот отлетел к стене и вырубился, уронив голову на грудь. Толя с удивлением смотрел на свой кулак. Он ударил сильно, но не настолько же!

Аршинов, как оказалось, потерял сознание вовсе не из-за удара. Вслед за ним упал Вездеход. Шаман сделал несколько лунатических шагов и мягко осел на пол. Танцы закончились. Томский стоял в окружении трех неподвижных тел. Еще одним членом команды, не пострадавшим от пиявок-мутантов, была ласка. Она тревожно обнюхивала руку карлика.

— Сейчас, Шестера, — успокоил Толик зверька. — Сейчас мы ему поможем.

Томский опустился на колени, закатал карлику штанину. Нога Вездехода оказалась сплошь облепленной пиявками. Толику пришлось стащить с Носова брюки — карлик погружался в болото глубже других.

Томский отдирал пиявок и с омерзением швырял в сторону. Закончив с левой ногой, занялся правой. Тут пришлось быть предельно осторожным: большинство тварей скопилось на розовой полоске едва успевшей зажить раны. Кожа там была очень тонкой, а кровососы — слишком цепкими. С первым Толик поспешил и оторвал его вместе с лоскутком кожи. Потекла кровь. Остальных пиявок удалось убрать, не навредив многострадальной ноге карлика.

Томский взял Вездехода под мышки, оттащил за угол и прислонил к стене. Собирался пощупать пульс, но передумал. Если Коля умер, незачем об этом знать. Сначала он сделает все, что возможно для Аршинова и Шамана. Остальное — потом.

Через полчаса последняя пиявка была оторвана от ноги Шамана. Тут крови было значительно больше. Пиявки, по всей видимости, разжижали ее своим ядом, и чем дольше он действовал, тем хуже шел процесс свертывания. Толик приложил ухо к груди Шамана. Сердце билось медленно и ровно. Шаман спал. Значит, Аршинов и Вездеход — тоже. Придется запастись терпением. Привал состоялся раньше, чем было запланировано.

Томский собирался присесть у стены рядом со спящими товарищами, но передумал. Он чувствовал сильную усталость и боялся, что уснет, как только сядет. Нет уж. Расслабляться сейчас не время. Уколотому прапору блуждающие огоньки указывали на клад. Фольклорист хренов! Никаких кладов нет. Зато есть кто-то, кто идет за ними по пятам.

Ощущение близости преследователя стало таким острым, что Толя решил заглянуть за угол. Он понимал, что, скорее всего, не увидит ничего. В худшем случае, вновь полюбуется на пляску зеленых облачков. Однако скользнувший по коридору луч фонарика, уперся не в блуждающий огонек.

Всего в пятидесяти метрах Томский увидел человека в комбинезоне ядовито-желтого цвета.

— Стоять! — Толя бросился к незнакомцу, на ходу выпуская очередь ему по ногам.

Ни малейшего эффекта. Человек в желтом, словно насмехаясь над Томским, не двигался с места. Толя тоже остановился. Он вспомнил, что палить в призрака бесполезно.

И все же на этот раз были сомнения. Анатолию казалось, что у существа в желтом нет ни растущего на месте носа хобота, ни ставших уже привычными глаз-стекляшек. Их, вроде, заменял обычный противогаз. Бесполезное в этой ситуации приспособление. Зато — самое обычное.

Томский поднял вверх левую руку. Незнакомец скопировал это движение. Все повторилось, когда Толик помахал рукой. Значит, все-таки иллюзия. Новый приступ, новый обман.

Томский опустил автомат и пошел навстречу Желтому. Тот, по идее, должен был повторить движение, но вместо этого попятился. Затем повернулся и, оглянувшись, скрылся в темноте.

Толик вернулся к спящим друзьям. Усталость как рукой сняло. Он хотел разобраться с зелеными облачками и загадочным человеком в желтой «химзе», но боялся оставить товарищей. Они же сейчас совершенно беззащитны. Как поступить?

Ответ нашелся быстро. Угроза исходила именно оттуда, куда он собирался идти. Светящиеся облака появлялись сзади, подозрительные звук и, наконец, Желтый — тоже. Отлучка на десять минут не просто прихоть, а суровая необходимость. Надо же знать, что оставляешь за спиной?

«Нашел оправдание? Уговорил сам себя? Иди уж, ничего ребятам не сделается…»

И Толик, улыбнувшись, пошел. Медленно, направив луч фонаря в пол, чтобы вовремя заметить следы — свидетельства реального присутствия незнакомца.

Следов было много. Именно поэтому трудно было выбрать нужные. И он, и Шаман с Аршиновым, и человек в желтом были примерно одного роста. Все носили армейские сапоги. Неудивительно, что отпечатков ребристых подошв было больше всего. Томский вздохнул. Идентифицировать он мог только отпечатки кроссовок Вездехода да следы его верной подруги Шестеры. Что касается зеленых облаков, то они, понятное дело, отпечатков не оставляли вовсе.

«Да, хреновый из тебя следопыт, Толян! Чем без пользы шастать по туннелям, поворачивай-ка лучше назад. Отдохни, дождись, пока очухаются остальные. Как знать: может, им еще понадобится твоя помощь?»

Томский собирался прислушаться к советам внутреннего голоса, но тут из глубины туннеля послышался странный звук. Толик плохо помнил, как звучат раскаты грома — он слышал их в далеком детстве. Но почему-то сейчас, находясь глубоко под землей, ему показалось — именно такие звуки издает прячущаяся за горизонтом, набирающая силу гроза. Он вспомнил майский день, потемневшее небо и свой вопрос, заданный отцу: «Кто это рычит?»

Но здесь, глубоко под землей, грома быть не могло. В туннеле кто-то рычал. Судя по тембру — существо приличных размеров. Томский вскинул автомат и вжался в стену, дожидаясь продолжения. Он рассчитывал увидеть все, что угодно, но зрелище превзошло самые смелые ожидание. Рычание издавало… светящееся зеленое облако! Правда, вблизи оказалось, что это не совсем облако. Точнее — совсем не облако. Томский различил четыре ноги, продолговатое туловище и даже хвост. Существо выглядело как крупная собака, а свечение шло от кончиков ее вздыбленной шерсти. Секрет блуждающих огоньков был раскрыт. Псы Дойля! Так называл подземных собак покойный Диггер. Несмотря на свое сумасшествие, одноглазый предсказал и встречу с Мистером Неваляшкой, и с безглазыми змеями. Пусть повелитель бесов оказался большим глобусом, а змеи — червями, Диггер знал об их существовании. Не соврал и насчет псов.

Стрелять Томский не стал — рычание было адресовано не ему. Пес мчался в противоположном направлении, преследуя, как видно, другую добычу. Интересно, какую? Уж не человека ли в желтом комбинезоне?

Толя двинулся вперед. Знание того, что ему придется иметь дело просто с псами, придало ему уверенности. Пусть метрособаки. Ничего, что слишком большие для зверей своей породы и светятся в темноте. Им можно вогнать пулю в лоб. И это — главное.

Не успел Томский сделать и нескольких шагов, как из темноты вновь послышалось рычание, а вслед за ним — шум борьбы и протяжный визг боли. Метрособака нагнала добычу, но та, как видно, оказалась ей не по зубам. Толик побежал, надеясь успеть к развязке. Не успел: когда он добрался до места схватки, на середине туннеля лежала неподвижная, светящаяся зеленым груда.

Томский включил фонарик, чтобы получше рассмотреть мертвую метрособаку. Горло ее было перерезано, от вытекшей из раны лужи крови еще шел пар. Дмухметровое тело изогнулось дугой, пасть была разинута, обнажая ряд острых зубов. От обычного пса метрособака отличалась размером и уродливой головой: сплюснутый, вытянутый череп, плотно прижатые к голове уши и едва различимые, спрятанные в космах шерсти глаза.

Окрас пса Дойля был белесым, как у почти всех тварей, обходящихся без солнечного света. Зато кончики каждой шерстинки даже после смерти собаки продолжали светиться призрачным зеленоватым светом.

Закончив осмотр трупа, Толя повел лучом фонаря по стенам и полу в надежде отыскать следы ловкача, прикончившего метрособаку. Он увидел уже знакомый рисунок спирали и креста над входом в боковой коридор — единственное место, куда мог спрятаться убийца пса.

Томский размышлял, стоит ли идти вслед, но через несколько секунд выяснилось, что у него нет выбора: он вновь услышал похожее на раскаты грома рычание. Судя по его мощи, за смерть сородича собирались мстить несколько метрособак. Томский быстро просчитал все шансы. У него в отличие от спящих друзей есть главное — способность соображать, плюс полный рожок патронов. Стаю нужно заманить в боковой коридор и, по возможности, не выпустить обратно. Прежде чем войти в темный проем, Толик направил луч фонаря в глубь туннеля. В ответ раздался пронзительный визг. Псы отпрянули в темноту. Они, как оказалось, панически боялись света. Атрофированные глаза не могли его переносить. Открытие обрадовало Толика. Он выключил фонарик, вошел в коридор и, прежде чем двинуться дальше, грохнул прикладом о стену. Пусть бегут сюда. Он знает, чем их встретить!

Отбежав на десяток метров, Томский включил фонарик. Он не собирался забывать о том, что здесь его может поджидать тот, кто прирезал собаку. Коридор скоро закончился. Из квадратной комнатушки выходили три одинаковых двери. Толик бросился в ту, что была ближе. Новый коридор и новая квадратная комната — близнец первой. Здесь Томский остановился, выключил фонарик. Из темноты доносилось тяжелое дыхание — метрособаки приняли игру. Как только Толя увидел светящееся облако, он нажал на курок. Короткая очередь. Еще одна. Визг. Томский помчался дальше. Миновал еще одну комнату-квадрат. Отдышался и опять побежал. Остановился лишь в третьей или четвертой комнате, опять-таки до мелочей копировавшей предыдущие. Псы, судя по всему, отстали или даже вовсе прекратили погоню. Можно возвращаться. Выждав для страховки некоторое время, Толик двинулся в обратный путь. Слишком торопиться не следовало, но и медлить было нельзя. Псы могли направиться к Аршинову, Вездеходу и Шаману, чтобы отомстить за свое первое поражение.

Миновав несколько квадратных комнат, Томский остановился. Он шел достаточно долго, но почему-то так и не добрался до основного коридора. Что-то было не так. Однотипные комнаты, одинаковые дверные проемы… Чем он руководствуется, выбирая нужный выход? Да, ничем. Идет наобум, лишь бы идти. И совершенно упускает из вида, что в этих одинаковых комнатах легко заблудиться.

Мысленно произнеся это слово, Толик остановился. Легко заблудиться? А разве он уже не заблудился? Так-так. Влип! Прежде чем нестись сломя голову и радоваться тому, что собаки отстали, надо было подумать о том, как выбраться обратно.

Томский пошел. Очень медленно. Выбирая нужный проход, он взял на вооружение интуицию. Не помогло. Миновав одну квадратную комнату, он оказывался в другой, третьей и четвертой. Комнаты были так похожи, что Томский не мог бы ручаться, что уже не бывал здесь. Что же это за место? Ответ был очевиден — лабиринт. Ловушка для дурака, который не придал значения рисунку спирали над входом, не попытался отыскать рациональное зерно в болтовне Шамана об украденной дороге.

Именно так. Дорогу у него похитили. Полностью дезориентировали.

Войдя в очередную квадратную комнату Толик сел на пол. Лабиринт — система, и победить его можно лишь системным подходом. Томский выключил фонарик, закрыл глаза и попытался вспомнить все, что знал о лабиринтах. В голове вертелось только одно воспоминание. Почему-то не о лабиринте, а о юноше, который полетел к солнцу и упал, потому, что крылья его были скреплены воском. При чем тут крылья и воск? Связь была. Томский напряг память. Парня звали Икаром, а крылья ему сделал отец… Дедал! Точно. Древний инженер, построивший лабиринт на каком-то острове.

«У тебя отличная память, Толик. Если заодно припомнишь, как выходили из лабиринта, то сможешь без труда выбраться из западни. Вот только Дедал не оставлял инструкций на этот счет».

В последнем Томский был уверен, как и в том, что из лабиринта кто-то вышел. Ну же! Еще немного! Персей. Он воспользовался нитью Ариадны.

Вспомнив о нити, Толик сунул в карман и нащупал четки Шамана. Нить имелась, только уж очень короткая. Как ее использовать? Идея была только одна: четки можно оставить в этой комнате и попробовать искать выход. Если он пойдет по кругу, то поймет это, наткнувшись на подарок Шамана. Вот он — системный подход. Что еще? Ага! Все время сворачивать налево. Толик не помнил точно, от кого слышал этот совет, и не знал, связано ли это с лабиринтами, но все же решил попробовать.

Итак, все время налево. Первая комната. Вторая и третья. Томский входил в каждую, ожидая увидеть четки, но их не было. Значит, он на верном пути. Четвертая, пятая. Шест… Проклятые четки лежали там, где он их оставил. Шестая комната. Круг замкнулся. Может, он перепутал и сворачивать следовало направо? Толик попробовал и этот способ. Четки нашлись в девятой комнате. Круг оказался большего диаметра, но тоже был замкнутым.

Дергаться больше не имело смысла. Нужно остановиться и попробовать победить нового врага — панику. Почувствовав ее приближение, Толик поспешил опуститься на пол. Успокоиться. Сосредоточиться на чем-то другом. Например, перебирать четки. Думать о чем угодно, только не о лабиринте.

Томский собирался вытеснить из головы лишние мысли, но из этой затеи ничего не вышло.

«Икар, Дедал. Минотавр. Дедал построил свой лабиринт для чудовища с бычьей головой. На каком-то острове. Минотавр пожирал любого, кто имел наглость входить в его жилище. Ты, Толик, тоже в гостях у Минотавра. Так просто он тебя отсюда не выпустит. Выход придется искать самостоятельно, а поскольку нити Ариадны у тебя нет, то сидеть здесь будешь…»

— ПОКА НЕ СДОХНЕШЬ!!!

Включил фонарик, но никого не увидел. Ничего удивительного. Создание, проживающее в мире иллюзий, имеет свойство появляться и исчезать, когда ему вздумается. Неужели паника переросла в приступ? Наверняка. Иначе как объяснить, что несколько секунд назад он слышал голос, а вот теперь был готов биться о заклад, что чувствует в воздухе запах табака?

Толик поспешил одернуть себя. Не стоит все списывать на галлюцинации. Желтый — одно дело, а ловкач, перерезавший горло метрособаке, — совсем другое. Может, он, не подозревая о присутствии в лабиринте постороннего, решил побаловаться табачком?

