«Безымянка» Сергея Палия — интересная вещь.

Мне, как главному редактору «Вселенной Метро 2033», часто приходится работать с текстами книг, которые пишут авторы серии. Совещаясь с другими писателями, совместно создавать сюжеты будущих книг. Спорить, доказывать, соглашаться. А когда роман уже готов — становиться самым требовательным читателем, выискивать малейшие огрехи в ткани повествования, любые нелогичности сюжета, все шероховатости языка. И править, править, править.

Исправлять и улучшать текст романа до тех пор, пока я сам, как читатель и как автор, не буду им стопроцентно доволен. И только тогда отправлять книгу в печать.

Писать на обложке каждой из книг серии «Проект Дмитрия Глуховского» придумал не я: так решило издательство. Я сопротивлялся, мне это казалось нескромным. Кто я такой, в конце концов, чтобы в тридцать лет создавать свои «проекты»?

Но, как в кино, мне сделали предложение, от которого я не смог отказаться. Тогда я решил, что раз на обложках написано, что это мой лично проект (так оно, в сущности, и есть), моя личная ответственность тоже увеличивается многократно. Теперь каждый раз, когда тот или иной читатель будет недоволен хотя бы одной книгой серии, — он будет недоволен лично мной. Потому что он поверил мне, моему вкусу, моей рекомендации, — а ему не понравилось, и он остался обманутым.

И, начиная с «Темных туннелей», второй книги серии, я самым активным образом вмешивался в тексты чужих романов. Делал я это, опираясь на свое субъективное мнение, но, видимо, не зря: по результатам голосования на портале Metro2033.ru ни одного романа (начиная со второго) ниже четверки вы не оценивали.

И вот в случае «Безымянки» мой внутренний голос подсказал мне: а тут вмешиваться не надо. Написана хорошо, художественно. Язык интересный, затейливый, яркий. Сюжет напряженный, как струна натянутая. И я не стал вмешиваться. Только обсудил с Сергеем некоторые сюжетные моменты — он внес несколько улучшений, и роман стал еще ярче, еще пронзительней.

Интересная вещь получилась. Достойное продолжение саги.

Мне нравится ветер. Знаю, что воздух заражен, и я не могу вдохнуть полной грудью — приходится сипеть через фильтры респиратора. Знаю. Но когда стремительные порывы касаются незащищенных скул, заставляют слезиться глаза, холодят запястья, создается иллюзия простора, которого так не хватает в пыльных подземельях. Сквозняки туннелей и шепот вентиляционных решеток — совсем не то. Настоящий ветер здесь, наверху.

Он рассказывает о прошлом этого мира. Реет над обломками, вспоминая, как все выглядело до ядерного безумия, обрушившегося подобно адскому смерчу и проредившего человечество, которое росло и взрослело на протяжении тысячелетий. Люди боролись за место под Солнцем, копили опыт, восхищались культурными достижениями, усложняли технику, мечтали о счастливом будущем, что вот-вот наступит. Взамен перезревшая цивилизация разорвала саму себя в клочья, оставив на планете жалкие крупицы, отброшенные в развитии на годы и годы назад. Искореженные судьбы, смещенные жизненные ценности, уродства плоти и узость душ, невообразимые культы, секты, обряды, тьма, невежество и леность, граничащая с вымиранием, — вот во что превратились осколки общества. Оно и раньше не блистало добродетелью, а получив атомный заряд, без сопротивления откатилось назад до упора.

Очаги жизни тлеют теперь под землей — в катакомбах, туннелях метро, убежищах, бункерах и уцелевших подвалах. А над пепелищами висит серое, мглистое небо, где гуляет ветер, помнящий минувшее. Он холодный, подчас свирепый, но это неважно.

Ветер дарит ощущение простора и позволяет мне взглянуть в бездну памяти — ведь я еще могу это сделать, потому что родился до катастрофы. Повезло? Сложный вопрос. Иногда мне кажется, что тем, кто не знает разницы, живется проще: у них совсем другие потребности и мечты.

Сквозь воздушные рукава я вижу призрачные, наполовину стершиеся образы детства. Зеленые сады, в которых утопали эти края, беззаботно бегущих по улицам людей, снующие машины, дома с уютно бликующими стеклами, черные переплетения телевизионных антенн на фоне желто-сизых каскадов облаков. Кажется, я очень любил это время суток: солнце зашло, но вечер еще не успел сковать район прохладой и сумерками. Краткие минуты, когда все вокруг будто бы оказывается в сказочном приграничье — между двумя мирами.

В шуме ветра я слышу щебетание птиц, далекий треск трамвайного звонка, смех продавщицы мороженого, лузгающей семечки на привокзальной площади и прячущей подтаявшие рожки поглубже в лоток с сухим льдом.

Вечно текущий в небесах поток несет через время благоухание сирени, вспыхивающей в мае цветными гроздьями то тут, то там. И запах душистого подсолнечного масла из кухни хлопотливой хозяйки. И едва уловимый аромат чьих-то духов, волнующий сердца проходящих мужчин…

Я стряхнул скопившуюся на ресницах морось.

Локти затекли, комбинезон со стороны правого рукава покрылся мельчайшими капельками, сыплющими из облаков. Я придвинулся чуть ближе к краю, встал в полный рост и, широко расставив руки, оперся о железные перила. Даже через перчатки чувствовалось, какие они шершавые и влажные.

Отсюда, с 70-метровой высоты смотровой площадки, было видно километров на пять-семь — в зависимости от погоды и времени года.

Сейчас лето. Вечернее затишье. В такие моменты, когда со стороны Волги не долетают шквальные порывы, сгоняющие грозовые тучи и сбивающие с ног, можно даже увидеть, как мельком проглядывает Солнце.

Здание железнодорожного вокзала в Самаре чудом уцелело во время знаменитой волжской волны, смывшей центр города при первом взрыве. С западной стороны, конечно, вышибло все стекла, сорвало хилые надстройки, гигантские стрелки с фасадных часов, уронило тяжелые перекрытия на перроны и пути, а часть козырька — на столпившихся у входа пассажиров. Но сам огромный конус выстоял, остался торчать даже венчающий купол шпиль. Видно, когда возводили этот шедевр современного зодчества, инженеры и строители не схалтурили и грамотно просчитали запас прочности. Интересно, они и впрямь думали о возможности ядерной бомбардировки или так, от избытка энтузиазма? Эх, разве теперь узнаешь…

В народе вокзал называли «концом Льва Толстого». Дело в том, что одноименная улица оканчивалась аккурат здесь. Теперь от этого памятника былому архитектурному величию остался лишь стальной скелет и покосившийся шпиль, и его с трудом можно было ассоциировать с причинным местом великого графа. Но люди по привычке продолжали называть его именно так.

Смотровая кольцом опоясывала стык основной части здания и купола, выход на нее до сих пор был доступен. Если какой-нибудь сорвиголова готов был подняться на высоту двадцатого этажа по перекореженным останкам лестниц и эскалаторов, фонящих не то чтобы сильно, но прилично, — добро пожаловать. Иногда, правда, на нижние этажи вокзала забредали хищные мэрги, или, как их еще называли, рыбьи рожи. Но это случалось нечасто: в основном во время весеннего нереста. И уж если удавалось вскарабкаться на смотровую, то вид открывался потрясающий. Говорят, что во время Большого нашествия диких с Безымянки здесь располагались снайперские позиции и пулеметные расчеты военных сталкеров Города. Охотно верится — местность простреливается отлично. Дополнительные преимущества: полная круговая оборона и неудобный подступ изнутри здания. Скорее всего, так оно и было — по крайней мере, старые стреляные гильзы я здесь находил. Но это дела минувших дней. Теперь на смотровой можно просто побыть одному, послушать ветер и посмотреть на замершую в последней агонии Самару.

Обзор сегодня был хорош.

У железобетонного подножия здания топорщились заваленные наглухо подземные переходы, а за ними раскинулась привокзальная площадь. Усеянная гнилым скарбом и проржавевшими трупами машин, опутанная рваными проводами, с опрокинутым троллейбусом в центральной части — она связывала несколько улиц и походила сверху на скособоченную трапецию. В одном месте асфальт вспучился и расступился под напором давным-давно взорвавшегося газопровода. Вокруг трещины угадывался темный круг с опаленными фестонами: время от времени мэрги наполняли ее икрой, и охране с заставы приходилось выбираться со станционным огнеметом, чтобы выжигать мерзкую гадость. Щель пытались заливать цементом, ставили в ней противопехотные мины, засыпали щебнем, но твари все равно возвращались сюда на нерест и оставляли десятки кислотно-зеленых шаров. Мэрги — существа донельзя настырные, хотя в большинстве своем тупые.

На противоположном краю площади пестрели развалины Управления Куйбышевской железной дороги — когда-то прекрасного здания, с фасадом, выкрашенным в белый и салатный цвета, с куполами на углах крыши, аккуратными колоннами и высокими витражными окнами. Теперь от былой красоты остались лишь каменные руины. Возле нагромождения тускло поблескивало пятно стали — действующий вход на станцию Вокзальная.

По левую руку тянулась полоска улицы Льва Толстого.

И снова: скелеты машин с выбитыми стеклами, перевернутые киоски на замусоренном тротуаре, милицейский «бобик», увенчанный расколотой мигалкой.

Вихрем кружащаяся над мостовой морось.

Пустота.

Неподалеку белели тонкие зубцы — каркас одной из стен ликеро-водочного завода «Родник». Когда-то этот гигант снабжал всю область крепкими спиртными напитками и даже экспортировал их в ближайшие регионы. Известная была марка. Сейчас от комплекса остались только груды кирпича, дырявые цистерны да несколько торчащих свай-клыков.

Говорят, на территории «Родника» открыт колодец, через который можно попасть в уцелевшую часть одного из внутренних складов. Но желающих проверить — очередь не стояла, это точно. Место пользовалось дурной славой: много энтузиастов пропало, сунувшись в лживый оскал свайных зубьев. Поэтому даже те смельчаки, которые выбирались на поверхность, старались обходить завод за версту. С другой стороны, откуда-то у чиновников и зажиточных горожан время от времени появлялась в качестве деликатесного пойла бутылочка-другая старой фабричной водки, верно? Может быть, умельцы-сталкеры все же ведали о правильной лазейке?

Эти сталкеры — вообще странноватый люд с определенным складом ума и неоднозначным характером. Взять хотя бы Еву…

Возле перевернутого троллейбуса что-то мимолетно пронеслось.

Сердце ёкнуло и застучало сильнее. Что за гость?

Я слегка пригнулся, чтобы не торчать из-за парапета, как фонарный столб, вытянул из кобуры ствол и всмотрелся в центр площади.

Серые прорехи асфальта, битые рессоры, валяющийся чуть в стороне знак парковки. И обесточенная туша троллейбуса, мирно прикорнувшая на боку… Мирно? Нет, это ошибочное слово. Ничего мирного ни под землей, ни на поверхности не существует: за каждым поворотом может поджидать враг, любое углубление в тюбинге туннеля — потенциальная засада. В руинах зданий таятся неведомые ловушки, а звук шагов почти всегда означает приближение опасности. Даже на цивилизованных станциях Города случайный бродяга с заточкой может стать последним, что ты увидишь перед смертью, что уж говорить о неохраняемых районах. Матери, имеющие смелость обзавестись потомством, с самого детства учат отпрысков ждать подвоха от окружающих, быть подозрительными в любой ситуации. Заботливые мамаши вышибают из чад беспечность и детские грезы. И как только человек начинает осознавать себя, он автоматически становится частичкой коллективной опасности. Здесь рано взрослеют, и даже внешняя оболочка детства обманчива. Часто на станциях слышен веселый смех, возгласы ребятни, обсуждение незатейливых игр. Но чем радостнее голоса, чем положительнее эмоции, тем страшнее противоречие между естественным развитием ребенка и его внутренним напряжением, всасываемым со скудными глотками грудного молока и материнскими увещеваниями. Наступает момент, и нарыв лопается: благое человеческое начало насмерть сшибается с жуткой реальностью. У одних это происходит раньше, у иных чуть позже, но все проходят через точку перелома, после которой понятия о морали и жизненных ценностях встают на заслуженные подземным обществом места.

Ступени эскалатора проржавели и застыли, резиновые поручни местами свернулись винтом, а кое-где и вовсе сгнили, на своде еле заметно покачивался огрызок рекламного щита, с которого свисали длинные гирлянды пыли. От центральных ламп на балюстраде остались только цоколи — плафоны приспособили под баки в душевой и растащили по жилищам. Пахло сыростью и — совсем чуть-чуть — горелой резиной. Снизу тянул прохладный сквознячок.

Луч фонарика скользил по лестнице, то и дело выхватывая спину дежурного. На фуфайке угадывалась надпись «эскалаторная служба». Надо же, какой антиквариат раздобыл! И как эта рухлядь еще по швам не разошлась?

Мужик обитал на Вокзальной недавно. Он слыл хмурым, неразговорчивым типом и любил на досуге пожрать галлюциногенных грибов — правда, не буйствовал. Имени его я так и не запомнил.

— Видел сейчас мэрга, — поделился я. — Возле троллейбуса копошился.

— Странно, — отозвался дежурный, продолжая бряцать подкованными берцами, словно шел маленький бронепоезд. — Для нереста вроде рано.

— Ага. И вел он себя необычно. Скрытно. Я его заметил, только когда вплотную подошел.

Дежурный, не оборачиваясь, пожал плечом.

— Может, очередное поколение вывелось с новыми повадками? Облаву надо устроить на рыбью рожу.

— Я его, кажется, подстрелил, и он убежал. Просто предупреди командира.

Мы сошли с эскалатора и остановились перед наваленными друг на друга мешками с песком и щебнем. Штурмовой барьер, согласно инструкции по безопасности, делали у всех выходов на поверхность. За мешками темнела металлическая заслонка, прикрытая почти до упора. Лишь узкий проход тускло светился возле стены.

Лестничная застава служила пунктом контроля и своеобразным шлюзом для выходящих на поверхность. Здесь всегда дежурил кто-то из смены охраны, чтобы выпустить или впустить людей по условному стуку, а в случае опасности поднять тревогу. Мне и самому периодически приходилось нести скучную до сумасшествия вахту на «лестничке».

Мы обошли мешки и направились к посту. На электрощитке и спинке стула подрагивали желтые отблески, из прохода доносился низкий шепот дизеля и крики мамаши, отчитывающей хнычущее чадо. Под потолком ползла тощая струйка дыма — чуток сбоила вытяжка.

Станция жила.

— Проходи, — проворчал дежурный, отмечая мое возвращение в потрепанном журнале. — Про рыбью рожу старшему скажу, не парься.

Я бочком протиснулся в щель, едва не поцарапав грудь о край заслонки, втянул за собой пакет с комбезом и оказался в самом начале платформы с двумя рядами восьмигранных колонн. Огоньки костерков наполняли пространство неверным мерцанием — время подачи электричества еще не подошло, а энергия ворчащего в дальнем конце дизеля шла на вентиляционные винты и прочее барахло жизнеобеспечения.

Изначально станция Вокзальная была оформлена в хайтек-манере здания вокзала: синие зеркальные панели, строгая геометрия линий, стилизованная под железнодорожный перрон платформа. На стенах красовались вырезанные в хромированном металле буквы названия, а по ребрам свода тянулись неоновые осветительные трубы.

Интерьер станции оказался подпорчен во время первой волны, и в этом не виделось ничего странного: частичному затоплению в то время подверглись почти все подземные участки Города. Впоследствии Вокзальная дважды горела и практически под ноль была разорена мародерами во время Большого нашествия диких. Завершили метаморфозу беспощадное время и люди, изменяющие любое место обитания на свой варварский вкус.

Стены, верхняя часть колонн и свод были закопчены до угольно-черного цвета. Даже грамотно организованная вытяжка и налаженная система вентиляции не спасали от дымового воронения. Плоскость платформы служила одновременно жилой площадью и крышей: некоторые предприимчивые граждане устраивали норы под выщербленными краями, за контактным рельсом.

На одних путях стояли хозяйственные и бытовые постройки как общего, так и административного пользования: душевая, охраняемый склад ГСМ и угольный отвал, медпункт, учебный уголок для детей, запирающийся продовольственный сарай, каптёрки начальника станции, вестовых и участкового завхоза, столы и скамейки из сложенных шпал, а немного поодаль — отхожее место со съемными резервуарами. Вторые пути были заставлены техническим оборудованием и агрегатами. Здесь, за ограждением, бурчали системы конденсации, перегонки и очистки воды, фильтрационные сетки, две насосные установки, подстанция, распределительные щитки и холодильные камеры.

В тупиках была вотчина фермеров и плантаторов. Эти аппендиксы тоже охранялись, чтобы несознательным любителям наживы не пришло в голову заполучить свежей свинины, моркови, салата или грибов, в том числе — галлюциногенных. К тому же, над плантациями потрескивали лампы дневного света, сами по себе представляющие немалую ценность.

В центре станции на колонне постоянно висел выпуск стенгазеты «Вокзалка», оповещавший население о разного рода событиях, происходящих как на самой Вокзальной, так и в других частях Города. Отдельная колонка была посвящена новостям с Безымянки. В ней, как правило, либо сообщалось об очередной ужасной эпидемии, либо в сотый раз пересказывались смешные байки про диких. Проповедникам культа Космоса запрещалось размещать в «Вокзалке» агитки, но на полях то и дело появлялись рисунки Маяка и призывы собирать авиационную утварь, чтобы гарантированно попасть в отряд ждущих.

Заведовал стенгазетой бывший журналист, заядлый удолбыш-грибошник Бристоль, выступавший одновременно и редактором, и корреспондентом, и цензором. Тот еще тип.

В дальнем конце платформы, где пути уходили во мрак туннелей, ведущих на Клиническую и к перегону до Театральной, располагались усиленные бетонными блоками посты. Охрана там стояла серьезная: смена караула из трех вооруженных «калашами» бойцов в брониках и касках. На лафете крепился пулемет, жало которого было обращено в межстанционную тьму. Специальный столик предназначался для сотрудника миграционного департамента, который обязательно присутствовал на каждой станции Города. На правых путях бетонные блоки крепились к разворотным полозьям и убирались в сторону, когда прибывала дрезина. Для входа и выхода пассажиров, а также для выгрузки товара на платформе был оборудован специальный дебаркадер.

Вокзальная даже по меркам Города, была зажиточной и вполне цивилизованной станцией. Уровень преступности тут считался рекордно низким, а рождаемость высокой. На участке было постоянно зарегистрировано более трехсот жителей, принимать иммигрантов строго запрещалось.

Чего здесь не хватало для полного комфорта — так это телефонной связи. Несмотря на проложенные линии, сигнал в проводах обрывался в районе развязки, где пути ветвились: влево уходили к длинному перегону до Театральной, а вправо поднимались к неглубокой Клинической. Возле разделительных стрелок не работали рации, а иногда отказывали дозиметры, генераторы мотодрезин и даже карманные фонарики. Поначалу связисты думали, что где-то рядом есть источник сильной электромагнитной активности, но приборы либо врали, либо показывали нормальный ЭМ-фон. Причину возникновения помех установить так и не удалось, а тянуть кабель по поверхности было опасно и накладно в техобслуживании, поэтому для оперативной связи с другими участками Города и Центральным департаментом жителям и администрации Вокзальной приходилось пользоваться услугами вестовых.

В остальном станция считалась образцовым участком. Получить местную прописку жаждали многие обитатели подземных катакомб Самары.

Мой клочок жилплощади находился в конце платформы, у дебаркадера, но прежде чем направиться туда, я решил зайти в душевую — смыть активную пыль с себя и сдать в чистку костюм.

Подхватив пакет со шмотками, я зашагал по платформе знакомым до тошноты маршрутом. Интересно, если на станции внезапно настанет кромешная тьма, а у меня с собой не окажется фонаря, — смогу пройти и ничего не задеть?

У каптёрки я приветственно кивнул Окунёву — суровому завхозу с растрепанной шевелюрой, рыхлым рукопожатием и убойным самомнением. Обогнул еле тлеющий костер, вокруг которого расположились подростки, завистливыми взглядами проводившие поясную кобуру со «Стечкиным», скользнул мимо печки-буржуйки — ее вот уже два дня как не могли починить ушедшие в запой хозяева, — осторожно протиснулся между рядами латаных-перелатаных палаток и кособоких лачуг середнячков и уперся в колонну, обмазанную клейстером. Здесь нужно было сворачивать направо, к душевой кабинке, но я задержался.

Бристоль, по всей видимости, был в особенно жестоком грибном угаре. Он медленно, словно боялся разбить, отложил самопальную кисть, размашистым хлопком приляпал очередной выпуск «Вокзалки» и отстранился, дабы полюбоваться содеянным. Трудно сказать, какие феерии в тот момент разыгрывались перед его взором, но результатом удолбыш остался доволен.

Плевать, что газета висела вверх ногами.

И как только этот торчок умудряется материалы собирать, а затем писать в меру грамотные тексты?..

— Слыхал новость? — обратился он ко мне, кося глазом с непомерно расширенным даже для сумрачных условий подземки зрачком. — Московская утром сгорела.

По ребрам растекся мерзкий холодок.

Там же восстановленный перегон, таможня, куча народу всегда обретается. На днях собирались торжественно открывать туннельное сообщение между Городом и Безымянкой…

Там, в заброшенном бомбоубежище, мы встречаемся с Евой.

— Как? — только и смог выдавить я сквозь зубы.

Бристоль повернул свою большую, похожую на лошадиную башку, пристально всмотрелся в меня сквозь пелену наркотического угара и ухмыльнулся:

— Шучу, шу-у-учу-у-у.

Информация доходила до сознания пару секунд. Когда, наконец, дошла, я глубоко вдохнул и выдохнул через нос. Врезать бы ему с ноги, да толку-то? Ноль.

— Дегенерат, — обронил я и пошел к душевой.

— Ой-ой-ой, что вы, что вы… Подумаешь, пошутил не так. Все им не так… Быдло департаментское, — бросил в спину Бристоль. — Тебя Вакса искал.

Прачкой у нас работала толстая баба Даша с заскорузлой кожей на серых, неженственных пальцах. В целом она была добродушной тёткой, но уж больно ворчливой. А после того, как потеряла три года назад в пограничном рейде мужа, за ней числился маленький бзик: раз в год уходила в туннель и выла там несколько часов кряду. Потом возвращалась и как ни в чем не бывало проматывала свою тихую станционную жизнь дальше.

Завидев меня, баба Даша покачала крупной головой и печально сложила брови.

— Дезраствора и так не хватает, а он наружу шляется. Чем платишь?

Я достал из кармашка портупеи скрученный до половины тюбик зубной пасты, выигранный намедни у Окунёва в кости. Глазки бабы Даши вспыхнули на мгновение и тут же вновь погасли. Ее большая ладонь слизнула с моей руки драгоценность и упрятала во внутренности спецовки.

— Давай. — Она натянула резиновые перчатки, взяла пакет с одеждой и ботинки. — Но имей в виду: душ холодный.

— Потерплю. Но за пасту будешь должна еще две стирки.

Вода, сочащаяся из лейки, и впрямь была ледяной. То ли с утра тэны не включали, то ли уже успели спустить из баков теплый объем.

Я быстро смахнул с себя пыль и пот, уложившись в положенные три литра. Растерся льняной тряпкой, которую баба Даша любовно величала полотенцем, и поскорее облачился в трико и рубаху.

А теперь — пулей к дому, чтоб поскорее влезть в запасной комплект шмотья и обуви. Простывать нельзя. Или на лекарствах у спекулянтов с Клинической разоришься, или, с высокой вероятностью, помрешь от воспаления легких. Времена исцеления горячим чайком с лимоном, постельным режимом и сухими шерстяными носочками давно минули. Теперь любая хворь может запросто оказаться фатальной.

Не забираясь на платформу, я пошел вдоль столов и скамеек, сложенных из шпал. Уплетающий из миски похлебку старик оторвался от трапезы, обернулся и долго провожал меня подозрительным взглядом из-под густых бровей. На губе повис кусочек спаржи, но он не замечал.

Возле дебаркадера возвышалась мощная, бронированная дрезина. Крашенный черной эмульсией борт бликовал мутно-желтыми искорками: на платформе, неподалеку от моего жилища, бодро трещал костер.

Уголь жгут нещадно, надо же. И транспорт пригнали. Интересно, кто это к нам пожаловал? Никак — начальство из бункера.

Я нагнулся и заглянул за контактный рельс, где, стоя на карачках задом ко мне, копошился коротко стриженный пацан в плотной брезентовой куртке, черных болоньевых штанах и засаленной оранжевой безрукавке с подшитыми, как на разгрузке, клапанными карманами. Подошвы ботинок порядком поизносились, но выглядели крепко. Он был так увлечен укладкой рюкзака, что не заметил моего присутствия.

— Бристоль сказал, ты меня искал.

Пацан вздрогнул и обернулся, щурясь. На физиономии красовались несколько свежих ссадин, под глазом бронзовел фингал.

Егор Вакса постоянно влипал в истории. Он и прозвище свое получил после того, как умудрился заблудиться в недостроенных перегонах под Хлебной площадью, наткнулся на заброшенный хозсклад и пару дней с голодухи жрал гуталин. Полуживого обормота нашли обходчики с крайней заставы. Сжалившиеся бойцы успели промыть желудок и привести Егора на станцию, где он еще часа два от души блевал черной кашицей, пока вся просроченная вакса не вышла из организма вместе с раствором марганцовки и остатками желудочного сока. После этого случая любитель суррогата проникся искренней неприязнью ко всякого рода обувным кремам и прочим вязким суспензиям, но кличка к нему прицепилась намертво.

— Грибы цветные! — обрадовался Вакса, признав меня в полумраке. — Опять на конец Льва Толстого лазал?

— Не твое дело.

— Почему?

— Лишнее знание ухудшает пищеварение.

— Ну-ну… А как жажда замучила — тут как здесь, да?

— Тут как тут, — машинально поправил я. — Грамотей.

— Правила — отстой, — тут же заявил Вакса.

Он выбрался из своего логова, перелез через контактный рельс и выволок за лямку пузатый рюкзак.

— Тебя из ЦД вызывают.

— О как! Из Центрального… В бункер, что ли?

— Не-а. На Московскую. — Вакса воровато стрельнул глазами по сторонам и на тон ниже продолжил: — Туда полно городских бугров съехалось.

— Туннель открывать будут.

— Похоже на то.

Вот, стало быть, откуда «телега» с транжирами залётными взялась — приехали за должностными лицами к важному мероприятию. Все понятно.

Я поежился от дунувшего со стороны туннеля сквозняка и забрался по лесенке на платформу. У колонны стояла крохотная, но крепкая будочка из цементированного кирпича, крышей служили листы гофрированной жести, закрепленные кусками арматуры и протравленные для утепления смолой. Мой дом. Наполовину затертая надпись на дверном стекле гласила: «Не… слон…» На самом деле эта вагонная дверь была исключительно элементом декора и не служила защитой от воров. Я все ждал, когда же ее наконец отколупают от хатки и сопрут. Но никто не зарился: то ли не знали, куда приспособить, чтоб не запалиться, то ли все же не до конца страх потеряли. Хотя в последнее верилось с трудом.

Настоящая дверь выглядела куда менее приметно, зато была намного надежнее. Железная, на двух приваренных к горизонтальным штырям петлях, она запиралась на старый добрый амбарный замок с секретом, который я пару лет назад выторговал у таможенников за пол-ящика водки. У этих продажных шкурок изредка попадались стоящие вещи. Ключ к стальному монстру имелся в единственном экземпляре, поэтому я постоянно таскал его на цепочке, чтобы не посеять. Даже не из-за боязни кражи, а чисто из рациональных соображений: в случае утери ключа было бы обидно резать хороший замок.

Вакса ловко вскочил на перрон и, пока я щелкал ключом в скважине, выглянул за угол.

Там, возле костра, сидели машинист дрезины с охранником, по-барски пили чай и травили до омерзения тупые анекдоты про диких. Охранник время от времени бряцал «калашом» и сердито покрикивал в сторону дебаркадера, где блестела крашеным боком дрезина. По краю платформы шныряли туда-сюда местные пацанята. Гикали, хлопали по кожуху движка, кривлялись друг другу через треснувшее зеркало заднего вида, но взобраться на подножку дорогой машины не решались.

На окрики бойца пацанва не обращала решительно никакого внимания — видывали, мол, и пострашнее дядек с пушками. А вот на жилистого машиниста пострелята зыркали с интересом: многие дети подземки мечтали, когда вырастут, освоить эту захватывающую дух профессию.

Самого чиновника из департамента возле огня не было: видимо, ушел к начальнику станции.

— Чего топчешься? Заходи, — позвал я Ваксу из каморки. — Только стены жилеткой своей масляной не обтирай. Я утром прибрался.

Пацан втиснулся, бросил рюкзак и тут же уселся на корточки возле порога. Отучал-отучал его от этой дурацкой привычки — все без толку.

Я натянул запасной комбез, зашнуровал берцы, подпоясался, набросил затертую до серости кожаную куртку. Ну вот, теперь хотя бы не простыну.

Высветив фонариком тумбу из обрезанного куска шпалы, я подхватил с нее несколько коробок с патронами и рассовал по карманам. Достал из ящика паспортный жетон с тисненым гербом Города и выбитыми на стальных плашках строками должности и прописки. Прицепил на цепочку, рядом с ключом. В наплечную сумку побросал кое-что из провизии и вещей: вяленую свинину, сушеные грибы и несколько овощей, дозиметр, нож с точильным камнем в кожаном чехле, респиратор со сменными фильтрами, диодный налобник, комплект кустарных аккумуляторов с зарядкой и аптечку. Подумав, прихватил полдюжины стограммовых бутылочек «Таежной» в качестве валюты — фабричная водка пользовалась спросом на любой заставе, равно как и у станционных барыг. Походный набор готов — на день-два должно хватить. Уезжать с Вокзальной надолго я не собирался, поэтому паковать рюкзак не стал.

Закончив сбор, я взял фляжку и с наслаждением приложился к горлышку. М-м-м… Прохладная влага моментально наполнила организм жизненной силой.

Вакса проследил за моим дрыгающимся кадыком и сглотнул.

— На, — сжалился я, протягивая ему флягу. — Слюней не напускай.

Пацан ухмыльнулся и с довольным бульканьем высушил мой суточный запас до дна. Варвар. Придется теперь тратиться на чистую водичку.