Томский погасил фонарь и вышел из комнаты в коридор. Подрагивающий во мраке багровый огонек папиросы нельзя было спутать ни с чем. Всего в десяти метрах кто-то курил. Толик еще обдумывал, как поступить, когда незнакомец спокойно произнес:

— Выбраться из лабиринта порой проще, чем отыскать дорогу в дебрях собственных страхов.

Огонь вспыхнул ярче, осветив задумчивое лицо Путевого Обходчика.

— Ты… А я думал…

— О Минотавре. Пытался самостоятельно отыскать свою нить Ариадны. Странный выбрал способ. Считаешь, что найти выход из лабиринта можно, вспоминая древние мифы?

— А что еще остается делать?

— Хм… Есть много других, более свежих воспоминаний. Почему бы тебе не вспомнить о своей команде? Товарищи будут искать тебя, а Шаман не такой дурак, чтобы не догадаться, куда ты подевался. Самостоятельность — полезное качество, но иногда простое терпение ценится куда как выше. Сколько времени ты пробыл в лабиринте?

— Целую вечность!

— Вечность — понятие растяжимое. Скажи лучше: час или два. Не рано ли впадать в уныние и посыпать голову пеплом? Охотнику помогут вернуть украденную дорогу и добраться до избушк…

Закончить фразу Обходчик не успел. Из темноты выстрелили две руки в желтых перчатках. Они сомкнулись на горле советчика и одним мощным рывком утащили его во мрак коридора. По ушам резанул демонический хохот Желтого.

В голове Толика что-то взорвалось. Он пытался устоять на ногах, но боль свалила его на колени. Упершись руками в пол, Томский помотал головой. Когда немного отпустило, нащупал рукой фонарик. Яркий свет заставил зажмуриться. Вновь открыв глаза, Томский увидел прямо перед собой на полу свернутый в трубочку и обожженный с одного конца обрывок бумаги. Потухшая самокрутка Обходчика. Стало быть, он по-прежнему в царстве иллюзий. Словно в подтверждение этого пол под ногами задрожал. Когда Томский встал во весь рост, он вынужден был опереться на стену. Несмотря на слабость, пошел вперед. В голове вертелось замечание Обходчика о лабиринте, сотворенном людьми, и дебрях собственных страхов. Пусть без посторонней помощи ему не выбраться из реального лабиринта, но уж отыскать дорогу среди личных страхов он как-нибудь сумеет!

Коридор закончился. Томский должен был войти в квадратную комнату, но увидел видел перед собой освещенный красными сполохами туннель и фигуру Желтого, который держал в руке что-то длинное, похожее на копье. По стенам туннеля метались чудовищные тени. Ожившие обрывки кабелей извивались и дергались, сбрасывая с себя ошметки изоляции. Шпалы и рельсы вибрировали так, словно где-то внизу работал гигантский электродвигатель. Безумие всеобщего движения мешало Томскому рассмотреть странное сооружение, рядом с которым стоял Желтый.

Опыт общения с монстром показывал — сбежать от него нельзя. Если Желтый захотел, то разговаривать придется. Томский двинулся навстречу недругу. По мере приближения он смог различить детали странного сооружения и содрогнулся от ужаса: конструкция оказалось крестом, сваренным из двух рельсов. На нем висел человек.

— В Метро есть свое Писание! — вопил Желтый, прыгая вокруг креста. — Евангелие от Хайда! Возрадуйся, Томский, ибо присутствуешь при историческом событии! Полюбуйся на Метроголгофу!

Томский узнал распятого. Это был Путевой Обходчик. Обнаженный до пояса, он удерживался на кресте за счет кусков ржавой колючей проволоки, обвивавшей запястья и лодыжки. Лицо его блестело от пота, глаза были закрыты, а губы дрожали. Из ран от шипов проволоки по ногам и рукам змеились ручейки крови. Вместо тернового венца на голову Обходчика надели зубчатый обод шестерни. Вертикальный рельс венчала жестяная табличка с грубо выведенными черной краской словами «Анатолий Томский, Царь Войковский».

Как видно, почувствовав близость Толика, Обходчик открыл глаза. Даже попытался улыбнуться, чтобы ободрить друга.

— Это ты, Томский, погубил товарища! Мог бы оставить свою лучшую половину в целости и сохранности. Стоило только загнать этого парня в угол и попросить не рыпаться! — завопил Желтый, прыгая вокруг креста. — Вместо этого ты подталкивал его объединиться, чтобы покончить со мной. Звал на помощь. Спрашивал совета. И вот пробил час расплаты. Скажи, похож я на римского легионера?

— Отпусти его! — закричал Томский. — Не смей…

— Еще как посмею! Ты нарушил наш договор и обрек Обходчика на страдания, — Желтый вскинул свое копье — обрезок арматуры с закрепленным на конце армейским ножом — и воткнул лезвие под ребра распятому. Обходчик уронил голову на грудь. — Боже мой, Боже мой! — ликовал Желтый. — Для чего, Отче, ты оставил меня?!

От издевательского хохота монстра у Томского потемнело в глазах. Уже знакомое чувство обуяло его. Желание убивать все, что движется. Крушить, ломать, уничтожать. Он бросился на Желтого. Тот, защищаясь, направил копье в грудь Анатолия. Пригнувшись, Томский избежал встречи с окровавленным лезвием и обеими руками вцепился Желтому в горло. Темные кругляши стекол противогаза, болтающийся из стороны в сторону мерзкий хобот, раздвинутые в рычании фиолетовые губы — все смешалось перед глазами. Превратилось в некую аморфную массу. Томский сжимал пальцы все сильнее. Ему даже показалось, что удалось добиться цели. Тело противника обмякло. Озаренный багровыми сполохами туннель и крест с распятым Обходчиком исчезли. Толик остался один на один с врагом.

— Ты сейчас же выведешь меня из лабиринта! — прошипел в лицо монстру. — Или выведешь, или навсегда останешься лишь дурным воспоминанием.

— Мы умрем вместе…

— Отлично. Я готов! А ты?

Томский собирался покончить с Желтым, но вдруг почувствовал под пальцами пустоту. Монстр пропал. Растворился во мраке. Взамен Толик услышал шорох. Деловито пофыркивая, его ботинки обнюхивала Шестера. От счастья Томский был готов расцеловать ласку в умильную мордочку. Он опустился на корточки и вытащил из-за ошейника свернутый вчетверо листок бумаги.

Анатолий не знал почерка Шамана, но прочитав первые слова послания, накарябанного черным восковым мелком, расхохотался. Коронная фраза «При всем должном уважении» была чем-то вроде пароля. Шаман предлагал не умничать, а просто следовать за Шестерой. Толик погладил ласку по спине.

— Что ж, подруга, веди!

Шестера описала круг почета и исчезла в глубине коридора так стремительно, что Томскому пришлось брать с места в карьер. На бегу он пытался считать квадратные комнаты. Когда добрался до второго десятка, оставил затею. И без того было ясно: он не просто ходил по кругу, а ухитрился забраться в глубь лабиринта. Оставалось непонятым назначение этой ловушки. Версии на этот счет были какие-то вялые и малоубедительные. Наверное, потому что строить их приходилось на бегу. Возможно, лабиринт использовался как защита от проникновения посторонних в одну из святая святых секретного метро. Или как полигон для тренировок каких-нибудь элитных войск.

Приближение к выходу ознаменовалось грохотом автоматной очереди. Выбежав в основной коридор, Томский едва не сбил Аршинова. Тот пристроился у трупа метрособаки и с колена палил в темноту. Шаман и Вездеход залегли у стен коридора и тоже посылали очередь за очередью по скоплению зеленых пятен, прыгающих в полусотне метров.

— Не сачкуй, Томский, — не слишком приветливо буркнул Аршинов. — Думаешь, прирезал одну собаку и можно отдыхать?

Толю поразило лицо прапора. Бледное, изможденное. Ввалившиеся глаза, темные круги под ними. Да и в движениях сквозила усталость. Не лучше чувствовали себя и остальные. Только теперь Томский понял — Носов и Шаман стреляют лежа вовсе не потому, что так получается эффективнее. Просто они так слабы, что стоять им слишком тяжко.

Томский положил автомат на пол. Взял фонарик Аршинова.

— Не тратьте патроны. Псы боятся света.

Подтверждая свои слова, Толя двинулся навстречу метрособакам с двумя включенными фонариками. Визг. Шум суматохи. Псы отпрянули за пределы досягаемости лучей света.

Томский вернулся к друзьям.

— Вы как?

— Хреново, — честно признался прапор. — Боюсь отключиться. Кто нас покусал, Толян? У меня все ноги…

— Пиявки. В их слюнных железах содержится какая-то мерзость. Ты хоть помнишь, как песни орал и отплясывал?

— С трудом…

— В общем, так мы далеко не уйдем. Вам нужно передохнуть и поесть. Привал сделаем прямо здесь. Потребуется много света. Тогда метрособаки хоть ненадолго оставят нас в покое.

Из глубины коридора раздалось грозное рычание. Псы Дойля возвращались.

Костер. Вот, что требовалось для того, чтобы отдых был полноценным, а не превратился в бесконечные столкновения с метрособаками. К сожалению, ничего похожего на дрова поблизости не наблюдалось. Томский вспомнил о покрышке. Болото с пиявками не так уж далеко. Правда, в той стороне метрособаки, но это поправимо. Зарядить свежие батарейки, прошвырнуться до болота и принести покрышку. Самое большое — минут тридцать. Взамен — часа три-четыре отдыха.

Когда Томский поведал о своем плане спутникам, Аршинов поморщился:

— И охота тебе соваться к этим пиявкам?! Дрова надо поискать здесь. Не может быть, чтобы какой-нибудь горючий хлам не подвернулся.

— Я иду, — отрезал Толя. — А вы отдыхайте. Набирайтесь сил.

— Я с тобой, — покачиваясь, как пьяный, Шаман подошел к Томскому. — Толку от меня немного, но фонарик удержать смогу.

Под ворчание Аршинова они сменили батарейки в фонариках и двинулись в путь. Псы, как и рассчитывал Томский, отступали по мере приближения к ним лучей света.

— А как ты догадался, что я в лабиринте? — поинтересовался Анатолий.

— Много читал, — слабо улыбнулся Шаман. — Символ, обозначающий классический семивитковый критский лабиринт, мне хорошо знаком. Дальше — простая логика. Когда мы очнулись и принялись тебя искать, трупа, извини уж, не обнаружили. При всем должном уважении, ты мог быть только в одном месте. Убитый тобой пес валялся у входа в лабиринт. За остальное скажи спасибо Вездеходу и его Шестере. Кер-тютца отыскал тебя по запаху. Ему плевать на ухищрения людей.

Ласку вели инстинкты, а это загадка похлеще любого лабиринта.

— Критский. Да-да. Крит. Я никак не мог вспомнить название острова… А какой смысл в строительстве таких сложных систем? Есть же много более простых способов защиты о нежелательных гостей.

— Лабиринт, друг мой, это не просто ловушка. Смесь философии и религии — вот, что это. Любая неразрешимая задача, по сути, и есть лабиринт. Древние говорили: «Найдешь выход из лабиринта — обретешь бессмертие». На том же Крите лабиринт связывался с именем Великой Богини, а одни из ее имен было Хозяйка Лабиринта. А человек ведь устроен по образу и подобию Бога. Вот и получается, что лабиринт — это одновременно и человек, и мироздание, и сам бог.

— Круто! Вот только богом я себя там не чувствовал.

— Это нормально. Лабиринт давит на сознание, а ты не знал правил поведения в таких местах, поэтому и запаниковал. Когда выдастся свободная минутка и если ты еще не потеряешь интереса к этой теме, я расскажу тебе о поверьях, связанных с лабиринтами. Очень интересно.

— Скажи, Шаман… А вот ты, знаток этих самых правил, смог бы выбраться из лабиринта самостоятельно?

Алтаец помолчал. Потом произнес:

— Теория — одно. Применение ее на практике — совсем другое. Хочешь честно? Не знаю.

За разговором Толя и сам не заметил, как оказался у затопленной комнаты.

— Не подпускай псов. Я быстро.

Спустившись по лестнице, он вошел в черную жижу и направился мимо покрышки — ко второй лестнице. Томский решил, что не помешает проверить дверь, ведущую в логово, а теперь уже на кладбище червей.

Теперь, когда тайна болота была раскрыта, Толик стал внимательнее следить за своими ощущениями и сразу почувствовал, как кожу ног пронзили сотни маленьких холодных игл. Боль была слабой и быстро закончилась, сменившись ощущением эйфории. В мрачной комнатушке стало светлее, а на душе — спокойнее. Откуда-то появилась уверенность в то, что все будет нормально. Томский легко стряхнул с себя ложную беззаботность. Теперь он понял, как пиявки заставили плясать Аршинова под свою дудку.

Поднимаясь по лестнице, Толик чувствовал запах гари, и вид открытой двери нисколько его не удивил. Тот, кто шел за ними все это время, начал оставлять следы, которые можно было не просто увидеть, но и пощупать. Пес с перерезанным горлом, окурок самокрутки, открытая дверь. Это не видения, не галлюцинации. Впрочем, пока преследователь не пытается причинить вред, его присутствие можно и потерпеть. Вот Желтый… Если раньше Толик его просто боялся, то теперь искал способа победить. К этому его подтолкнуло происшествие в Зале Червей. Приступ превратил его в гэмэчела, но он смог направить всю силу монстра в нужное русло. Да и последняя схватка с хоботоносой тварью показала, что Желтого можно поставить на колени. Пусть Шестеру ему на выручку прислал Вездеход, но ведь появилась она в тот самый момент, когда он в порыве ярости почти придушил Желтого. Совпадение?

Томский вернулся вниз, повесил покрышку на плечо и присоединился к Шаману. Теперь его волновали не лабиринты, не таинственный преследователь, а возможность управлять страшной силой. По-своему распорядиться подарком профессора Корбута. Тем более, что рядом как раз тот, кто нужен. Специализация Шамана — переговоры с духами. Он должен помочь разобраться в нескончаемом споре между Джекилом и Хайдом. Выступить третейским судьей в решении о старшинстве.

Начать разговор с Шаманом помешали метрособаки. Они каждый раз пользовались отсутствием света, чтобы подкрасться к людям поближе, а получив сдачи в виде луча электрического света, вновь и вновь отступали. Мутации, произошедшие с собаками в подземном мире, по всей видимости, коснулись лишь их анатомии. Псы увеличились в размерах, обзавелись уродливыми головами и фосфоресцирующей шерстью, но умнее не стали, даже наоборот. Обычная собака давно бы изменила тактику, а эти просто назойливо перли на рожон. Поначалу, когда они были загадкой, псы наводили ужас. Теперь хоть и оставались опасными, но ни мистического трепета, ни былого страха не внушали.

Томский в очередной раз заставил метрособак отступить и начал давно запланированный разговор. Издалека. Сначала поинтересовался, как долго могут длиться последствия укусов пиявок, потом рассказал об открытой сдвижной двери в Зал Червей. Собирался признаться, что в действительности собаку убил не он, но тут Шаман, прищурившись, вздохнул:

— Ты ведь хочешь поговорить о своем Желтом? Тогда не трать свое красноречие на лишние подробности и переходи к главному.

— О нем. О Желтом, — Толя был немного смущен проницательностью Шамана. — Желтый ведь мое собственное изобретение?

— В точку, Анатолий. Ты выбрал этот образ, чтобы поселить в нем все плохое, что в тебе есть. Желтый или зеленый — принципиальной разницы нет, поскольку существо это живет лишь в твоем воображении.

— Но ты видел его!

— Нет. Я видел тебя в моменты приступа неизвестного науке заболевания, которое впрочем, очень напоминает раздвоение личности.

— Совсем недавно нас было трое. В лабиринте Желтый убил Путевого Обходчика — мою светлую часть. Казнил.

— Тогда — расслоение. А то, что темный персонаж убивает светлого, — тревожный симптом. Казнь — еще хуже. Она утверждает превосходство сильного над слабым.

— Тогда подскажи, как мне бороться с этим треклятым симптомом! — выкрикнул Томский. — Мне не требуется сочувствие, нужна помощь. Например, составь из своих трав какое-нибудь снадобье! Почему советы должен давать я? Тебе, профессиональному колдуну!

— Не кричи, Анатолий. Вездеход и Аршинов могут подумать невесть что. Снадобье, говоришь? Что ж… Можно и снадобье.

Томский замолчал. Боялся, что ослышался и через секунду Шаман заверит его, что подобного снадобья не существует в природе.

Он с энтузиазмом взялся за разведение костра. Задача оказалась не из легких. Субстанция, в которую превратилась резина за долгие годы пребывания в болоте, никак не желала разгораться. В конце концов Аршинову надоело наблюдать за мучениями Томского, и он со вздохом вытащил из своего «сидора» несколько пожелтевших листов бумаги.

— Во, держи. Последние отдаю. Если опять заблудишься, писем уже не получишь.

— Не заблужусь, — Толик подул, раздувая огонь. — Если еще и грибного чаю отжалеешь — век благодарен буду.

Горящая покрышка выдала такой густой и вонючий дым, что все начали морщиться. Неудобство пришлось терпеть ради главного — когда костер разгорелся, он осветил место привала так хорошо, что о метрособаках можно было на время забыть. Толик не пожалел заварки: чай получился на диво крепким и таким пахучим, что перебил вонь костра.

Огонь не только дал ощущение безопасности, но и поднял всем настроение. После чая Аршинов занялся грибной похлебкой, а Шаман полез в свой вещмешок. Томский исподтишка наблюдал за его действиями.

Колдун не торопился. Раскрыв несколько пакетиков, он принялся высыпать на чистый лист порошкообразные щепотки трав. Порции не всегда устраивали Шамана. Он то убавлял количество одного ингредиента, то добавлял другого, при этом довольно немузыкально мурлыча себе что-то под нос. Толик был весьма удивлен поведением алтайца. Он не ожидал, что при изготовлении магического снадобья можно вести себя так легкомысленно. Закончив, Шаман вооружился маленькой раздвоенной костью и тщательно все перемешал. Смесь была ссыпана в миниатюрную алюминиевую чашку без ручки. Шаман наполнил ее водой и отставил в сторону.

— Товарищ прапорщик, как там у вас с похлебкой? Аппетит у нас давно уж разыгрался.

— Миски, миски подставляйте, — благодушно ответил заметно повеселевший Аршинов. — Сейчас только немного соли добавлю.

Вынужденный перерыв в приготовлении эликсира разозлил Томского, однако запах горячей пищи сразил его наповал. Желание отхлестать Шамана по щекам и заставить заняться делом утихло, когда начал выделяться желудочный сок. Толик выскреб дно своей миски до зеркального блеска и попросил добавки.

Когда от похлебки остались лишь воспоминания, Шаман, вопреки ожиданиям, не приступил к священнодействию, а завел с Аршиновым и Вездеходом разговор на весьма отвлеченную тему. Терпение Томского истощалось, но опять не смог выразить Шаману свой протест: после всех переживаний на сытый желудок его стало неудержимо клонить в сон. Дав себе слово прикорнуть на пять, самое большее десять минут, Толя устроил голову на рюкзаке. Последним, что он услышал, были слова Шамана:

— Отдыхайте, братки. Я сам за костром послежу…

Новый коридор длиной в полсотни метров отличался монументальностью конструкции — массивная арка потолка, внушительной толщины ребристые перегородки по стенам. Все, от бетонированного пола до ламп, забранных стальными решетками, было сработано здесь прочно, на века. Эту гармонию солидности нарушали доски, ведра с застывшим цементом и прочий строительный мусор, небрежно брошенный на полу. Коридор упирался в кладку из красного кирпича. В середине этой стены, явно сложенной для того, чтобы отрезать дорогу куда-то, зиял широкий пролом. Кладку разобрали, разбросав вынутые кирпичи. С инструментами обошлись аккуратнее — два тяжелых лома и кирку прислонили к распахнутой настежь двери какой-то подсобки. Из нее торчал край деревянного ящика. Картину завершали свежие следы армейских ботинок на пыльном полу и башенка из трех консервных банок.

Шаман остановился у начала туннеля.

— Вот и все, Томский. Последний коридор выведет вас к «пятерке». Я остаюсь.

— Метрособаки, Шаман, — напомнил Толя. — Стая скоро будет здесь. Тебе лучше пойти с нами.

— Нет. И это не каприз, Толь. Не боязнь духов. Будет разумнее, если я останусь здесь и задержу псов Дойля. За меня можешь не волноваться — дождусь вас, и мы вместе вернемся обратно. Заодно подстрелю пару метрособак. Если хочешь знать, у меня с ними свои счеты — чертовы псы достаточно меня попугали. Настал мой черед. Не трать время на уговоры. Я остаюсь, а вы займитесь тем, ради чего пришли в Академлаг.

И тут Шаман вдруг вытянул шею, как гончая, почуявшая добычу:

— Книга!

На полу действительно валялась какая-то книга. В отличие от алтайца Томского она не заинтересовала. Он направил луч фонаря на цепочку следов, которую заметил раньше. Было в этих следах что-то странное. Они вели в подсобку, из нее. Ребристые отпечатки армейских ботинок виднелись повсюду, но… Их не было в самом коридоре. Создавалось впечатление, что бродившие здесь люди не могли переступить невидимой запретной черты. Почему? Томский попытался поставить себя на место пришельцев. Они вне всяких сомнений приходили через пролом в стене. Подсобка — понятное дело, там — еда. Скорее всего, еще один армейский склад. Но почему бы не пройти по коридору чуть дальше? Будь он на месте охотников за тушенкой, обязательно заглянул бы за угол. Хотя бы из простого любопытства.

Шаман поднял книгу, полистал и разочарованно швырнул на пол.

— Ерунда. Конторский журнал. Пустой к тому же.

Толя поднял фонарик. Провел конусом света по стенам. Какие-то надписи. Буквы и цифры, понятные лишь тем, кто их сделал. Пятна на местах, где осыпалась штукатурка. Следы сажи…

— Эй, Аршинов, поди сюда! Посоветоваться надо.

Прапор оставил свой пост.

— Толян, их все больше. Сбиваются в стаю. Пора сматываться.

— Успеется. Ты не видишь здесь ничего необычного?

— Хм… Вроде нет. Коридор как коридор. О, черт! Растяжка!

И Толик тоже заметил ее — тонкую проволочку, идущую от перевернутого ведра к груде досок. Перерезающую невидимой преградой путь уходящему Шаману.

— Шаман!!! Стой!!!

Раздался щелчок, и коридор содрогнулся от взрыва.

Шамана отшвырнуло к стене. Прежде, чем Томский и Аршинов упали на пол, прикрывая головы руками, громыхнуло опять. Подход к Академлагу оказался нашпигован взрывными устройствами.

За проломом коридор расширился не меньше чем в три раза, превратившись в прямоугольное помещение. Широкое, с низким потолком и множеством электрических щитов на стенах. Центральной же конструкцией была массивная дверь с закругленными углами и окном-иллюминатором. Уважение внушал одно только колесо поворотно-запорного механизма — его диаметр достигал верных восьмидесяти сантиметров. Махина крепилась к бетонной стене гигантскими завесами и, судя по весу, способна была выдержать атомный взрыв.

Дождавшись, пока к нему присоединятся Аршинов и Вездеход, Толик заговорил шепотом, хотя в этом не было необходимости. Во-первых, потому, что подслушать их никто не мог, а во-вторых, потому, что дверь такого типа обладала, помимо всего прочего, отличной звукоизоляцией.

— В общем, так. Открываем дверь. Я иду первым. Вы — за мной. Дистанция — метров десять. Оружие держать наготове. Я считал, что люди в Академлаге в лучшем случае представлены истлевшими скелетами. Но следы на полу…

— Ты прав, Томский, — кивнул прапор. — Здесь нужно держать ухо востро. С мертвыми вообще проще. А вот с живыми, как показывает моя практика, проблем не оберешься.

Вездеход не стал давать комментариев. Просто помог Шестере взобраться себе на плечо.

Прежде чем взяться за колесо, Толик приподнялся на цыпочки и заглянул в иллюминатор. Рассмотреть что-либо через мутное, покрытое толстым слоем пыли стекло не удалось. Томский сжал колесо и принялся медленно его вращать. Устройство не издало ни звука — им, по всей видимости, недавно пользовались. Возможно, даже смазывали. Еще немного усилий, и стальная махина бесшумно сдвинулась с места, образовав узкую щель. Выждав минуту, Толик открыл дверь ровно настолько, чтобы пройти, и переступил через порог. Света фонаря хватило лишь на то, чтобы вырвать у темноты малую часть помещения, но и этого было достаточно. Томский увидел целый лес аппаратов неизвестного назначения, верхние части которых терялись во мраке.

Отлично! Их можно использовать как укрытия на пути к центру зала. Толя еще не знал, что увидит там, но отчего-то был уверен: ему нужно именно туда. На несколько мгновений замерев у какой-то машины, укрытой чехлом из черного дерматина, и собравшись с духом, он быстро и бесшумно пересек открытое пространство и спрятался за новым механизмом — тоже защищенным чехлом от пыли.

Следующая перебежка была длиннее: от зачехленного аппарата к следующей громадине — цилиндру из белого сверкающего металла с двумя окнами-иллюминаторами и дверью толщиной в добрых пятнадцать сантиметров. Дверь была распахнута. Заглянув внутрь, Толя увидел кресло. На дерматиновом сиденье и спинке остались вмятины — судя по всему здесь совсем недавно кто-то сидел. К алюминиевым подлокотникам были подведены провода с какими-то датчиками, а на устеленном восьмигранными плитками полу лежал шлем из прозрачного пластика. Томский почти закончил осмотр, когда его взгляд упал на вмонтированный в стену термометр. На вид вполне обычный, если бы не одно «но»: на шкале не было плюсовых делений. Только минусовые, от нуля до двухсот семидесяти трех градусов по Цельсию. Толя не мог похвастаться большими знаниями в физике низких температур (равно как вообще какими-либо знаниями в этой сфере), но прекрасно понял — цилиндр из белого металла был большим холодильником, а в кресле сидел тот, кого замораживали. Ответ на вопрос, кого именно, мог дать только дальнейший осмотр Академлага.

Томский собирался выглянуть из своего укрытия, но тут тишину нарушил чей-то кашель.

В это мгновение Толя узнал сокровенный смысл фразы «волосы встали дыбом». Ему на самом деле показалось, что они шевелятся. Странный аппарат для замораживания людей до минус двухсот семидесяти градусов дал толчок воображению. Томский тут же представил себе простуженного зомби — нынешнего хозяина мертвого городка ученых. Кожу, блестящую от инея, синие губы и неподвижные, покрытые голубоватой коркой льда глаза. Судя по звуку, замороженный мертвец был всего в десятке метров от него.

Томский сжал автомат, обернулся и приложил палец к губам. На лице Аршинова, выглядывающего из-за металлического блина двери, было написано недоумение: прапор тоже слышал кашель. Томскому немного полегчало. Если звук и был галлюцинацией, то массовой. Но вот что делать теперь? Выйти навстречу мертвецу? Попробовать вступить с ним в переговоры? Идея была идиотской, но ничего другого в голову не приходило. Новый звук стал еще большим сюрпризом — призрак… высморкался. Томский еще переваривал это, когда замороженный заговорил:

— Отто, иди к черту! Голову даю на отсечение — человеческий организм не может перенести таких нагрузок!

— А я утверштаю — мошет! Oh, mein Gott! Warum schickst du mich diese Tests?[5] Герр Течъенофф, фы не ученый-экспериментатор, фы — трус!

— Твой бог — Гитлер! Я тебе не позволю устраивать второй Освенцим в столице Советского Союза, нацистская ты морда!

— Zum Teufel mit dir![6]

— Спокойно, друзья мои. К чему эти взаимные оскорбления? Не забывайте, что нам выпала честь жить в третьем тысячелетии. Вы же не хотите, чтобы люди будущего приняли нас за дикарей?

Голоса стихли. Толя машинально оперся рукой на стенку цилиндра и тут же ее отдернул — металл оказался очень холодным.

Судя по голосам, призраков было целых три! И болтали он почему-то не о мрачных перипетиях жизни в загробном мире, а вели какой-то научный диспут. Невидимые Наблюдатели? Они ведь тоже говорили на немецком. Томский наконец нашел в себе силы выглянуть из-за цилиндра.

В круге света подвешенной к потолку люминесцентной лампы стоял большой лабораторный стол. На его стеклянной крышке расположились жестяные банки с тушенкой. Такие же, покрытые густым слоем солидола, Томский совсем недавно видел на складе. Сервировку дополнял алюминиевый чайник и стопка пожелтевших галет.

За столом, устроившись на деревянных, выкрашенных в защитный цвет ящиках, сидели три человека в белых халатах. Самому старшему на вид было лет семьдесят. Бледное продолговатое лицо, жидкая бороденка, седые волосы, большие залысины на изрезанном морщинами лбу. Живые, искрящиеся умом и добротой глаза. Несомненно, это он призывал к спокойствию своих коллег-спорщиков. Вид у старика был уж очень покладистый. Такие умеют сглаживать острые углы, находить компромиссы и останавливать конфликты, затеянные другими. Теперь, когда мир был восстановлен, старик сосредоточился на трапезе. Вместо ножа он использовал скальпель. Опускал его в открытую банку тушенки, старательно намазывал дырчатую галету густым слоем жира и мяса, отправлял в рот и повторял процедуру с очередной галетой.