Я глянул на часы: без пяти четыре. Что ж, жизнь налаживается — даже неприятный осадок от стычки с мэргом рассеялся. Кинуть теперь на кишку чего-нибудь горяченького и калорийного, и, можно считать, судьба подарила хороший день. Если этот день еще и закончится так же дивно…

В дверь бесцеремонно долбанули ногой.

Ну и манеры.

Я потеснил Ваксу, открыл. На пороге стоял незнакомый человек на голову выше меня, с реденькой бородкой, клочковатыми волосами и унылым взором. Ботинки на ногах были из армейского арсенала, почти новые. Не бедствует, однако ж, товарищ.

В руке незнакомца желтел канцелярский лист.

— Ты, случаем, кабиной не ошибся? — недружелюбно спросил я.

— М-м… Олег Романович Исаков? — поинтересовался мужик. — Переговорщик дипломатического департамента?

— Обычно меня зовут Орис.

— Стало быть, не ошибся… — он поднял голову и поглядел на трубу, соломинкой бегущую от крыши к желобу общей вытяжки, — м-м… кабиной.

— Допустим. Но долбить так не следует, — нахмурился я, невольно копируя его казенную манеру разговора — Дверь с петель сшибить можно.

— Моя фамилия Комель, кадровый инспектор ЦД. На Московскую тебя вызывают. Вот предписание. — Он сунул мне в нос бумажку со списком имен и тут же убрал. — Пешком пойдешь или… м-м… на телеге покатаемся?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но Вакса меня опередил.

— Мы не лохи, запрягай телегу, — дерзко заявил он.

Комель перевел на пацана тоскливый взгляд и полюбопытствовал:

— Ты кто, молодой человек?

— Сопровождающий, Егор Вакса, — не моргнув глазом сообщил тот. И с вызовом уставился на инспектора: — А чо?

— В предписании никакого сопровождающего не значится.

— Слушай, жаба, я ведь могу и по лицу двинуть. Расстояние от жопы до головы у меня маленькое, закипает быстро.

Я затолкал Ваксу в глубь дома и отвел рассерженного Комеля в сторонку.

— Если на телеге вашей местечко есть, пусть парень с нами прокатится. Он у меня вроде адъютанта. Подрабатывает.

Чиновник строго глянул на меня сверху вниз, почесал дряблый подбородок и пожал плечами.

— Есть место. Ну и… м-м… сотрудник у тебя. Борзый.

— Молодой еще.

Комель сделал знак своим людям, и машинист с охранником лениво поднялись. Плеснули остатки чая в догорающий костер, убрали кружки, подхватили котелок и, шуганув любопытных пацанов, залезли на дрезину.

Вакса выскользнул из каморки, подтащил рюкзак за лямку и встал рядом. Он вновь хамски вытаращился на громоздкого писаря ЦД, а когда тот перехватил его взгляд, тут же выпалил:

— Чего очаровался, обморок злоеб…

Я успел врезать балбесу по губам, прежде чем он закончил фразу. Но даже недосказанный пассаж произвел чудовищный эффект. Инспектор вознесся над Ваксой, словно гора, и снес бы тому башку, если б оказался чуть расторопнее.

Пока дело не обернулось бедой, я решил урегулировать конфликт. Изловил пытавшегося удрать Ваксу за ворот безрукавки, встряхнул его и развернул физиономией к себе. Лопоухий охламон сиял, как начищенная гильза, а фонарь под глазом контрастно темнел.

— Еще слово в адрес цэдэшника — и останешься здесь, — прошипел я. — Усек?

— Пусти. Осанку и сам могу держать, не на параде.

— Цыц.

Я отпустил зарвавшегося юнца и без спешки пошел запирать дом.

Перечить Вакса не смел, ибо прекрасно понимал, что кровом, жратвой и прочим разнообразием жизни в опасном подземном мире за последние годы обязан исключительно мне. Я приютил пострела, когда ему было лет десять. Батя, бывший гарнизонный старшина, удолбался волшебными грибами и сгинул в катакомбах под Алабинской, матери приблудыш не помнил вовсе. Несмотря на кочевое нищенское детство, Вакса успел нахвататься обрывочных знаний и даже прочел несколько книг, пока работал за еду у завхоза Российской. Случай свел меня с пацаненком четыре года назад. Он серьезно наступил на хвост главарю подростковой банды Города и скрывался от озверевших малолетних сволочей в камерах хранения железнодорожного вокзала. Я как раз спускался со смотровой, когда щеглы загнали его в угол и готовы были прирезать. Пригрозив шпане стволом, я увел ощетинившегося Ваксу на станцию. Отмыл, накормил, причесал, выбил у начальника уголок под платформой… Вакса быстро привязался ко мне и стал вникать в детали профессии. В силу молодости, недостатка образования и природной борзости хороший дипломат из него вряд ли мог получиться, но в качестве помощника пацан оказался хваток. Я таскал его по всему метро, доверял не особо сложные поручения. Нынче для своих тринадцати или четырнадцати лет — точный возраст он не помнил — Вакса был вполне самостоятелен, остр на язык, смекалист, хотя и недалек умом. Зато я всецело мог на него положиться. Если Вакса прикрывал спину — не оборачивался.

Вернувшись к дрезине, я обнаружил, что Комель уже взгромоздился на одно из пассажирских сидений. Второе свободное место бесцеремонно занял охранник, поэтому нам с Ваксой пришлось довольствоваться грузовой площадкой позади двигателя, на которой валялись осколки костей и жутко воняло протухшей свиной кровью.

— Комфортный салон, — прокомментировал я. — Мыть не пробовали?

— Не обессудь, в первый класс билеты кончились, — не оборачиваясь, пожал плечами инспектор и крикнул машинисту: — Запрягай!

Громыхнул стартер, из выхлопной трубы брызнули капельки неотработанной солярки, и мотор сдержанно заурчал. Глушитель у агрегата был что надо, кожух двигателя плотно подогнан и уплотнен резиной, поэтому двигатель работал на удивление тихо. Неизвестному мастеру, собравшему «телегу», стоило сказать «спасибо» — лишний шум в туннелях только мешал.

Пока щуплый сотрудник миграционного департамента отмечал на листке Комеля факт убытия со станции, дежурные бойцы разворачивали ротационный механизм с бетонными плитами, блокирующий выезд. Горстка зевак собралась на платформе, чтобы поглазеть на отбывающую дрезину. Вакса стоял, эффектно облокотившись на кожух, и делал вид, что его ничуть не заботят обращенные на него взоры любопытных. Пижон доморощенный! Впрочем, пусть кочевряжится, с возрастом пройдет.

Присев на бортик, я задумался. Почему меня вызвали из ЦД? Странно. Обычно Тимофеич — начальник родного дипломатического департамента — сам посылает вестовых, если ему нужны переговорщики. Ладно, приедем — разберемся. К тому же, кроме служебной необходимости, у меня была личная мотивация оказаться поближе к таможне: во время открытия перегона там будет много людей с обеих сторон, в том числе и тех, кто приближен к руководству Нарополя. Это лишняя возможность повидаться с Евой.

Через минуту формальности были улажены, проход открыт. Машинист переключил передачу и поддал газу. Дизель бодрее застучал поршнями, и мы тронулись. Пацанята с гиканьем побежали по перрону, стараясь не отставать. Один проворный пострел хотел зацепиться за поручень и прокатиться юзом, но был схвачен караульным и сурово нагружен затрещинами.

Когда станция осталась позади, машинист врубил основной свет. Вспыхнула большая круглая фара, закрепленная спереди на кронштейне, и сумрачное пространство туннеля наполнилось желтоватой мутью.

Рельсы стали уходить влево. Мелькнули замурованные боковые коридоры, разбитый путевой светофор, дунула в канализационную щель перепуганная крыса.

Огонек отправился в путь…

Каждый раз, когда я покидал обжитое пространство и углублялся в бесконечную сеть перегонов, коридоров, тупиков и развилок, невольно смотрел на себя со стороны как на частичку распластанного катастрофой мира. Представлял, как люди ползут по железно-каменным норам, пересекаются друг с другом, теряются, обретают крошечные богатства, гибнут в аномальных территориях. Мне представлялось фантасмагорическое полотно из тысяч мерцающих огоньков, заточенных в гигантском лабиринте. Они разгораются, тлеют, гаснут. И у каждого — свой путь.

А в серединке темного лабиринта дрожит красная линия, разделяющая его на две части. С одной стороны огоньки яркие, сытые, они горят насыщенным зеленоватым светом, а с другой — тусклое багровое царство, где аморфные пятна медленно текут по коридорам, стирая друг друга. Возле границы огоньки перемешаны, и свечение там совсем уж странное: радужное, искристое, без постоянного оттенка и яркости.

Город и Безымянка плотно соприкасались, проникали в пограничные ткани и вбрасывали друг другу в организмы антитела. Невзирая на всю разницу в общественном укладе и уровне жизни, они были похожи. Они напоминали глубоко несчастных сиамских близнецов, которых ни один хирург не берется разделить — а ужиться братцы не могут.

Попытка расчистить туннель у Московской и восстановить сообщение лишь внешне выглядела как жест примирения и поиска новых компромиссов. На самом деле за кулисами стояли расчетливые кукловоды, которые получали от вынужденного соседства ту или иную выгоду. Им было категорически плевать на то, какого цвета тысячи огоньков и насколько ярко они горят.

А мне хотелось найти свой путь. Наверное, это глупо, но, может быть, я забирался на здание вокзала, чтобы рассмотреть его среди мертвых руин? Может, я слушал ветер и пытался понять, куда выведет меня мерцающая нить?

Колеса загромыхали на стрелке. Мы проезжали пресловутую «глухую» развилку, где пропадал сигнал в телефонных проводах и отказывала электроника. По левую руку темнел перегон, уводящий к Театральной, а впереди поблескивали рельсы, идущие в горку. Там, за подъемом, нас ждала Клиническая.

— Глянь, часы встали, — пихнул меня Вакса и сунул под нос запястье с тяжелыми «командирскими». — Поганое место.

Я кивнул и прислушался. Из зева бокового туннеля доносился мерный перестук, пробивающийся даже сквозь гул мотора. То ли эхо от нашей собственной «телеги», то ли чьи-то еще лязги — акустика на развязке была обманчивая.

— Орис, а слыхал, что Паниковского в Волгу столкнули? — заговорщически пробормотал Вакса в самое ухо.

Паниковским горожане ласково называли сорокаметровый Монумент Славы, упавший поперек Самарской площади. Уж больно похож был советский памятник на человека с гусем.

— Ведь в этой дуре тонн сто, — удивился я.

— Адепты Космоса постарались, — с готовностью пояснил Вакса. — Рычаги какие-то хитрые навыдумывали, лебедки… Спихнули с горы и — в реку. Думают, что монумент вроде передатчика и через воду сигнал от Маяка по всей планете распространится. Вот так вот.

— Болваны, — буркнул я. — Лучше б делом занялись, фермерам помогли или строителям, чем памятники в Волгу спускать.

Вакса почесал лоб и с сомнением выдал:

— Я тоже так решил сначала… Но потом подумал: что, если и правда какой сигнал есть от ракеты, а? Его бы усилить, чтоб через Рубеж прошел, и, глядишь… инопланетяне уже тут как здесь.

— Тут как тут, — поправил я, хмурясь. — Ты мне эту философию брось. Нет никаких инопланетян, и никто тебе, кроме собственных рук, ног да башки, не поможет. Усек?

Вакса состроил неопределенную гримасу и отвернулся. Неглупый ведь пацан, но иногда подхватит какую-нибудь заразную мысль, и, как у всякого малообразованного обормота, она начинает ему мозги подтачивать, словно червяк. Впрочем, вроде бы за ним пока не было замечено порывов вмонтировать себе в задницу альтиметр или еще какую авиационно-космическую хреновину. Не агитирует челядь в отряд ждущих вступать, тематическим знаменем не размахивает. И на том спасибо.

Перед Клинической мы замедлили ход. Блокпост здесь был вынесен метров на двадцать от границы платформы в глубь туннеля.

— Фонарь потуши! — крикнул командир караула, поднимаясь со шпалы. — Обратно, что ли, ковыляете?

Машинист выключил свет и затормозил. Колодки противно скрипнули.

— Обратно. Отворяй ворота давай.

— Сейчас паспортист подойдет, отметит, и отворю. — Командир обернулся и приказал одному из своих: — Ну-ка, сгоняй за Камышом.

Пока боец бегал за миграционщиком, командир обошел вокруг дрезины, посветил на кожухи букс, рессоры и заглянул под днище. Возле воняющей тухлятиной площадки, где сидели мы, он скривился и ускорил шаг. Цаца!

Заспанный паспортист Камыш приковылял через пять минут. Он не глядя начеркал на листке Комеля закорючки и, одарив нас злобным взглядом разбуженного шатуна, удалился обратно в свою каморку. Караульные отворили створку, и командир передал по рации на противоположную заставу, чтобы нас выпустили без задержки.

Клиническая была промежуточной станцией мелкого заложения, где жило всего человек сто. Зато на ней всегда обретались транзитные перекупщики, заправилы теневого бизнеса и сталкеры. А вот миссионеров и религиозных поборников тут не жаловали. Левые пути были перекрыты и отгорожены от платформы высоким барьером из бетонных блоков и железных заслонок, там располагался склад медикаментов, оборудования и две операционных — святая святых всего Города. Вход в цитадель скальпеля и пенициллина охранялся целым подразделением тяжело вооруженных наемников — бывших сталкеров, единственных воинов подземки, которых невозможно было подкупить. По крайней мере, так считалось.

Наша «телега» проехала Клиническую насквозь, без остановки. Лишь один раз машинисту пришлось сбросить обороты и гаркнуть на бредущего по путям человека в длинном сером плаще. Тот развернулся, зыркнул на нас из-под капюшона и неторопливо забрался по лесенке на перрон.

За колоннами шушукались подозрительные типы, заключая сделки по перекупке и вывозу лекарств. Я прекрасно знал, что обычные правила и акцизные нормы тут не действуют — все решают связи с руководством участка и боссами фармацевтической монополии.

Из всех станций Города Клинической я симпатизировал меньше всего. Даже зажравшиеся цэдэшники из бункера Сталина не вызывали такой неприязни. Этот уголок медицинских услуг по баснословным расценкам был примером человеческой корысти, а вовсе не милосердия. Достаточно было взглянуть на любого хирурга или аптекарского барыгу и становилось ясно: ни о каких клятвах Гиппократа лучше не упоминать. Могут и ланцетом по горлышку…

Когда дрезина миновала заставу и нырнула в следующий туннель, машинист увеличил скорость. До Московской остался один перегон.

Вакса нахохлился и притих. Возможно, Клиническая всколыхнула в нем какие-то неприятные воспоминания, а может, просто утомился болтать и хохмить — я не стал уточнять.

Охранник с Комелем принялись обсуждать диких. Первый посмеивался и громко рассказывал, какой случай произошел с ним недавно, второй больше слушал и лишь изредка вставлял фразу-другую, а затем поднимал верхнюю губу, обнажая слюнявые десны, и гыгыкал. У этого увальня даже смех получался унылым.

На фоне освещенного фарой туннеля мне были хорошо видны их силуэты. Густое урчание мотора и ритмичный перестук колес не заглушали слов. Охранник делился с Комелем занятной историей, и это уже никак не походило на анекдот…

— На прошлой неделе был в патруле у северной наружной. Только отошли метров на двести от заставы, глядь… крадутся. Трое, в лохмотьях, без защиты, грязные, как чушки. Ну, мы с пацанами притормозили возле воинской части и затаились в стакане КПП. Достали бинокль, ждем, что дальше будет. Дикие по Масленникова спускаются — шушукаются о чем-то о своем, шугаются каждого шороха, но останавливаться не собираются. Понятно, что к Маяку за деталями прутся. Ну, мы дождались, пока орки эти ближе подойдут, и… короткими очередями почти в упор!

— Погоняли бы. Изловили. А то какой интерес патроны тратить-то?

Охранник гордо выпятил нижнюю губу.

— Ну, не зря казенные грибы жрем, — с воодушевлением продолжил он. — Двоих-то уложили, а третий побежал. Мы для острастки вслед постреляли. Орк этот дикий в стену ЗиМа уперся, заметался туда-сюда и налево рванул, к впадине «Звезды».

— Удачно. — Комель вновь показал десны, гыгыкая. — Поймали ужонка?

— Ну, поначалу мы думали, что пропал в экстази-котловане. Флуктуация там суровая, близко лучше не подходить. Я сам однажды видал, как туда мэрг скатился — в кучу костей плюхнулся, башкой затряс и давай в экстазе биться. Три дня, говорят, прыгал, пока не издох…

— Да ладно мэрг! Дикий-то ваш что?

— Мы поближе к котловану подошли, глядь… опять крадется. Думал, видать, что не заметили, и решил слинять по-тихому. Ну, мы с пацанами разделились, в «клещи» орка взяли и скрутили, как барана. Ну и горазды же эти упыри брыкаться, скажу я! А главное, вопит на всю округу про инопланетян-спасителей своих… Пришлось пару зубов уроду выставить, чтоб заткнулся.

— Пограничникам сдали касатика? — спросил Комель.

— Зачем же? — хитро прищурился охранник. — Мы своими силами, так сказать, урегулировали. Две пули в суставы, десяток волшебных грибков в глотку для красноречия. Быстро рассказал, где их космическая культурная ячейка находится и кто там заправляет из миссионеров. Ну а потом уж мы с фантазией к делу подошли. Ногти под рельсы…

Я отвернулся, чувствуя, как запах тухлой крови будто бы сильнее шибанул в ноздри. По долгу службы мне часто приходилось вести переговоры как с руководством участков Города, так и с представителями диких. Но то было лицо вполне чистое, с упитанными щечками и довольным, но вечно жадным взглядом. А ниже, под белым воротничком, скрывалась немытая шея, вшивая грудь и гнилые потроха. Я подобные истории слышал далеко не в первый раз, даже стал однажды свидетелем самосуда. Дикие, и об этом я тоже прекрасно знал, в свою очередь, нередко истязали и казнили горожан. Увы, эти кошмары были частью нашей действительности и едва ли оставались незаметны для общества. Просто люди привыкли и старались обходить опасные пограничные территории стороной — наверное, так же до катастрофы прохожие машинально сворачивали на другую сторону тротуара, завидев подозрительную компанию гопников. Просто уступали дорогу потенциально агрессивным самцам. Не особенно задумываясь, инстинктивно.

Машинист сбавил обороты, и дрезина замедлила ход. Сплошная стена тюбингов и пыльная лента кабелей справа прервалась — замельтешили столбы, за которыми угадывался примыкающий путь. Колеса громыхнули на стрелке, в боковом ответвлении мелькнул огонек костра с несколькими сутулыми фигурами вокруг.

Подъезжаем.

Московская всегда славилась многоликостью и была одним из самых оживленных мест во всей подземной Самаре. Шутка ли — здесь граничили Город и Безымянка. Таможня, миграционный контроль, дипломатические представительства обоих территорий, базы сталкеров и наемников, многочисленные торговые артели, рынок.

Станция находилась под усиленной охраной, потому что следующим утром должно было состояться торжественное открытие туннеля, которого многие ждали не один год. Даже на подъездном блокпосте, который был вынесен метров на сто от границы станции, было довольно многолюдно.

Кроме вооруженных охранников, нашу «телегу» встретило человек пять торгашей. Они бросились было предлагать разномастный товар, но командир караула, завидев цэдэшную бумагу Комеля, рявкнул:

— Отволыньте! Не на базаре!

Торгаши расступились, пропуская нас.

Основная застава перед Московской была много серьезнее — никаких барыг и полугражданских личностей. Здесь дежурило целое отделение наемников в полной боевой выкладке. Эти типы шутить не любили, и я вообще сомневался в наличии у них столь обременительной для военного человека штуковины, как чувство юмора. У пулеметного гнезда дежурил расчет, на выступе бокового коридора сидел автоматчик, на шпалах стоял второй. Позади поста тяжелый бронелист практически наглухо перекрывал туннель, не пропуская со станции ни свет, ни звук.

Молчаливый командир подошел и взял из рук Комеля предписание. Он долго разглядывал список, и я заметил в отсвете от фонарного луча, что лицо бойца украшает извилистый багряный шрам от виска до самой ключицы. Довольно свежее ножевое ранение, причем смертельно опасное: пройди лезвие сантиметром левее, и яремная вена раскрылась бы венчиком.

— Жетоны, — потребовал командир, закончив изучать листок.

Мы по очереди предъявили паспортные блямбы, и только после этого боец немного расслабился. Он обошел дрезину, заглянул под днище и вернулся.

— Оружие придется разрядить.

Я вынул обойму из пистолета, но далеко убирать не стал — мало ли. Наш стрелок собрался возмутиться, но Комель попридержал его и жестом показал подчиниться наемнику. Охранник нехотя вытащил магазин и демонстративно сунул его в карман разгрузки.

— Патрон выщелкни, умник, — прищурился командир караула, и его шрам уродливо изогнулся. — И заплати за неповиновение по стандартной таксе.

Охранник с оскорбленным видом клацнул затвором, ловя патрон в ладонь, сунул руку под сиденье и достал «чекушку» водки.

— Нет, — отказался наемник. — Амуниция, консервы или боеприпасы.

Они торговались еще с минуту. В конечном итоге униженному охраннику пришлось расстаться с десятком патронов. После этого крепкие парни из пулеметного расчета поднатужились и отодвинули бронелист, впуская нас в круглосуточную суету пограничной станции.

Если родная Вокзальная походила на тихий загородный поселок, то Московскую можно было сравнить с шумной и кичливой столицей.

Где еще встретишь незагаженные мраморные плиты на платформе? Где увидишь, как уборщица протирает колонны, облицованные красным гранитом? Где еще сумеешь полюбоваться на выбеленный известью потолок — без слоя копоти толщиной в полпальца?

Где еще, в конце концов, могут позволить себе такую роскошь как постоянное электрическое освещение?

Мы, щурясь, въехали на станцию и тут же остановились: на путях уже скопилась длинная очередь из прибывших дрезин. Некоторые из них дребезжали, как ржавые котелки, у других двигатели были заглушены, а возле агрегатов копошились ремонтники. Вытяжная вентиляция выкачивала дым и копоть в шахту.

К нашему машинисту подошел парковщик и мигом содрал плату за пребывание и транзит.

— Челноков своих выгружай и гони телегу назад, на запасные пути в туннеле, — бесцеремонно сказал он. — Понаехали, блин, залётные.

Мы сошли на перрон. Вакса тут же приметил в толпе рэпера-проповедника Арсения, известного на всю городскую часть подземки убойными речитативами, и потянул меня за рукав в ту сторону.

— Подожди ты. — Я освободил локоть, и повернулся к Комелю. Унылому инспектору явно не нравились шум и гам, царившие вокруг. Он прислонился к колонне и весь ушел в созерцание своего мятого списка. — Ты говорил, меня из ЦД вызывают? Кто конкретно?

Комель вздохнул и посмотрел на меня исподлобья.

— Ступай к ним в каптёрку, это на центральной лестнице. Там разберутся. Мое дело — предписание донести и, по возможности, доставить требуемое лицо в пункт назначения.

— Ладно, бывай.

Я изловил Ваксу и велел ему идти за мной. Раз уж добрались сюда, то лучше не тянуть, а сразу разузнать причину вызова. К тому же, надо найти Тимофеича — все-таки он мой непосредственный начальник.

Пропихиваясь через толпу зевак, нам все же пришлось остановиться на пятачке возле закрытых на ночь рыночных палаток, где нес словеса в массы МС Арсений. Это был эффектный славянин с копной кудрявых русых волос и кривоватыми передними зубами. Во взгляде пылала одержимость с примесью профессиональной усталости, в руке он сжимал кусок обшивки самолета, по форме напоминающий языческую руну Чернобога или Перуна — смотря как повернуть.

— Орис, ты иди, — воодушевленно глядя на развевающиеся на ходу кудри Арсения, обронил Вакса. — Я минутку послушаю чудика и… тут как здесь. Ага?

— Одну минуту, — останавливаясь, сказал я. — И потом без разговоров — за мной, в каптёрку. Иначе отправлю обратно пешкодралом.

МС Арсений как раз перевел дух и пошел на новый виток, рассекая зрителей. Стремительно вышагивая зигзагами и вдохновенно потрясая дюралевой авиаруной, он басовито завел очередной куплет.

Публика завелась. Люди начали прихлопывать в ладоши, поддерживая чтеца. Арсений совершил еще один ломаный круг по центру площадки и с энтузиазмом продолжил драть глотку.

Зрители уже прочно подсели на ритм и покачивались из стороны в сторону в такт куплетам проповедника. Вакса тоже поймал общую волну и стал бессмысленно мотать лопоухой головой.

— Так, хватит, — решил я и вытянул упирающегося пацана из толпы.

— Даже минута еще не прошла, — буркнул он, шмыгая носом.

— Две прошло. Или оставайся слушать басенки без меня.

Я развернулся и пошел к центру станции. Там, на лестнице, ведущей к глухой стене недостроенного перехода на другую ветку, обстряпали каптёрку шишки из ЦД.

— Мне нужно культурно развиваться! — проворчал Вакса, плетясь следом. — А ты не способствуешь.

Я оставил провокационное заявление без внимания. Прекрасно знаю этого болтуна: что ни ответь на подобную фразу, обязательно перевернет вверх тормашками и выставит меня виноватым. Не дождется.

По пути к лестнице я встретил нескольких смутно знакомых чинуш из смежных департаментов, вежливо им кивнул, но притормаживать для того, чтобы перекинуться парой слов, не стал. Если нужно будет выведать информацию, то обращаться стоит не к этим хлыщам, а к проверенным информаторам, которых на Московской хватает. Они за бутылочку фабричной в момент все слухи и сплетни выложат.

Возле входа на перегороженную жестяными панелями лестницу меня грубо остановил рослый мужик в бронежилете с желтой лычкой. Его напарник расположился чуть поодаль, внимательно следя за посетителями и прохожими. Надо же, и здесь наемников поставили.

Чего-то боятся господа из ЦД, раз так перестраховываются. Интересно — чего именно? Диверсии перед открытием перегона? Или обыкновенного быдла, которого везде в достатке?

— Куда? — недружелюбно поинтересовался наемник.

— Туда, — честно ответил я, указывая взглядом на дверь за его спиной. — И этот паренек со мной. Вот жетон. Прибыл по предписанию руководства ЦД.

Наемник внимательно рассмотрел наши жетоны и молча кивнул: мол, проходите.

Оказавшись внутри каптёрки, я слегка растерялся, а у Ваксы так и вообще челюсть в ботинок съехала от вида чиновничьей роскоши. Скажу начистоту, мне даже в бункере Сталина такого расточительства не приходилось видеть.

Если Московскую сравнивать со столицей, то здесь, очевидно, был Кремль.

По всей длине восходящей к глухой стенке лестницы был расстелен широкий красный ковер. По бокам стояли тепловые пушки, подающие в помещение потоки теплого воздуха. Ступеньки использовались в качестве импровизированных скамеек и столиков. От яств, расставленных тут и там, у меня моментально началось неконтролируемое слюноотделение. Жареные свиные отбивные с кольцами репчатого лука и марочное складское вино, плавленый сыр и отварной рис, салат из свежих овощей и хлеб. Самый настоящий белый хлеб, выпеченный в форме кирпича! Пах он просто головокружительно: пряный аромат выдирал из памяти образы детства.

На ступенях сидели чиновники разных мастей, среди которых я узнал некоторых высокопоставленных бункерских типов. Вокруг ползали полуголые девицы с чистой, здоровой кожей и ухоженными волосами. Некоторые, кажется, были из диких.

Они тут что, к последнему дню в истории готовятся? Так вроде уже был один такой, проходили…

— Трепач Орис? — поинтересовался жилистый старик, подходя к нам и поправляя на переносице изящные очочки.

— Предпочитаю обращение «переговорщик», — ответил я, давя холодок уязвленного самолюбия.

— Пусть будет «переговорщик», — охотно согласился чиновник, морозно улыбнувшись. — Твои услуги завтра пригодятся, на Гагаринской. Тимофеич рекомендовал тебя как хорошего сотрудника.

— А где он сам?

Старик вновь поправил очочки, но на этот раз не улыбнулся, а посмотрел на меня сквозь линзы строго, как учитель на нерадивого школьника. Ответил бесцветным тоном:

— Твой руководитель не сможет приехать к утреннему торжеству.

Внутренне я вздрогнул от услышанного, но виду не показал. Если Тимофеич не может приехать на событие подобного уровня, то он либо арестован, либо мертв. Как в первом варианте, так и во втором позитивного было мало. Скорее всего, шеф перешел дорогу кому-то из этих воротил, и его политическая позиция оказалась неугодна руководству. Что же задумали эти кукловоды?

Из-за спины хотел было вылезти с вопросом Вакса, но я грубо оттолкнул его локтем, заставив с грудным «охом» отступить назад, к выходу. И отступил сам.

— Куда же вы? — приподняв бровки, поинтересовался чиновник. — Переночуйте у нас. Вам здесь рады. Меня зовут Натрикс. Быть может, слышали?

Еще бы! Бункерский особист и палач. Угораздило же связаться с этим хищником…

Вакса опять открыл рот, но я испепелил его сердитым взглядом, и пацан промолчал. Он вытаращился на ближайшую проститутку, откровенно изогнувшую полуобнаженное тело. Балбес похотливый! Надо было его вообще на платформе оставить, пусть бы лучше культурно просвещался.

— Спасибо за предложение, Натрикс, — вежливо сказал я, — но мы уже обещали одному торговцу составить компанию к ужину.

— Что ж, воля ваша, — пожал он плечами, продолжая протыкать меня взглядом темно-серых, как мокрый пепел, глаз. — Но будь здесь к семи утра, переговорщик.

Я кивнул и выдавил негодующего Ваксу вон.

— Ты чего? — тут же взъелся он, раздув ноздри. — Не, ну ты чего творишь, лифчик-счастливчик?

Я оглянулся и заметил, как ледяными гранями блеснули очочки Натрикса. Жуткий тип. За его показным гостеприимством и радушием таились враждебность ко всему миру, хладнокровный расчет и полное отсутствие жалости. Ходили слухи, будто Натрикс однажды упал в колодец, где флуктуация вытянула из него душу, а взамен наделила способностью видеть людей насквозь. Он сумел выбраться из ловушки и вознестись к вершинам власти благодаря приобретенной проницательности. А мятущаяся душа так и осталась в этом колодце навеки.