Вторым был мужчина лет сорока. Полное и круглое лицо его уже само по себе выглядело добродушным. Тщательно зачесанные наверх русые волосы, ухоженная бородка-треугольничек. На выбритых щеках играл слишком яркий, даже бабий румянец. Общую картину немного портила красноватая припухлость под правым глазом. Круглолицый потягивал чай из граненого стакана. Если на старика он смотрел очень почтительно, то на третьего члена трапезы, сидевшего к Томскому в пол-оборота, — с откровенной неприязнью.

Тот был самым молодым в компании. Худощавое лицо, орлиный нос, коротко стриженые волосы с рыжинкой могли быть у представителя любой национальности. Однако Толик был готов биться о заклад — на непонятном, гортанном языке говорил именно этот парень, и это его обозвал «нацистской мордой» обладатель треугольной бородки и красноты под правым глазом. Несмотря на напряженность ситуации, Томский улыбнулся. Судя по всему, споры этой парочки не всегда ограничивались словесной перепалкой. По меньшей мере, однажды старик-миротворец не успел вмешаться, и Отто засветил Теченко под глаз.

Толик поймал себя на мысли, что думает о странной троице как о живых людях, а не о злобных, жаждущих мести духах Академлага. А как же иначе? Разве духи трапезничают с таким аппетитом, что, наблюдая за ними, глотаешь слюнки? Разве обитатели Нижнего Мира ссорятся и говорят с акцентом? Нет. Если бы Шаман был жив, он наверняка согласился бы с выводом Томского. Тут другое. Это люди. Обычные, из плоти и крови. То есть, необычные, конечно, но…

Между тем Отто вынул из нагрудного кармана халата очки в тонкой круглой оправе. Когда он водрузил их переносицу, Толик почувствовал сильное желание вытянуть руку и гаркнуть: «Хайль!». Если Отто без очков просто походил на немца, то Отто в очках можно было смело помещать на плакат и вывешивать в Рейхе.

— Исай Алъександровитч, если съечас я вам не нушен, то займусь своим дьелом.

— Нет-нет, голубчик, ваша помощь мне сегодня не потребуется. Собираюсь, знаете ли, поработать с чертежами.

— Мне тоже не повредит изучить пару-тройку проб, — Теченко отставил стакан и встал. — Думаю, товарищ Куницын, удивить вас своими успехами уже в ближайшие дни.

— А я никогда в вас и не сомневался!

Так Толик узнал полное имя старика, который явно был лидером этой троицы. Данных было вполне достаточно для того, чтобы свести с хозяевами Академлага короткое знакомство, но Томский решил немного повременить. Понаблюдать и подготовиться к контакту. Ведь на деле эти субъекты могли оказаться не столь безобидными, как казались.

За столом остался один Куницын. Он дожевывал свою галету и задумчиво поигрывал скальпелем.

Теченко остановился у другого стола, заставленного колбами и стойками с пробирками. Зажег настольную лампу. Послышался писк.

В клетке на краю стола копошилось несколько крыс. Экспериментатор открыл проволочную дверцу, вцепился пальцами в загривок ближайшей крысы и вытащил ее наружу. Серый зверек отчаянно сучил лапами. Впервые в жизни Томский посочувствовал грызуну. В правой руке Теченко блеснул шприц. Игла вонзилась в спину крысы. Оттянув поршень, Теченко наполнил колбу кровью зверька, потом не глядя сунул крысу в клетку, повозился со шприцом и приник к окуляру большого старомодного микроскопа.

Загадка покраснения под глазом разъяснилась. Зря Толик грешил на несдержанность Отто. А еще он понял: эти люди работали. Занимались своим привычным делом, старались добиться каких-то успехов. Кто же они? Товарищ… Подобное обращение было в ходу у коммунистов. Неужели рука Москвина дотянулась и до Метро-2?

Эта версия выглядела самой логичной. Красные отыскали Академлаг и устроили в нем новую секретную лабораторию. С них станется. Присутствие же здесь немца могло означать, что разработки ведутся совместно с Рейхом.

Томский поморщился. Опять проклятая политика! Он не в том положении, чтобы вновь ввязываться в бесконечные разборки и временные альянсы красных и коричневых. Неужели хоть сейчас нельзя обойтись без всего этого?

Громкий хлопок заставил Толика забыть о теории и сосредоточиться на практике. Он принял звук за выстрел, но ошибся. Хлопок произвел Отто. Он склонился над большим стеклянным сосудом, наблюдая за выплывающим из него облачком пара, и, по всей видимости, остался недоволен увиденным. Скривив губы, немец оставил в покое сосуд и перешел к аптечным весам, где принялся насыпать на одну чашку какой-то серый порошок из миниатюрной пробирки. Маленькими дозами, постукивая кончиком пальца по стеклу.

Томский вернулся на исходную позицию. На вопросительные взгляды Аршинова и Вездехода покачал головой:

— Ничего не понимаю. Их трое. Два русских, один, вроде бы, немец. Ученые. Никакие не духи, живые люди.

— А тебя, я вижу, это не радует? — саркастически хмыкнул прапор. — Понимаю, лучше, конечно, с духами, но… На безрыбье и рак, как говорится. Беру свои слова насчет мертвых и живых обратно. Придется, Толян, иметь дело с людьми. Мои соболезнования.

Толя молчал. Им повезло. Фантастически. В Академлаге жили. А уж откуда взялись эти люди — дело пятое.

— За дело, что ли? — прапор нетерпеливо передернул затвор автомата. — Возьмем парней на мушку, мигом выложат все, что знают.

— Не торопись, Лёха. Вездеход, тебе слово.

— Они вооружены? — карлик нежно поглаживал Шестеру, сидевшую у него на плече. — Представляют угрозу?

— У старика скальпель. Он намазывает им тушенку.

— Тогда никаких «на мушку». Надо спокойно поговорить.

Толя кивнул:

— Правильно. Я иду первым, вы — сзади. Не обнаруживайте себя раньше времени. Если что — прикроете.

— Эх, а лучше бы все-таки на мушку! — разочарованно вздохнул прапор. — По личному опыту знаю. Автомат Калашникова, брат — самый надежный путь к взаимопониманию!

Под разглагольствования Аршинова Толик передал Носову «инструмент для налаживания взаимопонимания» и, уже не скрываясь, направился к столу, за которым сидел Куницын. Самим коротким путем.

Сначала старик услышал шаги. Подняв голову, встретился взглядом с Томским. Пальцы его задрожали, скальпель упал на стеклянную крышку стола. Блимц!

— Здравствуйте! — Толя приветливо улыбнулся. — Здравствуйте, Исай Александрович! Меня зовут Анатолий Томский.

— З-з-здравствуйте…

Куницын раскрыл рот, но из него вырвалось только какое-то сипение. Продолжить он смог лишь после того, как набрал полную грудь воздуха.

— Здравствуйте, дорогой товарищ Томский. Извините, не вижу, кто вы по званию. Ох, что за ерунду я несу… Друзья мои! Бросайте все. Сюда! Да где же вы?! Скорее сюда! Ох…

Поток слов оказался слишком большим. Старик потерял дар речи. Он просто улыбался. По дряблым щекам текли слезы. Томский хотел сказать что-то, подошел ближе, чтобы успокоить Куницына. Не успел. Старик рухнул на колени и, завладев ладонями Толика, принялся их целовать.

Томский был потрясен не меньше ученого. Он не знал, что делать. В голове вертелись обрывки мыслей. Вспомнилась некогда прочитанная история индейцев майя, которые приняли испанских конкистадоров за богов, спустившихся с небес. Услужливая память тут же отыскала подходящий случаю сюжет из поэтического наследия Гумилева:

Изрядно повозившись, Томскому удалось, наконец, поднять Куницына с колен и усадить на стул. Старик все еще не мог говорить, лишь тер ладонями мокрые щеки и тряс седой головой. На его зов пришли Теченко и Лютц. Они тоже молчали и с нескрываемым удивлением рассматривали вооруженного незнакомца. Тем временем Аршинов убедился, что обитатели Академлага не представляют опасности, и покинул укрытие. Подошел к Толику и Вездеход. При появлении карлика по лицу Отто пробежала тень. Он поспешил опустить глаза.

Однако самое большое впечатление произвел на ученых выход Шестеры. Почувствовав, что находится в центре внимания, ласка с величавой неторопливостью проследовала к столу, запрыгнула на стеклянную крышку, обвела всю компанию победным взглядом и принялась уплетать тушенку из раскрытой банки. Война войной, а обед по расписанию.

— Über mein Gott! Was soll das[7]? — прохрипел Отто, судорожно подергивая кадыком. — Што это за звер?

— Гм… Интересно, — на лице Теченко отчетливо читалось желание незамедлительно взять у ласки пробу крови, а затем помесить животное в клетку для дальнейшего изучения. — Обратите внимание, товарищи, у него шесть лап!

— Новая порода, выведенная гениальными советскими учеными! — воскликнул обретший дар речи Куницын. — Я знал, я верил, что наша наука шагнет очень далеко! Подумать только: шесть лап!

Вездехода перестал забавить интерес троицы к ласке. Он подошел к столу, сгреб зверька в охапку и прижал к груди.

— Не он, а она. Ее зовут Шестера. И она вывелась сама по себе. Гениальные советские ученые тут ни при чем.

— Я понимаю. Все понимаю, — поспешно закивал головой Исай Александрович. — Да вы присаживайтесь, товарищи! Мне, признаться, так неловко, что вы застали нас… гм, в рабочем, так сказать, обличье… Отто, друг мой, принесите, пожалуйста, чистые халаты. Да-да. Мы работаем. Продолжаем свои исследования и готовы представить партии и правительству полный отчет об успешном завершении эксперимента. Данные почти готовы. И это поразительно, товарищи! Пульс и давление у всех в норме. Поначалу ощущалась легкая слабость, но уже все прошло. Теперь только — зверский аппетит. Да садитесь же!

Томский принял приглашение и опустился на стул. Какие гениальные советские ученые? Какие партия и правительство, к свиньям собачьим? Старичок, наверное, не в себе. Пульс и давление у него в норме, с аппетитом тоже все в порядке, а вот крыша, явно, протекает. Такое случается у эмоционально-неустойчивых личностей от жизни в замкнутом пространстве.

— Видите ли, Исай Александрович…

— Вдвойне приятно, что вам, представителю власти, известно мое имя! — улыбнулся Куницын. — По известным нам обоим причинам, я, так сказать, на некоторое время выпал из списка московской профессуры и искренне рад, что не забыт в научных кругах…

— Товарищ Куницын, — Томский увидел, что Аршинов собирается заговорить, и наступил ему на ногу. — Для начала мне и товарищам хотелось бы в общих чертах ознакомиться с вверенным вам объектом. И заодно, будьте так любезны, познакомьте нас с вашими коллегами.

— Сию минуту-с, — Исай Александрович так волновался, что никак не мог попасть руками в рукава принесенного Лютцем свежего халата. — Думаю, начать надо с Тараса Арсеньевича Теченко. Выдающийся ученый, зоолог. В прошлом заведующий кафедрой естественных наук Киевского университета. Скажу вам по секрету, работы Тараса Арсеньевича высоко оценивал сам товарищ Несмеянов[8].

— Высоко! Тоже мне сказали! — недовольно буркнул Теченко. — Несмеянов — ортодокс и фарисей. Он зациклился на своей органической химии так, что дальше носа не видел. Да, я считал и продолжаю считать Александра Николаевича гениальным ученым, но… Жаль, что уже не смогу ему сказать все, что думаю, в лицо.

— Ах, оставьте, Тарас Арсеньевич! — Куницын воздел руки к потолку. — Товарищам совершенно неинтересны ваши претензии к Академии наук. Итак, второй мой коллега — Отто Лютц. Известен в научных кругах Германии как специалист по проблемам замораживания живых организмов. Благодаря его смелым экспериментам мы и смогли продвинуться так далеко.

— Вы и про звание его в Вермахте скажите, — язвительно скривился Теченко. — И про заслуги перед Третьим Рейхом. Герр гауптман! Тьфу! Да не забудьте поведать, что свои смелые эксперименты он ставил отнюдь не на лягушках!

— Ты есть — английский шпион! — стекла очков Лютца запотели от гнева; он наклонил голову и двинулся на Теченко со сжатыми кулаками. — Ты — предавал свою Родину! Я слушил великий Германия по убьешдениям! Ты — за дьеньги! За тридцать сребреньиков! Йуда!

— Товарищи, немедленно прекратите! — Исай Александрович схватил Отто за плечи и с неожиданной для своего возраста силой оттолкнул его в сторону. — Я тоже шпион. На три иностранных разведки работал. Но это все в прошлом. Я уверен, что наверху давно во всем разобрались. Именно поэтому за нами и прислали товарища Томского! Правда?

Толик пребывал в замешательстве. Теперь выяснилось, что пара людей в белых халатах — шпионы, а третий — вообще офицер гитлеровской армии. Может, по распоряжению Москвина в бывшем городке ученых основали приют для умалишенных? Томский осмотрелся по сторонам, вполне готовый к встрече с Наполеоном и Чингисханом. Какую манеру поведения выбрать? Пока — выжидательную. Узнать о странной троице как можно больше, а уж потом решать, как поступить.

— Правда, — кивнул Томский. — Наверху во всем разобрались. Товарищ Москвин лично занимался вашим делом.

— Товарищ Москвин? — Куницын произнес фамилию генсека с придыханием, свидетельствующим о безграничном уважении к генсеку. — Простите нашу неосведомленность. Сами понимаете — столько лет… Значит, товарищ Москвин. Значит, он сейчас возглавляет КПСС?

— Он руководит Красной Линией.

— Линией? — брови Исая Александровича удивленно поползли вверх. — Ах, я понял! Линией партии.

— Колеблется он относительно линии партии, а остальные вместе с линией партии колеблются, — встрял в разговор Аршинов. — А вообще, товарищи, может, обед на первое, а разговоры — на второе? Тут у вас, я смотрю, и тушенка, и галеты, аж слюнки текут. И чай, небось, настоящий?

— Мы не жалуемся на паек, — заверил Куницын. — Правда, после пробуждения нам пришлось искать склад продовольствия. Нас забыли предупредить о точном его местонахождении, но мы не в претензии. Теперь все в полном порядке.

— Я тоже люблю червячка заморить сразу после пробуждения, — Аршинов вооружился скальпелем и нанес на галету слой тушенки сантиметров в пять толщиной. — Отто, братишка, сообрази кипяточку! Вездеход, угощайся! Смотри сколько здесь всего. Люблю повеселиться, особенно…

— Товарищ Аршинов — наш специалист-взрывотехник, — Томский поспешил перебить бесцеремонного и грубого прапора. — Он — большой шутник.

— И почти мой коллега! — с воодушевлением воскликнул старик. — Я ведь, как вы, возможно, знаете, — конструктор стрелкового оружия. В свое время даже возглавлял Тульское ЦКБ. Мои последние разработки касаются холодного оружия на пневматике. Обязательно покажу вам кое-что. Это — очень интересно. Но перед тем, товарищ Аршинов, я намерен вас поругать.

Челюсть прапора не отвалилась лишь потому, что рот был набит до отказа. Аршинов перестал жевать и уставился на Куницына округлившимися глазами, а тот шутливо погрозил пальцем.

— Понимаю, что подходы к объекту были заминированы для нашей же безопасности, но все-таки стоило поставить нас в известность. Ведь если бы не наблюдательность товарища Теченко, мог бы произойти несчастный случай.

«И произошел», — Томский едва не произнес эти слова вслух. Теперь стало ясно, откуда взялись следы у склада. Они оказались менее бдительными, чем товарищ Теченко, и в результате погиб Шаман. Одна загадка разгадана. Но сколько их еще осталось!

— М-да. Тут мы прокололись, — Аршинов кивнул с умным видом. — Со взрывчаткой вообще надо быть поосторожнее. Вот у меня в части случай был…

Толя с опаской слушал рассказ прапора о том, как ушлая солдатня ухитрялась продавать взрывчатку браконьерам. Он боялся, что Аршинов ляпнет что-нибудь такое, отчего их авторитет в глазах Куницына резко упадет. Боялся не напрасно. Лицо Исая Александровича все больше мрачнело. Он явно ожидал услышать от гостей чего-то другого.

Что касается Теченко и Лютца, то их поведение тревожило больше всего. Минуту назад ученые готовы были растерзать друг друга из-за идеологических разногласий, а теперь оживленно перешептывались.

Томский воспользовался болтовней прапора как отвлекающим маневром. Он лихорадочно прокручивал в мозгу все, что говорил Куницын и его друзья, пытаясь понять, откуда взялась вся эта троица… КПСС. Многозначительное, «наверху разобрались». Куницын с товарищами вели себя так, словно свалились с Луны. Или слишком заработались. А почему бы и нет? Не просроченная тушенка, галеты, настоящий чай. О таких деликатесах другие жители Метро давно и прочно позабыли. Можно размышлять об использовании пневматики в стрелковом оружии, принципах замораживания живых тканей и прочей ерунде, когда брюхо набито, ты разгуливаешь в белом халате, а вокруг тепло и светло. И сам ты, судя по всему, палец о палец не ударил ради всего этого. Что и говорить, Москвин умеет создавать условия своим… Стоп! Куницын ничего не слышал о Москвине. И что из этого следует? Идеологическая машина красных дала сбой? Тысячу раз «нет»! Руководитель секретной лаборатории должен быть в курсе такой мелочи, как фамилия генсека Коммунистической парии Московского Метрополитена. Черт! Он вообще говорил о КПСС!

Толя чувствовал, что разгадка странного поведения обитателей Академлага близка. Ответ просто вертелся на языке, но упорно не желал оформиться в слова.

Аршинов, тем временем, закончил свой рассказ и ожидал услышать смех слушателей, но вместо этого воцарилась мертвая тишина. Куницын нервно теребил пальцами край халата. Затянувшуюся паузу нарушил Вездеход:

— Я хочу отправить Шестеру домой. Пусть отнесет Грише записку о том, что у нас все в порядке. А мы заодно узнаем, что новенького на станции.

— Отправляй.

— Елене от тебя передавать привет?

«Черт бы побрал тебя, Носов! Только это еще не хватало. Куницын принимает их за больших начальников, а ты лезешь со своими посланиями. Отстань. Не видишь разве, что ситуация может выйти из-под контроля?!»

— Не стоит, Ни… товарищ Носов.

— А что, товарищ Томский, ваше животное способно исполнять функции курьера? — оживился Куницын.

— Может, может. Вот товарищ Носов у нас, так сказать, за кинолога… Как насчет осмотра объекта?

— Конечно, товарищ Томский, — Куницын встал. — И все-таки, простите великодушно, кто вы по званию?

— Майор, товарищ Куницын.

— Министерство государственной безопасности?

— Ее самой.

Толя понимал, что врет очень неумело. Это было заметно по напрягшемуся лицу старого ученого. Все-таки не просто какой-то там конструктор. Пожил, знает жизнь и людей. Поймать на лжи такого молокососа Исаю Александровичу ничего не стоит. И все же говорить с ним начистоту пока рано. Томский не знал почему, но чувствовал — рано.

— Значит, попьем чайку и приступим? — Куницын не сводил глаз с Вездехода, который успел написать записку и теперь засовывал ее Шестере под ошейник, нашептывая ласке что-то на ухо. — Товарищ Отто, что там у вас с чаем?

— Все готово, Исай Александрович!

Из-за махины, похожей на ракету, высунулась голова Теченко.

— Товарищ Куницын, срочно требуется ваша помощь.

— Другого времени не нашел?

— На одну минутку!

— Простите, товарищи. Таков уж ученый народ — если что втемяшат себе в голову… Я моментально!

Оставшись наедине с Аршиновым и Вездеходом, Томский дал волю душившей его ярости:

— Вы, что не можете помолчать? Один несет бред о солдатах-жуликах, другому приспичило письма отправлять! Разве не доперли? Мы под подозрением! Эти люди ждали важных гостей, а тут заявились три оборванца.

— Плевал я на их подозрения! — буркнул Аршинов. — Что эти крысы лабораторные могут нам сделать? Им только ствол покажешь — мигом в обморок свалятся.

— Идиот. Ладно, проехали! — Томский зло отмахнулся. — Что вы думаете обо всем этом?

— Думаю, парни немного не в себе, — пожал плечами прапор. — Слыхал о таком. Горячкой замкнутого пространства называется.

— Странные они, — поддакнул Носов. — Но… умные. А что тебе до их странностей? Пусть помогут тебе вылечиться, и мы уйдем, оставив их наедине со своими тараканами.

Появился Куницын в сопровождении Лютца. Отто нес на каком-то лабораторном подносе три стакана чая. Он поставил их на стол и даже поклонился. Томскому этот жест напомнил забегаловки на Черкизоне, где каждый официант из кожи вон лез, чтобы заработать в качестве чаевых пару патронов.

— Мы тут посовещались и решили, что экскурсию по объекту начнет Отто, — объявил Куницын. — Как-никак именно его разработки сделали возможным постановку столь грандиозного опыта. Теперь, когда он успешно завершился, именно товарищ Лютц получает право, так сказать, пожать лавры.

Речь Куницына заставила немца зардеться. Он стыдливо опустил глаза, снял очки и принялся протирать стекла полой халата. Затем откашлялся.

— С вашьего позволения несколько слоф о теории заморашивания. Что мы понимаем под анабьиозом? Это есть состояние полного, но обратьимого прекрасчения шизнедеятельности. Тьермин «анабьиоз» был предлошен в конце дьевьятнадцатого века моим земляком, великим немецким ученым Вильгельмом Прейером в его трудах по исследованию феномена временного прекрасчения шизнедеятельности. Греческие слова «ана» — «вверх» и «биос» — «шизнь» в софокупности переводятся как «возврат к шизни». Впрочем, этот тьермин считается не очень удачшным, и вместо него часто используют тругие названия. Например, «биостаз», «абиоз», «криптобиоз», «мнимая смерть», «скрытая шизнь» и так далее, товарищи…

Томский потягивал ароматный чай и смотрел на Лютца, который явно оседлал любимого конька. Свою лекцию немец читал быстро, подкрепляя каждое слово жестами. Даже его акцент стал не так заметен.

Поначалу Толик порывался прервать лекцию, но быстро увлекся рассказом Отто о высушенных червях, которых некий Левенгук оживлял при помощи воды, об успехах других приверженцев анабиоза, ухитрявшихся высушивать и замораживать отдельные органы и ткани уже не червей, а позвоночных.

Лютц оказался отличным рассказчиком. Он даже сделал экскурс в древнюю историю, отметив упоминания египетских светил науки о том, что некоторые замороженные рабы оживали после оттаивания.

— Тьем не меньее, все успешно проветенные опыты не сводились к полному заморашиванию. Вода в клетках не замерсать полностью, а лишь сильно охлашталась, приводья не к прекрасчению шизнедеятельности, а лишь к ее замедлению. Мы шагнули значьительно дальше…

Лекция захватила не только Толика. Вездеход и Аршинов тоже слушали с раскрытыми ртами, Куницын беспрестанно кивал головой и улыбался, а Теченко оставил свой микроскоп в покое и присоединился к остальным, встав за спиной Томского.

— Мы сделали радикальное предполошение! — с нескрываемым торжеством в голосе объявил Лютц. — Шизнь чьеловека можно продлить на любой срок, путем его цьиклического заморашивания и оттаивания. Перед нами открылись… Die riesigen Perspektiven![9] Прошу прошенья… Громадные пьерспективы по ошьивлению и омолашиванию людей.

— Ничто так не омолаживает, как возвращение к ошибкам молодости, — шепотом сообщил прапор, наклонившись к уху Толика. — Интересно, куда клонит герр гауптман?

Последние слова прапора оказались тем самым включателем, который привел Томского к пониманию того, что происходит вокруг. Гауптман. Звание в армии нацистской Германии. Армии, разгромленной почти девяносто лет назад! Продление жизни путем циклического замораживания и оттаивания. Нет, эти люди не свалились с Луны. Куницын не знал генсека Москвина по той простой причине, что…

— А сьейчас предлагаю осмотреть установку, которая так блистательно доказала правильность моих теоритических наработок! Ich bitte![10]

Толик хотел встать, но не смог: внезапно все поплыло перед глазами. Пальцы разжались, стакан с недопитым чаем упал на стол. Томский сделал новую попытку, но почувствовал, как руки Теченко легли ему на плечи и прижимают к стулу.

— Сидеть, товарищ Томский! В вашем положении дергаться бесполезно.

Толик увидел, как прапор уронил голову на стол, а Вездеход схватился руками за горло и судорожно раскрывает рот, словно ему не хватает воздуха. Чай! Такой ароматный и приятный на вкус. С настоящим сахаром и еще чем-то, менее съедобным. Куницын с дружками их перехитрили. Пришельцы из прошлого сумели отравить всезнающих людей будущего. Теряя сознание, Толя увидел улыбающееся лицо Лютца. Нацистского ученого, который ставил свои опыты не только на лягушках.

— Привет!

Томский открыл глаза и тут же зажмурился.

— Смотреть на чистый свет всегда немного больно. Люди так привыкли к полутонам. Все, что не содержит примеси, вызывает у них отторжение. Смотри, Томский, смотри и ничего не бойся. Чистый свет выжигает глаза лишь тем, чей груз слишком велик.

Голос Шамана. Но он ведь умер? Или эта смерть только приснилась? Нет. Воспоминания о ней были слишком яркими для сна. Взрывы. Обильно кровоточащая рана на боку. Нож под лопаткой. Не могло такое присниться. Жизнь может быть утопией, смерть — всегда реальна.

Толик послушался совета и открыл глаза. Свет вновь полоснул по ним своим сверкающим лезвием, но уже не так сильно, как в первый раз.

— Вот ты и у меня в гостях. Как видишь, россказни о том, что за гранью ничего нет, — ложь. Здесь есть все.

Шаман в своем балахоне с тряпичными змеями и с повязкой на лбу сидел у подножия огромного дерева. Гладкая кора исполина выглядела, как черный камень. Ствол толщиной в два метра, крона теряются в сиянии ослепительного-белого, не имеющего источника света. Он был настолько ярким, что насквозь пробивал изумрудные листья каплевидной формы, делая видимыми каждую прожилку на них. Все ветви подчинялись строгой симметрии и отходили от ствола через равные расстояния. Листва, довольно редкая внизу, в вышине становилась такой густой, что не было видно веток. Дерево не бросало тени на окружавшую его зеленую траву. Не отбрасывал тени и Шаман. Толя взглянул себе под ноги, обернулся. У него тоже не было тени. По всей видимости, таково было свойство чистого света.

— Жизнь, как видишь, продолжается и здесь, — продолжал Шаман. — Выглядит немного искусственно, как и все то, что является чистым. Ведь ничего абсолютно чистого в реальности не существует. Даже обычную аш-два-о можно получить только в лабораторных условиях. Отсюда и легенды о хождении по воде. Если ее касается человек, чьи помыслы чисты и прозрачны, вода становится абсолютно чистой. С точки зрения физики ее поверхностное натяжение увеличивается в разы. Такой воде ничего не стоит выдержать вес взрослого человека.

— К чему все это говоришь? — Толя осматривался, пытаясь зацепиться взглядом хоть за какой-то ориентир. Бесполезно. Вокруг гигантского дерева простиралось зеленое поле без конца и края. — Чем мне может помочь знание поверхностного натяжения чистой воды?

Шаман улыбнулся. Только сейчас Томский заметил, неземную безмятежность в каждой черточке его лица.

— Ах, Толя, Толя! Тебе бы все разжевать да в рот положить. Я всего лишь хотел сказать, что в реальной жизни нельзя отделить свет от тени, добро от зла, а доктора Джекила от мистера Хайда. Это будет противоестественно. Инь и ян. Отрицательный и положительный полюса магнита. День и ночь. Единство и борьба противоположностей поддерживают всемирное равновесие. Твоя проблема не уникальна. Тень есть у всех, а избавиться от нее можно лишь здесь — под сводами Мирового Дерева.

— Ты хочешь сказать, что присутствие в моей голове какого-то маньяка нормально?!

— Более чем. До тех пор, пока он не пытается нарушить равновесие. К сожалению, именно это с тобой и случилось. Гармония вернется после того, как Желтый перестанет претендовать на контрольный пакет акций твоего мозга.

— И что же мне делать?

— Указать темной половине на ее место. Что еще непонятно? Борьба с нею продлится до конца твоих дней. Оружие Желтого — страх. Твое — свет путеводной звезды. Шансы равны, Анатолий.

— Свет путеводной звезды? Ты имеешь в виду…

Толик сунул руку в карман, и в этот момент из гущи листвы раздался хриплый смех. Веревка с петлей на конце скользнула под подбородок Шамана. Рывок, и алтаец повис на аркане, как тряпичная кукла. Еще один рывок, и он исчез в ветвях Мирового Дерева.