Наемник аккуратно заслонил вход и отделил, наконец, меня от этого прозрачного взора.

— Такую халяву обломил, — шмыгнул носом Вакса, закидывая на плечо рюкзак. — Впадлу, что ль, пожрать было остаться?

Меня передернуло.

Перед глазами стояла панорама мертвого города. В ушах дрожал удаляющийся клекот раненого мэрга и эхом отдавался разговор Комеля с охранником во время путешествия на дрезине. В ноздри бил запах тухлой крови.

И где-то на заднем плане, за всей этой мозаикой, блестели элегантные очочки.

— Впадлу, Егор. Впадлу.

Поспать толком не удалось. Полночи станция гудела в предвкушении утреннего торжества, и даже в арендованной каморке на дальнем конце платформы слышимость была превосходной.

Люд, допущенный к мероприятию, обсуждал перспективы установления прямой путевой связи с Безымянкой и громко возмущался — горожане боялись, что на их законные территории хлынет поток нищих и грязных диких, несмотря на уверения руководства, что миграционная политика, напротив, будет ужесточена. Представители торговых организаций рьяно делили будущую прибыль и договаривались с таможней, завхозом и лысым начальником станции о размере комиссионных. Сталкеры, как обычно, держались особняком. Их отнюдь не радовала перспектива туннельного соединения: ведь теперь на этом участке придется совершать меньше вылазок на поверхность с целью посредничества, а это напрямую ударит по карману. Зато городские поборники культа Космоса ликовали. Им-то воссоединение приходилось как раз на руку: во-первых, у диких вера была развита намного сильнее, чем в Городе, а во-вторых, теперь поставки предметов поклонения принимать будет гораздо проще. Окрыленные возгласы МС Арсения привлекли внимание компании малолетних бандитов. Дело едва не дошло до мордобоя, но охрана успела разогнать шпану и выдворить ее за кордоны, в сторону Клинической.

Часам к пяти гомон чуть-чуть стих, и я задремал. Но сон получился рваный, неспокойный, полный наслоенных друг на друга образов минувшего дня. В конце концов я решил не мучить себя и продрал глаза.

Вакса храпел, откинув голову на рюкзак. Вот кому по боку любые дрязги и шум: хоть в рельсу рядом бей — веко не подымет. С одной стороны, слишком крепкий сон опасен: могут и обобрать запросто, и прирезать. С другой… Завидую, чёрт возьми! Сам я с возрастом стал спать чересчур чутко и уже не помню, когда последний раз беспечно отдыхал.

Я подхватил сумку, выбрался из каморки и плотно прикрыл за собой дверь.

Ночью электричество экономили, поэтому под сводом, за ажурными металлическими украшениями, горело всего три светильника. Московская в это время суток почти не отличалась от остальных станций: сумрачная, усыпанная переплетенными тенями, наполненная прохладным воздухом из вентиляционных шахт. Правда, к обычным запахам отработанной солярки, пота и дыма примешивался приторный душок креозота — раствором были пропитаны новенькие шпалы в отреставрированном туннеле.

В центральной части, возле перекрытого входа на лестницу все еще царило оживление — несколько картельных активистов распалялись о непомерных акцизных сборах на безымянские продукты, а пьяненький чиновник кивал и втихую потешался над крикунами, вместо того чтобы вникнуть в суть претензий.

Я обошел суетливую группу сторонкой, за колоннадой. Возле края платформы притормозил и с интересом посмотрел на вгоняемый на станцию вагон. С виду целехонький, отмытый от грязи до синей краски, с белой каймой по боку, освещенной переносным фонарем кабиной и раздвижными дверями. Не хватало только стекол: оконные проемы были наглухо заделаны листами фанеры. Двигалось чудо техники, разумеется, не своим ходом — сзади его толкал моторизированный тягач.

И на кой шиш сюда пригнали это громоздкое диво? Для пафоса или в качестве передвижного штаба?

Тягач снизил обороты, и синий монстр из прошлого плавно остановился. Из кабины вышел машинист и открыл переднюю дверь, поддев ее фомкой. В самом вагоне было темно, и внутренностей мне разглядеть не удалось. Что за скрытность?

В салоне мелькнули лучи фонарей, и на перрон ступили несколько тяжело вооруженных бойцов. Без лишних слов они оцепили вагон по периметру и грубыми тычками отогнали любопытных.

Я не стал дольше задерживаться, чтобы не привлекать лишнего внимания. Неторопливо двинулся в сторону противоположного конца платформы, где у подножия эскалатора торчали будки таможни.

Из головы не шли слова Натрикса про переговоры. С чего вдруг мои услуги могут понадобиться на Гагаринской? Ведь открытие транспортного сообщения планируется здесь, на Московской.

Или… основные события развернутся не здесь?

Жаль, Тимофеича нет — старик мог бы прояснить ситуацию. Он всегда владел большим количеством важной информации. Не исключено, что шеф не согласился с какими-то планами ЦД, выступил против кого-то из бункерских акул, и его убрали. Тогда — плохо дело.

Вот бы Ева догадалась прийти к границе, чтобы повидаться со мной. С ее связями в Нарополе можно было бы разузнать, что замышляют бугры Безымянки.

Бы, бы, бы — сплошное сослагательное наклонение… В жизни оно приносит мало пользы.

Отреставрированный туннель наглухо перекрывала железная створка, на путях скучали наемники. Платформу по всей ширине перегораживали желтые заборчики с надписью «Проход воспрещен! Зона таможенного контроля!». За ограждением прохаживался караульный с местной заставы, молодой паренек, которому, судя по всему, совсем недавно выдали автоматическое оружие и внушили, что бдительность в деле охранения станционных рубежей — превыше всего.

Едва я приблизился к желтым оградкам, как юный караульный вскинул автомат и предупредил:

— Стой! Запретная зона!

Я послушно остановился и присмотрелся к пареньку. Лет семнадцати, длинный и тощий, с рыжим ежиком волос на узком черепе, губастый. Оружие раньше в руках держал, но стрелял мало — опытные бойцы «калаш» под магазин не хватают.

— А что, дальше нельзя? — стараясь сохранять удивленный вид, поинтересовался я. Надо бы проучить молодца.

— Таможня закрыта, — с осознанием собственной важности поведал мне парень. — Приказ: никого не пускать.

Я сунул ему под нос жетон и ткнул пальцем в тиснение дипломатического департамента.

— Видал? Мне везде можно.

Караульный прищурился, выдохнул и засопел. Вся уверенность с него слетела разом, как шелуха с молодой луковицы. Он принялся растерянно озираться, ища поддержки у старших товарищей, но, как назло, в этот момент никого из сотрудников таможни не оказалось поблизости.

— Не велено пускать, — наконец пролепетал парень, то и дело перехватывая автомат.

— Чего «калаш» тискаешь, как бабу? — сурово спросил я и театрально сдвинул брови.

Караульный замер. Ну и тип, однако ж. Видно, из начальственных сынков: уму-разуму не ученный, к жизни не приспособленный. Иначе как объяснить происхождение этого рыжего феномена? Обыкновенные мужики в его возрасте либо уже толстокожие и недоверчивые, как носороги, либо мертвые.

Из будки вышел заспанный начальник таможни, Сулико, и поскреб иссиня-черную щетину на скуле.

— Орыз, ты зачэм джигита моего пугаешь? — показывая золотые зубы, спросил он.

Караульный, наконец, вышел из ступора и отступил в сторону, бормоча извинения. Глаза у парня блестели, пухлые губы кривились.

— Сулико, здравствуй, — поприветствовал я кавказца. — Я просто спросил твоего бравого бойца, почему он оружие гладит, как женщину.

Начальник подтянул кальсоны, запустил пальцы в густую растительность на груди и расхохотался. Он подковылял к сконфуженному караульному и долбанул парня огромной ладонью по спине, отчего тот выронил автомат и чуть не полетел носом в пол. Сулико провозгласил:

— Затупок в роте — рота в поте! Так нас в армыи дэдушки учили, когда я под Свердловском служил. Давно-давно. И бывало, что из-за одного затупка всю роту одэвали в ОЗК и отправляли на жару одуванчики собырать.

— Одуванчики? — изумился парень, поднимая автомат. — Что это?

— Цвэты такие. На кактусы похожи, только бэз колючек и пушыстыэ.

Я улыбнулся и жестом подозвал Сулико поближе. Он легким пинком отправил нерадивого бойца на другой край платформы и повернулся ко мне с хитрой физиономией.

— Чего тэбе, Орыз?

— Мне бы узнать, не приходил ли с той стороны один человек…

— Дай-ка угадаю, дарагой. — Сулико опять показал золотые зубы. — Дыкарку свою ищэшь?

— Да.

— Была она. Вэчером приходыла. И тэперь, наверное, своего городского джигита дожидается наверху. То есть — тэбя!

Начальник снова расхохотался — наверное, собственная острота показалась ему удачной. Но на этот раз я не поддержал его, и кавказец перестал лыбиться. Его смуглую от природы кожу на лбу прорезала глубокая морщина.

— Мне нужно на ту сторону, — сказал я, запуская руку в сумку и нащупывая бутылочки. — Сколько?

— Э, дарагой, нэ могу пустить, — покачал головой Сулико. — Со вчэрашнего дня таможня закрыта. Совсэм закрыта, панимаэшь? К празднику все готовятся.

Я достал три склянки «Таежной».

— Нэт, — пожал плечами кавказец, но глаза на водку скосил. — Я ведь и сам тэбя могу угостить. Ты — хороший человек, а у нас много конфыската.

Я добавил к трем склянкам еще две, оставив на дне сумки про запас одну-единственную.

— Это все, что у меня с собой есть. Пропусти, Сулико.

Начальник таможни почесал волосатую грудь и горько вздохнул.

— Нэт, Орыз. Нэ пропущу.

В другой раз я бы не стал настаивать, но сейчас мне очень нужно было повидаться с Евой. Меня терзало смутное предчувствие, что открытие туннеля не пройдет гладко. Натрикс сотоварищи задумали нечто поганое, к гадалке не ходи. Со стороны Города готовилась провокация, и я должен был предупредить Еву.

— Сулико, — прошептал я, чтобы, кроме нас, никто не смог расслышать слов, — ты ведь на хорошем счету у Натрикса, так?

— А что? — насторожился кавказец.

— Он меня вызывал. Вопросы всякие задавал…

— Какые вопросы?

— Разные. Спрашивал, что я думаю о доблестной таможне. Ведь после того, как откроют пути, многое может измениться… Я ему не стал говорить про партию медикаментов, которые дикие получили по сливной цене месяц назад. Он бы сильно расстроился, что товар Города так бестолково утекает через границу.

Мы с полминуты стояли по разные стороны желтого барьера и играли в гляделки. Момент истины. Если блеф не сработает, то я сейчас получу по морде.

— Это хорошо, дарагой, что нэ стал говорить, — наконец ответил кавказец и опять замолк.

Чтобы закрепить успех, я ввернул:

— Есть Город, есть Безымянка. И я иногда не могу понять, Сулико, на чьей ты стороне?

Он еще некоторое время буравил меня своими карими зенками, а потом сверкнул зубным золотом и тихонько произнес:

— А это смотря гдэ выгода, дарагой.

Я ссыпал в протянутую ладонь пять склянок и протиснулся между услужливо раздвинутыми ограждениями. Вот так и ведутся переговоры: либо получаешь зеленый свет, либо — по морде. Фокус в том, как избежать второго варианта.

Без лишних вопросов миновав «лестничку», я взошел на один из уцелевших эскалаторов и начал подниматься по стертым до матового блеска ступеням. Машинально вщелкнул обойму в пистолет, выудил из сумки респиратор и фонарик. Застегнул куртку.

— Час, — бросил в спину Сулико. — Потом объявлю трэвогу.

Я принял к сведению, но отвечать не стал — лишь мельком глянул на фосфоресцирующие стрелки часов и засек время.

Выход на поверхность охранялся сводным отрядом. Здесь было самое, пожалуй, слабое место во всей организации пограничного контроля Московской. Охранники постоянно менялись, их профессиональные функции оставляли желать лучшего, да и подкупить этих рекрутов не составляло особого труда. Возникало множество нареканий по поводу этой заставы, но поделать что-то не представлялось возможным: наемники в свое время заломили за дежурство на поверхности такую цену, что начальство Московской решило оставить все как есть.

Несколько человек в защитных комбинезонах сидели возле костра, а один стоял в дозоре на лестнице, ежась и переминаясь с ноги на ногу. Крыша вестибюля спасала его от моросящего дождя, но холодный ветер беспрепятственно проникал через разбитые двери и гулял внутри вестибюля.

На улице было еще темно. Но вдалеке, над крышами хрущевок, в фиолетовых тучах зияли прорехи и виднелись сизо-розовые куски предрассветного неба. Московское шоссе пепельно-серой полосой тянулось на северо-восток мимо череды погибших палисадников и цепочки пустых домов. Между столбами, над грязным, потрескавшимся асфальтом, болтались обесточенные светофоры для регулирования реверсивного движения. Когда-то здесь плотными потоками сновали туда-сюда машины, сигналя в пробках и обгоняя не по правилам. Теперь автомобильные кузова без стекол и колес десятками ржавели на обочинах. Центр шоссе был расчищен. Раз в неделю здесь проезжал бойлер от центрального автовокзала к Российской и обратно. Дикие в обмен на лекарства и средства защиты поставляли чистую воду из артезианских источников для нужд избалованных обитателей бункера Сталина.

Охранники меня не остановили — им, по существу, было плевать, кого несет на улицу в полпятого утра. Главное, что с нижнего поста по рации сообщили: пропустить.

Я вытащил капюшон из кармана на вороте, натянул его на голову, поправил дыхательную маску и быстрым шагом двинулся вдоль вывернутых бордюрных камней в сторону остановки. Там вниз, через подземный переход, вела широкая лестница — от нее начиналась территория Безымянки. Контуры тротуара я видел четко, поэтому включать фонарик не стал, чтобы лишний раз не маячить.

— Э, — окликнули меня на подходе к лестнице. — Куда прешь?

— Я переговорщик, — сказал я и остановился.

Три темные фигуры вышли из-под навеса остановки и направились в мою сторону. Двое зашли с боков, а один встал напротив и шарахнул лучом фонаря прямо в лоб, вынудив зажмуриться.

— Не рановато базар вести пришел, переговорщик? — с усмешкой спросил тот, что светил. — Или у вас петушки уже пропели?

— Фару убери, — ответил я.

Он опустил фонарик.

— Я узнал тебя. За бабой пришел?

— Она здесь?

— Нет. Вали домой.

Я не ожидал такого поворота. Обычно патрули диких хоть и не блистали вежливостью, но в открытую не хамили и не нарывались так грубо. Видимо, на сегодня им даны особые инструкции.

Права качать — смысла нет, но прощупать почву стоит.

— Мы можем договориться? — осторожно спросил я.

— О чем договариваться? — раздражаясь, повысил голос визави. — Нет твоей бабы. И не было уже несколько дней.

— У меня другие сведения.

— Забирай свои сведения и вали, кому сказано…

Позади дикого раздался шорох, и не успел он обернуться, как оказался сбит подсечкой наземь. Фонарик отлетел в сторону и свалился в открытый канализационный люк, булькнул, но не погас. Едва заметное пятно света теперь дрожало под мутной водой.

Двое с боков дернулись было вперед, чтобы помочь лидеру, но в грудь каждому из них уткнулся ствол с взведенным курком.

— Нехорошо ты поступаешь, когда обманываешь, Хлебопашец.

Я с облегчением узнал голос Евы, слегка приглушенный фильтрами. Она, не стесняясь, наступила на поверженного охранника и оттолкнула его прихвостней, продолжая держать их под прицелом двух своих «Кугуаров». Те отступили со злобным сопением и встали поодаль.

— Если бы ты не путалась с Эрипио… — прошипел с земли дикий. При упоминании предводителя Нарополя меня коротко кольнула ревность. — Если бы только не путалась…

— И что бы тогда? — поинтересовалась Ева, нагибаясь и стараясь перехватить в полумраке его взгляд.

— Ты знаешь, что у нас делают с непослушными девками. — Он откатился в сторону и поднялся на четвереньки. — Сгнила бы на Кировской.

— Вставай и уходи, — без злости сказала Ева. — Твой путь прямой и короткий.

Перепачканный в грязи Хлебопашец с сопровождающей парочкой, тихонько матерясь, вернулся под крышу остановки. Троица снова слилась с утренней мглой. По большому счету, никакие это были не охранники. Обыкновенное гопьё. Бандиты из свиты Эрипио, которые под предлогом досмотра грабили людей. И подобного отребья на Безымянке водилось в достатке.

Дождь утих, но бесконечная морось продолжала неприятно студить скулы.

Мы, постоянно оглядываясь, перешли на другую сторону шоссе и, обогнув бензозаправку с переломанными колонками, оказались у торца дома. Здесь темнел вход в подвал, из которого можно было попасть в заброшенное бомбоубежище.

Светя фонариками под ноги и держа оружие наготове, мы осторожно спустились, прошли по пыльному коридору сквозь несколько помещений, котельную и оказались перед входом в убежище, перегороженным решетчатой дверью. Я снял с ушка навесной замок, который давно не защелкивался и висел для вида. Крутая лестница вела вниз, к изолированному комплексу ГО. Мы сбежали по бетонным ступеням и закрыли за собой тяжелую переборку.

Я стянул маску с себя, осторожно снял респиратор с Евы и прикоснулся к ее губам. В отраженном свете фонарика было видно, как она прикрыла глаза, отвечая на поцелуй.

От Евы едва ощутимо пахло мускусом, и даже застывший в мертвом воздухе затхлый душок не мог перебить знакомый запах. Скорее всего, она время от времени пользовалась парфюмом — редкой и непозволительной роскошью для обыкновенного жителя подземной Самары. И каждый раз, когда я оказывался рядом с ней, терпкий аромат сводил меня с ума. В такие моменты особенно остро ощущалось желание ни с кем не делиться этой женщиной.

Но мы были гражданами разных территорий…

— Я скучал.

— Чувствую.

Превозмогая растущее притяжение, я слегка отстранил Еву от себя. Посмотрел в глубокие, чуть раскосые глаза.

— Нужно поговорить.

— Хорошо. Только давай сядем, я устала.

Она и впрямь выглядела хуже обычного: измотанной и озабоченной. Я обратил внимание, как Ева отвела взгляд и нахмурилась. Что-то терзало ее.

Мы прошли в длинную комнату с низким потолком. На цементном полу валялось несколько противогазов с рваными шлангами — брак из разграбленных запасников. Возле стен друг на дружку были навалены скамейки и стулья. В углу возвышалась гора ветхого шмотья, годного разве что на тряпки. Рядом стоял хромой на одну ножку стол, из которого торчали пустые ящики. Над ним висел пожелтевший плакат с планом бомбоубежища.

Посреди комнаты лежал большой кусок полиэтилена, а на нем — одеяло из верблюжьей шерсти. На уголке приютилась керосинка. Мы обустроили место для встреч уже давно, и каждый раз, приходя сюда, я ожидал увидеть, что одеяло и лампа украдены. Но, видимо, скромное убежище не привлекало ни мародеров, ни мутантов, ни беглых бандитов. А может, о нем и вовсе никто не знал, кроме нас двоих. Я даже крыс здесь никогда не видел.

Ева расстегнула и бросила влажную накидку на спинку стула. Потом скинула ботинки и уселась на одеяло, сложила ноги по-турецки.

Я выключил фонарик и запалил керосинку. Пламя сначала боязливо дрогнуло, а потом охватило фитиль и радостно запрыгало в стеклянной колбе. На стенах закривлялись тени.

Когда огонек разгорелся, я отставил лампу в сторонку и опустился на одеяло напротив Евы. Сказал без лишних предисловий:

— Бугры из ЦД задумали какую-то гадость. Я почти уверен, что после открытия туннеля будет провокация по отношению к Безымянке. Вчера меня вызвали с Вокзальной, но не начальник, а Натрикс — крайне опасный тип: бункерский живодер и интриган. Он намекнул, что переговоры придется вести на Гагаринской. Ты, случайно, не знаешь, почему там, а не здесь?

Ева задумалась. Пламя высвечивало ее правый висок с тонкой синей жилкой, щеку и кончик носа. Левая половина лица утопала в тени.

— Ты не зря опасаешься, — ответила она после недолгого молчания. — Агент донес Эрипио о готовящемся вторжении, и он принял контрмеры.

— Вторжении? — Я обомлел. — Город собирается вломиться на Безымянку? Я ничего такого не слышал.

— Власти обеих сторон давно заинтересованы в расширении территории. Открытие туннеля — хороший повод устроить резню и захватить станцию-другую. С нашей стороны к Московской согнаны вооруженные отряды ополченцев.

— А у нас на путях стоит вагон с забитыми окнами. Даже не знаю, что там может быть. Вдруг его собираются использовать как бронепоезд, чтобы добраться до Гагаринской?

Я замолчал, испугавшись собственной догадки. Если все так, как говорит Ева, то через пару часов вместо торжественного мероприятия произойдет невиданная со времен Большого нашествия бойня. Пострадает куча народа, ведь на открытии соберутся сотни людей с обеих сторон.

— Безумие! — сорвалось с моих губ. — Давай уйдем, пока не случилось беды. Думаю, смогу провести тебя через таможню и станционные заставы. Подхватим Ваксу, доберемся до Вокзальной, а там…

— Нет, — перебила Ева тоном, не терпящим возражений. — Мой путь иной.

— Почему? — нахмурился я, стараясь перехватить ее сосредоточенный взгляд.

— Потому что я отвечаю не только за себя.

— Ты все время что-то не договариваешь. — Я почувствовал, что Ева готова поделиться чем-то сокровенным. И решил, что пришло время спросить прямо: — Скажи, почему ты до сих пор путаешься с этой сволочью?

— Эрипио сволочь, — не стала спорить Ева. — Но он сильный человек. И у него есть власть.

— Ты боишься его?

— Нет. Это другое…

Она вновь увела взгляд. Ну вот, опять недомолвки.

— Ты знаешь, — сменила тему Ева, — планируется церемониальный обмен между Городом и Безымянкой…

— Знаю. ЦД давно ждет от Нарополя экстрадиции тех головорезов… Плюс наши лекарства и уголь в обмен на ваши консервы и артезианскую воду.

— Это не главное, Орис.

Я удивленно поднял брови. Ева избегала смотреть мне в глаза, ее явно тревожил какой-то нюанс, которым она то ли не хотела, то ли не могла со мной поделиться.

— Расскажи, — попросил я.

— Эрипио запросил у Города архивы КГБ.

— Никогда не слышал, — покачал головой я. — Что за архивы?

— Старые. Раньше они были секретными. Их нашли в подвале одного из домов. Чудом не сгорели и не оказались под водой… Долго лежали мертвым грузом, пока сталкеры случайно на них не натолкнулись.

Я хотел спросить, откуда она знает об этом, но передумал. Все и так ясно: Ева приближена к предводителю, и он делится с ней информацией. Если отбросить чувства, нельзя не признать, что такая связь весьма полезна. Если отбросить чувства…

— Зачем ему эти архивы? — спросил я, бросив попытки поймать ее взгляд и опустив глаза. Пламя керосинки завораживающе трепетало за хрупким стеклом. — Это же мусор. Что может быть полезного в бумажках, которым почти век? Схемы подземных коммуникаций? Сомневаюсь. Даже если там и были какие-то ценные карты или чертежи, они давно разворованы.

— Я хочу попросить тебя, — тихо сказала Ева, не ответив на вопрос. — Когда ты окажешься рядом с картотекой, обрати внимание на ячейку 7 А.

— Что в ней?

— То, что нужно Эрипио. Очень ценная вещь.

— Не понимаю. С чего бы городским заправилам запросто отдавать эту вещь, если она и впрямь дорогая?

— Они не знают ни о ее истинной ценности, ни о том, как, где и для чего этой штуковиной пользоваться.

— А Эрипио, получается, знает?

— Да. Но он получил достоверную информацию всего неделю назад. Иначе его агенты уже давно выкрали бы содержимое ячейки. А тут видишь, как все удачно складывается: власти Города готовы на блюдечке поднести сокровище, сами того не ведая… — Она запнулась, сомневаясь, стоит ли продолжать. Я оторвал взгляд от пляшущего в колбе огонька и вновь уставился на нее. Ева, наконец, посмотрела прямо на меня. — Я не хочу, чтобы эта вещь попала к Эрипио.

Мне стало неуютно под ее обволакивающим, словно наркотический морок, взором.

— Но что я могу сделать?

— Забери содержимое ячейки 7А.

Ева продолжала смотреть мне в самую душу, не моргая, гипнотизируя и подчиняя. Это было совсем не похоже на нее.

— Ты меня вынуждаешь совершить преступление, которое сурово наказывается на обеих территориях. Заставляешь рисковать, даже не зная, с какой целью я подставляюсь под удар.

— Не заставляю. Прошу. Поверь мне, Орис: в этой ячейке очень ценная вещь. Возможно, самая ценная во всем нашем разрушенном краю. Я случайно узнала тайну, которой пока не могу с тобой поделиться. Но если ты сделаешь, что я прошу, многое может измениться.

— Хочешь пойти против Эрипио? — Гордыня приятно кольнула меня изнутри.

— Вещь не должна попасть в плохие руки, — обронила Ева, и я почувствовал, как ее тон изменился. Звуки теперь слетали с губ, как прозрачные льдинки. — Я не могу увидеть твой путь, Орис… Зато я вижу в тебе голод.

Я вздрогнул. Странное слово, неожиданное и холодное. Никогда не думал, что притаившееся во мне чувство может так испугать, если его правильно назвать. Ведь Ева имела в виду вовсе не пустой желудок, а другой голод — гораздо более опасный.

Наступившая тишина сдавила барабанные перепонки.

Я вдруг понял, насколько точно Ева подметила состояние, которому никак не удавалось дать подходящее имя. Ощутил внутри себя зияющую пустоту — именно она толкала меня каждый раз выползать из-под земли, подниматься на смотровую площадку и слушать ветер.

Только вот ветер слишком легок и непостоянен, чтобы заполнить вакуум. Ветер может лишь намекнуть, где искать недостающие кусочки мозаики.

Голод. Как жутко, оказывается, это звучит…

— Он давно зреет в тебе, — еле слышно продолжила Ева, не разбивая тишину, а словно бы вплетая в нее свой голос. — Когда мы познакомились, я удивилась, почему не могу почувствовать твой путь. Я чувствую людей: то, к чему они стремятся, куда ведет их скитание в нашем мире. А твоя жизненная нить вдруг оказалась для меня недоступной. И лишь намного позже я поняла — это из-за голода. В тебе живет большое ничто, и оно жаждет, чтоб его заполнили. Еще чуть-чуть, и это опустевшее пространство само начнет всасывать в себя события. Если ты не сумеешь взять голод под контроль, он убьет тебя, Орис.

Я усмехнулся, чтобы скрыть заполняющий внутренности туман страха. Отшутился:

— Ты стала со мной встречаться, чтобы понаблюдать, как странного человечка из Города разорвет на куски собственная лень?

Ева подумала секунду. Осторожно подбирая слова, ответила:

— Нет. Я… не смогла обойти тебя стороной.

— Споткнулась?

— Нет. — Она опять не восприняла иронию. — Скорее — зацепилась… Впрочем, сейчас это неважно. Орис, ты сделаешь то, о чем я тебя прошу?

— Это нужно лично тебе? Или ты просто хочешь досадить Эрипио?

— Это нужно мне.

— Я попробую.

Ева протянула руку и коснулась моей щеки.

— Я знаю, что тебя гнетет, — уже оттаявшим тоном произнесла она. — Забери предмет из ячейки, спрячь его ото всех и беги вместе со мной. Придет время, и ты получишь то, чем сможешь заполнить пустоту. Сможешь постепенно утолить свой голод.

Что-то дикое было в этих словах. Одновременно манящее и пугающее.

Я никогда толком не мог постичь странный внутренний мир Евы, понять, что побуждает ее встречаться со мной и в то же время оставаться наложницей Эрипио, — а теперь загадок лишь прибавилось. Архивы КГБ, таинственный предмет в ячейке 7А, внезапное осознание того, что со мной, чёрт возьми, давным-давно происходит что-то странное.

Кажется, на Вокзальной я окажусь не так скоро, как рассчитывал. Зря поленился собрать рюкзак — командировка грозит затянуться…

Минуты неумолимо бежали. Предстояло возвращаться на станцию, где через пару часов, вероятно, произойдут переломные для истории Города и Безымянки события.

— Пора, — сказала Ева, глянув на часы. Она ловко обулась и встала. — Если интересно… я рада, что не смогла обойти тебя стороной.

— Интересней не бывает, — ответил я и тоже поднялся.

Огонек в керосинке забился сильнее, принялся жадно слизывать копоть со стекла. Будто бы почуял, что ему совсем скоро суждено погаснуть. А ведь это, наверное, очень страшно — тонуть в тихой, темной пустоте, зная, что тебе положено гореть…

К восьми часам утра на Московской собралось человек шестьсот. Подобного столпотворения мне не доводилось видеть со времен изменения демаркационной линии в районе Российской пять лет назад, когда возле ракеты-Маяка тоже образовалась едва ли не тысячная толпа. Но то было на поверхности, а здесь — под сводами станции — это выглядело куда внушительнее.

Включили основное освещение и установили два дополнительных прожектора на платформе, а вот костры до окончания церемонии жечь запретили. Вентиляция работала на полную катушку, но даже четыре гудящие установки не справлялись с перегонкой — воздух был тяжелый. Мощности не хватало.

Возле таможни стояли заградительные отряды из ополченцев и наемников, которые не давали смешаться гражданам Города с приглашенными дикими, дабы исключить лишние трения и недоразумения. Но, несмотря на это, нескольких особо ярых активистов, вздумавших намять друг другу бока, охранникам пришлось разнимать и выдворять прочь со станции.

Культисты во главе с МС Арсением устроились в центре зала, недалеко от перекрытой лестницы. Неугомонный рэпер проснулся спозаранку, расчесал кудри и принялся вдохновенно выкрикивать эпатажные лозунги да мотать своей авиаруной. Сочувствующих, разумеется, набралось порядочно. Кто-то даже притащил синее знамя с изображением «Союза» и размахивал им над головой, держа за длинное древко.