Вместо него вниз спрыгнул Желтый. На нем была головная повязка Шамана и его балахон, вот только змеи из полосок ткани ожили, превратившись в безглазых червей. На повязке же вместо причудливого рисунка появился орнамент из черепов и скрещенных костей.

— При всем должном уважении, Томский, ты забываешь о равновесии! Наша дуэль должна проходить честно, по-мужски, один на один. А ты опять обращаешься за помощью к посторонним. Где же, спрашивается, гармония и всемирный баланс?! Мне постоянно приходится кого-то изолировать! Непорядочно, Толян. И, тем не менее, твоих надоедливых дружков уже нет. Одного я распял, второго скормил карги. Счет два ноль в мою пользу!

Желтый, как всегда, использовал чужую манеру поведения, принадлежащие другим слова, трансформируя их в свои уродливые образы.

— Прекрати!

Рука Томского все еще оставалась в кармане. Пальцы нащупали шнурок; Толик потянул за него и достал пуговицу. Желтый кругляш обжигал пальцы. Не задумываясь над своими действиями, Томский вытянул руку в направлении Желтого. Пуговица превратилась в раскаленный добела шар. Сгусток чистого света. Толик не видел, как и в какой момент исчез Желтый. Его просто не стало.

Вместо гладкого ствола Мирового Дерева Томский увидел перед собой шершавую бетонную стену и круглое отверстие, прикрытое литой декоративной решеткой. Звезда в лавровом венке. Окно в мир Невидимых Наблюдателей. Толик ожидал услышать шепоты и вздохи, но вместо этого раздался голос Отто:

— Пьять. Самое большее дьесять минут. Они придут в себя и смогут отвьечать на вопросы.

Голос доносился вовсе не из-за решетки. Лютц стоял где-то за спиной, но повернуться к нему лицом Толик не мог: руки были связаны за спиной, а лодыжки прикреплены к ножкам металлического стула несколькими витками толстого кабеля в белой изоляции. Ах, да! Он в Академлаге. В плену у людей, которые должны были умереть много лет назад, но оказались живее всех живых благодаря циклическому замораживанию и оттаиванию.

Томский закрыл глаза. Не стоит показывать Куницыну и компании, что он пришел в себя. Сначала необходимо собраться с мыслями и быть готовым отвечать на вопросы, которые, по словам Лютца, ему собираются задавать.

«А чего, собственно, собираться? Зачем юлить? Может, взять, да и выложить все начистоту? Нет никакой КПСС, не будет указаний сверху. Партия и правительство забыли о вас, граждане замороженные, еще до того, как сами канули в небытие. Ваши блистательные разработки нужны скрипучей телеге под названием Метро как пятое колесо. Это ж надо так проколоться! Совершить длиннющий прыжок во времени и попасть не в светлое коммунистическое будущее, а в кромешный ад! Наши соболезнования, Исай Александрович!»

Томский поморщился и мысленно перечеркнул воображаемые строчки своего выступления перед публикой из благословенных пятидесятых. Неизвестно как они отреагируют на сообщение о том, что мир ухнул в пропасть, а вместо красных флагов на зданиях министерств сидят птеродактили. Могут решить, что над ними издеваются. Могут получить такой шок, что поддадутся первому порыву и прикончат гостей из будущего. На Руси всегда предвзято относились в гонцам, приносящим дурные вести. Иногда ругали матерными словами, иногда заливали в глотку расплавленный свинец. Нет уж. Пусть первыми переговоры начнут они, а Томский заговорит лишь после того, как будут обозначены куницынско-лютцевские позиции.

Толя вдруг поймал себя на мысли, что испытывает дежа вю. Он опять в секретной лаборатории. Щиколотки и запястья вновь скручены проволокой. Отличие лишь в том, что профессор Корбут предпочитал работать с лежачими пациентами, а профессор Куницын привязывал подопытных к стульям. Разница весьма и весьма несущественная.

«Так-то, Томский. За что боролся, на то и напоролся. Может статься, товарищ, что вместо лечения от генетического модификатора ты получишь полный курс оттаивания-замораживания сроком лет на пятьдесят…»

— Толик. Эй, Толян! Ты как?

— Нормально, — прошептал Томский в ответ на шепот прапора. — Если бы не твоя любовь к халявному чаю, то было бы еще лучше.

— Хрен с ним с чаем. Ты на эти решетки погляди!

— Уже видел.

— Выходит, что на той станции мы этих клоунов слышали.

— Ага. И учти, эти клоуны могут тебе сейчас клизму поставить, а ты и не пикнешь.

— Пусть только попробуют!

Аршинов сидел справа от Томского и тоже был тщательно привязан к стулу. Вездеход занимал левый стул. Толик забеспокоился. Случайно или намеренно ему отвели почетное место в центре? Ученые явно считают его главным, и если что-то будет не так, то пыхтеть всерьез придется в первую очередь именно ему…

Послышались шаги, и перед пленниками появился Куницын. Выглядел он очень взволнованно, хотя и пытался это скрыть.

— Анатолий Томский — ваши настоящие имя и фамилия?

— Не вижу необходимости скрываться за псевдонимом. Я не настолько известен.

— Хорошо. Только один вопрос, Анатолий. Он не имеет отношения к делу, но… Как он умер? Это было покушение?

— Кого вы имеете в виду, Исай Александрович?

— Его. Самого, — Куницын пригнулся, словно опасаясь удара палкой по спине. — Сталина.

— Своей смертью он умер, — ответил за Томского Аршинов. — Удар его хватил. На ближней даче. Сутки на полу провалялся. Два дня без врачебной помощи — тут хошь не хошь, а умрешь.

Куницын нервно ломал пальцы.

— Легкая смерть. Он такой не заслужил…

— Мы-то здесь при чем? — не унимался прапор. — Не вижу связи между легкой смертью Сталина и тем, что нас привязали к стульям. Может, хватит дурака валять, товарищ Куницын? Освободите нас, и мы забудем об этом досадном происшествии.

— Решать это не мне, — покачал головой старик. — Все будет зависеть от степени искренности, с которой вы будете отвечать на вопросы. После смерти Сталина во главе страны, конечно же, встал Лаврентий Павлович?

— Не встал, — буркнул Аршинов. — Расстреляли его в конце пятьдесят третьего. Как врага народа. Так что можете смело нас развязывать.

Куницын приблизился к Толику, наклонился над ним.

— Ваш друг лжет? Меня не проведешь. Если Берию расстреляли, наш проект должны были закрыть, а он успешно завершился. Честно Анатолий: Лаврентий Павлович ведь стал генсеком?

— Аршинов сказал правду. Как это ни печально, но ваш проект действительно закрыли.

— Исай Александрович, о чем вы болтаете с этими шпиками? — подошел Теченко. — Я их насквозь вижу. Из СМЕРШа, правильно? Или теперь ваша контора по-другому называется?

Толик промолчал. Не потому, что его поразил вопрос Теченко. Неприятно удивило другое: на плече зоолога висел трофейный автомат. Томский узнал свое оружие. Раз ученые начали вооружаться — дело плохо.

— Молчите? — Теченко обошел вокруг трех стульев. — Ничего. Я смогу вас разговорить. Чай — это еще цветочки. Ягодки будут после того, как мы вколем вам сыворотку правды. Не стройте жалостливую гримасу, товарищ Куницын. Вы забыли о том, что делали с вами деды этих молодчиков? Тогда у вас короткая память. У меня подлиннее будет.

Теченко в упор посмотрел на Томского. Было в этом взгляде столько ненависти, что Толик невольно опустил глаза. Зоолог истолковал это как признание вины.

— А-а-а, помнишь! Все помнишь, гад. Сначала вы отобрали у меня свободу. Разлучили со всеми, кого я любил. Потом вам показалось, что этого мало. Вам захотелось отнять даже время, в котором я жил. Заставили подписать липовую бумажку о том, что я соглашаюсь на опыт добровольно. Думали, что не выживу? Поставили на мне крест?!

— Тарас Арсеньевич, остановитесь, ради бога! — попытался успокоить коллегу Куницын. — Мы ведь еще не знаем точно, кто эти люди. Не в курсе решений партии, принятых за это время…

— Заткнись! — рявкнул Теченко, переключаясь на Куницына. — Ты настолько слеп, что веришь, будто они могли измениться за это время? Видел, во что эти извращенцы превратили несчастного зверька? Ничего ты не видел! Из-за таких вот мечтателей и утопистов, как ты, они пришли к власти и стали творить все, что подсказывали их больные мозги. «Мы не знаем, мы не в курсе!» Да мне хватит одного взгляда на эти лубянские морды…

— Слышь, ты… зоологическая морда! Трепись, да меру знай…

Выдав эту тираду, Аршинов сплюнул себе под ноги и замолчал.

— Ага. Вот ты себя и выдал, — закивал головой Теченко. — А я еще не соглашался с Отто, когда тот предложил вас заморозить. Теперь вижу — надо. От себя лично я бы пришил каждому по шесть лап, чтоб знали, как издеваться над живыми существами!

Толик понял — молчать больше нельзя. Иначе их обвинят во всех смертных грехах, начиная от развала Советского Союза до развязывания Последней Войны.

— Тарас Арсеньевич. То, что я скажу вам сейчас…

— О-о, ты скажешь. Обязательно. Только не сейчас, а чуть позже. Пойдемте, Исай Александрович. Там у Лютца какие-то проблемы с заправкой установки.

Пленники остались одни. Оставалось лишь ждать, пока их соизволят выслушать, и надеяться, что им поверят. Томскому даже стало смешно. Над их головами, самое большее в сотне метров, находится мир, которому вряд ли суждено восстать из руин и пепла. Давно перестали существовать понятия, которые обитатели Академлага впитали с молоком матери. Все изменилось раз и навсегда. А здесь время словно замерло.

«И почему, собственно, „словно“? Поставь себя на их место. Люди, помещенные в морозильные установки в далеких пятидесятых, выходят из них, чтобы через восемьдесят лет рапортовать партии и правительству о том, что они выжили. Они не знают о том, что произошло наверху. Готовятся к встрече с потомками. А тут заявляются три оборванца. Один из них — молчаливый карлик с невиданным зверьком, а второй — грубиян-солдафон, позволяющий себе насмехаться над линией партии. Как бы ты сам повел себя на их месте? И не помешает учесть: эти люди — узники, наказанные за преступления, которых не совершали. Есть откуда взяться и недоверию, и злобе…»

— Толян, они — то, что я думаю? — спросил Аршинов. — Их действительно законсервировали в этих блестящих банках во времена незабвенного Лаврентия Палыча?

— Как ты догадлив, Алексей, — наконец подал голос Вездеход. — Теперь они хотят сунуть в одну из блестящих банок тебя.

— Ну, на это они не пойдут…

— Если речь зашла о заправке установки, всякое может случиться, — разочаровал прапора Толя. — Хочешь не хочешь, а придется им все рассказать.

— Теперь не поверят, — покачал головой Носов. — Будут думать, что мы обманываем их ради спасения собственных шкур. Потом, конечно, им все станет ясно, но мы к этому времени… Короче, Толян, пока мы в положении пленников, никто нас слушать не станет. Говорить с этими парнями теперь надо на равных, а лучше — с позиции силы.

— Это точно! — согласился прапор. — Между прочим, я с самого начала предлагал сразу на мушку брать, а не муси-пуси разводить. А сейчас попробуй, выкрутись! Стальной проволокой, суки, связали…

Толик посмотрел на проволоку, которой были связаны его ноги. Действительно, стальная. Это было заметно по цвету металла на торце кабеля. Стальная проволока толщиной в три миллиметра. Затянули на совесть. Наверняка пользовались плоскогубцами.

Томскому не хотелось вспоминать лабораторию профессора Корбута, но ничего поделать с собой он не мог. Ведь там тоже людей прикручивали к кроватям-рамам стальной проволокой.

«Раз уж начал вспоминать, Толян, вспоминай до конца. Разве забыл об обрывках этой проволоки и о том, как ты удивился силе гэмэчелов? Имеются и более поздние воспоминания. Таль в Зале Червей. Ты ведь радовался, что удалось применить таящуюся в тебе темную силу во благо. Почему бы не попробовать еще разок? Понятное дело — принять такое решение трудно. Советчиков больше нет. Решайся, Томский! Куницын с коллегами могут образумиться, а могут и выполнить свои угрозы. Вариант „пятьдесят на пятьдесят“ тебя устраивает?»

Такой вариант Толика не устраивал, но и в очередной раз позволять мистеру Хайду управлять собой он не хотел. Опасность навсегда остаться в шкуре монстра была вполне реальна.

Решение помогли принять обрывки фраз из разговора академлаговцев. Толик не смог расслышать того, что говорил Куницын, не удалось разобрать и в сбивчивой, обильно сдобренной акцентом речи Отто. Зато одно слово из ответа Теченко он услышал очень отчетливо. И слово это было: «ненавижу!»

Томский закрыл глаза, расслабился и несколько минут ждал наступления изменений. Ничего не происходило. По всей видимости, одной ненависти Тараса Арсеньевича было мало для превращения в гэмэчела. Может, надо не расслабляться, а напрягаться? Жаль, что он не может дотянуться до бутылочки с эликсиром. Дешевый трюк, но все-таки…

Толик попробовал развести кисти рук в стороны. Кабель впился в кожу, и ничего больше.

«Чтоб ты сдох, Желтый! Где же твое маниакальное желание верховодить роботом по имении Томский? Приходи, урод, для тебя освободили местечко!»

Толик открыл глаза. Не выходит. То ли он не может вызвать приступ одним только усилием воли, то ли Желтый слишком горд, чтобы откликаться на первый зов.

«Остается смириться и ждать милости от этих замороженных особ. Они ведь добрые. Если упадешь на колени — простят. Проклятые умники. Очкастые интеллигенты. Педерасты, придумавшие атомную бомбу и приведшие мир к гибели! Душить их, не передушить…»

За мгновение до того, как Томский понял, что в его голове вертятся чужие, насквозь пропитанные ненавистью мысли, он увидел — листья на медной декоративной решетке зашевелились. Потом они сделались очень похожими на каплевидные листья Мирового Дерева, а звезда трансформировалась в лицо профессора Корбута. Медные глаза его уставились на бывшего пациента. Преображенный Томский улыбнулся своему создателю. Захотел выпрямиться во весь рост, а когда он понял, что мешают связанные за спиной руки, с легкостью разорвал кабель.

Под ошеломленными взглядами Аршинова и Вездехода, Томский освободил ноги, встал и осмотрелся.

— Толян, быстро развязывай нас! Сейчас мы им покажем!