Натрикс с придворными лизоблюдами до поры до времени не казал носа из апартаментов. В семь, как и предписывалось, я зашел к нему в вертеп, получил четкое указание не пропадать из виду, когда начнется церемония, и на этом наше общение с серым кардиналом бункера Сталина завершилось.

Толкать торжественную речь должен был руководитель ЦД Савва Второй. Этот обрюзгший ипохондрик был показушной картонкой и никем более. За ним стояли такие, как Натрикс, в руках которых была сосредоточена настоящая власть. Агитаторы, тайные идеологи и подразделения военных сталкеров подчинялись тем, кто платил. А Натрикс имел возможность платить как никто другой.

После визита к старику я сразу же направился будить Ваксу, дабы предупредить его о готовящемся столкновении и настроить на серьезный лад. Нужно было, чтоб кто-то подстраховал меня, и напарника надежнее среди местных жуликов и спекулянтов вряд ли найти.

Я вовсе не собирался бездумно приносить в жертву ни Ваксу, ни себя самого, но за приоткрытой Евой завесой угадывалось манящее сияние тайны, и теперь оно не давало мне покоя — будоражило разум, поднимало в глубине души незнакомые чувства. Чем больше я думал о ячейке 7 А, тем сильнее хотелось узнать, что в ней.

Вытащив Ваксу на платформу, я напрямик сказал ему о возможной стычке.

— С чего ты взял, что будет драка? — спросил Вакса, с любопытством оглядывая оцепленный вагон и вгрызаясь в кусок вяленой свинины. — Прошто привежли всякое барахло на обмен. Уголь, пилюли…

— Прожуй сначала, — одернул я его. — Неизвестно, что там за барахло. Может, вагон тротилом набит.

Вакса перестал жевать и уставился на меня, как на великовозрастного дебила.

— Ориш, ты в твоем уме? Думаешь, туннель пять лет рашчищали, чтоб торжештвенно взорвать?

Я пожал плечами, про себя признавая, что, пожалуй, идея со взрывчаткой не лишена логических дыр. Но что же тогда в этом синем гробу с белой каемочкой? Уж явно не благотворительные подачки диким.

— Ночью куда шастал? — скабрезно ухмыльнулся Вакса, проглотив, наконец, мясо. — Я глаза продрал, а тебя нет. Ну я опять задрых, потом глядь: ты уже тут как здесь.

— Лишнее знание ухудшает пищеварение. Особенно в подростковом возрасте.

— Не, ну правда!

— Друзей навестить ходил.

Вакса ощерился пуще прежнего.

— Таких друзей — за хрен и в музей, — хамски заявил он. — К дикарке шастал, а?

— Ты бы свою любопышку закатал, а то к рельсе прилипнет, — сердито сказал я, тоже закусывая жесткой пересоленной свининой. — Послушай меня внимательно, Егор.

— Учить жизни будешь, лифчик-счастливчик?

— Не паясничай. Закрой рот и раздвинь шире лопухи — дело серьезное. — Я оглянулся по сторонам и понизил тон. — Тимофеича убрали. Натрикс задумал прорваться через границу и вторгнуться на территорию Безымянки. Захватить Гагаринскую или даже несколько следующих станций. Продавить оборону диких и оттеснить их в глубь зараженных земель.

Вакса больше не перебивал. Он ловил каждое мое слово, открыв рот и машинально теребя пуговицу на своей оранжевой безрукавке. Понимаю, не каждый день приходится узнавать о предстоящем вторжении.

— Но не все так просто, — продолжил я. — Предводитель Нарополя знает о планах бункерского командования и готовит контрудар. По ту сторону границы полно вооруженных ополченцев, готовых пустить кровь зажравшимся горожанам. Они хотят раздвинуть границы Безымянки.

— Будет настоящая мясорубка, — прошептал Вакса. В его голосе проклюнулась гремучая смесь любопытства, испуга и мальчишеского восторга.

— Боюсь, одним побоищем это не кончится, — предположил я. — Грядет затяжной конфликт.

Вакса потер фингал, и глаза его загорелись, словно он нажал на какую-то скрытую кнопку под кожей.

— Война?

— Рано делать выводы, — одернул я, не позволяя блеску в его расширенных зенках разгореться на полную мощность. — В любом случае, нас это не касается.

— Как так? — вскинулся Вакса. — Война всех касается! Я слыхал, как это бывает, не надо ля-ля. Вот дойдет дичье племя до Вокзальной, куда денешься? К мэргам в гнездовье попросишься переночевать?

Я строго посмотрел на него. А внутри, между тем, мерзкий голосок издевательски поинтересовался: «Не думаешь, что пацан прав, и пора наплевать на сомнительные тайны да поскорей уносить ноги?..»

Вакса так и не дождался ответа на свой риторический вопрос. Вместо этого я медленно и доходчиво проговорил:

— Во время церемонии мне нужно будет забрать из обменного стеллажа одну вещь. Так, чтобы никто не заметил. Я сделаю это сам, но будь готов прикрыть, если понадобится.

— Что за вещь?

— Скрипка музейная, — отрезал я и снова сдвинул брови. Ну не говорить же ему, в самом деле, что я сам понятия не имею, какую фиговину собираюсь воровать.

— На фиг тебе скрипка? — обалдел Вакса.

— Когда война кончится, буду по вечерам играть в туннелях увертюры. Для крыс.

Пацан некоторое время потрясенно таращился на меня, потом, наконец, его губы разъехались в улыбке.

— Не, ну серьезно, Орис! На фиг скрипка-то?

— Ты меня прикроешь или нет?

Вакса перестал лыбиться. Коротко кивнул.

— Спасибо. Главное, держись рядом со мной, что бы ни происходило. И вот еще что… — Я вздохнул, понимая, что, взяв с пацана обещание, фактически манипулирую им, использую в качестве живого щита. Не то чтобы на стороне ему было бы намного безопаснее, но авантюра, в которую я собрался ввязаться, предполагала большие риски. Мы условились встретиться с Евой в параллельном туннеле между Московской и Гагаринской, и Вакса должен об этом знать. Я решительно подбил черту: — Скорее всего, когда начнется заваруха, нам придется уйти на территорию Безымянки. На какое-то время.

— Орис, ты волшебных грибов объелся? — Кажется, теперь Вакса испугался не на шутку. Чтобы скрыть страх, он тут же выпалил: — Не, я не трус, но ты же какой-то отстой предлагаешь.

— Егор, я не могу указывать, как тебе поступить, — серьезно ответил я. — Я вообще не имею права просить тебя рисковать и, по здравому рассуждению, должен отправить домой на Вокзальную, подальше от того, что здесь произойдет. Но если отбросить сопливую мораль, то мы оба знаем, что безопасных мест ни тут, ни там, ни где-то еще не существует. Ну и… кроме тебя, я здесь никому не доверяю. Поэтому я спрошу просто: ты со мной?

— Про мораль я не понял, — честно признался Вакса и вновь потер фингал. — А так-то да — с тобой.

Я покивал, с какой-то мазохистской радостью мысленно проклял себя за цинизм по отношению к детям и постарался переключиться на проблемы насущные. Раз уж решил сунуться в серное полымя, значит, надо соответствовать статусу чёрта. Ева сказала, что постепенно я сумею утолить свой голод… Что ж, поглядим.

— Хватай рюкзак, проверь оружие и пошли, — скомандовал я. — Скоро начнется церемония.

На платформе яблоку негде было упасть. Пройти к таможне удалось лишь по краешку, рискуя сверзиться на расчищенные пути и словить плюху от охранников: им поступил приказ к рельсам никого не подпускать.

Я показал дипломатическую печать на жетоне, и мы протиснулись в спецзону для департаментских сотрудников. За цепью наемников уже толпились дикие. По ту сторону ограждения виднелось чистое пространство для наропольцев, но самих бугров еще заметно не было. Зато рядком стояли ящики, похожие на гробы, но с решетчатыми отверстиями в передней стенке. В них томились преступники, которым светила экстрадиция на территорию Города. Поодаль темнели четыре кубометровых пищевых контейнера и баллоны с артезианской водой.

Внимательно оглядевшись, я, наконец, заметил между колоннами меновое барахло ЦД. Коробки с медикаментами и хирургическим оборудованием, бочки с соляркой, фасованный уголь, поддон с упаковками респираторных патронов и одинокий дубовый стеллаж с кучей мелких ящичков. Он напомнил мне виденную однажды в разоренной библиотеке картотеку. Занятно. Стало быть, где-то среди этих ровных квадратиков приютилась и заветная ячейка 7А.

Эх, как же с виду все мило и по-соседски. Встреча дружественных народцев для обмена любезностями и полезностями. Прямо-таки межплеменная идиллия.

Только вот за красивой оберточной бумажкой — тротил, напичканный ржавыми гвоздями.

Гомон внезапно стих, толпа в центре станции расступилась.

На лестнице показался Натрикс со свитой. Позади старика всплыла, потрясая подбородками, грузная туша Саввы Второго. Начальника мучила одышка, ему явно не терпелось поскорее толкнуть дежурную речь и вернуться в уютный бункер Сталина. По всей видимости, этот разбухший гриб даже не предполагал, что мероприятие может закончиться бойней, и побаивался лишь того, как бы ритуал не отяготился досадными организационными накладками.

К тому времени, когда делегация заняла свои места на передней скамье, мы с Ваксой уже успели сместиться в сторону — поближе к стеллажу. Один из охранников метнул на нас подозрительный взгляд, но решил, видимо, что я слишком прилично одет для воришки, и потерял всякий интерес.

На стороне диких, между тем, тоже наметилось движение. В сопровождении личной охраны и троицы гопников, с которыми меня угораздило столкнуться утром на улице, к публике вышел Эрипио.

Я невольно стиснул зубы при виде этого щеголя.

Предводитель Нарополя был одет с иголочки, держался крайне высокомерно и не обращал внимания на оскорбительные реплики из толпы. Высокий, с массивными плечами и длинными русыми волосами, облаченный в кремовый брючный костюм и бежевые туфли, этот ухоженный павлин выглядел на фоне остальных людей так же уместно, как золотое колечко на фаланге грязного забулдыги. Но за внешним налетом франтовства скрывался человек не менее опасный, чем Натрикс. Эрипио не просто занимал официальный пост главы Нарополя, он контролировал несколько самых мощных организованных бандитских группировок. Агентурная сеть, раскинутая этим напомаженным типом, охватывала практически всю Безымянку и часть Города. Контрразведка ЦД периодически разоблачала крыс и стукачей, сливавших инфу на сторону. Адептов культа Космоса Эрипио тоже использовал в своих целях: верхушке Нарополя была выгодна ситуация, когда непросвещенные массы за призрачную возможность попасть в отряд ждущих готовы были не просто выполнять приказы, но идти на подлость, предательство и даже на братоубийство. Это у нас в Городе деятельность поборников и миссионеров более-менее контролировалась, а в бесконечных туннелях Безымянки поклонение Маяку зачастую доходило до крайней степени фанатизма.

Когда охрана угомонила особо ярых крикунов в толпе, Эрипио взошел на возвышение и остановился, положив руки на деревянную трибуну. Надменность так и сквозила в этом неприятном человеке. Разглядеть выражения его глаз отсюда было невозможно, но я почему-то был уверен, что они полны презрения.

Ревность тонким ледком схватила грудь изнутри, и хотя я понимал, что это коварное чувство здесь и сейчас явно лишнее, не в силах был ничего с ним поделать. Смотрел на бледные пальцы Эрипио и никак не мог отделаться от мысли, что они ласкали Еву. Мою Еву.

Натрикс отделился от свиты и услужливо помог Савве Второму взобраться по ступенькам к противоположной трибуне. Над пестрой массой горожан прошелестела волна снисходительных смешков: люди прекрасно сознавали, какую роль играет начальник Центрального департамента в этой кукольной постановке. Они делали скидку на то, что раз уж начальство взялось ломать комедию под открытие туннеля, то пусть уж ломает ее до конца. Хотя бы не скучно будет.

Увы, жители подземной Самары заблуждались: на импровизированной сцене вместо водевиля грозила вот-вот развернуться трагедия.

— Внимание! — выкрикнул рыжий паренек, которому Сулико ночью надавал пинков. — Соблюдайте тишину!

— Сдристни, подсолнух, — посоветовали ему из гущи диких, вызвав взрыв хохота. — Обзор загораживаешь.

Паренек, раздувая от обиды ноздри и пыжась, отошел в сторону.

— Мне радостно приветствовать всех собравшихся на границе Города и Безымянки, — неожиданно приятным баритоном начал Савва Второй. Глубокий, требующий уважения голос никак не соответствовал его внешности. Натрикс не зря приволок сюда эту груду жира: первая же произнесенная начальником ЦД фраза заставила утихнуть толпу. Тяжко вздохнув, Савва продолжил: — Не всегда соседские отношения между нами были добрыми. Но любой из жителей помнит простое правило: не губи тепло, если только это не спасет твою жизнь. Есть хорошие люди, они чтят правило. Есть плохие — их поступки приносят вред, и рано или поздно преступники несут наказание.

Савва перевел дыхание, вытер пот со лба и глотнул воды из поданного стакана. Кинул взгляд на бумажку с текстом и промокнул платком уголки мелких глазок.

— Так сложилось, что мы живем на разных территориях, — сказал он. — Но пусть сегодняшнее утро останется в памяти потомков как переломное. Открывая туннель здесь, на Московской, мы делаем первый шаг к объединению. Говорить об отмене пограничного контроля, запрета на свободную миграцию и таможенных пошлин, разумеется, рано, но восстановление рельсового сообщения между Городом и Безымянкой внушает определенные надежды.

Толпа вновь потихоньку загудела. Пришло время заканчивать официоз, пока гомон не перерос в гвалт. Народу нужна четко отмеренная порция демагогии. А потом, как водится, подавай хлеба и зрелищ.

Эрипио чутко уловил изменение в настрое масс и предложил перейти к основной части церемонии.

— С позволения коллег из ЦД, — вальяжно облокотившись на свою трибуну, провозгласил он, — хочу сделать то, ради чего мы здесь собрались. Раскромсать красную ленту и отворить заслонку.

— Раскромсать! — тут же подхватили из толпы.

— Отворяй ворота!

— И консервы гони! Вон сколько заначили! Делись давай!

По указанию Натрикса рыжий таможенник поднес один конец церемониальной ленты Савве, а другой перекинул через ограждение, где прихвостни Эрипио ловко подхватили атласную ткань.

Савва Второй торжественно чикнул портняжными ножницами, и две алые змейки скользнули вниз.

Эрипио предпочел воспользоваться ножом.

Когда лента была торжественно покромсана, наемники отступили назад, и заслонка поползла в сторону. Металлические полозья заскрежетали, тяжелая армированная плита под напором пятерых крепких парней из заставной охраны медленно, но верно заняла предусмотренную нишу в тюбинге. И публика увидела освещенный метров на двадцать вглубь туннель со свежеуложенными шпалами, от которых пахло креозотом. Работники даже не поленились подвесить на кронштейн исправный светофор — яркий зеленый кругляш замер возле стены в ожидании.

Путь между Безымянкой и Городом был открыт.

— Ура… — прилетело с противоположного края платформы.

И через мгновение одинокий несмелый выкрик принес за собой настоящую лавину из сотен голосов.

— Р-р-ра-а-а! А-а-а! Ур-ра-а!

Своды Московской содрогнулись от единодушного вопля, вырвавшегося из глоток людей, ожидавших этого момента несколько лет. На минуту толпа забыла о харчах и воде, о показушной передаче преступников, о ядовитых замечаниях в адрес начальства. На короткое время люди почувствовали единую волну, подъем, нечто общее, ворвавшееся в грудь и заставившее заголосить. Сосед обнял соседа, дикие рванулись вперед и чуть не снесли барьер в порыве пожать руки городским. Кто-то не удержал равновесия и сверзился на пути, за что тут же получил втык от наемников…

Нас с Ваксой едва не вынесли из огороженного пространства, но охранники сдержали натиск толпы, и мне удалось устоять на ногах.

Вот он, случай! Пока никто не смотрит в нашу сторону, можно подобраться к стеллажу. Через считанные секунды неразбериха кончится, и шанса может больше не быть. Сейчас или никогда.

Пригнувшись, я схватил Ваксу за рукав и дернул за собой. Возле желтых ограждений кавказец Сулико, облаченный уже не в кальсоны, как ночью, а в полевой комбез и броник, отвешивал зуботычины особо ушлым диким, норовящим под шумок переметнуться на территорию Города. Золотые зубы начальника таможни сверкнули прямо перед носом, но он, кажется, не обратил на меня внимания.

— Сюда! — позвал я отставшего Ваксу. Обогнул гранитную колонну и присел между коробками с пенициллином. Пацан змеей вильнул сквозь группу мутузящих друг дружку людей и брякнулся рядом. Я шепнул ему в самое ухо: — Следи, чтоб Натрикс или охрана не запалили.

Вакса кивнул и вывернул башку чуть ли не на сто восемьдесят градусов, чтоб видеть сутолоку у скамеек с цэдэшными буграми. Мне некогда было вникать, что там происходит: было бы глупо упустить единственную возможность подобраться к ящичкам.

От стеллажа меня отделяло метра два. Прожектор высвечивал переднюю стенку, и я принялся отыскивать взглядом ячейку 7 А. Ага, вот же она! Вторая снизу, почти угловая. Что ж, кажется, все складывается даже проще, чем я предполагал.

Один прыжок — и я возле заветной цели. Все, медлить нельзя.

Щурясь от слепящих лучей, я схватился за ручку и дернул ячейку на себя. Ноль эффекта. Ящичек не выдвинулся ни на миллиметр.

Ах ты ж рельсы-шпалы!

Все-таки никудышный из меня вор: ни опыта, ни интуиции. А ведь стоило заранее предусмотреть такой расклад.

На какой-то миг я растерялся, внутри затрепетало отчаяние, показалось, что все пропало, и захотелось убраться прочь из пятна света. Куда угодно, только подальше от назойливого прожектора. И чем скорее, тем лучше.

Усилием воли удалось прогнать оторопь. Не время паниковать! Совсем не время!

Повернувшись к свету спиной, я нащупал в сумке нож. Выдернул его из чехла, сунул острие в щель между ящичками и с силой провернул. Стеллаж был хоть и дубовый, но древний и отсыревший. Дерево не выдержало, и большая щепа отслоилась под натиском лезвия. Закрепляя успех, я ковырнул еще глубже, но едва не попал впросак: нож чуть не засел между ячейками. Я дернул его на себя и по инерции сел на пол.

Секунды капали. Тягуче, неотвратимо. Спину пощипывало и жгло, будто не холодные лучи прожектора попадали на нее, а брызги горячей смолы. Я так и представлял себе картину: Натрикс медленно поворачивается и видит, как «трепач» гаденько копошится у менового товара…

— Грибы расписные! — шикнул Вакса, подскакивая ко мне и заставляя невольно вздрогнуть. — Ну что ж ты возишься, как парась с сиськой?

— Поговори мне еще, — огрызнулся я и подковырнул ножом оголившуюся «собачку».

Хлипкий замочек со щелчком открылся. Ячейка вывалилась наружу. Я подхватил ее и живо откатился в сторону. В голове промелькнула мысль: «Если б совковая гэбня хранила архивы в несгораемом сейфе, а не в этой рухляди, шиш бы такой фокус прокатил…»

Оказавшись в тени колонны, я воровато огляделся по сторонам и вытряхнул содержимое ящичка в сумку. Там были какие-то картонки, запаянные в полиэтилен, и два ключа причудливой формы. Сердце колотилось в груди, как взбесившаяся летучая мышь, кровь стучала в висках, дыхание никак не желало восстанавливаться — словно километровый кросс выдал, удирая от голодного мутанта, а не два метра прополз. Картонки, надо же… Из-за этого хлама я шкурой рисковал? Ладно, разбираться будем позже, сейчас нужно возвращаться к таможне: возня там вроде бы поутихла.

Мы с Ваксой отряхнулись и вышли из-за колонны. Волнение улеглось, но чувствовалось, как кратковременный восторг постепенно перерастает в напряженное ожидание. В толпе диких появилось больше вооруженных ополченцев, и некоторые держались группами по двое-трое, а не поодиночке. Наемники опустили щитки шлемов и плотнее сомкнули ряды возле ограждения. Оружие поднимать они не спешили, но то и дело поглядывали назад, словно ждали сигнала к штурму от городских заправил. Савва Второй заметно нервничал, Натрикс деловито ходил между скамеек и отдавал распоряжения. Эрипио с тремя лизоблюдами стоял по ту сторону барьера, окруженный кольцом охранников.

Он улыбался, но было видно, что предводитель диких собран и напряжен.

Вовсе не нужно было обладать особой чуткостью, чтобы понимать: стихийная радость прошла, и теперь конфликта не миновать. Вопрос заключался лишь в том, что послужит сигналом к началу вооруженного столкновения. Люди стали понемногу отступать от желтых барьеров, рядом с которыми валялись обрывки атласной ленты.

— Мы привезли меновой товар, — не переставая казенно улыбаться, провозгласил Эрипио. — Преступников, за поимку которых назначена награда, воду, складские харчи. Что у вас?

Натрикс вышел вперед, более уже не считая необходимым ломать комедию и выпускать на сцену болванчика Савву. На сухом лице старика не читалось никаких эмоций.

— Лекарства, топливо, архив, — сказал он, указывая на сложенные коробки. — Все здесь, как договаривались.

Эрипио сделал знак своим людям быть начеку и выступил вперед. Он прошел сквозь цепь расступившихся наемников и остановился у колонны. Все замерли в ожидании, что же произойдет дальше. Вакса с интересом наблюдал за сивым предводителем, а у меня со дна души тихонько всплывало нечто удивительное. То ли предчувствие, то ли осколки воспоминаний, то ли тот самый голод, о котором говорила Ева. Чем ближе находился ко мне этот человек, тем явственнее я ощущал трепетание морозного язычка где-то под сердцем.

И это уже была не просто ревность. Нет. Эрипио пробуждал во мне что-то совсем иное — чужеродное, первобытное, пугающее.

Предводитель осмотрел бочки и мешки, обошел поддон с медикаментами и задержался у стеллажа. Улыбка слетела с красивого лица. Он резко обернулся и вытаращился на Натрикса с яростью. Процедил сквозь зубы:

— Издеваешься?

Толпа застыла. Притихли даже самые рьяные выскочки и отъявленные хамы.

Матерый интриган Натрикс на миг опешил. Правильно: старик рассчитывал нанести удар исподтишка, после меновой сделки, а тут вдруг что-то пошло не так. Но нервы у этого бункерского зубра были стальные, поэтому уже спустя секунду он взял себя в руки. Поправил очочки и поинтересовался:

— В чем дело, любезный?

— Протри лупы! — пророкотал Эрипио, тыча пальцем в щербатое место на стеллаже. — Здесь не все!

Я машинально сделал шаг назад и осторожно потянул за собой Ваксу. Он хотел было высвободить рукав, но перехватил мой испепеляющий взгляд и повиновался.

— Кажется, сейчас начнется, — шепнул я. — Держись рядом.

Натрикс непонимающе посмотрел на отсутствующий ящичек и развел руками:

— Возможно, затерялся при перевозке.

Эрипио, который резонно полагал, что бункерская морда ему нагло врет, начал окончательно терять контроль. Предводителю было невдомек, что Натрикс не знает, насколько ценно содержимое ящичка.

Напряжение достигло апогея.

Эрипио судорожно одернул полы пиджака и тихо потребовал:

— Верни ячейку, падла.

Натрикс, даром что особист, не отреагировал на оскорбление. Он какое-то время глядел на взбешенного Эрипио с таким отрешенным видом, будто перемножал в уме два трехзначных числа. Потом вздохнул, повернулся к прожектору и приказал неприметному человечку, которого против света практически не было видно:

— Запускайте излучатели. На семь герц и сто тридцать децибел. Давление увеличивайте до двух сотен. Частоту гоняйте от шести до дюжины.

Толпа по инерции еще некоторое время молчала. Небрежно оброненные слова не сразу добрались до сознания людей: они словно бы втекли в уши и заполнили вязким гелем череп.

— Излучатели? — тупо переспросил Вакса, поворачиваясь ко мне. — Какие излучатели?

С дальнего конца платформы донесся металлический лязг, заурчал дизельный тягач. Клацнуло.

Натрикс вдруг оказался рядом.

— Не лезь вперед вагона, трепач! Ты мне…

Договорить старик не успел.

Его голова резко мотнулась в сторону, изящные очочки хрустнули и полетели по высокой дуге над обалдевшими людьми, а стоявший позади Вакса с недоумением посмотрел на свою жилетку, которая окропилась кровавыми брызгами.

— Ложись! — рявкнул я, бросаясь на пол и увлекая Ваксу за собой.

Выстрелы снайпера захлопали из глубины станции. Цепь наемников сомкнулась, и я краем глаза заметил, как Эрипио, замешкавшись, упал на пути. Раздались крики, толпа пришла в движение.

Рядом с нами упал МС Арсений, грязно ругаясь и растирая ушибленное плечо. Драгоценную авиаруну творец религиозного рэпа так и не бросил. На редкость упертый тип.

Мы с Ваксой, не вставая с четверенек, поползли к краю перрона. Нужно было срочно выбраться из центра давки, но при этом не высовываться, чтоб не стать очередной жертвой снайпера.

— Куда? — прикрывая голову от снующих ног, просипел Вакса.

— В туннель! — крикнул я и оттолкнул от себя грузного Савву Второго, который оказался брошен на растерзание толпы. — Надо под платформой уходить!

Спрыгивая на рельсы, я не уследил за тылом и получил оглушающий удар по затылку. Вспышка боли ослепила, колени подогнулись, перед глазами поплыли радужные кляксы. Я вцепился в контактный рельс и едва не словил по башке второй раз от кого-то из жителей. Повезло. Я успел увернуться, но равновесия не удержал: плюхнулся на все четыре мосла и раскорячился посреди путей — аккурат над желобом между шпалами.

Вакса помог мне подняться. Я встряхнул головой и поморгал. Сотрясения вроде нет, и то хорошо.

Рука сама потянулась к кобуре. Я достал «Стечкин» и передернул затвор, вгоняя патрон в ствол. Все, шутки кончились — чтобы не сдохнуть, придется бороться за свою жизнь.

— Орис! Берегись!

Я рефлекторно отпрыгнул в сторону Около дюжины горожан во весь опор неслись прочь от центра станции к туннелю, не замечая ничего на своем пути. Когда группа, поравнялась с нами, один растрепанный мужик кувыркнулся и остался лежать с простреленной грудью. Но остальные не обратили никакого внимания на погибшего. Молодая девчонка споткнулась о тело, упала, расцарапав коленки в кровь, поднялась и бросилась наутек с вытаращенными глазами.

Безудержный страх гнал людей, словно стадо антилоп.

— Башка трещит… — пожаловался Вакса, держась за виски и щуря глаз, под которым темнел фингал. — Видно, мозги мне все ж тряхнули, когда в рыло дали…

Я нахмурился, глядя в спину улепетывающим в зев туннеля горожанам. Что-то показалось мне странным… Минуту назад было четкое понимание того, что нужно делать, а теперь соображалось явно туговато. Черепушку будто вскрыли и окатили серое вещество липким сиропом.

Мысли разбегались, как перепуганные насекомые. Будто кто-то невидимый нас гнал. Кто?

Я собрался, глубоко вдохнул и резко выдохнул. Заставил себя не думать о пустяках, сосредоточился на основных событиях.

Так, уже лучше.

Щелкнув флажком предохранителя, я обернулся. В этот же момент вспыхнул яркий свет, заставив зажмуриться. Проклятье! Выставив руку вперед, я дважды нажал на спусковой крючок. Отдача толкнула в ладонь, грохот выстрелов болезненно отозвался эхом в голове, но поток света чуть потускнел.

Нечто большое продолжало приближаться, и я не сразу смог разобраться — что именно. А когда удалось, прикрывшись рукавом, вглядеться в монолитный силуэт на фоне сияния, сердце ёкнуло.

Вагон, который ночью пригнали на Московскую, надвигался, словно гигантское животное. Разгоняемый тягачом, он постепенно набирал скорость. Колеса ритмично постукивали на стыках, быстрее и быстрее, наподобие счетчика Гейгера, почуявшего радиацию. Пять фар все еще норовили ослепить.

Но пугала не сама стальная махина.

Стекол в кабине машиниста не было. Вместо них из оконных проемов торчали две металлические «тарелки» с углублениями и резонаторными решетками по центру. Я готов был поклясться, что ночью, когда впервые увидел вагон, этих штуковин не было.

Вот, стало быть, о каких излучателях упоминал Натрикс! Если предположить, что салон вагона набит усилителями и аккумуляторами, то мощности, пожалуй, должно хватить для создания сильного направленного низкочастотного излучения. А ведь инфразвук определенных частот угнетающе воздействует на центральную нервную систему, путает сознание, вызывает безотчетный страх.

«Не лезь вперед вагона, трепач…» — отозвалось в памяти.

Превозмогая растущую боль в висках, я потряс за плечо согнувшегося в три погибели Ваксу и заставил его посмотреть мне в глаза. В мечущемся взгляде пацана читался животный ужас, губы дрожали. На молодой, восприимчивый организм низкочастотные колебания производили просто убийственный эффект.

— Нужно уходить. Срочно! — приказал я и потащил его прочь от приближающегося вагона.

— Ж-жутики касие… — пробормотал Вакса, путаясь в буквах и спотыкаясь через шаг. — Блин, язык завлетается…

— Замолкни и пригнись, — посоветовал я, чувствуя, как теряю способность здраво рассуждать. Пульсирующая боль уже долбила по мозгам, как молоток путевого обходчика, и, чтобы ей сопротивляться, я собрал остатки воли в кулак. — Нужно… до туннеля добежать. Вакса! Не отставай!

Выстрелы на платформе гремели все чаще. На фоне одиночных пистолетных хлопков прорезались трескучие голоса автоматического оружия. Пальба перемежалась истошными воплями раненых. Конфликт развивался.

Уже вбегая в сумрак перегона, я мельком обратил внимание на куски церемониальной ленты, валяющиеся на рельсах. Мятая атласная ткань рваной россыпью устилала вход в туннель.

Зеленый блик светофора сменился на зловещее красное мерцание.

Исторический рубеж пройден. Граница между Городом и Безымянкой меняла очертания под грохот выстрелов и крики умирающих людей.

Перед глазами мельтешили шпалы, Вакса еле двигал ноги, и его приходилось тащить за собой силой. В башке шумело. Тиканье стальных колес долбило подобно громовым раскатам. Казалось, что вагон готов нагнать нас в любой момент и придавить своей исполинской тушей. На самом деле расстояние до него было еще порядочное — метров десять. Просто резкий свет, бьющий со спины, и низкочастотные акустические волны делали свое дело: вгоняли в панику и заставляли драпать без оглядки. Звук излучателей не воспринимался на слух, но от этого не становился менее опасным.

Возле заслонки копошились с полдюжины диких, среди которых я приметил одного из свиты Эрипио. Хлебопашец, вроде бы так звали этого недоноска. Он проводил меня пустым взглядом: видно, сейчас и без того не шибко мощный интеллект гопника был окончательно подавлен инфразвуком. Ну и ладно… Овощу — овощное.

Возле стрелки нас обогнал Сулико, потерявший свой бронежилет и оружие. От былой уверенности в матером начальнике таможни ничего не осталось. Он несся на всех парах прочь от вагона, выкрикивал ругательства на родном горском наречии и размахивал волосатыми ручищами так, что едва не снес меня.

Терпеть боль в черепе стало уже почти невозможно. Я еле переставлял ноги, а Вакса висел на мне практически без сил и волочился следом на остаточных рефлексах.

В какой-то момент я чуть было не обронил сумку, но успел подхватить и с усилием перекинул лямку через плечо. Чёрт, тяжело-то как… Только бы дотянуть до бокового прохода и уйти на параллельные пути. Там поганый неслышимый звук будет уже не так страшен… Там ждет Ева…

Еще шаг. И еще. Вагон норовит придавить металлическим брюхом… Чушь. Это лишь иллюзия… Он только-только въезжает в туннель, а мы уже углубились на добрые полсотни метров…

Где же долбаный служебный коридор? А вдруг я его пропустил впопыхах?

Мысль заставила меня остановиться, как вкопанного. Вакса по инерции сделал еще пару шагов и повис на моей руке, пробормотав:

— Машка раскалывается… Тьфу… Башка…

Я, напрягшись и морща лоб, лихорадочно соображал. Если мы пропустили боковой коридор, то надо срочно бежать обратно, иначе вагон перекроет туннель и останется отступать только вглубь, а это — катастрофа. Но в случае, если пресловутый коридор впереди, мы, рванув назад, потеряем уйму времени и рискуем попасть под колеса.

На принятие решения ушла секунда.

Технические коридоры находятся ближе к началу туннеля, чем мы. Значит — назад.

Взвалив Ваксу на спину, я рывками двинулся в обратном направлении, навстречу слепящим лучам. Изо всех сил напрягая мышцы, мне удалось вернуться на десяток метров и разглядеть в стене проход, который я не заметил раньше. Осталось лишь взобраться на невысокий пандус и втащить постанывающего Ваксу.

Как же ломит башку! Такое ощущение, что мозг вот-вот вскипит и брызнет через ноздри…

Я забросил сумку в коридор, уперся ладонями и залез на пандус. Вакса, потеряв опору, чуть не грохнулся на рельсы перед поездом, но я успел схватить его за грудки и втянуть за собой. Многострадальная жилетка затрещала по швам, но выдержала.

Я пинками вогнал пацана в коридор и сам ввалился следом. За спиной раздался гул проезжающего вагона, и стало ясно, что мы были на волосок от гибели.

Зато, как только железный гроб со злосчастными мембранами прогромыхал и ушел в сторону Гагаринской, меня отпустило. Боль начала понемногу спадать, и способность трезво мыслить вернулась.

Вакса тоже начал приходить в себя. Он заворочался на влажном кафеле и приподнялся. Потряс бритой черепушкой:

— Что это было?

— Низкочастотный звук. Можешь идти?

— Кажись, могу… Я ничего не слышал… Какой еще звук?

— Вредный и противный, — отрезал я. Устраивать лекцию о психотропных средствах подавления сейчас не улыбалось. — Вставай.

Вакса поднялся и ощупал тело на предмет повреждений. Довольно хмыкнул, поправил лямки рюкзака. Надо же, не потерял шмотьё, пока драпали.

В глубине коридора виднелась комнатка, где горела лампочка. Скорее всего, там был проход на параллельный путь. На пороге этой каптёрки валялась моя сумка, которую я, не рассчитав силу, метнул от души. Она расстегнулась, и содержимое вывалилось на пыльный пол.

Я нагнулся, чтобы собрать разбросанные вещи, и застыл. Бывает так, что чуешь присутствие человека, не видя его и не слыша. Интуитивно.

В помещении был кто-то еще.

Стараясь не делать резких движений, я повернул голову и уперся взглядом в рослую фигуру, стоящую против света. Человек не двигался, но внимательно наблюдал за мной. Знакомый, очень знакомый силуэт…

— Кажется, ты прихватил мои вещички, фраер, — произнес он, и я моментально узнал насмешливый голос. Эрипио. — Ошибся ящичком, да?

Он сделал шаг, целясь наступить на одну из картонок, запаянных в полиэтилен, но я машинально выхватил ее из-под подошвы и отполз.

Эрипио остановился.

Показушные у него туфельки: замшевые, на каблуках, с виду крепкие, но до чего же неудобные. В таких колодках по катакомбам особенно не побегаешь. Щеголя, наверное, постоянно на «телеге» возят, раз он может себе позволить такую обувь.

Эрипио слегка наклонился и прищурился:

— Офонарел, крыса?

— Сам крыса!

Я хотел было подняться, но получил такой зверский удар ногой под дых, что на какое-то время потерял связь с реальностью.

Вокруг вспыхнула звенящая пустота. Проваливаясь в бездну, я почувствовал кружение и рвотный позыв. В хороводе неясных образов проступили два светлых пятна, постепенно принявшие форму дурацких замшевых туфель…

…Когда предметы и контуры комнаты вновь проступили сквозь кровавую муть, я понял, что стою и держу предводителя Нарополя на мушке. «Стечкин» ходил в руке ходуном, колени дрожали, грудину будто бы вывернули наизнанку, под нижней челюстью неприятно сочилось.

Вот те на. И когда только я успел сориентироваться?

— Орис… — позвала взявшаяся откуда-то Ева.

Слова прозвенели эхом в опустевшей голове.

Ева стояла метрах в двух слева, а из противоположного коридора торчала довольная рожа Ваксы. Было понятно, что пацана забавляет происходящее, несмотря на то, что ситуация сложилась крайне опасная. Эрипио сверлил меня исподлобья ненавидящим взглядом, под носом у него темнела тонкая струйка крови.

Я что же, получается, врезал этому пижону по харе?

Ни черта не помню. Провал.

— Щенок, — процедил Эрипио, — верни мои вещи!

— Утихни, — хрипло, не узнавая свой голос, проговорил я. Внутри все дрожало, какая-то до предела сжатая пружина готова была в любой момент распрямиться. — Медленно повернись и иди в туннель.

— Полюбасику, жаба! Вали! — подхватил вконец осмелевший Вакса.

Эрипио, однако, не отреагировал на мой приказ, а на понты пацана и вовсе не обратил внимания. Все-таки выдержка у хозяина Безымянки была что надо.

— Тебя, кажется, зовут Орис, — негромко произнес он скорее с утвердительной интонацией, чем с вопросительной. Приподнял верхнюю губу и усмехнулся, едва заметно кивнув в сторону Евы: — Ну что… Орис… нравится перчить мою малинку?

— Я не твоя, — холодно ответила та.

— Заткнись, мразь двуличная, — обронил Эрипио.

Пружину сорвало.

Я резко подался вперед и нанес таранящий удар подошвой берца ему в живот, заставив охнуть и сложиться пополам. После этого с размаху врезал рукоятью пистолета сбоку по скуле, пустив кровавые брызги, и, схватив за длинные космы, добавил коленом в ухо. Противно хрустнуло.

Хоть предводитель диких и был гораздо крупнее меня, но такого напора он явно не ожидал. Не сумев удержать равновесие, Эрипио отступил на несколько шагов, и его повело в сторону. Ориентация была потеряна. Закрепляя успех, я с разбегу всадил ему вдогонку обидный пинок, выставляя из комнаты.

Вакса еле успел увернуться от пролетевшего мимо тела. Он проводил нагруженного по самые брови мерзавца презрительным взором, присвистнул и показал мне большой палец.

Ева некоторое время не двигалась с места, а потом, что-то решив про себя, подошла и посмотрела в упор. Меня все еще трясло от выброса адреналина, поэтому я слабо соображал, чего она хочет.

Так мы стояли секунд пять.

Наконец она сняла перчатку, и теплая ладонь коснулась моей щеки. Успокаивая, возвращая бултыхающееся в груди сердце к обычному ритму.

Знакомый запах мускуса приятно защекотал ноздри.

— Только что ты нажил себе самого опасного врага, какого только можно представить, — тихо сказала она. — Добей его.

Я сглотнул и накрыл ее ладонь своей. Пальцы все еще подрагивали, но силы возвращались. Кровь тугими толчками наполняла артерии, в районе солнечного сплетения бесновался морозный язычок, отбитые ребра уже почти не саднили.

— Я не воин, я переговорщик.

— Тогда тебе придется бежать из насиженного гнезда. Бежать без оглядки.

Красная лента была порвана в клочья. Внутренний зверь вырвался на свободу, получил кусок добычи и хищно оскалился. Довольно заурчал, утоляя голод… Слова упали с сухих губ сами собой:

— А может, я этого и хочу… Убежать отсюда подальше.

Во время драки мы часто не сознаем, насколько серьезно пострадали. В крови бурлят гормоны, болевой порог завышен, рефлексы — на пиковых точках, а глаза застилает ярость. Даже у самых хладнокровных бойцов восприятие во время схватки изменено, что уж говорить о людях, которым не так часто приходится бить друг другу по морде.

А вот после драки все кардинально меняется. То, что казалось пустяковыми царапинами и шишками, может в виде шрамов и переломов остаться на память о том, что случилось, на всю жизнь.

В который уже раз я машинально провел пальцем под челюстью и пощупал заклеенную пластырем рану. Рассечение небольшое, но довольно глубокое. Опасное. Будь на руке Эрипио вместо перстня кастет, такой удар запросто мог бы стать для меня последним.

Челюсть отекла, посинела и жутко болела. А Вакса не преминул подметить, что теперь не он один «подкрашенный».

Туннель изгибался. Рельсы здесь проржавели, в желобах возле рыхлых шпал встречались крошечные островки мха с белесым налетом извести. Старые кабели крутыми дугами провисали между кронштейнами и местами были разорваны в клочья. Серые тюбинги кое-где были пробиты то ли взрывами, то ли какими-то мощными орудиями, в стенах зияли дыры. Пахло креозотом, плесенью и гнилью. Дозиметр показывал умеренный радиационный фон.

Мы шли по параллельным путям в сторону Гагаринской. Там Ева обещала устроить привал в заброшенном ответвлении. Я маршрута не знал, потому что бывал на Гагаринской всего пару раз, да и то в сопровождении опытных проводников. Надо признать: на территорию Безымянки я вообще заходил редко, а уж вглубь и подавно не совался. Переговоры, как правило, велись на границе.

Переговоры… Кому они теперь нужны, эти переговоры?..

Я поправил на плече сумку и продолжил озираться по сторонам: в неверном свете фонаря углубления между бетонными ребрами превращались в черные провалы, и мерещилось, что в каждом кто-то притаился.

Я не параноик, но было в этом туннеле нечто… гнетущее.

Обычно в перегонах между развитыми станциями попадаются люди. Не табунами, понятное дело, но жители по подземельям все же ходят: то проворный вестовой мелькнет с посылками и корреспонденцией, то скользнет одинокий сталкер, то грибошник, озираясь, прокрадется в боковой проход к потайной делянке, чтобы насобирать очередную дозу.

А тут — пусто.

— Удивительно, что никого нет, — поделился я своими мыслями. — Ведь на Московской столько народу собралось. И люди разбегаются во все стороны, как…

Я шмыгнул носом и умолк, не найдя точного сравнения.

— Как рыбьи рожи из горящего гнезда, — тут же вставил Вакса и злобно оглянулся. — Дал жару вагон-мозгоправ!

— По этому туннелю почти никто не ходит, — сказала Ева, мягко ступая впереди и высвечивая фонарем мертвое пространство. — Путь слишком трудный.

Я поежился от неприятного сквозняка, дунувшего из вентиляционной решетки, и спросил:

— Почему? Флуктуации или мутанты?

— А ты послушай, — ответила она, останавливаясь.

Я встал рядом и придержал локтем идущего следом Ваксу.

Когда глухой стук наших шагов замер, а складки одежды перестали шуршать, навалилась странная тишина. Не звенящая, не ватная, не гробовая. Совсем иная, не похожая на безмолвие, к которому привык обостренный слух за долгие годы жизни под землей.

Не сразу удалось подобрать название чувству, ласково охватившему меня и заставившему благоговейно оцепенеть, затаив дыхание. Пропал легкий шорох сквознячка, застыло далекое эхо стрельбы, смолкло биение сердца.

Каменная. Вот какая тишина навалилась на нас.

Стало холоднее. Я почувствовал, как кончики пальцев начинает покалывать, и содрогнулся от подступившего страха.

— Шума из соседнего туннеля не слыхать, — обратил внимание Вакса, нарушая молчание. — А он ведь рядом, за стенкой.

— Потому этим путем редко ходят, — подтвердила Ева и двинулась дальше. — Здесь нельзя останавливаться.

— Каменная Зоя? — внезапно догадался я. Потом нахмурился. — Но ведь мы проходим совсем не под тем местом, где произошла эта история.

— Зоя не единственная девушка, с которой случилась трагедия, — пояснила Ева. — Их было трое…

— О-ло-ло, командиры, — без смущения перебил Вакса, — может, кто-нибудь расскажет байку с самого начала? А то, прикиньте: не все бойцы в курсе.

Ева развернулась и посветила фонариком пацану в лицо. Тот отпрянул.

— Малыш, не перебивай, когда человек еще не закончил говорить, — тихо сказала Ева, продолжая слепить обалдевшего Ваксу. — Я вижу, ты еще мало знаешь о жизни, а прыти припас на двоих. Учись слушать. Оно гораздо полезнее, чем болтать.

Вакса, наконец, сумел сместиться к стене, уйдя из направленного на него потока света, и недовольно проворчал:

— Орис, уйми свою дикарку.

Ох, зря он это сказал. Ева, конечно, тоже не блеснула педагогическим тактом, назвав проблемного подростка «малышом». Но насчет «дикарки» — это явный перебор.

Я не успел ее остановить. Я даже не сразу среагировал на неуловимое движение. Луч фонаря описал дугу по своду туннеля, раздался сдавленный стон, и голова Ваксы оказалась прижата к рельсе. Если б Ева не рассчитала силу броска, то пацан с размаху шмякнулся бы о ржавый металл височной костью. Но она была профессионалом, да и сам Вакса не сообразил, что произошло, поэтому не особо сопротивлялся.

— Мое имя Ева, — вкрадчиво сообщила девушка, давя коленом на шею Ваксе. — Еще раз назовешь меня дикаркой, сверну башку. И путь твой прервется.

— Пусти!.. — прохрипел тот, безуспешно пытаясь вырваться. — Пус-с-сти меня…

Я хотел было вмешаться, но Ева обернулась и чиркнула таким ледяным взглядом, что пришлось остановиться на полушаге. Что ж, надеюсь, вреда она пацану не причинит, зато урок преподаст хороший. Надо признать, сам бы я вряд ли решился на столь жесткую меру: все-таки по натуре я переговорщик, а не костолом, поэтому всегда стараюсь пускать в ход внушение и убеждение вместо рукоприкладства. Вот и распоясался мой сорванец.

— Усвоил, что я сказала? — вновь обращаясь к Ваксе, спросила Ева.

Он дернулся еще пару раз, потом понял, видно, что самостоятельно из захвата не вырваться, а добрый Орис на помощь что-то не спешит, и замер.

— Я не малыш тебе никакой, — сипло выдавил он. — Пусти, кому сказал-то. Сама ж базарила, что тута нельзя долго без движе… ой-х-кх… не дави-и…

— Много болтаешь, мало слушаешь, — повторила Ева, чуть ослабляя хватку и позволяя пацану вздохнуть. — Так ты понял насчет «дикарки»?

— А ты насчет «малыша» усекла? — машинально парировал Вакса. Но тут же вспомнил, в каком он положении, и через силу буркнул: — Понял я. Не дурак.

— Хорошо, — кивнула девушка, вставая. — За «малыша» — извини.

— Ой ла-а-адно, — потирая шею и стремительно смелея, протянул Вакса, — вот только вот не надо сюси-нюни разводить. Извини-прости, больше не буду, не обляпайся.

Он поднялся, отряхнул жилетку и искоса глянул на силуэт Евы на фоне освещенного фонарем туннеля. Даже свободная накидка не могла полностью скрыть, что под нагромождением сталкерской одежды и портупеями с оружием скрывается тело молодой красивой женщины.

— Если б не Орис, которого уважаю, я б тебе показал, какой я… малыш, — выдал Вакса. — А что? Думаешь, ребенок еще, да? Ха! Ну-ну.

Я не нашелся, как прокомментировать сие вульгарное заявление, а Ева, кажется, тихонько усмехнулась себе под нос.

— Пойдемте, — сказала она. — До привала как раз успею рассказать легенду о Каменной Зое. Если некоторые говорливые… м-м… юноши не станут перебивать и мешать.

Вакса фыркнул, но промолчал.

Мы неторопливо двинулись в сторону Гагаринской, пристально вглядываясь в каждую тень и осторожно ступая след в след. И как только мы тронулись с места, тишина будто бы разочарованно отступила: из-за стены послышался приглушенный перекрытиями гул с параллельных путей, закапала где-то вода, сзади долетели еле слышные обрывки голосов.

— Эта история произошла почти век назад, в новогодние праздники пятьдесят шестого года, — начала Ева, шагая вперед и светя в глубину туннеля. — Работница трубного завода Зоя Карнаухова не дождалась знакомого практиканта во время застолья и, когда все гости стали танцевать, от расстройства и подначек подруг решила, раз ее мужик не пришел, что она потанцует с иконой Николая Чудотворца.

— Можно спросить-то? — встрял Вакса.

— Спрашивай.

— Это еще кто такой, Николай Чудодворез?

— Чудотворец. Святой такой был. О вероисповедании христианском слышал?

Вакса некоторое время соображал. Потом выдал:

— Об отряде ждущих, что ли?

— Нет. О христианстве, которому уже две тысячи лет. Древняя вера людей в Божьего сына, Спасителя.

Я скосил глаза на Ваксу. Кумекает, но не понимает. Правильно, откуда ему, родившемуся и выросшему среди апологетов популярного культа Космоса, знать о христианстве? Сын Божий давно не в моде. Я сам, признаться, не очень хорошо разбираюсь в теме, да и вообще — не приверженец религиозного мировоззрения. Любого.

— Не, я не силен в этом деле, — наконец сказал Вакса. — Слыхал что-то, но толком не разобрал.

— Ясно, — кивнула Ева. — В общем, эта Зоя взяла икону Николая Чудотворца — изображение такое старое, в рамке, — и стала с ней танцевать. За это, как гласит легенда, ее и постигла страшная кара: окаменение. Застыла девка, побелела вся, как мрамор, и стояла так ни жива ни мертва сто двадцать восемь дней.

— За то, что с картинкой потанцевала? — не понял Вакса.

— С иконой, — поправила Ева. — Это считается богохульством, то есть неуважением к богу и вере.

— Обалдеть! — искренне удивился Вакса. — То есть ежели я, допустим, сейчас пойду отниму у Арсения кусок самолета и спляшу с ним вприсядку, то меня током с кончика Маяка шибанет?

Ева не ответила. Да и что тут ответить? Как втолковать тринадцатилетнему пацану из темного подземелья о христианской морали? Как объяснить человеку, выросшему среди переплетения рельс и каскадов бетонных балок, укутанных слоем земли и пепла, что когда-то небо было голубым, а вместо золы на лужайках зеленела трава?

— Улица Чкалова, восемьдесят четыре, — припоминая, сказал я. — Кажется, в том доме случилась история с Зоей? А ведь это далеко отсюда, в Городе.

— Там, — согласилась Ева. — Но спустя пять и двенадцать лет окаменение повторилось. Последнее случилось в старом доме на Гагарина, где-то над нами. А уже после катастрофы в этом туннеле проявился источник губительной энергии. Если человек останавливается здесь надолго, то каменеет.

— Да, слышал о впадении отставших путников в анабиоз, — подтвердил я. — Но не знал, что это связано с Каменной Зоей.

— Многие вещи связаны друг с другом, — заметила Ева, перешагивая через отогнутый к самому полу кронштейн. — Все вокруг оплетено сетью связей. Иногда мы рвем эту сеть, иногда просачиваемся сквозь нее, а иногда берем нитку с иголкой и штопаем дырки.

Вакса хотел было что-то ввернуть, но передумал. Может, проникся мыслью, что слушать иногда полезнее, чем болтать?

Внезапно Ева остановилась и выхватила из кобуры «Кугуар». Не успел я опомниться, как мой «Стечкин» тоже оказался в руке. Защитные рефлексы сработали четко.

Щелкнули флажки предохранителей.

Я поднес ствол к губам, жестом предостерегая Ваксу от лишней велеречивости, и вгляделся в высвеченный лучом фонаря туннель. Ритмичный рисунок уходящих в глубь ребер в одном месте прерывался продолговатым темным пятном. Стало ясно: именно эта деталь привлекла внимание Евы и заставила насторожиться.

В углублении стоял человек. С виду он не проявлял ни признаков агрессии, ни, собственно, вообще признаков жизни. Но это могло быть уловкой. Трюк с притворством был широко известен как один из основных инструментов заманивания путников в ловушки. Бандиты часто его практикуют, несмотря на то, что большинство Жителей знают о подобной хитрости.

Но тут не клеилось. Во-первых, человек стоял, а не валялся, прикидываясь трупом. Во-вторых, он, по всей видимости, был один. Сколько я ни пытался прикинуть, где в пустом перегоне могут спрятаться сообщники, — не догадался.

Ева сделала знак ждать, но как только она двинулась вперед, я механически шагнул следом. Хоть умом и понимал, что девушка-сталкер опытнее меня в разведке и тактике боя, но какое-то первобытное мужское начало оказалось категорически против того, чтобы отпускать ее одну. Ева сердито оглянулась, но останавливать меня не стала.

Мы, продолжая выцеливать темную фигуру, подошли ближе. Возле стены действительно стоял человек. Мужчина, пониже меня ростом, сухощавый, с узнаваемой нашивкой нейтрального вестового на рукаве. Голова немного запрокинута назад и касается затылком стены, будто он прислонился, чтобы передохнуть, и…

Ева высветила фонариком белое, без кровинки лицо, и я содрогнулся. Мужчина застыл, словно мраморное изваяние, облаченное по недоразумению в человеческую одежду. Взгляд был устремлен сквозь нас.

Пугало то, что роговица не была мутной, как у мертвого. Я видывал на своем веку мертвецов, знаю, как они «смотрят». Глаза этого человека представляли собой жутковатое зрелище: живые, но неподвижные. Блестящие, но без слезинки.

Словно они мгновенно замерзли. Или, скорее, превратились в стеклышки.

— Каменный, — убирая пистолет, сказала Ева. — Его путь прервался. Может быть, очнется через пару месяцев и сразу умрет от обезвоживания, а может, так и останется стоять.

— Ничем не помочь?

— Пытались откачивать таких. Бесполезно.

Вестовой продолжал пронзать нас своим бесцветным взором. Точка фокусировки была далеко за стеной, в толще земли. На миг мне почудилось, что в глубине остановившихся глаз мелькнула мольба.

Внутри похолодело, и я поспешил отвести взгляд от несчастного.

Кошмар какой! Бр-р-р…

— Во не повезло почтальончику! — с почти детским восхищением шепнул Вакса над самым ухом. И когда только успел подойти, партизан. — Надо в сумке пошукать — авось, что полезное сыщется…

— Руки оторву за мародерство, — одернул я.

— Не губи тепло, если это не спасет твою жизнь, — выдал в ответ Вакса. — Все знают правило. Я тепло не гублю: почтальончик-то окочурился.

— Уверен?

Вакса несколько секунд постоял неподвижно, соображая, потом медленно отступил на шаг.

— Рельсы-шпалы! Он это… что? О… Окаменел почтальончик?

— Пойдемте, — сказала Ева, оставив его вопрос без ответа. Правильно, сам поймет, не маленький уже. — Долго стоять нельзя.

Вакса подрыгал руками, словно стряхивая с себя оцепенение, и пристроился за мной, оглядываясь на окаменевшего вестового.

Я вернул «Стечкин» в кобуру, сжал и разжал кулаки, чувствуя, как пальцы опять начинает покалывать. Прочь, прочь из этого гиблого туннеля! Вот так, остановишься передохнуть и останешься навеки среди бетонных тюбингов.

Тем же порядком — Ева в авангарде, я и Вакса замыкающими — мы топали по перегону еще добрые четверть часа и наконец добрели до развилки.

Перед нами застыла ржавая стрелка. Туннель в этом месте делился надвое, и пути разбегались под острым углом. Левый ход был темным и выглядел совсем заброшенным: на путях валялись груды битого камня, гнилые щепки, разбитые вентиляционные короба. А правый — вел к станции. За поворотом начиналась Гагаринская. Оттуда доносились возбужденные крики, лязг, громыхание. На серой стене колыхались желто-красные отсветы, и с ходу было не разобрать: пожар это или костер заставы. Но, судя по тому, что под потолком растекались угольно-сизые змейки дыма, а едкий запах горелой резины щекотал ноздри, — версия с пожаром казалась правдоподобнее.

Это очень плохо.

Пожары под землей крайне опасны. Пожитки полыхают отлично. Кислорода из вентиляции достаточно для поддержания огня, а мощность вытяжки слишком мала, чтобы избавить от смертельного угарного газа. Я слышал рассказы старожилов о том, как горели станции. Даже вспоминать страшно.

— Налево, там устроим привал, — сказала Ева и пошла в глубь заброшенного туннеля.

То ли это был резервный путь, то ли тупиковое ответвление, но никто его до сих пор не облюбовал. Даже странно: обычно в таких закутках неподалеку от станций разводят свиней или устраивают плантации.

— Удобное место для хозяйства, — поделился я мыслью с Евой, перешагивая через лужу. — Почему не используют?

— Влажность слишком высокая, — ответила она. — Пробовали, но все гниет, прежде чем дозреет.

— А свинки? Для них грязь — самое то.

— Тоже пытались. Но скотина дохла или ломала загоны и убегала прочь. Хотя флуктуаций никаких вроде нет и радиация в норме. Так и не разобрались, в чем дело.

В правой стене мелькнули прорези — свод здесь поддерживался не тюбингами, а колоннами. И сквозь щель я мельком увидел станцию. Наискосок. Лишь краешек платформы и противоположную стену, уходящую вдаль…

На соседних путях, посреди Гагаринской, горел вагон. Фанера, которой были забиты окна, уже рассыпалась угольками, и теперь пылали внутренности. Что-то потрескивало и шипело, в клубах дыма вспыхивали искры. Краска на корпусе пузырилась: белая кайма стала похожей на гнойный шрам, а синие бока напоминали кожу, покрытую волдырями.

Но самым удивительным был вовсе не пожар в вагоне-излучателе. Пугало то, что его никто не тушил, — пламя пожирало железного монстра, а жителям до этого не было дела. Казалось бы — вопиюще, недопустимо, опасно для жизни! Но вглядевшись в происходящее на платформе, я понял, почему дикие не бросаются на борьбу с огнем.

По живому коридору из закованных в броню, шлемы и дыхательные маски наемников брели люди. Кашляя от дыма и выкрикивая злобные ругательства, целая цепочка ополченцев и обыкновенных жителей Безымянки следовала к дальнему концу перрона. Кто-то пытался прорваться через заградительный барьер и получал жестокие удары прикладами, кто-то просто обреченно топал, опустив голову и прикрыв рукавом лицо. Отдельной группой вели детей.

— Пленные, — сказал я Еве. В горле запершило от дыма. — Гкх-гкх… Город все же прорвался на Гагаринскую. Потеряли вагон, но оккупировали станцию.

Ева хмуро посмотрела в промежуток между колоннами и ничего не ответила. Просто развернулась и пошла дальше в глубь темного туннеля.

Ко мне вдруг пришло осознание. Даже не пришло, а упало и окончательно придавило прессом страха. До этого момента происходящее казалось не полностью реальным: вроде бы все было взаправду, но события пролетали так быстро, что мозг не успевал их переварить и толком испугаться. А теперь перед глазами пронесся калейдоскоп: не закончивший фразу Натрикс с брызнувшим фонтанчиком крови, неловко сковырнувшийся на рельсы подстреленный мужчина, в безумии бежавший от поезда и матерящийся на родном языке Сулико…

В ушах застыли дробные отзвуки выстрелов. И еще… пронзительный звон той пружины, что лопнула внутри во время драки с Эрипио.

Мир менялся. Стремительно и неукротимо.

И я менялся вместе с ним…

— Орис, ау! Ты чего завис? — окликнул Вакса.

Я поморгал, отгоняя видения, и глубоко вздохнул, чтобы сердце немного угомонилось. Бух-бух-бух! Вот ведь как мотор-то разошелся.

— Гагаринскую захватили, — сказал я, хотя пацан и так уже все увидел и понял. — Сюда теперь не сунуться. Придется уходить дальше, в глубь Безымянки.

— Если городские пробили оборону, то они на одном месте не задержатся, — резонно заметил Вакса.

— Наверное. Пошли, а то отстанем и заплутаем. Здешних катакомб я не знаю.

Мы поспешно догнали Еву, ориентируясь на скользящий луч фонарика, который светил уже заметно слабее. Скоро нужно будет менять батарейки. А также пополнять запасы питьевой воды, провианта, боеприпасов… Оседлая жизнь на Вокзальной осталась в прошлом. Впереди было скитание, о котором то и дело упоминала Ева во время наших бесед.

Вместо того чтобы укрепить шаткое равновесие, Город и Безымянка столкнулись друг с другом — жестко, больно, с хрустом. Проломили хрупкий лед, как два тяжеловесных варвара, и с головой ушли под воду.

Будут стычки, грабежи, болезни и голод.

Будет смерть.