Не обращая внимания на просьбу прапора, Толик направился к блестящим цилиндрам морозильных установок. Он еще не видел ученых, но отлично слышал их голоса. Каждое слово. Малейшие оттенки интонаций. Несмотря на приличное расстояние, звуки били по ушам, словно академлаговцы вопили во всю мощь легких.

Первым Томского увидел Теченко. Пока тот удивлялся, пытался непослушными руками сорвать с плеча автомат, Толик уже оказался рядом. Удар в челюсть отбросил зоолога к стене установки. Новым ударом Томский окончательно вырубил ученого, поднял и повесил свой автомат на плечо. На шум прибежал Лютц. В отличие от коллеги, гауптман умел управляться с оружием. Он даже успел выстрелить, но мишень оказалась слишком быстрой. Пока Отто соображал, куда мог подеваться Томский, тот, лавируя в дебрях аппаратов, оказался у противника за спиной. Точный прием свалил Лютца на пол. Толик вырвал из рук немца «калаш» и отшвырнул его далеко в сторону.

— Встать! Хенде хох!

Куницын не пытался оказывать сопротивление. Просто поднял руки и с выражением покорности на лице ждал приказов.

— Помогите дружку, — Толик поразился хриплости собственного голоса. — И освободите тех двоих… Быстро!

Куницын с Лютцем подняли Теченко. Он слабо держался на ногах и мог передвигаться, лишь опираясь на плечи товарищей.

Томский наблюдал, как ученые развязывают Аршинова и Вездехода, и никак не мог понять, когда его ребята успели стать для него «теми двоими»?

Необходимости в быстрых и четких действиях больше не было. Толик не знал, что ему делать дальше. Совсем недавно у него была какая-то цель, а теперь в голове извивались, сплетались в причудливые клубки странные мысли. О Мировом Дереве, которое не отбрасывает тени; о чистом свете и раскрепощенном разуме. Томский чувствовал, что должен выйти из транса, пока не случилось непоправимое. Но как? Ущипнуть себя за руку? Толик поднес руки к лицу. На запястьях виднелись глубокие, кровоточащие ссадины. Вспомнил. Он разорвал стальную проволоку. Сделал то, что под силу только гэмэчелу. Он и есть гэмэчел. Или все-таки охотник, который должен найти дорогу к своей избушке? Нить Ариадны… Путеводная звезда… Томский сунул руку в карман и тут же выдернул ее обратно. Что-то обожгло ему пальцы. Что-то, чего не следовало касаться гэмэчелу.

Когда Толик попытался вновь добраться до пуговицы в кармане, пальцы на руке одеревенели и отказывались сгибаться. Лишь страшным напряжением воли Томский добрался до пуговицы и сжал ее в ладони. Боль от ожога сменилась ноющей болью в запястьях. Яркие краски померкли. Звуки стали тише. Добро пожаловать в реальность!

Толик разжал ладонь. Хватит таскать пуговицу в кармане. Она, как и положено оберегу, должна висеть на груди.

Аршинов толкнул Лютца в грудь, усаживая его на свой стул. Обвел взглядом всю троицу и улыбнулся:

— Что, братцы-кролики, поменялись мы с вами местами? То-то! В другой раз будете думать, прежде чем обижать прапорщика российской армии… Установка готова, хер Отто?

— Зачьем она фам? — скривился немец.

— Затем, господин гауптман, что будем вас по-новой замораживать. Не созрели вы для нового времени, отсталые элементы. Гостям в чай отраву подсыпаете. Ну никакого воспитания!

— Фы не сделаете этого!

— Успокойся, Лютц! — Теченко потер подбородок и скривился от боли. — Это у товарищей чекистов шутки такие…

Толику надоело слушать пререкания. Он еще не совсем пришел в себя после перевоплощения, но ждать, пока Аршинов наболтается с академлаговцами, не мог.

— Нам не до шуток, — Томский прошел мимо Теченко и Лютца, остановился рядом с Куницыным. — Исай Александрович, если я скажу вам, что КПСС больше не существует, вы ведь мне не поверите?

— Коммунистическая Партия Советского Союза не прекратит своего существования, ибо ее ядро составляют трудящиеся нашей страны. Пока они живы — будет жить и наша партия!

— А если я скажу, что страна, о которой вы говорите, распалась еще в начале девяностых годов прошлого века? И что не только ее, но и всего прежнего мира нет и в помине?

— Сочту вас сумасшедшим! Коммунизм — светлое будущее всего прогрессивного человечества. С чего бы миру исчезнуть? И вообще, Анатолий, если вы проверяете нас на готовность гармонично влиться в новое общество, то делайте это не так примитивно. Что за…

— Чепуха, товарищ Куницын? Вы не хотите верить мне, так поверьте фактам. Сколько лет вы провели в анабиозе?

— Мы дали свое согласие на опыт в начале тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Установка была запущена ровно на восемьдесят лет. Эксперимент завершился точно день в день.

— А вас не удивило, что на объекте никого не осталось?

— Ничуть. Установка Лютца была спроектирована так, что отключалась автоматически, после того, как испарится весь хладагент. Товарищи наши были прощены и выпущены на свободу. Не скрою — поначалу мы запаниковали, оказавшись в полной темноте. Но потом заправили генератор и… В конце концов, для нас оставили продовольствие, одежду!

— И зачем-то отгородили все это кирпичной стеной. Ели не ошибаюсь, вам пришлось разбирать кладку?

— Черт возьми, товарищ Томский, к чему вы клоните?!

Толику стало жалко старика. Куницыну так хотелось верить в то, что его друзья-ученые умерли свободными людьми, а через восемьдесят лет справедливость восторжествовала окончательно. И все же горькую правду сказать было необходимо.

— Товарищи… Друзья! Академлаг прекратил свое существование в конце пятьдесят третьего года — сразу после расстрела Берии. Ваших коллег никто не освобождал. Они по-прежнему остались врагами народа и были уничтожены. Вы выжили совершенно случайно — о поставленном эксперименте знал только Берия и узкий круг его приближенных. Отто, твои установки герметичны?

— Absolut[11]. Это — ньеобходимое условье опыта…

— Вот и ответ, Исай Александрович. Все остальные были отравлены газом.

Теченко вскочил, нервно прошелся вокруг стула. Опять сел.

— Складно поешь, Томский! Вот только одного ты не учел. Нас должны были обнаружить, когда вытаскивали отсюда тела, так? Почему же этого не произошло?

— Наверное, потому, что тела остались здесь…

— Здесь! — истерично выкрикнул Теченко, вскидывая руки к потолку. — Где здесь?!

— А ты искал?

Спокойный голос Аршинова прогремел для академлаговцев, как трубный глас.

Куницын опустил голову, Теченко замер с раскрытым ртом, а Лютц снял очки и начал их протирать с таким рвением, что, казалось, вот-вот протрет в стеклах дыры.

— А действительно, Исай Александрович, после своего пробуждения вы осмотрели весь объект? — поинтересовался Томский.

— Нет, — признался Куницын. — На склад мы не заглядывали. Пока, знаете ли, в этом не было необходимости.

— Ну так теперь она появилась. Пойдемте, посмотрим, что творится на вашем складе?

Первым к складу рванулся Теченко. По его суетливым движениям было заметно — уверенность зоолога в то, что Томский врет, основательно поколеблена. Лютц следовал за товарищем, постоянно оглядываясь — он все еще ожидал, что пришельцы заговаривают им зубы и готовят подвох. Лишь Исай Александрович не дергался. Просто шел рядом с Толиком и смотрел в пол.

Томский наконец получил возможность осмотреть другие уголки Академлага и вновь поразиться количеству и разнообразию встречающегося на пути оборудования. Одни установки были похожи на космолеты из фантастических романов, другие выглядели как танки, третьи напоминали пушки, а назначение четвертых не помогла бы определить и самая буйная фантазия.

— Анатолий, я многое повидал на своем веку и даже не удивлюсь тому, что увижу на складе, — тихо сказал Куницын. — Но объясните, как вам удалось разорвать стальную проволоку? Я видел — она именно разорвана, а не размотана. Ваши ученые нашли возможность активировать скрытые возможности человека? Включать их усилием воли?

— Эти скрытые возможности, Исай Александрович, мне хуже кости в горле. Я, собственно говоря, и пришел сюда, чтобы от них избавиться. А насчет наших ученых… Ваши тоже постарались на славу.

— Что вы говорите, товарищ Томский! — всплеснул руками Куницын. — Избавиться от такого уникального дара? Зачем? Идею сделать человека равным богу будоражила умы с древности. Только десять процентов нашего мозга включены и используются по назначению. Вы только вдумайтесь в эту цифру! Де-сять! Ваша уникальная сила свидетельствует о том, что людям удалось сделать большой прорыв в этом направлении. Ах, если бы я не был технарем! К чему изобретать и совершенствовать оружие, если человек уже сам по себе винтовка со взведенным курком?!

— Спустили этот курок, Исай Александрович. Спустили…

— О чем вы?

— Скоро узнаете. Сначала — склад.

Теченко остановился у широкой стальной двери. Она была сдвинута, словно приглашая заглянуть внутрь, но у Тараса Арсеньевича уже пропало желание докапываться до истины. Он не горел желанием заглядывать в темноту склада и решил предоставить эту почетную возможность своему немецкому коллеге.

— Лютц, у тебя и без того грехов столько, что в аду будешь чувствовать себя своим парнем. Глянь-ка.

— Опьять ты за свое?! — возмутился Отто. — Почьему я?

Хрупкое перемирие между недругами закончилось после того, как пропал общий противник. Лютц принял стойку бойцовского пса. Стекла его очков, этакий барометр ярости, начали запотевать, предвещая бурю.

— Ну, хватит, приспешники дьявола! Вы бы еще жребий бросили, — прапор шагнул в черный прямоугольник первым, пошарил там лучом фонарику и обернулся. — Вижу только одного. Мужик в белом халате. Пролежал тут точно лет восемьдесят.

Томский вошел в склад. От человека, о котором говорил прапор, мало что осталось. Скелет, облаченный в лохмотья, некогда бывшие белым халатом, лежал прямо на полу. Рядом стоял запыленный патефон. Судя по сложенным на груди рукам и сплюснутому картонному ящику под головой, о мертвеце кто-то позаботился. Или… Он позаботился о других, а потом лег умирать. Теченко заглянул через плечо Толика и ахнул:

— Божечки святы! Берг! Исай Александрович, здесь профессор Берг!

— И не он один, — фонарик Томского осветил запыленные крышки контейнеров, бумажные цветки на них. — Здесь все ваши коллеги, товарищ Куницын. Это не склад, а… кладбище.

Руки Исая Александровича затряслись, лицо залила бледность, а губы посерели. Вобрав голову в плечи, он приблизился к останкам.

— Это он. Аркадий Семенович Берг. Что ним случилось?

— С ним-то — как раз ничего, — ответил прапор. — Сам умер. После того, как похоронил остальных. Ну, так кто был прав, Тарас Арсеньевич?

Теченко наклонился к ближайшему контейнеру, щелкнул замком, приподнял крышку. Бумажный цветок упал на пол. Вслед за ним с грохотом упала крышка. Зоолог попятился, тыкая пальцем в направлении контейнера.

— Лютц, ты помнишь капитана? Ну, того из эмгэбэ…

— Aber ja![12]

— Он там, в ящике. Господи, они не пощадили даже своего!

— Вот те и господи, — вздохнул Аршинов. — Думаю, в другие ящики заглядывать не станем, господа ученые?

Шатаясь, как пьяный, Куницын двинулся к двери.

— Не могу в это поверить! Не могу! Восемьдесят лет мы провели рядом с мертвецами. Нет, не могу! Этого просто не может быть! Бред!!!

— И чего теперь истерики закатывать? — пожал плечами Аршинов. — Радоваться надо, что вас вовремя законсервировали. Пойдем отсюда, граждане непогребенные!

— Не смей нас так называть! — завопил Теченко. — Кто ты такой, чтоб издеваться?! Еще неизвестно, откуда вы сами свалились на наши головы!

Резко повернувшись, Аршинов схватил зоолога за отвороты халата, притянул к себе и прошипел:

— Кто я такой? Я тебе скажу, кто я такой. Прапорщик российской армии. Для тебя, падла, это тоже самое, что генералиссимус. Будешь трепыхаться — приговорю к расстрелу и погребу так, что и через двести лет не отыщут. Я те не Берия, цацкаться не стану!

Теченко замолк. Лютц, тоже пытавшийся высказать свою точку зрения на поведение Аршинова, решил не злить Алексея и робко протиснулся к выходу.

Томский нагнал Куницына.

— Исай Александрович! К сожалению, то, что вы видели — еще не самое страшное…

— Что может быть страшнее мысли о том, что тебя запихнули куда-то и напрочь забыли?

— Может. Поверьте мне еще раз. Третья мировая война превратила землю в пустыню, где могут жить лишь мутанты. Метро — все, что у нас осталось. Двадцать лет остатки человечества ютятся под землей. Все мы — ископаемые…

— Войну, конечно, развязали империалисты? — Куницын добрался до стола и даже не сел, а скорее рухнул на свой ящик. — Значит, они все-таки добились своего…

— Уже неважно, кто развязал войну. Просто вам необходимо уяснить — мира, который вы помните, больше не существует.

— А другие государства? Неужели…

— Неизвестно. Жители Метро пытаются выйти на связь с другими городами России. О других странах пока еще никто не задумывался. Возможности наши очень ограничены, ресурсы — тоже. Да и вообще проблем полно: нехватка топлива, голод, болезни, атаки мутантов…

— Но ведь вы говорили о партии, о товарище Москвине! Если партия существует, то еще не все потеряно! Она способна исправить любое, даже самое плачевное положение! Или… Это неправда?

— Правда. Дождемся остальных, Исай Александрович. Думаю, пришел наш черед прочесть вам лекцию на тему «Положение в мире».

Томский долго думал, с чего ему начать, но как только произнес первые слова, стало ясно — остановиться он сможет не скоро. Накипело. Слишком многое должны были узнать те, кто не имел ни малейшего понятия о Метро как таковом. Толик попытался смягчить удар, однако ничего путного не вышло. Странное дело! Оказалось, что в новом образе жизни человека двадцать первого века нет ничего, чему могли позавидовать даже зеки из прошлого. Рассказывать пришлось о мутантах, эпидемиях, политических и экономических дрязгах, разрывавших и без того микроскопическое сообщество на еще более мелкие кусочки.

Толик поведал о группировках, контролирующих различные станции Метро. Особо остановился на Полисе, но не забыл и Гуляй-Поле, бывшую Войковскую. По мере рассказа выражения лиц Теченко и Лютца не менялись — на них застыло изумление. А вот Куницын воспринимал услышанное очень эмоционально: попеременно краснел и бледнел, хмурился и с грустью покачивал головой.