Холодное все-таки слово — смерть…

По мере продвижения в глубь туннеля становилось прохладнее. В воздухе появился еле ощутимый душок запустения. Это был даже не конкретный запах гнили или затхлости, это скорее воспринималось на уровне подсознания. Ряд ассоциаций — тихо, темно, влажно, стыло, — и в голове готова нехитрая картина «Пустота».

Наконец, перебравшись через целую груду каменного крошева, Ева остановилась и обронила:

— Здесь передохнем.

Я поежился. Ну и местечко она выбрала для привала: тесный подземный карман с сочащейся изо всех щелей грязной водой, провалившейся потолочной балкой, торчащими прутьями ржавой арматуры и раскисшим месивом под ногами. Интерьер тоже не отличался роскошью: перевернутая вверх дном дрезина с ручным приводом, моток кабеля в углу, прогнивший насквозь каркас, в котором угадывался труп масляного радиатора.

— Клёвый склеп, — фыркнул Вакса. — Уже можно сдохнуть или сначала пожрем?

— Он всегда такой? — равнодушно поинтересовалась Ева, проверяя каблуком прочность днища дрезины.

Я пожал плечами:

— Когда спит, с ним попроще.

— «Он», «с ним», — злобно огрызнулся Вакса. — Так о жмуриках базарят. А я еще поживу туда-сюда.

Он нацепил налобник и откинул клапан рюкзака. Поморщившись, достал оттуда пакет с размозженной свеклой и принялся вырезать из вареных ошметков годные к употреблению куски. Все пальцы у него тут же окрасились в малиновый цвет, и я посочувствовал содержимому рюкзака, в котором произошла овощная трагедия.

Вскоре Вакса закончил разделку свекольной тушки, вытер пальцы о жилетку и устроился на корточках, взгромоздившись на остатки радиатора. Со стороны он теперь походил на крупную горбатую птицу, наряженную в человеческие шмотки. Дурацкая все-таки привычка так сидеть. Да и неужто удобно? Решительно не понимаю.

Вакса принялся с независимым видом трескать овощ. Один за другим он заглатывал скользкие холодные куски, пуская темные струйки сока из уголков рта и плюясь алой слюной.

И ведь никому не предложил, засранец, не поделился. Обиделся.

Ева сняла с пояса фляжку и молча протянула Ваксе. Он фыркнул, но от воды не отказался — сцапал емкость и, приложившись к горлышку, энергично задвигал кадыком.

— Не увлекайся.

— Ой ладно, вокруг полно воды — аж со стенок капает.

Ева отобрала у Ваксы фляжку и поинтересовалась:

— Хочешь полакать из лужи, агнец?

Он опустил голову между колен, упирая луч налобника в грязную жижу, и признался:

— Не-а. Отстойная лужа. А кто такой агнец?

— Баран молодой.

— Не понял. Козлик, что ли? Опять наезжаешь?

— Угомонись. Ты не козлик, а матерый баран-осеменитель.

Вакса встал с кортов, приосанился и ощерился во всю рожу — фингал под глазом набряк бронзовой дулей. На опытного барана-осеменителя он, конечно, не тянул, но для своего возраста смотрелся мощно.

Мы с Евой присели на днище перевернутой дрезины, и я невольно повернулся на знакомый мускусный запах. Она, кажется, заметила это и слегка отодвинулась. Понимаю, не время для нежностей и воркования.

Порывшись в сумке, я раздал всем по куску вяленого мяса, а Ева извлекла из заплечного мешка банку консервов. При виде блестящего металлического бока у Ваксы загорелись глаза.

«…вая каша» — гласила надпись на наполовину содранной этикетке.

— Перловка, — пояснила Ева. — Налегайте.

Дважды нас упрашивать не пришлось. Ловко отколупав крышку, я подцепил на нож солидный шмат слипшейся каши и передал банку пацану. Он чуть ли не вгрызся в нее, чавкая и позабыв о свинине.

— За перловку прощаю «малыша», — выдохнул он через минуту, оторвавшись от лакомства и вытирая губы тыльной стороной ладони. — Еще есть?

— Нет, — покачала головой Ева. — Брала только одну банку.

— Все равно — ништяк. — Вакса отбросил звякнувшую тару и потянулся. — И не смотрите так печально. Мне ни фига не стыдно, что все до донышка умял: растущий организм требовал каши.

Я откусил жесткое мясо, поморщился от боли в опухшей челюсти и принялся неторопливо жевать. Мой организм, несомненно, тоже требовал калорий, но не так шустро, как у Ваксы.

— Покажи, что было в ячейке, — попросила Ева, не притрагиваясь к своему куску.

Вытряхнув содержимое сумки рядом с собой, я отобрал запаянные в полиэтилен картонки, причудливые ключи, а остальное убрал обратно.

— Вот.

Девушка бережно взяла предметы и стала их разглядывать, светя фонарем то на один, то на другой. Она перебирала их так долго, что я уж было решил — не дождусь объяснений. Осторожно откусывая, доел свой кусок мяса и вщелкнул в магазин «Стечкина» пару патронов — вместо потраченных на вагон-излучатель.

— Я думала, он будет один, — наконец сказала Ева.

— Кто? — рассеянно спросил я, беря в руки одну из запаянных карточек.

— Что, — поправила она. — Предмет.

Я внимательно оглядел картонный прямоугольник со всех сторон. А штуковина-то непростая… При ближайшем рассмотрении на желтоватом поле обнаружились ровные рядки цифр: от ноля в самом верхнем до девятки внизу. Кроме того, вертикальные линии разбивали цифры на столбцы — по четыре в каждом. Но самым любопытным оказалось даже не это. В некоторых местах цифры отсутствовали, точнее, вместо них в картонке были выбиты крошечные дырки.

— Никогда такого не видел, — признался я и вернул запаянную штуковину Еве. — Что это?

— Перфокарта. — Девушка наморщила лоб, вспоминая. — Носитель информации для систем автоматической обработки данных… В общем, их раньше использовали в примитивных машинах и компьютерах.

— Диковина, — кивнул я, выпятив нижнюю губу. — Но зачем все это понадобилось Эрипио?

Ева серьезно посмотрела на меня. Промолчала.

— Мы так не договаривались. — Мне стало обидно. — Ты обещала рассказать.

— Это ключ… — Она осеклась и перетасовала карточки. — Точнее, ключи.

— От чего?

— Ты слышал легенду о Вратах жизни?

Смысл слов не сразу проник в сознание: повертелся, срикошетил пару раз от внутренних стенок черепа и только потом угнездился в мозгу. Когда же сказанное окончательно до меня дошло, я не удержался и рассмеялся — громко и задорно, сбрасывая накопленное напряжение и пренебрегая всеми правилами маскировки. Теперь, если б нас захотели обнаружить, — сделать это не составило бы особого труда.

Вакса тоже заржал, глядя на меня. Мы с ним хохотали добрую минуту и угомонились только тогда, когда скулы свело судорогой, а пульсирующая боль в моей разбитой челюсти стала невыносима.

Ева даже не улыбнулась. Она сидела и не отрываясь следила за мной своими чуть раскосыми глазами.

Заткнувшись, я уставился на нее, и сарказм моментально выветрился. Внутри застыло что-то колкое и неудобное… Голод?

— Ты что… серьезно? — спросил я в наступившей тишине.

Ева не ответила.

— Это ж сказка, — чувствуя себя околпаченным, сказал я. И, как твердолобый баран, добавил: — Врат жизни не существует.

Вакса протянул руку, чтобы взять одну из картонок, но Ева ловко собрала их в стопку и вместе с ключами убрала во внутренний карман. Вжикнула молнией.

— Прям и поглядеть нельзя, — фыркнул Вакса. — Ну и ладно, не больно-то и хотелось. Подумаешь… барахло. Орис вообще брехал, что в этой ячейке скрипка.

Я все еще ждал, что вот сейчас Ева подмигнет или иронически хмыкнет и объявит, что на самом деле Эрипио рассказал ей, как при помощи чудных предметов преодолеть Рубеж, или рассеять флуктуацию, или свести на нет вредное воздействие радиации, или… да все что угодно. Мало ли дурацких историй можно придумать, чтобы заполучить то, что тебе нужно?

Ева безмолвствовала.

Безумие! Врата жизни, или «объект СХиРК-12» — не более чем красивая легенда для детишек, не успевших полностью окунуться в полный грязи и боли мир подземки. Ну, или для бункерских барышень. Миф о втором шансе для жителей Самары, которым рискуют спекулировать лишь самые ярые поборники религии, — остальные довольствуются байками про Маяк и сигналы инопланетян.

Неужели Эрипио сумел ей так сурово наканифолить мозги? Но зачем? Чтобы добраться до этих перфокарт?

— Не веришь, — еле слышно проговорила Ева.

— Не… не знаю.

Она молчала долго. Вакса тоже утих, разглядывая слякоть на полу так внимательно, будто в мутной жиже могли вдруг блеснуть банки с перловкой.

— Зачем ты поднимаешься наверх и слушаешь ветер? — прошептала Ева после длинной паузы.

Я вздрогнул. Никогда и ни с кем я не делился этими сокровенными переживаниями, даже с ней.

Наши взгляды встретились, и я провалился в глубину ее глаз. На самое дно, к началам естества, где рождались ее мысли и чувства, где бил могучий ледяной родник. И мороз от студеных волн прошиб меня насквозь… Там, на дне пропасти, в бездне, которая разделяет два Человеческих существа, пульсировал изумительный источник — чистый, сильный и жутко холодный. И, несмотря на это, хотелось припасть к нему и, превозмогая ломоту в зубах, пить. Пить, пить, пить, пока в голове не начнет хмельно шуметь, а нутро не скует ледяной судорогой…

— Зачем ты слушаешь ветер, Орис? — повторила Ева вопрос, и негромкие слова докатились до меня, дробясь на отдельные звуки и заполняя тесные катакомбы сознания слоистыми каскадами. — Что пытаешься понять?

— Я хочу вырваться из тихого кошмара. Я… ищу путь.

— Так не будь слепцом.

Слово замерло где-то на грани слышимости, и через секунду я уже не был уверен: произнесла Ева его вслух или только подумала, а я неведомым образом подслушал ее мысли.

Мы сидели на днище перевернутой дрезины и смотрели друг на друга. Внутри вибрировала натянутая до предела и осторожно распущенная пружина, которую не бросили, не дали сорваться с оглушительным звоном, а медленно-медленно разжали.

Вакса обернулся и вылупился на нас из-под светлого пятна налобника. Таращился довольно долго, но, наверное, ничего подозрительного не углядел — пожал плечами и, ядовито осклабившись, предложил:

— Айда поищем Врата жизни. Авось найдем, и тогда уж никто не помешает мне слопать сто банок перловки за раз! Э?

— Лопнешь, — машинально сказал я, не сводя глаз с Евы. — Куда теперь?

— Далеко, — призналась она. — Доберемся до станции Безымянка. Оттуда по поверхности до бывшего санатория ПриВО. Дальше — на север.

— Мне кажется, ты сама не знаешь, где искать Врата.

— Приблизительно представляю. Но никогда в тех местах не бывала. Жители северных районов их еще называют «холодильниками». Это в районе старых известняковых карьеров.

— И как же мы пойдем? Наугад? Самоубийство.

— У меня есть карта.

— Покажи.

— Не могу.

— Не доверяешь?

— Дело не в этом. — Ева постучала себя пальцем по лбу. — Карта здесь. Эрипио показывал мне расположение объектов и возможные маршруты подхода. Один раз, по пьяни, хвалился схемой. Я сталкер — у меня хорошая память на такие штуки.

— Бродить по нехоженым районам без снаряги — верная гибель.

— У меня припасено хорошее снаряжение. Неподалеку от Победы.

— Зачем тебе лично дались эти Врата?

Ева помолчала. Было видно, что она сомневается, что опять не хочет договаривать все до конца.

Я разочарованно махнул рукой. Бесполезно из нее что-то тащить клещами.

— Там может быть лекарство, которое спасет от смерти мою мать, — наконец сказала Ева. — Этого тебе достаточно?

— А у барыг на Клинической такого лекарства нет?

— Нет.

Я замолчал, не зная, что еще сказать. Достаточно ли такого объяснения? Пожалуй. Только если трезво оценивать наши шансы, стоило признать: они стремятся к нулю. А с учетом того, что Эрипио со своими шакалами вот-вот на нас охоту объявит по всей Безымянке, — затея и подавно казалась полным сумасшествием.

Вакса выключил налобник и теперь смотрел на меня с подростковым азартом. Ну еще бы! Юному аборигену сейчас море по колено. Приключения подавай. И если поначалу он сам засомневался, когда я утром сообщил, что придется идти на территорию Безымянки, то теперь авантюра окончательно вскружила лопоухую головушку.

— Даже если предположить, что Врата существуют, — осторожно начал я, — каковы наши шансы на то, что мы сумеем дойти до станции Безымянка, совершить марш-бросок по поверхности и выйти в нужное место?

Честно говоря, я ожидал, что Ева прикинет и назовет какую-то цифру, соотношение, дробь… Хоть какое-то численное выражение успеха, по ее мнению. Но она, как обычно, ответила вовсе не то, что я хотел услышать:

— Это зависит только от нас. От тебя, от меня и от твоего друга, если он захочет присоединиться.

— Уж не сомневайся, захочет, — буркнул я, и Вакса тут же согласно закивал. — Нам придется возвращаться на Гагаринскую, чтобы пройти дальше. А там полно оккупантов. Нужно выждать.

— Не нужно. Есть другой ход, хотя в нем не так комфортно, как в туннеле.

Мы с Ваксой переглянулись. Я скрепя сердце вынес вердикт:

— Ну, раз уж собрались покорять Безымянку, веди. Думаю, нас с этим пареньком сложно удивить скверными условиями.

Я ошибался. Крупно. Ева не просто смогла удивить, она затащила нас в такую клоаку, что все прошлые рейды и кротовьи ползания под землей показались легким послеобеденным моционом для худеющих школьниц.

Внизу плескалось, за шиворот капало, по стенам текло. Вода была грязная и пахла креозотом, но не приятно, как просмоленные шпалы, а резко и сильно. Если бы я мог повернуться в узкой железной кишке, то давно бы нацепил респиратор. Увы, места хватало только для того, чтобы с черепашьей скоростью ползти вперед, упираясь локтями в канализационную решетку и подволакивая за собой ноги.

Перед носом елозили ботинки Евы, то и дело норовя садануть в лоб. Где-то сзади глохли похабные песенки в исполнении Ваксы. Кобура с пистолетом больно впивалась в бедро, заставляя шипеть и морщиться.

Будь я склонен к клаустрофобии, давно бы, наверное, помер от разрыва сердца.

Путешествие по коллектору продолжалось уже добрых полчаса. Мелькавший перед глазами узор решетки сначала раздражал. А потом я и сам не заметил, как стал машинально считать узкие дырочки. Налобный фонарик высвечивал контрастный ритм ржавого металла с хирургическим равнодушием. Поперечина-прорезь, поперечина-прорезь, раз-два, три-четыре…

Детство помнилось урывками, но был один эпизод, который вгрызся в память навсегда: так случается, когда переживаешь либо что-то дико радостное, либо напротив — пугающее.

Мне было пять лет, когда бабушка с дедом впервые взяли любимого внука в лес за грибами. Я могу без труда в деталях представить то тихое летнее утро, могу даже уловить эхо вздрагивающего в груди ребячьего восторга от предстоящего приключения. Правда, этот легкий отзвук влечет за собой череду других — страшных и требующих забвения. Но не забытых.

Мы пошли не в пригородные посадки, которые и лесом-то назвать было нельзя, а в настоящий бор. Не успели свернуть с шоссе, как шершавые сосны обступили нас, словно не стояли так уже век, а умели передвигаться и, если никто не смотрел в их сторону, помаленьку слетались, чтобы запутать нечаянных гостей. Густой залах хвои обволок, пестрящие солнечными бликами поляны стали манить все дальше в бесконечный частокол стволов. Точнее, это мне так казалось — мальцу, в первый раз оказавшемуся вдали от цивилизации. Бабушка с дедом места знали и заблудиться не боялись.

На косогорах стали попадаться первые находки. В тот год случился знатный урожай рыжиков и груздей — огненные и ярко-белые шляпки кокетливо выглядывали там и тут из-под хвои и веточек. Дед аккуратно перерезал ножки, стараясь не испортить грибницу, и складывал добычу в плетеную из ивовых прутьев корзину. Это теперь грибы специально выращивают для пропитания или чтоб побаловать себя глюками, а раньше они росли сами по себе. Люди собирали их, когда вздумается, и солили на зиму в пузатых банках, как деликатесы. Это был не способ выжить, а приятное развлечение. Да и сорта были совсем другие: где теперь сыщешь царские рыжики? Ха! Разве что во снах у тех, кто застал мир до катастрофы. Нынче фермеры культивируют на плантациях неприхотливые шампиньоны или вешенки, если удается раздобыть нужный мицелий.

Моего энтузиазма, помнится, хватило на час с небольшим. И когда однообразный процесс «увидел — срезал — сунул в корзинку» наскучил, я принялся исследовать близлежащий бурелом, благо мы к тому моменту забрались достаточно глубоко в бор.

Бабушка с дедом поглядывали, чтобы я не отбегал слишком далеко. Впрочем, напрасно старались: хватало десятка метров, чтобы они теряли меня из виду и начинали аукать. Минуту спустя я выскакивал с торжествующими воплями уже из-за соседнего пригорка и тут же нырял в заросший полынью распадок. В конце концов, я угодил в муравейник, после чего случились сопли и рев на десять минут от искусанных ног и задницы.

А потом я отстал. Забрался под комель огромной упавшей сосны и затаился там, разглядывая вырытую каким-то зверьком норку. Вокруг оказалось много свежих кучек песка, усыпанных крошечными пятипалыми следами. Я ждал хозяина норы минуту, две, а когда уже решил было, что зверек не вернется, совсем рядом раздалось шуршание, и симпатичная мордочка суслика высунулась из травы.

Я замер, стараясь не спугнуть его. Даже моргнуть боялся, только сердечное уханье отдавалось в ушах.

Зверек не уходил, но и приближаться не спешил.

— Ц-ц-ц, — позвал я тихонько, решив во что бы то ни стало изловить его и похвастаться деду. — Иди-иди сюда.

Суслик смешно поморщил нос и рванул наутек. У меня был единственный шанс! Вернуться без добычи означало признать собственную никчемность как охотника в первую же настоящую вылазку в лес! Позора допустить я не мог, поэтому с места дернул за зверьком…

Последнее, что я успел заметить, — толстенный корень, быстро приближающийся ко лбу. Затем мир ослепительно вспыхнул и померк…

Разумеется, никакой корень на меня не бросался. Я сам вписался в него со всего размаху и моментально потерял сознание от зверского удара.

Пришел в себя я в крайне неудобной позе. Рука затекла, лоб трещал, тошнило, перед глазами несся хоровод темных пятен, ни одно из которых невозможно было рассмотреть по отдельности.

Юркого зверька, конечно же, и след простыл.

Я потряс затекшей рукой, которую уже начало противно покалывать, и приподнялся, соображая, что произошло. Под комлем было нежарко, но и здесь чувствовалась духота разгоревшегося дня. Резкая полоска тени отделяла меня от полуденного зноя.

Выползая из убежища, я насторожился: ни бабушкиного ауканья, ни басовитого ворчания деда не было слышно. Вокруг трещали кузнечики, застыли в безветрии колоски травы, в вышине разносился стук дятла.

Подкрался страх. Сердце неприятно сжалось, а на грудь, аккурат в ямку солнечного сплетения, словно кто-то надавил жестким пальцем да так и оставил.

Я вскочил и, стряхивая смолистые хлопья коры с шорт, взбежал на пригорок. Завертел головой в надежде увидеть белую панаму деда или фиолетовое пятно бабушкиной блузки. Никого. Палец нажал на ямку в груди еще чуть сильнее, в горле пересохло.

А вдруг они тоже решили со мной поиграть в прятки?

— Ау, — сипло выдавил я. Прокашлялся. Повинуясь какому-то древнему инстинкту, сложил ладони рупором возле рта и завопил во всю глотку: — Ау-у-у-у!

Эхо всего один раз стукнулось о кроны сосен и замерло. Кузнечики на несколько секунд прекратили стрекотать, а потом затарахтели еще громче — будто издеваясь над перепуганным мальчуганом.

Я потерялся.

Мысль обрушилась на меня, как жгучий удар кнута, заставив вздрогнуть и сжаться. Слезы сами собой брызнули из глаз. Я крутанулся на месте и заорал, срывая голос:

— Ба-а-а! Де-е-е! Ну вы чего? Где вы?!

Вековые стволы вновь не дали звуку разнестись далеко. Я вихрем слетел с пригорка и побежал куда глаза глядят, не чуя ног, рассекая хлещущую по голым рукам траву. Плач сбивал дыхание, невидимый палец продолжал толкать в грудь. Кузнечики насмешливо смеялись в спину…

Не помню, сколько я несся, виляя между сосен и перескакивая через торчащие корни. Время разорвалось на дергающиеся клочки, расслоилось на узкие полоски. Мелькали пни, корявый сушняк, кусты с мелкой красной ягодкой, бирюзовые бляшки лишайника… Все это с огромной скоростью двигалось слева, справа, снизу, размываясь в пестрые ленты, и казалось, что это не я бегу, а дремучий лес проворачивает меня через свои гигантские валики.

Наконец я споткнулся, кубарем прокатился по склону и с треском протаранил целый ворох сучьев, скопившийся в ямке. В нос шибанул острый запах гнили, по расцарапанной коленке потекла кровь. Дыхание сбилось: воздух шумно влетал в легкие, и диафрагма судорожными толчками выплевывала его обратно. На футболку спереди налипла целая россыпь мелких колючек, а вихор над правым виском слипся от смолы.

Я вскочил, слюнявя ладонь и протирая ссадину на коленке. Все еще хотелось плакать, но слез больше не было — только соленые разводы, неприятно стягивающие кожу на щеках.

— Ау! — вновь крикнул я на выдохе. — Де! Ба-а-а! Я зде-е-есь!

Тишина. Тонкий писк потревоженного комара, хор кузнечиков, скрип тяжелой ветки где-то наверху — все эти звуки не нарушали безмолвие леса, напротив: они создавали его. Парадоксально, но именно из них и рождалась жуткая душащая тишина.

Следующая мысль на какое-то время обездвижила меня. Потеряться — еще не самое страшное. Потеряться можно и в городе, среди людей, в толпе. А здесь никого нет…

Я заблудился.

Палец, упершийся в грудную ямку, надавил вдруг с такой яростью, что мне показалось, будто я физически почувствовал этот нажим. Жара теперь исходила не только от палящих лучей беспощадного солнца, она поселилась внутри. Я почувствовал жажду — сначала робкую и легкую, но чем больше я о ней думал, тем скорее она крепла и становилась невыносимой. Язык стал сухим и прилип к нёбу, в горло словно песка сыпанули, губы заболели и, казалось, потрескались, как кожура на пережаренных семечках. В считанные минуты ощущение недостатка воды полностью завладело мной, охватило организм и рассудок целиком, отсекая все остальные желания и потребности.

Я затравленно оглянулся. Местность вокруг была совсем незнакомая. В сознании повисли бусы из хрупких логических цепочек, собранных разумом пятилетнего ребенка.

А картинка-то складывалась ой какая нерадужная: пока я валялся в отключке, бабушка с дедом искали меня, но не заметили под проклятой корягой и решили, что я убежал. Они пошли дальше, а я, когда пришел в себя, перепугался и рванул прочь от тропы. И теперь представления не имею, где нахожусь, куда делись родные и в какую сторону идти.

Пока я раскладывал все по полочкам, удалось слегка успокоиться, но как только мозаика выстроилась в цельное полотно, вновь навалился страх, и невидимый палец тюкнул в грудь.

Пить хотелось дико. Я решил поискать речку или ручей — ведь наверняка где-то поблизости должна быть вода. Если бы дед был рядом… У него с собой была целая фляжка с компотом и термос с огненным чаем. Сейчас я готов был глотать даже противный кипяток.

Вспомнилось, как в детском садике нам рассказывали, что мох в лесу растет на деревьях с северной стороны. Я обошел ближайшие сосны, но не обнаружил никакого мха. К тому же пришло понимание, что даже знай я, где север, никакой пользы от этого не будет.

Я выбрал направление и потрусил, по-взрослому рассудив, что если все время бежать прямо, то рано или поздно наткнешься либо на речку, либо на дорогу. А дороги выводят к людям, у которых есть вода.

Здравая мысль придала сил и уверенности, и минут на десять удалось воспрянуть духом. Но чем дольше я бежал, тем стремительнее улетучивалась надежда на счастливое спасение. Вокруг, насколько хватало глаз, были только сосны, покрытые сухой хвоей песчаные холмы и редкие кустарники с волчьей ягодой.

По щекам опять потекли слезы отчаяния.

— А-а-у! — надрывно кричал я время от времени, не узнавая своего охрипшего голоса. — Ба-а! Де-е-е! Ау!

Пересохший язык слушался все хуже. В голову снова полезли гнетущие мысли. В тот момент впервые в жизни я подумал о смерти, но испугал почему-то не сам факт того, что меня вдруг не станет, а то, что никогда больше не увижу бабушку с дедом и не поиграю в железную дорогу, которую они обещали подарить на день рождения.

Пронзающий страх гнал меня вперед, заставляя ускоряться. В боку закололо, пузырящиеся сопли мешали дышать.

А лес не желал меня отпускать. Ни реки, ни даже крохотного ручейка не попадалось, и мне начало казаться, что забрызганные желтыми солнечными пятнами холмы простираются на сто километров вокруг. Куда ни сверни — везде будет древний, высушенный зноем бор.

Несколько раз я останавливался, чтобы передохнуть, но долго сидеть на месте не получалось, потому что злой палец начинал беспощадно давить в солнечное сплетение. Я вновь вставал, утирая слезы, и вновь бежал вперед.

Деревья, кусты с ядовитой ягодой, ковер из серой хвои и песок — как бесконечный калейдоскоп, заевшая пластинка, пущенная по кругу карусель… Песок, песок, песок. Горячий, шершавый, забивающийся в сандалии и натирающий ступни и щиколотки до мозолей…

Не знаю, когда силы стали меня оставлять, через два ли часа, или через пять, — чувство времени пропало. Все тело болело, ноги уже не могли нести меня быстро, приходилось их волочить, загребая носками колкие иголки, ветошь и окаянный песок. Из пересохшего горла вместо крика о помощи вырывался слабый сип.

Когда я уже решил было остановиться, чтобы просто лечь и ждать, пока кто-нибудь найдет меня, между соснами мелькнул просвет. Шире и ярче встречавшихся раньше.

Река! Наверняка там река!

Окрыленный, я рванул к открытому пространству и, взлетев на пригорок, едва не сорвался с яра. Балансируя на краю невысокого, но коварного обрыва, я с отчаянием смотрел на пересохшее каменистое русло.

Да, река здесь была, но давным-давно погибла: жаркие сезоны без весенних половодий не оставили ей ни единого шанса.

Чувствуя, как страх в очередной раз начал стискивать грудь, а жажда — сушить горло, я осторожно слез вниз и поглядел по сторонам. Пустынно. Плоские голыши устилали бывшее дно наподобие блестящего ковра, сотканного из мириад бисерин.

Я поплелся направо, переставляя истерзанные ноги, как игрушечный робот, у которого заканчивается завод. Чтобы хоть чем-то себя занять, стал по одной отдирать с футболки колючки. Когда они кончились, сунул руки в карманы шорт. Сил на то, чтобы плакать и бояться, уже не осталось — накатило равнодушие с примесью злости.

— Ну и пусть, — ворчал я под нос, — и не надо, и не ищите меня, гады. Все вы гады. Умру, сами пожалеете.

От произносимых вслух слов почему-то делалось легче. Но вскоре в горле окончательно пересохло и так зверски захотелось нить, что я в отчаянии застонал и схватил крупный гладкий камень, чтобы со всей дури запустить им куда подальше…

Влажная прохлада ласково коснулась ладони, заставив остановиться и замереть. Я медленно перевернул камень — с обратной стороны он был мокрый. Взгляд упал на место, где лежал голыш, и радостный язычок затрепетал в груди. В яме, оставшейся от камня, постепенно собиралась вода. Пока ее еще было совсем чуть-чуть, на дне, но она тихонько сочилась откуда-то из-под земли, словно из банной губки.

Родник! Я знал: такие изредка встречаются не только возле больших рек, но и в лесу. Повезло? Как же мне повезло наткнуться на один из них…

Я упал на карачки и, не замечая боли в разбитой коленке, принялся раскидывать голыши в стороны, углубляя ямку. Через несколько минут от скапливающейся воды уже ломило пальцы. От песка и мелких камешков в источнике расплывалась сизая муть, но это уже было абсолютно не важно.

Вода, вода, вода…

Опустив лицо, я смочил губы и принялся жадно лакать, как кот, а затем и вовсе пить глотками. Набирал ледяную воду в ладони, брызгал в лицо, на грязную шею. Зубы от жуткого холода сводило, глотка потеряла чувствительность, тело покрылось мурашками, в голове звенело, а я все пил и пил, и окатывал себя этой драгоценной дикой водой. Кашлял, отплевывался, но продолжал глотать до тех пор, пока на плечи не легли чьи-то руки.

Вздрогнув, я обернулся и уставился на деда. Он что-то говорил. Морщинистые губы шевелились, но уши у меня заложило, поэтому слышался только невнятный шум. Корзина с грибами валялась поодаль опрокинутая, и целая россыпь оранжевых рыжиков ярким пятном расплывалась на земле.

Дед оторвал меня от родника, стянул с себя рубашку и завернул в нее, как младенца. Я схватил его за шею и затрясся от охватившего с пят до макушки озноба.

— Д-де, — судорожно всхлипывая, выдавил я из себя, — д-де, я в-вас п-потерял… Й-я з-заблудился…

— Ну все, все, прекрати, — сказал он в самое ухо. — Нашелся уже, партизан.

Мир поплыл, желудок будто бы сковало льдом изнутри, ноги задрожали — меня словно выволокли нагишом на лютый мороз и поставили босым на снег. Холод растекся по жилам, стиснул мышцы, заполнил разум.

Дед устало вздохнул, взял меня на руки и понес. Вскоре сквозь пелену я разглядел бабушку — она смотрела на меня испуганно и виновато, заломив руки.

— Почти пятнадцать километров, надо же, — хмыкнул дед, обратившись к ней. — Это если по прямой. А он же петлял, как заяц…

После этого я полмесяца провалялся со страшной ангиной — ледяная вода сделала свое дело с перегревшимся организмом. Только чудом не подхватил воспаление легких. Родные вились вокруг, как пчелы, и в конце концов приторная забота надоела до колик.

Зато я навсегда запомнил то странное ощущение, которое испытал возле родника: студеная вода ломит зубы, но ты пьешь и пьешь без остановки, потому что жажда мучила тебя слишком долго. Знаешь, что источник слишком холодный, но не можешь от него оторваться.

Тебя будто два. Один дрожит, как осиновый лист, и весь уже посинел, а второй алчет выпить еще хотя бы глоточек. Он голодный. Он требует добавки.

Нечто похожее я ощутил совсем недавно, на привале, когда заглянул в глаза Еве и провалился в бездну ее естества. Там, на самом дне, тоже бил ключ — сильный, манящий, но безумно холодный. И несмотря на то, что, коснувшись его, можно было застыть и превратиться в ледышку, хотелось глотнуть. Хотя бы разок. Почувствовать этот запретный вкус чужой души…

Ева резко остановилась, и я вписался в ребристый каблук. Налобник съехал в сторону, свет померк. Пришлось поправлять фонарик, крутя головой и упираясь в стенку коллектора. Ну и тесно же в этой кишке!

— Чего тормозим? — гулко спросил Вакса, копошась сзади.

— Что там? — переадресовал я вопрос Еве, возвращая, наконец, налобник в исходное положение. — Прибыли?

— Раньше здесь был сток и лаз в технический туннель, — откликнулась она. — А теперь… возникла проблема.

— Обратно ползти придется задом, развернуться негде, — предупредил я, хмурясь. — А это займет гораздо больше времени, чем путь сюда.

— Обратно — не придется. Но спуск к проходу будет жестче, чем я думала: сток обвалился.

— Высоко там?

— Метра три. Но внизу — яма, в ней хлама полно.

— Давай попробую подержать тебя?

— Нет. Сама.

Не успел я ответить, как ботинки Евы стремительно скользнули вперед и исчезли в темноте. Раздался грохот, всплеск, и все стихло. В нос ударил сквозняк, принесший такой сильный запах креозота, что я фыркнул и, не сдержавшись, чихнул.

Вакса затолкался, но я легонько пихнул его ногой и шикнул, чтоб не мешал. Позвал, стараясь разглядеть в луче налобника, где обрывается коллектор:

— Ты в порядке?

Ответа не последовало, и сердце пропустило удар. Что, если она неудачно упала и напоролась на штырь или сломала шею?

— Ева!

Тишина.

Я полез вперед, извиваясь, как червяк, и понимая, что сам рискую грохнуться в котлован — покалечиться или вообще сдохнуть. Но других вариантов, увы, теперь не было…

Опора под локтями пропала столь неожиданно, что проклятие так и застыло мыслью в мозгу — слово, которым оно должно было стать, увязло в глотке.

Не удержав равновесия, я перевалился через край и моментально съехал вниз. Свободное падение длилось всего миг, но желудок неприятно мотнулся в брюхе, а зубы звонко клацнули, и боль в разбитой челюсти полыхнула с новой силой.

Сгруппироваться в падении не вышло — все-таки долгое ползание в узкой кишке лишило мобильности, — поэтому удар ребрами обо что-то твердое доставил еще один развесистый букет дивных ощущений. Перед глазами сверкнули задорные искорки, плечо защипало, во рту появился соленый привкус крови.

Да уж, сверзился на славу. Хорошо — кости целы остались.

Я приподнялся на локте и застонал от рези в боку: либо ребро треснуло, либо невралгию заработал. Не было печали…

На лицо мягко легло что-то прохладное, перекрывая дыхание. Я дернулся и вскинул руки, чтобы дать отпор неведомому врагу, но увидел в отраженном свете Еву, стоящую рядом. Она осторожно убрала ладонь от моего рта и поднесла палец к губам.

Я кивнул. Осторожно опустил ногу с бетонного блока, на который приземлился, и по колено утоп в воде. Захотелось чертыхнуться, но я сдержался. Еву явно что-то напугало. Хотя я решительно не понимал, какой смысл молчать, если мы все равно наделали столько шума, что до самого Юнгородка, наверное, слыхать.

Прерывая мои думы, из коллектора с недетским восклицанием вывалился Вакса и тоже шмякнулся о плиту. Правда, он успел перевернуться конечностями книзу, словно заправский кошак, и отделался ушибленными коленями и разодранными перчатками. Ловкач, однако.

Предупреждая продолжение непечатной тирады, я скользнул к нему и жестом показал, чтоб утих. Вакса выразительно пошевелил губами, но не произнес ни звука. Все-таки кое-какое воспитание мне дать этому обормоту удалось: когда он чувствовал, что шутки неуместны, — слушался беспрекословно.

Голова уже начинала понемногу кружиться: пары креозота здесь были слишком насыщенными. Так и травануться можно.

Вакса будто уловил мою мысль: мы почти синхронно выудили полумаски и нацепили их на себя. Сипло задышали в унисон.

Я обернулся.

Ева, держа пистолет в правой руке, а мерцающий от влаги фонарик в левой, внимательно следила за противоположным краем огромного железобетонного пузыря, в который мы угодили. Дно там поднималось, и вода омывала плотный нанос из земли, ила и мелкого мусора.

А прямо посреди наноса красовалось углубление в форме неправильной трапеции с двумя расходящимися под прямым углом ложбинками. Такое могла оставить опорная «лапа» машины с телескопическим краном. Точнее — могла бы, если б сама идея с ремонтным грузовиком под землей не была абсурдна.

След. Свежий.

Я прикинул размер ступни, соорудил в уме несложную модель и почувствовал, как по холке промаршировали мерзкие мурашки. По прикидкам выходило, что зверюга, которая здесь так неаккуратно натоптала, была размером с бульдозер.

Я медленно поднял взгляд вверх и с содроганием обнаружил здоровенную дыру в потолке. Фестоны жести и арматуры торчали во все стороны, разорванные чьими-то могучими лапами, словно тонкая фольга. На стене красовались длинные борозды — скорее всего, от когтей.

Вакса отвалил челюсть и подергал меня за рукав, тыча пальцем в зияющий лаз. Я отмахнулся: мол, и сам вижу, не слепой.

Ева, не отрывая взгляда от прорехи, махнула фонариком, привлекая внимание. Перевела луч на ближнюю стену и покрутила им, словно указкой. За грудой железяк притаилась неприметная зарешеченная дверца.

Понял, не дурак.

Стараясь громко не бултыхать, мы с Ваксой пролезли к дверце. Я осторожно тронул скользкие прутья, и набухшие пласты ржавчины посыпались в воду — давненько здесь никто не хаживал, не считая, конечно, зверюги, пробившей дыру в потолке.

Замок оказался выломан. Я толкнул дверь, но она клацнула и уперлась в металлический короб: ясно — в полумраке не разобрал, в какую сторону открывается. Я резко дернул решетку на себя, пуская волны. От заунывного скрипа верхней петли свело зубы, захотелось сморщиться и присесть. Вакса выразительными жестами объяснил, что я недотепа.

Когда я до конца распахнул скрипучую дверцу, Ева уже стояла рядом, так и держа пистолет в боевом положении. Маску она надеть не успела, поэтому дышала носом, часто и неглубоко. Я хотел было помочь ей с респиратором, но был одарен сердитым взором и не стал проявлять лишнюю инициативу. Поправил налобник, крепче стиснул рукоять «Стечкина» и, пригнувшись, нырнул в коридор. Следом пошел Вакса, а последней из сточной ямы выскользнула Ева и прикрыла дверь с музыкальной петлей.

— Скорее! — шикнула она, лишь теперь нарушая молчание. — Рядом технический туннель.

Коридор был узкий — двум взрослым разойтись в нем оказалось бы проблематично. К счастью, навстречу нам никто не спешил, а судя по ровному наносу засохшей грязи на каменном полу, здесь со времени последнего затопления вообще ни души не было. Крысы не в счет.

Метров через двадцать коридор сворачивал перпендикулярно влево, и мне пришлось притормозить: за углы в подземельях принято сначала заглядывать, а потом выходить. Те, кто этого правила не придерживается, долго не живут.

Только я собрался высунуться, чтобы проверить, свободен ли путь, как плита под ногами дрогнула. Через мгновение басовито ухнуло, и по коридору разнесся скрежещущий звук.

— Дырища в сточнике здоровая. — Вакса оглянулся, стараясь рассмотреть хоть что-то через плечо Евы. — Если ухает монструоз, который ее продрал, — это круто. Не успеешь оглянуться, как он тут как здесь.

— Услышал, — констатировала Ева. — Здесь не пролезет, но если вздумает догнать — догонит. Разворотит стенку чуть подальше, там она тонкая.

В мозгу зародилась догадка, которая мне очень не понравилась. Я знал только одну разновидность мутантов такого размера, но всегда считал россказни про них враками адептов культа Космоса или байками кайфующих грибошников.

— Роль? — шепотом спросил я у Евы.

— Да, — подтвердила она. — Роли чутко реагируют на человеческую речь. Остальные шумы им побоку.

— Но мы же молчали, — удивился Вакса, поправляя маску.

— Значит, неправильно молчали.

— Как так?

— Говорят, они мысли иногда слышат. Вроде бы если это не просто размазанные смысловые потоки, а в те моменты, когда человек что-то проговаривает про себя почти как вслух. — Ева улыбнулась. — Кто-то из нас думает слишком громко.

Вакса наморщил лоб и выдал:

— Точно не я. Слушайте, а вот бы на этого роля хоть глазком…

— Я те дам «глазком», — тут же оборвал я пацана. — Пошли-ка отсюда, пока целы.

Вакса скривился и показал язык в знак протеста, но спорить не стал. Я приставным шагом выскользнул из-за угла и, держа пистолет в вытянутых руках, двинулся по коридору. Чтобы не споткнуться о мусор, приходилось то и дело поглядывать вниз.

Возле следующего поворота на проходе темнел завал из полуразложившихся крысиных тушек, грязных тряпок, обгорелой фанеры, битых бутылок — все-таки первое впечатление о заброшенности хода оказалось ошибочным: кто-то здесь бывал. Куча гнилья возвышалась на добрый метр, и от нее наверняка сурово смердело. Надеюсь, Ева все-таки надела респиратор.

Подняв с пола ржавый обломок трубы, я брезгливо сдвинул основную массу неаппетитной кучи к стене и прыгнул через остатки на другую сторону. Носок ботинка попал между плитами, и, запнувшись, я стал падать. Боль пронзительно стрельнула между ребер, но берц в последний момент все же удалось выдернуть из щели. Пробежав по инерции несколько шагов, я остановился. Равновесие удалось сохранить.

Ева, потеснив Ваксу, перепрыгнула через отбросы и, встряхивая затухающим фонариком, подошла ко мне. Внимательно оглядела с головы до ног. Провела пальцем по шее, подцепила цепочку и, ловко щелкнув застежкой, сдернула ее.

— Э, ты чего делаешь? — напрягся я.

— Жетон нужно выбросить, — сказала она. Сняла паспортную бляху с тисненым гербом Города и вернула мне цепочку, на которой остался лишь ключ от дома. — Иначе всех на заставе запалишь.

Я мысленно окрестил себя идиотом. Надо же, чуть не лопухнулся, как ребенок. Переговорщик тоже мне нашелся, профессионал. Залез в глубь Безымянки и решил гордо посверкать жетоном перед озверевшими от вторжения дикими. Расстреляли бы на месте как мэрга вонючего или в рабство на Кировскую продали, и прервался бы мой путь, не успев начаться.

Ева хотела было выкинуть жетон в кучу гнили, но мои пальцы машинально перехватили ее запястье.

— Я сам.

Она пожала плечами и отдала мне железяку, много лет служившую пропуском через большинство кордонов, границ и бюрократических преград. Возможно, я был неплохим переговорщиком, но какой теперь от этого прок? Время слов закончилось.

И все же выбрасывать жетон в зловонную кучу не хотелось — даже кусок металла иногда достоин большего. Повертев бляху, я размахнулся и запустил ее за спину Ваксе, подальше в коридор — туда, куда вряд ли вернусь.

Жетон звякнул несколько раз и затих. Быть может, кому-то повезет найти этот осколок дипломатического прошлого. Пусть пользуется, мне не жалко.

Я развернулся и пошел дальше, с удовольствием ощущая в руке тяжесть «Стечкина». Пистолет в тот момент показался мне вполне надежным аргументом для будущих споров: уж всяко свинец будет весомее витиеватых фраз. Захотелось найти кого-нибудь и разрядить в него обойму — и чтобы отдача жестко толкала в ладонь, и чтоб пахло пороховой гарью, и чтоб гильзы весело звенели у ног…

Вот ведь дурь какая в голову лезет, а? Наверное, сказалось напряжение последних часов, которому нужно было дать выход.

Коридор кончился. Я уперся в деревянную дверь, которая не сгнила только потому, что когда-то ее сколотили на совесть: не из полых панелек, а из цельного древесного массива. Прикрыта она была плотно, но не заперта.

— Здесь выходим в туннель, — предупредила Ева. — В сотне метров развилка, там застава. Говорить буду я.

— Не боишься, что предводитель или его шавки добрались сюда раньше и мы угодим в ловушку?

— Пройти на Спортивную можно тремя путями: по основным туннелям через Гагаринскую, выбравшись на поверхность, и так, как прошли мы. Эрипио не любит дневной свет, поэтому по земле не пойдет. А на Гагаринской — сам видел, что творится.

Что ж, логично. Будем надеяться, что сивого мерзавца и впрямь задержат беспорядки. Сейчас главное — оторваться и получить фору. Время работает против нас.

Я погасил налобник, чтобы не палиться, как жук на болоте, и открыл дверь. Эта оказалась не скрипучей — уже хорошо. Высунувшись в туннель, я покрутил головой, вглядываясь во мрак: с одной стороны не видно ни зги, с другой — вдалеке теплится бледная лампочка.

Я указал пальцем в сторону света и посмотрел на Еву. Она кивнула. По очереди мы выбрались из прохода и встали между рельсами. После долгого ползанья по коллектору и купания в сточной яме ощутить под каблуками твердые шпалы было даже приятно.

Дозиметр показывал слегка повышенный фон, но в пределах допустимого. Я оттянул край маски и осторожно вдохнул. Запах креозота есть, но уже не такой убойный, как в логове роля… При мысли о мутанте по загривку вновь сыпанули мурашки. Хорошо еще, что повезло и не застали хозяина дома, а то прием мог получиться не шибко радушным.

Мы сняли респираторы и двинулись к тлеющему желтому пятнышку. До лампочки оставалось метров пятьдесят. Ева пошла первой, Вакса за ней, мне выпало прикрывать тыл.

— Я слыхал пару историй про здоровенных монстров, — подал голос Вакса, — но так и не понял, почему их ролями зовут. Орис, расскажи, а?

— Есть версия, что после катастрофы в подвале драмтеатра укрылась целая труппа, которая выступала в тот момент на сцене, — припоминая легенду, начал я. — Зрители и техперсонал погибли, а актеры успели в «бомбежку» нырнуть. Но там с ними произошло что-то ужасное. Когда пожары утихли, а вода после первой волны немного сошла, люди с Театральной стали разбирать завалы в поисках выживших. Убежище под драматическим привлекло внимание группы волонтеров. Они пробрались через рухнувшие перекрытия, спустились вниз и обнаружили пустой зал с проломленными стенами. И дохлую крысу размером с поросенка.

— Кру-у-уть! — восхищенно протянул Вакса. — А куда ж скоморохи делись?

Говорят, актеры попали в некую флуктуацию, меняющую работу гипофиза и вызывающую гигантизм. Выбрались и разбрелись кто куда. А через несколько лет поползли слухи, будто в дальних районах Города и Безымянки стали встречаться огромные существа со странной склонностью устраивать немые спектакли перед будущими жертвами. Они каждый раз словно отыгрывали какую-то роль, а потом зверски убивали всех зрителей. Вот и повелось звать их ролями.

— Кру-у-уть… — повторил Вакса. — А что такое гипофиг?

— Гипофиз, — поправил я. — Железа такая в мозгу.

— А что…

— Цыц! — одернула пацана Ева. — Кажется, патруль.

Вакса умолк, мы замерли. Впереди действительно мелькнул луч фонаря — мощный, голубоватого оттенка. Метнув по стене длинные тени от кронштейнов и кабелей, луч погас, но почти сразу появился вновь. По туннелю пронеслось эхо чьего-то низкого голоса.

— Спрячь оружие, — сказала Ева, опуская свой «Кугуар» стволом вниз.

Я сунул пистолет в кобуру и тут же почувствовал себя голым. Все-таки на чужой территории без «Стечкина» в лапе — неуютно.

Из-за поворота вышли трое. Крайние держали в руках Дробовики, а тот, что в середине, косо светил большим фонарем в пол — если б он с ходу направил эту дуру прямиком на нас, я бы, наверное, ослеп. Но и отраженный свет был с непривычки довольно ярок — пришлось зажмуриться.

— Стоять! — крикнул один из патрульных, заметив нас. — Кто такие?

— Беженцы! — моментально отозвалась Ева, прикрываясь от направленного в лицо луча. — Не стреляйте! Мы с Гагаринской сбежали, там чёрт-те что творится!

Я обратил внимание, как Вакса выпятил нижнюю губу и оценивающе хмыкнул. Да уж, складно врет девчонка, ничего не попишешь — я бы, пожалуй, и сам на месте охранников поверил. Интонация, построение фразы, уместный жест — все на уровне.

Но… неужто ее здесь не знают в лицо?

Троица приблизилась, продолжая держать нас на мушке и слепить. Толком никого из них против света разглядеть было невозможно, но я уже определил, что за главного вовсе не тот, что держит фонарь, а правый — коренастый, с прихрамывающей походкой.

— А что именно творится на Гагаринской? — подозрительно оглядев нас с головы до ног, спросил коренастый.

— Горожане напали, — с ноткой пережитого страха в голосе ответила Ева. — Стрельба была, пожар, а потом наемники ополченцев перебили и оккупировали станцию.

Коренастый покивал, отвел в сторону руку соседа с надоевшим фонарем, но дробовик не опустил.

— Мутная ты бабёнка, — нахмурился он. — Поёшь ладно, корчишь беженку, а у самой пара «беретт». Дорогие пушки, импортные. Поди такие еще отыщи.

— Трофейные, — парировала Ева, пожав плечами. И легкомысленно предложила: — Хочешь, одну продам?

Командир усмехнулся:

— Не, подруга. На фиг мне нестандарт, к которому боеприпасы хрен найдешь? Разве что в придачу подгонишь ящик «парабеллума»?

— Есть два магазина и коробка…

— Лады, оставь игрушки себе и зубы не заговаривай. Чем платить будете за проход? Время неспокойное, тариф двойной.

— Водкой. И девятимиллиметровыми. — Ева повернулась ко мне: — Чего вылупился, дорогой? Гони валюту.

Вакса гыгыкнул, а я на некоторое время потерял дар речи. И вовсе не от хамства по отношению к себе, а напротив — от восхищения. Так ловко отыграть ситуацию мне и в голову не пришло. Надо же… Бегущая с захваченной погаными горожанами станции семейка: жена-лидер, вяло бунтующий подкаблучник муженек да неказистое чадо-переросток. Гениально.

Коренастый мерзко ощерился и перевел взгляд мелких глазок на меня. Его дружки тоже обнажили желтые зубы в кривых улыбках.

— Вижу, ты тут на вторых ролях, парень, — подначил коренастый.

— Бой-баба, — кивнул я, принимая правила игры. — Хотел в плен горожанам сдаться — так не дала, шельма.

— Поговори мне, — отрезала Ева. — Доставай бухло свое и патроны.

Я сунул руку в сумку и выудил последнюю бутылочку «Таежной». Довесил десятком патронов из кармана. Ссыпал ей в ладонь.

— Крохоборка.

— Жмот.

Патрульные уже откровенно потешались над нами, подталкивая друг друга локтями и фыркая. Ну еще бы, нечасто увидишь в подземке бродячий цирк. Я исподлобья поглядел на мужиков. Эх, недолго вам осталось смеяться: не соображаете, дуралеи, что как только отряды Натрикса с Гагаринской разделаются, они к вам придут.

— Лады, — решил коренастый, переставая ржать. — Гоните валюту и дуйте, пока я добрый. А тебе, мужик, советую: бабу такую береги. Счастливый ты. Правда, сынок у вас какой-то чересчур смирный… Инвалид, что ль?

— Сам ты инвалид! — вскинулся Вакса. — У меня говно в жопе щас закипит и в хрюсло те как брызнет…

Я схватил пацана за шиворот и поволок его прочь, пока дело не кончилось дракой. Шумиха нам ни к чему. Хорошо, что коренастый увлекся пересчетом патронов и не обратил внимания на реплику Ваксы. Пронесло.

Ева нагнала уже возле поворота к станции. Какое-то время мы шли молча. Заговорить я решился, когда патрульные исчезли из виду.

— Тебя что же, никто здесь в лицо не знает?

— Безымянка большая, — уклончиво ответила Ева. — Всех не упомнить.

— Да, но ведь ты… — Я запнулся, подбирая слова. — Тебя же наверняка часто видели с… ним.

— Мы с Эрипио не появлялись на людях вместе, — припечатала она. — Доверься мне… дорогой.

Вакса гортанно заухал, и я не утерпел: отвесил ему легкий подзатыльник. Пацан мгновенно ощетинился, открыл было рот, чтобы выразить негодование, но я его опередил:

— Не смейся над батькой, сынку, не то ремня огребешь.

Остаток пути до станции мы преодолели одним духом, подкалывая друг друга и поминая тупость охранников с заставы. Пустующий блокпост остался позади, и мы в приподнятом настроении вошли на Спортивную.

Пути здесь были захламлены оборудованием и стройматериалами. В свете пары больших костров виднелась наглухо заблокированная переборка. Привычного места для вахтера «лестнички» я не заметил, зато прямо возле задраенного выхода возвышался обелиск, сделанный из авиационного дюраля и украшенный клепаными лонжеронами. В специальном седле возле рукотворного памятника восседала костлявая женщина, укутанная в знакомое синее полотнище с изображением «Союза». Кроме этой «туники», на ней ничего не было. По обе стороны обелиска стояли детишки с остекленевшим взором и преданно слушали невнятное бормотание худющей миссионерки. Все-таки культ Космоса на Безымянке был распространен гораздо шире, чем в Городе. И адепты местные выглядели внушительно. Вот куда МС Арсению надо рэп идти читать.

Мы взобрались на платформу и прошли ближе к центру станции. Здесь, между колоннами, собралось много Диких, но отчего-то над толпой висела тишина. Люди обескураженно таращились в сторону противоположных путей, где, судя по взбегающей с пола лесенке и сброшенным лагам, высился дебаркадер. За спинами решительно невозможно было увидеть, что же привлекло всеобщее внимание.

Ева протиснулась ближе к краю перрона, и я заметил, как она изменилась в лице, уставившись туда же, куда глядели все собравшиеся. Глаза ее расширились, ладонь автоматически упала на кобуру.

Да что же там за диво такое?

Вакса хотел было рвануть вперед, но я крепко взял его за локоть и покачал головой. Нечего на рожон лезть, мало ли.

Едва мы сместились в сторону Евы, как толпа пришла в движение. Дикие волной подались назад. Я еле устоял на ногах — пришлось опереться на колонну. В следующий миг я выдернул из толчеи споткнувшегося Ваксу.

Толпа дружно охнула.

Несколько впередистоящих расступились, пропуская бряцающих оружием охранников, и я, наконец, увидел, что приковало взоры десятков людей.

Мышцы от зрелища одеревенели. Да уж, вовремя мы. Аккурат после третьего звоночка, в партер…

На дебаркадере стоял роль.

Похожее на гигантского богомола существо раскачивалось из стороны в сторону на узловатых ногах-ходулях, почти касаясь уродливой башкой потолка. Передние конечности гнулись в суставах необычным образом, отчего казалось, что зверюга крутит в них огромные нунчаки. Глянцевитая кожа переливалась в золотистых отсветах костра, жилистые бока вздымались от глубокого, но бесшумного дыхания, а во взгляде ярко-канареечных глаз с провалами зрачков дрожало какое-то нечеловеческое исступление.

Роль давал жуткое немое представление для целого зала будущих жертв, а черные тени залихватски плясали на стенах, бессовестно дразня вдохновленного актера.

Действо продолжалось недолго. Охранники растолкали зевак, остановились на почтительном расстоянии от дебаркадера и вскинули оружие. Командир поднял руку. Роль продолжал кривляться, не обращая ровно никакого внимания на агрессивных зрителей. Изредка он издавал гортанный рык, от которого у меня потроха вздрагивали.

Дикие продолжали отходить назад. Несколько женщин развернулись и побежали к обелиску с одержимой миссионеркой-наездницей, но подать голос пока никто не решался.

Сжимая рукоять «Стечкина», я внимательно следил за ролем, стараясь не упустить ни единого жеста. Мутант двигался стремительно, конечности с легким шумом рассекали воздух, пронзительно-желтые глазищи мелькали у потолка, как два светофора. Что же он изображает? Терзания Вертера? Страсть Ромео Монтекки к юной Джульетте? Сложно сказать. К почти вымершей когорте театралов я себя причислить уж точно никак не мог. Мама лишь однажды таскала меня на взрослое представление — второсортный спектакль оставил невнятное впечатление. Гораздо явственнее запомнился памятник Чапаеву на площади перед драматическим…

Из-под платформы раздался детский плач, разорвавший тишину станции в клочья.

Роль замер. Невозможно было определить, куда направлен немигающий взгляд: чудилось, что монстр смотрит сразу на всех вокруг, будто неведомая зверюга со старой картины. Суставчатые конечности зависли над дебаркадером наподобие лап богомола-переростка.

По толпе прокатился гомон, командир охраны махнул рукой, и зал наполнился грохотом выстрелов.

Пули ударили в место, где только что находилась гигантская фигура, выбили пласт штукатурки из потолка, мраморную крошку из ближайшей колонны и срикошетили в дальний конец платформы.

Дикие бросились врассыпную, давя друг друга и стараясь не упасть.

Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, роль был невероятно ловким, а его реакции могли позавидовать лучшие сталкеры. С линии огня он ушел не просто удачно, а грациозно. Пригнулся, будто переломился в нескольких местах, и метнулся прочь. Палящие из всех стволов охранники потеряли существо из виду.

— К обелиску не дайте пройти! — крикнул командир и бросился вдоль края платформы, пытаясь высмотреть в полумраке цель.

Ева, шмыгнув между бегущими людьми, дернула меня за рукав и показала в сторону путей, заваленных хламом. Тактически она мыслила верно: в нагромождении оборудования, шпал и бетонных блоков ролю будет сложнее порвать нас на грибные нитки. Пригнувшись, мы с Ваксой ломанулись мимо разворошенного в суматохе костра, щурясь от летящих искр и едкого дыма.

Командир охраны понял, что роль по скорости перемещения серьезно опережает его людей, и наконец осознал: священный обелиск не спасти и шквальным огнем монстра не остановить. К тому же, жаря из автоматов во все стороны, был риск положить кучу своих.

— Хорош патроны тратить! Отводите людей к северному туннелю! — приказал командир бойцам. — Попробуем выдавить гадину в сторону Гагаринской!

— Там же наши, — заикнулся кто-то, вытирая гарь со лба.

— Там городские оккупанты, — сказал командир, понижая голос. — А если не выгнать заразу со станции, всех здесь порешит…

Охранники больше не спорили. Они принялись грубо отпихивать гражданских, воющую миссионерку и визжащих детей от обелиска, гоня всю свору в противоположный конец перрона. Люди упирались, стенали, хватались за скарб, пытались спрятаться под платформу и за колоннами — добавляли градус в общую суету. Несколько мужиков, вооружившись факелами, перегородили платформу, сами, видимо, не понимая — зачем.

Роль возник у переборки. Он развернулся и врезал обеими лапами по обелиску. Без замаха, мощно. В последний момент на внутренних сторонах конечностей блеснули выдвинувшиеся шипы. Верхняя половина дюралевой конструкции с оглушительным скрежетом полетела на пол, разнеся в щепу чью-то ветхую хибарку. От громоподобного рыка заложило уши.

Мужики с факелами, толкаясь, попробовали обойти разбушевавшуюся тварь слева, но из-за колонны на них посыпался целый град осколков размолоченного страшными когтистыми лапами информационного щита, болтавшегося у потолка. Дикие чуть не пожгли друг друга и отступили.

Мы спрыгнули на пути и юркнули между мазутными штабелями шпал. Возле стенки Вакса вляпался в компостный желоб и, поскользнувшись, чуть не искупался в помоях.

— Грибы цветные! — воскликнул он, тряся ботинком. — Кто ж так говностоки делает!

— Под ноги смотреть надо! — шикнула Ева, отступая и держа «Кугуары» наготове. — Уходим в северный туннель, к Советской. Под шумок через заставу шмыгнем.

— Вы и впрямь дик… — Вакса осекся, перехватив пронзительный взгляд девушки. Ухмыльнулся: — А унитаз в Центре станции не пробовали монтировать?

— Хочешь завхозу новый проект предложить? — огрызнулась Ева, переступая через обрубок рельса. — Могу познакомить. Говорят, он любит детишек на Кировскую продавать. В рабство.

— Я не ребенок, — грозно зашипел пацан.

— А, ну тогда не волнуйся. — Она вернула ему мерзкую ухмылку. — Здесь на побегушках останешься…

— Утихните, вы, оба! — велел я, следя за перемещениями роля сквозь щель между шпалами. Тот разметал искореженные фрагменты обелиска и выступил навстречу охранникам на центр платформы. — Сейчас начнется.

Роль принялся раскачиваться из стороны в сторону, будто изображая маятник. Суставы замелькали в станционных сумерках, блеснули желтые кругляши глазищ. Перекрывая человеческие вопли и топот, разнеслось по Спортивной гортанное завывание, в котором я даже уловил своеобразную мелодику.

— Во дает! — изумился Вакса. — Ему в лобешник полдюжины стволов вот-вот разрядят, а эта жаба — опять кривляться!

— Настырный артист, — согласился я. — И ведь зрителей полно… Чего ж ему не хватает?

— Свинца в башке, — припечатал пацан.