Томский вошел в раж и от конкретных нюансов подземного существования перешел к теме улучшения жизни в Метро. Начал сыпать цитатами из трудов Кропоткина и Бакунина. Привел, как пример, несколько удачных экспериментов народовластия по Махно. Увы, но увлечь слушателей этими речами не удалось — они начали перешептываться и явно не интересовались прогрессивными идеями. Толик попытался рассказать о пламенном кубинском революционере, в память о котором назвал свою станцию, но Куницын прервал его нетерпеливым взмахом руки:

— Спасибо, товарищ Томский, тут нам все ясно. Да и Алексей, как мне кажется, давно порывается что-то сказать.

Аршинов действительно хотел внести посильную лепту в просвещение ученых, но из-за своих маргинальных взглядов потерял аудиторию окончательно и бесповоротно. Он бесцеремонно обозвал коммунистов красными суками, фашистов — суками коричневыми, после чего призвал к свержению тиранических режимов и установлению во всем Метро безоговорочной диктатуры демократии.

Увидев, что ученые искренне недовольны сумбурными речами прапора, Томский шикнул на друга:

— Хватит, Лёха! Люди могут подумать, что человечество двадцать первого века сплошняком состоит из таких головорезов, как ты.

— Ну вот так всегда! — развел руками прапор. — Слова не дадут сказать!

Тут вперед выступил Куницын. Приосанившись, он с негодованием посмотрел на друзей и отчеканил, срывающимся голосом:

— Вы. Оба. Оскорбительно. Отзываетесь о коммунистах. Не имея. На это. Никакого. Морального. Права!

— Исай Лександрыч, окстись! — воскликнул Алексей. — Не коммунисты ли тебя под землю запихали, а потом и в морозильник засунули?! И всех коллег твоих потравили к чертям свинячим?! Это не я, ты крыть их должен! Тройным флотским загибом!

— То, что я был арестован по ложному доносу, — досадная ошибка, товарищ Аршинов. В ряды КПСС проникло много врагов, чистка была жизненно необходима. А когда лес рубят — щепки летят. Ошибка руководства в том, что чистку доверили негодяям вроде Берии. Но ведь его все же, как вы нам только что поведали, расстреляли! Партия может самоочищаться, друзья мои, и с успехом это делает, а ниспосланные испытания помогут коммунистам сплотить свои ряды. Может, именно сейчас, в Метро, и зарождается новое общество, чье появление предсказал Карл Маркс, о котором мечтал Владимир Ильич Ленин! Сталин и Берия сгинули, как кошмарный сон. Мы учтем ошибки. Трудности жизни в Метро очистят наши ряды от приживал и карьеристов. Окончательно исчезнет номенклатурная бюрократия, а отсутствие необходимости финансировать чужие режимы позволят направить все силы и средства в нужное русло. Да, даже если мы наберемся мужества признать: двадцатый век и третья часть двадцать первого уже проиграны человечеством — оно все-таки выжило. Я уверен — в конце концов справедливое общество будет создано! И главную роль сыграем в этом мы — потомки декабристов и народовольцев, истинные коммунисты!

— Не ожидал от вас такого услышать, — констатировал Томский, когда вскочивший от возбуждения Куницын закончил свою пламенную речь.

— А чего вы ожидали? И, раз уж на то пошло, молодой человек, если бы я ополчился на партию, это еще можно было бы хоть как-то объяснить. Но вам, Анатолий, не познавшему ужаса репрессий и вообще родившемуся уже после развала великого Советского Союза, зачем носить чужой камень за пазухой? Вам лично партия и коммунисты чем насолили?

— Вы, кажется, интересовались, как мне удалось разорвать стальную проволоку? — тоже начал закипать Томский. — Так вот, как раз ваша родимая партия об этом и позаботилась! Сделала из меня суперчеловека, как-то позабыв поинтересоваться: а хочу ли я этого? Во имя будущего, Исай Александрович, меня разорвали на две половины. И с репрессиями я знаком не понаслышке, и в лагере похуже их Освенцима, — кивок в сторону Отто, — один п… пламенный партиец мою жену держал. Беременную! В клетке!!!

Почувствовав, что еще немного, и он набросится на оппонентов с кулаками, Толя закрыл глаза и медленно выдохнул. Потом, мысленно досчитав до пяти, вновь заговорил — уже спокойнее:

— А насчет ошибок… За этим я сюда и пришел. Помогите исправить одну, допущенную вашей партией в отношении меня.

— О чем вы, товарищ Томский? — судя по всему, яростная отповедь молодого человека произвела на Куницына немалое впечатление.

— Присаживайтесь, Исай Александрович. Рассказ будет длинным…

Выслушав Томского, Теченко задумался. Толику надоело ждать.

— Можно мне помочь?

— Думаю, да.

— Да, возможно, — повторил Теченко. — Мы не добились запланированных результатов, но с помощью ИВС-установки в принципе можно остановить процесс модификации и даже повернуть его вспять. Не думаю, что наш последователь, профессор Корбут, мог изобрести что-то в корне отличающееся от разработок Берга-Теченко. Логичнее предположить, что он просто довел их до ума.

— Ясно, Тарас, мне все ясно! — Толя сгорал от нетерпения. — Значит, ты запустишь установку и…

— Мне понадобятся записи Аркадия Семеновича, а он их всегда носил с тобой. В кармане халата.

— Раз так — не проблема. Его записи и сейчас у него. Пойдем, возьмем!

— Прости, Томский, но лично я больше на тот склад — ни ногой.

— Тогда я мигом!

Толю не требовалось упрашивать дважды. Он добился своего! Путешествие в Академлаг было не напрасным! На свою станцию он больше не вернется, но, по крайней мере, избавится от проклятия!

С этими мыслями Томский влетел в склад. Опомнившись, замедлил шаг. Покой мертвецов нужно уважать.

Скелет профессора Берга лежал на том же месте и в том же положении, но лишь сейчас Толик заметил, какой умиротворенной была эта поза. Он попытался представить, какими были последние минуты этого человека. Взгляд Томского упал на патефон. Пластинка, опушенный звукосниматель. Умирая, Берг слышал музыку! Эта догадка заставила Толика смотреть на останки профессора по-другому. Перед ним была уже не просто иссушенная годами мертвая плоть. Берг был не только выдающимся ученым — другие сюда, судя по всему, просто не попадали, — но и очень мужественным человеком. Остаться одному среди горы трупов. Не сойти с ума от безысходности. Позволить себе умереть лишь после того, как были похоронены друзья… Томский переступил через патефон и осторожно потянул за край тетрадки, торчавшей из кармана халата.

— Спасибо, профессор…

Прапор, которого отправили на разведку, появился уже через минуту и с очень мрачным выражением лица кивнул Томскому:

— Уже очухался? Это хорошо. Дел у нас по горло. Тут, братки, такая байда… Никакое это не землетрясение. Взрыв. Дверь намертво завалило и, думаю, туннель за ней — тоже.

— Über mein Gott! — воскликнул Отто. — Нам отсъюда не выбраться!

— Заткнись, Лютц и без тебя тошно! — прошипел прапор. — Я так мыслю, Толян: подорвал нас тот сучонок, который всю дорогу по пятам шел. Теперь ему точно от меня не уйти!

— Опомнитесь, Аршинов! — Куницын нервно теребил пальцами бороду. — Кому не уйти? Мы в ловушке! Из Академлага только один выход, и если он завален…

— Эх, дядя! — Аршинов покровительственно похлопал Исая Александровича по плечу. — Пистолеты и ножи ты хорошие делаешь, а в остальном — сущее дитя. В общем, слушай мою команду: десять минут на сборы. Брать только самое необходимое. Мы уходим. Толян, Вездеход, потопали со мной. Выломаем одну решетку. Что вылупились? Зуб даю, что через полчаса максимум будем на станции, где я зеркало расстрелял.

Томский покачал головой. Действительно, командовать парадом следует прапорщику. Сам он, видать, еще не пришел в себя поле лечения, если забыл о секретных ходах Невидимых Наблюдателей.

Все, что происходило дальше, Толик видел сквозь мутную пелену тумана, застилавшую взгляд. Взрыв прозвучал глухо. Лежавший на Чеславе Аршинов дернулся, откатился в сторону. И остался лежать. Томский никак не мог понять, почему Лёха не шевелится. Контужен? Ну, конечно! Взрыв гранаты — не хаханьки. Чтобы очухаться, потребуется время.

Первым к Аршинову подбежал Вездеход. Опустился на корточки. Наклонился и тут же встал. Когда карлик обернулся, лицо было бледным, как у покойника. Он шевелил губами, обращаясь к кому-то, однако Томский ничего не слышал. Он потер уши ладонями. Не помогло. Окружающие звуки разбивались о какую-то невидимую стену. К Вездеходу подошли Куницын, Теченко и Лютц. О чем-то поговорили. Потом ученые сели рядом с Аршиновым. Что они делают? Спрашивают у прапора о самочувствии? Что отвечает им Лёха? Нет, так дело не пойдет! Надо поговорить с прапором самому. Услышать еще одну его шутку и убедиться, что Аршинов скоро будет в норме. Ведь все кончилось. Пора отпраздновать победу. Хватит использовать фирменный Лёхин самогон как антисептик. Раны заживут быстрее, если принимать его внутрь!

Томский встал. Чудом было уже то, что он мог держаться на ногах. Правда, уже на первом шаге чудеса и закончились: пол качнулся под ногами и накренился так, что сохранить вертикальное положение стало немыслимой задачей. Толя забил руками по воздуху и упал, больно ударившись головой. В ушах загудело, зато через несколько секунд гудение распалось на отдельные звуки. Это вернулся слух. Теперь Томский слышал встревоженные голоса спутников. О чем они болтают? О каких несовместимых с жизнью ранах говорит Куницын? Несовместимые с жизнью! Что за мерзкое врачебное выражение!

Оттолкнувшись руками от пол, Томский встал. При падении он ухитрился расквасить нос. Пришлось вытереть кровь рукавом. Толик медленно, опасаясь новой волны полотрясения, пошел вперед. Пока он боролся с головокружением и гравитацией, все успели встать и теперь смотрели на него. С каким-то одинаковым каменным выражением на лицах. Вездеход двинулся навстречу Томскому. На полпути почему-то остановился и закрыл лицо руками, издав какой-то странный звук. То ли вздох, то ли всхлип. На мгновение Толик решил, что карлик плачет, но тут же отбросил эту мысль как заведомо ложную. Никто из живущих в Метро… да что Метро, никто в мире не видел плачущего Николая Носова, и не увидит никогда!

— Что с тобой, Вездеход?

— Лёха…

— Что Лёха? Контузило?

— Он…

Томский понял, какое слово произнесет сейчас карлик. И даже успел приготовить несколько вариантов ответов: «не говори ерунды», «чушь», «вздор», «абсурд».

— Умер.

Толя забыл все свои заготовки. Его хватило лишь на дурацкое: «Почему?»

— Граната, — ответил Вездеход, отрывая ладони от мокрого лица. — Он накрыл ее собой. После такого не выживают.

— Вздор! Это же Аршинов, Коля. Думай, что болтаешь! Чтоб Лёха… от какой-то гранаты…

Теперь уже Томский, не договорив, закрыл лицо руками. Он не плакал. Просто так, отгородившись от всего, было легче соображать. Лёха погиб. Взорвался сам, спасая остальных. Граната не видит разницы между Аршиновым и кем-то еще. Бездушной смеси металла и тротила глубоко плевать на то, кто выдернет чеку и в чью плоть вопьются осколки. А кто выдернул чеку? Перед глазами Томского появились пальцы Корбута с зажатым в них кольцом. Вот сука! Это он!

Толик оттолкнул Вездехода и бросился к Чеславу. Ничего, что дважды сдох. Такую тварь следует пинать ногами даже после смерти!

Увидев бегущего Томского академлаговцы расступились. Остановился и Толик. Он увидел, что Аршинова до пояса прикрыли квадратным куском брезента. На ткани уже проступили пятна крови. Брезент, конечно же, взяли из вещмешка прапора. Волшебного «сидора», таившего в своих недрах неистощимые запасы полезных вещей. Такое объяснение удовлетворило бы любого здравомыслящего человека. Но Толик уже видел этот окровавленный брезент. В своих видениях. Вещих снах.

При виде бледного лица Аршинова ярость отступила. Труп Чеслава его уже больше не интересовал. Томский рухнул на колени.

— Как же так, товарищ прапорщик? Вот бы не подумал, что ты сможешь уйти так, не прощаясь. Хоть бы слово. Хоть бы ухмылка. Знаю, ты всегда относился к смерти с презрением. Наверное, поэтому и решил: долгое прощание — лишние слезы. Всегда, старый черт, все делал по-своему. Прости, что реву, как теленок… Ты бы этого не одобрил. А?

Томский всматривался в застывшие черты друга, словно надеясь, что ресницы дрогнут и он откроет глаза. Не вздрогнули. Не открыл. Толику осталось прикоснуться губами к еще не остывшему лбу. А вот самостоятельно подняться уже не смог и благодарно кивнул Отто, который подхватил его под мышки и поставил на ноги.

И что теперь? Он воспринимал существование Аршинова как нечто само собой разумеющееся. Лёха всегда был рядом, в горе и радости. Томский даже представить себе не мог, что жизнь будет продолжаться без прапора. Но вот она продолжалась, разделившись на «до» и «после». Теперь все, что с ним будет происходить, станет укладываться в эту простую матрицу: с Лёхой и без него.

Томский отошел в сторону от сбившихся в кучку ученых. Поискал взглядом Вездехода. Единственный, кто знал, кем на самом был Лёха Аршинов, куда-то делся.

Носов появился минут через десять. Принес свернутую в рулон плащ-накидку и аккуратно расстелил ее рядом с телом прапора.

— Я ее на складе взял… Как мыслишь, Толян, Лешку там и похороним?

Толик кивнул. Лучшего места для последнего пристанища Аршинова и придумать нельзя.

— Правильно. Он сам говорил, что на складе есть все, что нужно для полного счастья человеку его лет и его размаха.

Прапора уложили на плащ-накидку. Отмахнувшись от уговоров поберечь силы, Томский на пару с Вездеходом взялся за углы. Груз показался удивительно легким. Может, это неотъемлемая часть ощущений, которые ты испытываешь, навсегда прощаясь с близким человеком? Не приведи Господь проверять это на это на деле. Гибель Аршинова — знак. Послание от судьбы. Она слишком много позволяла Томскому, отсюда — иллюзия вседозволенности. Пули долго пролетали мимо, и вот неумолимый снайпер по имени Рок слегка подкорректировал угол стрельбы. Ударил совсем рядом. Его следующий выстрел будет самым точным и последним. Берегись, Томский!