Яркий свет резанул по глазам — тонкие полоски пробились сквозь щели и упали на стену контрастным рисунком. Мы синхронно зажмурились, отвернулись. Вакса грязно выругался, за что получил легкую затрещину. Для воспитательных маневров было не место и не время, но я не успел себя остановить: рука отвесила подзатыльник машинально. Все-таки не так просто избавиться от чувства ответственности за пацана.

Щурясь, я выглянул из-за уложенных друг на друга шпал и оглядел часть платформы, видимую отсюда.

Один из охранников развернул лупящий во всю мощь прожектор на роля. Монстр, вопреки ожиданиям, не ослеп и даже не растерялся. От резкого света канареечные зенки вмиг помутнели, приобретая темно-янтарный оттенок, а зрачки сжались в крошечные точки.

Роль перестал раскачиваться и выть. Он опустил голову, изогнув шею под невообразимым углом, и угрожающе заворчал. В этот момент стрелки открыли перекрестный огонь, зайдя с флангов, а из-под прожектора неожиданно выскочил огнеметчик и с ходу брызнул кнутом пламени, выжигая пространство впереди себя.

Зал наполнился грохотом выстрелов, треском рикошетящих пуль, низким гулом огня. В воздухе расплылись облачка порохового дыма и смолянистой гари, навылет простреленные лучами прожектора.

Любое другое существо в такой ситуации превратилось бы в решето с хрустящей корочкой за считанные секунды. Но роль среагировал так, будто ожидал именно такого развития событий и заранее просчитал действия противников. Видимо, предположение Евы о телепатических способностях мутанта было недалеко от истины: кто-то из охранников «думал слишком громко»…

В мгновение ока роль спрыгнул с платформы, снеся лапой ближайшего бойца, и очутился на загроможденных путях. Я почувствовал, как дрогнул пол под ногами, и рефлекторно присел. Не задерживаясь на одном месте, зверюга в два прыжка очутилась в тылу у атакующих с правого фланга и встряхнула одного из них, как тряпичную куклу. Боец, кажется, даже не успел крикнуть. Верхняя часть его туловища окровавленным комком полетела в центр зала, сбивая назойливого осветителя, а все остальное шлепнулось рядом с нами.

Прожектор ролю расколотить не удалось, но луч теперь бил не прямо, а в потолок, погружая зал в рассеянный полумрак.

Меня едва не вывернуло. Вакса тупо глядел на ошметки растерзанного охранника и часто дышал, и я поспешил отвести пацана подальше.

— В щи… — выдохнул Вакса со смесью восторга и ужаса. — Кажись, публика не шибко нравится актеру.

Я остановился, как вкопанный. Вакса пробежал по инерции еще пару метров и снова чуть не угодил в парашу. Ева, приметив нашу заминку, обернулась.

— Орис, ты чего?

— Вакса прав, — прозревая, вымолвил я. — Публика!

— Э, — тревожно сказал Вакса, — тебя шпалой, что ли, тюкнуло?

— Публика ролям не нравится, потому что никогда не оценивала по достоинству их игру.

— Слушай, лифчик-счастливчик, потом про театр расскажешь. Давай уже валить отсюда, а то этот экскаватор ка-а-ак сиганет и — тут как здесь.

— Да подожди ты…

Я развернулся и направился в обратную сторону. Догадка, вспыхнувшая в мозгу подобно влетевшему в атмосферу метеору, в первый момент показалась бредовой, но чем дольше она ворочалась в голове, тем логичнее становилась.

— Что ты задумал? — окликнула Ева.

— Похлопать ему, — бросил я через плечо.

Больше ни она, ни Вакса меня не звали. Видно, решили, что я окончательно умом повредился. Но это было не так.

А что, если существам, бывшим когда-то актерами и продолжающим в своей абсолютно чуждой нам манере нести искусство в массы, просто не хватает признания? Что, если этим созданиям нужно было, чтоб кто-то похлопал им в ладоши, а вместо этого они получали проклятия и свинцовые ливни в морду?

Ведь все мы, если задуматься, на протяжении жизни играем разные роли, а вместо оваций часто получаем плевки в лицо и душу.

Я убрал пистолет в кобуру и вышел из-за поленницы шпал, стараясь не глядеть на кровавую размазню на рельсах. Сердце колотило по ребрам подобно киянке в руке опытного плотника. То, что я сейчас делал, могло привести всего к двум исходам: либо догадка верна и роль перестанет буянить, либо через несколько мгновений я скоропостижно сдохну и путь мой, как любит приговаривать Ева, прервется.

Давненько, надо признаться, я не совершал подобных безумств.

Роль порвал еще двоих бойцов, остальные отступали, неприцельно отстреливаясь. Впрочем, во время скоротечной схватки зверюгу все же успели зацепить. На левом боку зияли глубокие царапины, и по лоснящейся коже текла бледно-желтая слизь, сочащаяся из ран.

— Эй! — гаркнул я, запрыгивая на платформу.

Роль отреагировал тут же: резко повернулся, качнулся на суставчатых ногах и сместился за колонну, чтобы одновременно видеть и меня, и отходящих охранников.

— Не стреляйте! — крикнул я, разглядев сквозь дым командира в потрепанном комбезе. — Слышишь? Прикажи прекратить огонь!

— Хрен те в глазки за такие сказки, — хрипло отозвался тот из-за перевернутого стола. — Гадину подстрелили, добьем сейчас…

— Никого вы не добьете! — остервенело проорал я, стараясь не выпускать из поля зрения роля. — Если не перестанете, он всю станцию порвет!

Командир ответил не сразу. Скорее всего, это был бывший военный, который не привык решать проблемы путем переговоров. Таких непросто склонить к дипломатии. Да и некогда теперь убеждать…

Рискуя попасть под шальную очередь, я сделал несколько шагов вперед и остановился между рядами колонн. Под ботинками хрустело битое стекло, мраморное крошево и осколки пластика. В воздухе клубилась пыль, воняло пороховой гарью.

Сердце пропустило удар, а внутри растекся знакомый холодок.

— Не стрелять! — громогласно приказал командир. Повернулся ко мне и рявкнул: — Не знаю, что ты задумал, но у тебя пять секунд.

Треск автоматных очередей стих, лишь одиночные выстрелы продолжали громыхать, несмотря на отданный приказ. Но времени дожидаться полной тишины не было.

Я повернулся к ролю лицом и снял перчатки. Монстр, рыкнув, высунулся из-за колонны и повел лапой с выдвинутыми когтями, на которых висели куски плоти. Я сглотнул. Выставил перед собой левую руку ладонью вверх.

В этот момент на меня смотрели уже с десяток диких. Люди останавливались и, пересиливая страх, таращились на безумца, решившего добровольно скормить себя ролю. Наверное, со стороны все это и впрямь выглядело по-дурацки. Краем глаза я даже отметил бледное лицо Ваксы и Еву, во взгляде которой уже начинало проступать понимание.

Вздохнув поглубже, я зажмурился и хлопнул правой ладонью по левой.

Звук разнесся по станции и замер где-то под закопченным потолком. Выстрелы к этому моменту смолкли: видно, бойцы тоже прониклись ситуацией и решили не мешать акту утонченного суицида.

Я открыл глаза.

Роль наклонил голову, и на какой-то миг мне показалось, что он вот-вот бросится на меня и разорвет на части. Но монстр больше не двигался, продолжая с интересом пялиться своими желтыми глазами из полумрака.

Я хлопнул второй раз. И третий.

Роль высунулся из-за колонны еще сильнее и издал звук, похожий на урчание дизеля на холостом ходу.

— Да не стойте же столбами, — обронил я, не оборачиваясь. — Поаплодируйте ему.

И захлопал в ладоши.

Разгромленная Спортивная, залитая тусклым светом отраженного от потолка луча прожектора и усеянная частями тел. Разгоряченные боем мужчины с поднятым оружием. Женщины, опасливо выглядывающие из-под платформы и успокаивающие всхлипывающих детей. Группка чумазой шпаны, затаившаяся за дебаркадером. Сломанный обелиск.

И одинокий идиот, хлопающий в ладоши довольному монстру, учинившему весь этот бардак. Плачевное зрелище даже для сурового мира диких…

Первой меня поддержала Ева. Она подошла ближе и, убрав пистолеты, зааплодировала. Командир, поняв, что метод действует, тоже захлопал. Обалдело ухмыляясь, присоединился Вакса.

А спустя полминуты в ладоши хлопала добрая половина зала. Нескольких порывавшихся продолжить кровопролитие бойцов угомонили и оттеснили подальше. Потерявшие мужей тётки продолжали стенать, но до остальных дошло: несмотря на чудовищность случившегося и горечь потерь, ситуацию лучше не усугублять и спровадить зверюгу прочь. Кто-то из толпы для пущего эффекта даже крикнул:

— Браво!

За что на умника тут же зашикали:

— Ты его еще на бис попроси выступить!

Роль внезапно вышел из-за колонны и переломился, будто получил под дых. Раны на его боку засочились сильнее, но, кажется, монстра это не обеспокоило.

Толпа отпрянула, аплодисменты стали жидкими.

— Не бойтесь, — сказал я, продолжая хлопать. — Это всего лишь поклон.

После очередной порции оваций роль переломился еще пару раз и стал отступать к гагаринскому туннелю.

— Уходит, что ль? — несмело предположил кто-то из диких. — Гляньте, братва, да он же уходит. А ну-ка, громче давайте!

По станции прокатился настоящий шквал аплодисментов. Монстр пошагал из стороны в сторону, махнул лапой, поклонился напоследок и повернулся к зрителям спиной.

Командир моментально вскинул ствол, но я быстро положил руку поверх затвора и молча покачал головой. Мы пристально посмотрели друг на друга.

Ну что, вояка ты старый, дашь врагу уйти или желание поквитаться окажется сильнее? Продолжишь бойню или все же отпустишь? Я ведь вижу тебя, солдат. Не так уж ты и любишь лить кровь, скорее — привык. И лишние жертвы тебе не нужны.

— Пусть идет, — одними губами прошептал я.

Он устало улыбнулся — серые прожилки копоти стрельнули от уголков глаз в лучиках морщинок. Перезарядил автомат и проследил, как роль входит в туннель, раскидывает заставные мешки с песком и растворяется во тьме.

— Правильный выбор, — сказал я.

— Откуда такой умный нарисовался? — спросил он.

— Беженцы мы, — встряла Ева. — С оккупированной Гагаринской.

— Идите сюда, — то ли приказал, то ли попросил командир, отходя в тихое местечко между колоннами. Мы переглянулись и последовали за ним. Он облокотился на щербатую мраморную плиту и заявил: — Вы такие же беженцы, как я краевед. И если ты, — он указал на Еву, — местная, то эти двое явно из Города. Чего на Спортивной забыли?

— Ничего, — честно признался я. — Транзитом.

— У тебя на лбу написано, что ты из городских чинуш. Время нынче неспокойное, а нравы у нас суровые. Унюхают, что из бункерских, — пукнуть не успеешь, как схватят и порвут без суда и следствия. А ты еще и засветился поступком своим бравым.

— И заодно твоих людей от гибели спас, — хмуро напомнил я.

— Нет здесь моих людей, — отрезал командир, оглядываясь. — Сегодня я командую, а завтра другой. Но за смекалку — спасибо.

— Обращайся, — смело заявил Вакса. — Только спасибо мне в рюкзак не влезет. А вот жратва и водичка — легко.

— Могу к завхозу отвести, — предложил командир, оглядывая пацана.

— Не надо к завхозу, — жестко сказала Ева, отодвигая Ваксу. — Через заставу в сторону Советской пройти бы. Тихо и без вопросов. А дальше — путь отыщем.

— В перегоне неспокойно, там король волчат со своими шкетами промышляет. За последние пару дней ни один вестовой не вернулся.

— С Наколкой я разберусь.

— Еще пару фляг воды и батарейки, — напомнил я.

Командир пожал плечами: мол, вы безумцы, вам решать.

— За мной, — распорядился он, походя отдавая бойцам приказ убрать трупы и осколки обелиска. — Через заставу проведу, но там уж сами шуруйте.

Мы двинулись к северному концу платформы. Обитатели станции уже пришли в себя и прибирались после побоища. Многие провожали меня взглядами, в которых читалась благодарность вперемешку с недоверием. Теперь, когда разъяренный монстр ушел, общий восторг по поводу чудесного избавления постепенно уступал место вопросу: кто же этот спаситель, так кстати придумавший поаплодировать? Кто этот чужеземец? Нам с Евой такое внимание серьезно осложняло жизнь: на Спортивной теперь каждый встречный и поперечный знает, как я выгляжу, а значит, Эрипио и его шакалам будет гораздо проще выйти на след…

Задумавшись, я чуть было не столкнулся с двумя дюжими парнями, волокущими за трос связку огромных эскалаторных шестерней.

— Смотри, куда прешь! — возмутился один из тягачей, поддергивая свой конец троса. — Не на бульваре.

Уступив дорогу, я побрел дальше, стараясь не выпускать из виду пронырливого Ваксу. Пацан шнырял туда-сюда, заглядывал за жилища, прислушивался к разговорам, читал приляпанные к колоннам рукописные объявления. Энергия в нем кипела. Он будто бы не бегал утром от вагона-излучателя, не ползал полдня по заброшенной канализации, не присутствовал только что при схватке людей с одним из самых опасных порождений подземки.

Наблюдая за бодрыми движениями Ваксы, я ловил себя на легких уколах зависти. В нашем раскуроченном мире молодость уходит слишком быстро, как и сама жизнь. Затхлые туннели, аномальные тупики, полные гари и нечистот станции, подлые соседи и собственная злость, существование в условиях постоянного стресса — все это заставляет диких и горожан стареть тогда, когда человеку положено лишь взрослеть. Распорядок жизни смещается. Не то чтобы в неполные тридцать я всерьез задумывался о старости, но и расцветом сил нынешнее состояние назвать не получалось: усталость застигала в самый неподходящий момент, организм нередко давал сбои, стройность мысли иногда нарушалась из-за любого пустяка.

Только наверху, около серых с проседью небес, под ядовитой моросью, бьющей в лицо, я набирался сил. Ловил ветер, вбирал его в каждую клетку, заряжая тело, словно аккумулятор, чтобы потом спуститься вниз. И тратить. Энергии хватало до следующего раза, а какая-то ее крупица даже откладывалась впрок. Копилась. Мне нужен был ветер, чтобы не только понять, куда идти, но и суметь преодолеть нелегкий путь.

Мне давно хотелось порвать границы и обрести свободу. Не просто уйти с насиженного места, а поставить палку поперек судьбы: отвоевать того, кто по-настоящему дорог. Еву…

Оранжевая жилетка Ваксы мелькнула справа, и на секунду я потерял его из виду. Когда вышел из-за отгороженной листовой жестью душевой кабинки, Вакса уже стоял на краю дебаркадера и вглядывался в слабо подсвеченный зев туннеля.

— Слезь, — велел я. — Шею свернешь.

— Лазали, падали, жопу поцарапали, — заявил он, прыгая вниз через две ступеньки. — А что это за пацанята?

— Какие?

— Во-он там, глянь.

Он указал рукой в самый конец станции, где платформа заканчивалась и чернел полуовал туннеля. Двое оборванцев возраста Ваксы или чуть младше сидели воле угла и старательно коптили факелом треснувшее зеркало. Пламя лизало собственное отражение, покрывало стекло темным налетом.

— Волчата, — ответил вместо меня командир, презрительно косясь на вандалов. — Хулиганье, отбросы малолетние. Но вы не глядите, что эти черти мелкие: школота да сволота. Бандиты самые настоящие.

— С ними же вроде уговор был, что на обитаемые станции ни ногой? — полюбопытствовала Ева.

Командир хмыкнул:

— Попробуй удержи в резервациях этих крысенышей. Напрямую не лезут, но постоянно что-то со складов тягают, гоп-стопят в перегонах, заставным глаза мозолят, на конфликт провоцируют. В последнее время вестовых бьют и почти перекрыли сообщение с Советской. Моя б воля — вычистил бы все их гнездовье поганое, да когда ж теперь успеешь… Того и гляди с Гагаринской оккупанты вломятся: надо кордон усиливать, а то потеряем станцию.

Ева ничего не ответила, но я заметил, как морщинка на лбу у нее сделалась глубже. Интересно, она за судьбу станции и жителей переживает или думает, как бы поскорее уйти от погони и добраться до Врат жизни? Хотя, если она не солгала и у нее действительно больна мать, то второе — гораздо вероятнее.

Выход на поверхность был блокирован. Мы спустились на пути, поменяли батарейки, любезно выданные командиром, и зажгли фонарики. Под злобно-любопытными взглядами волчат, почти докоптивших зеркало, вошли в туннель.

В самый последний момент я обратил внимание, как следом за нами скользнул силуэт. Я резко обернулся, рефлекторно расстегивая кобуру, но в просвете уже никого не было.

То ли показалось, то ли незнакомец решил не преследовать нас.

Возле заставы дежурили двое в засаленных комбезах. Тяжелые броники висели на них непристегнутыми пластами, каски лежали на мешках с песком, а в дрожащем свете керосинки белела россыпь игральных костей. Запаха алкоголя в воздухе не чувствовалось, но глазки диких подозрительно блестели — грибочков, поди, нажрались бойцы, блин, невидимого фронта. Неудивительно, что шпана тут шныряет как у себя дома.

Я переглянулся с Евой и пожал плечами. Мол, такую горе-заставу можно было и самим пройти, без помощи командира станционной охраны.

Впечатление оказалось обманчивым. Охота потешаться над ополченцами пропала сразу, как только меня ловко прижали к тюбингу и в грудь уперся автоматный ствол. Глаза бойца, который его держал, блестели вовсе не беспечно, как у удолбанного грибошника, — в них застыли профессиональная настороженность и природная хитрость.

— Ствол отодвинь, а то дышать неудобно, — осторожно попросил я, делая знак рукой Еве и Ваксе, чтоб не дергались.

Целящийся моргнул. Дуло продолжало давить мне в солнечное сплетение.

— Йод, ты кого приволок? — заметив командира, спросил второй.

— Покером балуемся, — кивнув на разбросанные по тумбочке кости, констатировал наш провожатый, которого назвали Йодом. — Нам, значит, кишки выпускают, а вы тут в игрушечки играете.

— Ты на психику не дави, — отозвался тот, что держал меня у стены. — Все под Маяком живем, всем кишки могут выпустить. Что это за павлины с городским маникюром?

Вот теперь я окончательно понял: проскользнуть незаметно нам бы не удалось. Местные безошибочно распознают в нас залётных из Города, а солдаты на первой заставе, где удалось откупиться, были либо слишком тупы, либо в меру алчны. Здесь сторговаться бы уже не получилось: у нас почти не осталось меновых ценностей.

— Племяша мой, — соврал командир. — Свалил из Города, как только там шум поднялся да стрелять начали. Бабу вон с дитем прихватил.

Ополченец, наконец, опустил автомат, слегка отстранился и оглядел меня внимательно с ног до головы. Потом окинул взглядом смирно потупившуюся Еву и сосредоточенно сопящего Ваксу.

— Далеко навострился? — спросил он.

— Пофиг. Главное, подальше от свиней цэдэшных с их шавками бешеными, — проворчал я.

— А он хам — твой трусливый племяша, — гоготнул ополченец. — Слухай, Йод, а может, сдадим его наемникам? Откупимся.

— Себе дороже. Пусть валит на все четыре стороны, — махнул рукой командир. — Раз там не прижился, здесь тоже покоя не сыщет.

Я напрягся от нечаянных слов и поглядел исподлобья на старого солдата, старательно корчащего из себя великодушного дядю. Да уж, актеришка из него никудышный, хотя явно повидал на своем веку немало драм и комедий.

— Чем платить будете? — осведомился ополченец.

— Сам тебе водки подгоню, — не дав мне рта раскрыть, сказал командир. — И про кости покерные на карауле Палыч не узнает. Обещаю.

— Хорошо, — поразмыслив, решил заставный. Кивнул напарнику: — Пропускай.

Тот освободил проход, давая протиснуться Еве и Ваксе между нагроможденными мешками с песком. Я молча пошел следом, слыша, как за спиной вздохнул старый вояка.

Спасибо тебе, Йод, что помог преодолеть еще один маленький барьер на большом пути. Ты мне чужой, я тебе чужой. Жизнь занятная штука: мы так редко оказываем по-настоящему нужные услуги своим и часто между делом помогаем чужим. Надеюсь, все это происходит не зря.

— Муженек-подкаблучник, трусливый племяшка… У тебя на каждой заставе новое амплуа, — не удержалась от подначки Ева, когда мы отошли от ополченцев на приличное расстояние.

— Ага, — тут же подхватил Вакса, — уродина-роль, которого ты со станции турнул, может завидовать. Даже он так кривляться не умеет.

— В следующий раз сами будете с монстрами договариваться, — огрызнулся я.

— Не-а, — мотнул головой Вакса. — Переговорщик у нас ты.

— Да-а, — в тон ему ответил я. — Я подкаблучник и дристун. Так что теперь сам дипломатией блистать будешь.

— Да лан те, лифчик-счастливчик, мы шутим…

— Смотри мне, шутник. Я ж долбаный мастер оваций, могу до смерти захлопать.

Вакса гыгыкнул, а Ева взяла меня за руку и тихонько сжала ладонь.

Я вздрогнул. По нервам словно пропустили электрический разряд. Не нужно было слов, чтобы почувствовать искреннюю благодарность, прятавшуюся в самом сердце. Родном, понимающем, чутком… Хотя и холодном, словно камешек в лесном ключе.

Так тоже случается: у близкого человека под сердцем бьет ледяной родник, но у вас один путь на двоих, и ничегошеньки с этим не поделать.

Мы шли по ветхим шпалам, слушая, как шуршит под ботинками мусор. Луч фонаря снова прыгал по ребристым стенам и пыльным змеям кабелей, уходящим вдаль. Пару раз из боковых проломов нас окликали бродяги, в одном месте прямо над головой щелкнуло, и сквозняк облизнул нас своим мертвым воздушным языком, а в остальном все было так же, как и в тысячах других участков подземки, — серо, пусто, тихо.

Правую пятку немного натирало, зато опухоль на роже почти спала, хотя челюсть продолжала болеть. Хотелось жрать, но провизии осталось впритык, поэтому привал решили не делать, а потерпеть до Советской. Правда, оставалось еще пройти через стоянку короля волчат, но я надеялся, Ева знает, как договориться с хищной шпаной.

Девушка бодро шла вперед, а значит, была уверена в благоприятном исходе. В здешних местах я не ориентировался, поэтому оставалось полагаться только на нее.

Внутренний зверь, между тем, получил еще один кусок добычи. Пока роль крушил Спортивную, он высунул зубастую башку и клацал вслепую направо и налево, но как только я решил задачу и укротил монстра, эта прожорливая скотина сыто заурчала, втянула шею и довольно свернулась клубком где-то под сердцем. До поры до времени.

Голод. Мой странный спутник в сумрачном мире. Проводник, инстинктивно чующий след и не дающий хозяину заплутать в лабиринте. Пес, указывающий направление среди тысяч поворотов и развилок, без устали тянущий за поводок к следующей жертве. Голод. Какой ты, оказывается, хитрый! Тебе ведь не обязательно нужна кровь и плоть, тебе, оказывается, нужно гораздо большее: верное решение…

Вакса опять притих и плелся в хвосте без попыток исследовать каждый угол и оскорбить всякую разумную и неразумную тварь. Не прошло и суток, а я уже начинал вычленять в его дорожном поведении некую ритмику, череду задорной активности и вялости, граничащей со вселенским унынием. Все-таки в лопоухом пацане была гремучая смесь всех типов темпераментов, и даже для подростка он был яркой личностью.

А вот Ева — совсем другое. Она для меня до сих пор оставалась загадкой, хотя вроде бы мы давно знали друг друга. Удивительное дело: когда я не думал о Еве, казалось, что знаю об этом человеке все, но стоило только задуматься… становилось понятно: ни шиша я не знаю. И близость наша словно бы рассыпалась в такие моменты в призрачную пыль. А потом вдруг происходила какая-то мелочь и… бац! — опять становилось хорошо. От того, что она рядом, что идем мы вот так и держимся за руки. И хотелось идти так долго-долго, вечно.

Но бесконечных туннелей не бывает.

Полукруглые тюбинги кончились, и сечение туннеля стало квадратным. Слева сплошная бетонная стена пошла опорными колоннами, и вскоре два пути сошлись вплотную. За поворотом, судя по резким теням и желтоватым отблескам, полыхал нехилый костер, а на стрелке была застопорена дрезина — ни в одну сторону не проехать. Нагло, однако…

— Дядь, дай патрон.

От неожиданности мы вздрогнули и выругались. Все трое. Я даже не уследил, как пистолет оказался в руке, — абсолютно машинально выхватил и с предохранителя снять успел. У Евы из-под накидки тоже вспорхнули «Кугуары». Мы прижались друг к другу спинами, прихватив блеснувшего ножом Ваксу, и выставили оружие в разные стороны. Откуда шел голос, я толком не разобрал.

— Тёть, дай пожрать.

Уже другой голос.

В свете налобника я увидел, как с «телеги» спрыгнули двое пацанят в лохмотьях и вышли к началу стрелки. Рыльца у обоих были так густо вымазаны гарью, что казалось, будто они негритята-близняшки. Обувка на шкетах — явно на пару размеров больше, стертая до безобразия. То ли и впрямь бедные, то ли сняли с какого-нибудь вестового и комедию ломают.

Позади раздался шорох, и я почувствовал, как спина Евы напряглась.

— А вы с какой станции? — поинтересовался тонкий девичий голосок, от которого у меня в потрохах закололо.

Оборачиваться я не стал, чтобы не выпускать из виду двух пацанят, но ясно представил худенькую девчонку в таких же лохмотьях, бесшумно вышедшую из темноты. И почему-то я был уверен: ботинки ей тоже велики.

Если это гоп-стоп, то самый кошмарный, с которым я сталкивался. Помнится, когда я вытаскивал из вокзальных камер хранения Ваксу четыре года назад, то городские малолетки при виде ствола дунули врассыпную, только запах остался. А тут — словно и нет у меня в руке заряженной дуры, способной с двухсот метров каску продырявить вместе с башкой.

— Чего ты в меня целишься, дядь, а? — осклабился один из шкетов, без тени страха глядя на «Стечкин». — Стрелять-то не будешь, чай, а?

Зубы у него были маленькие, многих не хватало. Этакий чумазый щербатый крысенок.

Пацаненок ощерился еще шире, и я с ужасом вдруг понял, что зубки у него крохотные не из-за кариеса, а потому что еще молочные. Рельсы-шпалы! Да сколько ж лет этим бандитам? Десять? А главное, почему они совершенно не боятся вооруженных взрослых? Думают, духу не хватит курок спустить?

Последняя пара вопросов отпала через миг. В полумраке за двумя шкетами обозначились еще фигурки. Силуэты также были детские — худые и низкорослые, — но у этих в руках было оружие. И, судя по очертаниям, не только пистолетики. Я сумел разглядеть два автомата и трехствольный дробовик-самопал.

— Волыну опусти, — не переставая лыбиться, посоветовал щербатый. — И грабли на затылок.

— Кто у вас старший? — попробовал я испытанный прием, продолжая целиться в детский череп. — С ним буду говорить.

— До старшего далековато, дядь. Ты не доживешь, — просто ответил шкет. — Ствол брось, и грабли на затылок упакуй.

— Не боишься, что с собой прихвачу? — спросил я, стараясь глядеть волчонку прямо в глаза.

— Не боюсь. Прихватывали.

Он снова ощерился и нагнул башку, показывая страшный шрам на тонкой грязной шее. После чего окончательно убрал ухмылку с рожицы и зыркнул исподолбья. Совершенно не по-детски — озлобленно и жестоко.

— Кончайте их.

— Я веду дела с Наколкой, — неожиданно сообщила Ева из-за спины. — Отведите нас к нему.

— Блин, ты не могла пораньше с ними забазарить? — шикнул Вакса.

— Во-во, — добавил я еле слышно, — поджилки-то не резиновые.

В волчьем взгляде щербатого мелькнуло сомнение. Ева развернулась, не опуская «Кугуары», и встала к нему лицом.

— А какие у тебя с ним дела? — спросил шкет. И вот тут в нем сквозь налет цинизма проявился ребенок: маленький, любопытный, капризный, обиженный, что перестал вдруг быть главным.

— Такие, что твоих щенячьих мозгов точно не касаются, — жестко ответила Ева. — Тронешь меня или моих людей — король из твоей шкурки панталончики скроит и зубками украсит.

Ого. А она умеет завернуть. Видать, и впрямь не первый раз с этим малолетним сбродом встречается. Что ж, после такой заявы нас должны либо расстрелять, либо с почестями доставить к пресловутому Наколке — королю волчат.

— Она, кажися, не врет, — негромко сказала девочка, стоящая сзади. — Тишка, слышь, я эту тётю, кажися, видала с Наколкой.

— Слышу я, — отозвался щербатый Тишка. — Чай, не глухой.

Он отвел в сторонку второго шкета и зашептался с ним, продолжая коситься на нас. Пользуясь моментом, я обернулся, чтобы разглядеть, наконец, обладательницу тонкого голоска. Девочка, как и предполагал, оказалась замухрышкой в скроенном из обрывков рабочей униформы комбезе и огромных разношенных башмаках. Сальные волосы торчали из-под вязаной шапочки, а на левый глаз был надвинут прибор ночного видения. Работал он или нет, я так и не понял, но эта деталь гардероба придавала образу крохи жутковатой трогательности. Правда, всю трогательность перечеркивал бывалый ПМ, который она держала обеими ручками стволом вниз. Не знаю уж, как замухрышка стреляла, но по хвату было видно, что обращаться с пистолетом она умеет.

— Айда за мной, — сказал Тишка, закончив совещаться со вторым шкетом. — Но если Наколка тебя не признает, тётя, похороню. Волыны зачехлите — чай, не на параде. А ты, щегол, перышко спрячь, а то поранишь еще нежную кожицу у себя на попке.

Пацанята обидно загыгыкали.

— Сам щегол, — еле слышно процедил Вакса сквозь зубы, но ерепениться не стал: сунул нож в чехол и застегнул единственную пуговицу на жилетке. Я про себя отметил, что пацан нервничает и не горит желанием глумиться над дикими сверстниками. Скорее всего, Вакса при виде шайки припомнил, как городские малолетки загнали его на железнодорожном вокзале в камеры хранения и мариновали там, пока я их не спугнул. И от поганых воспоминаний пацан приутих.

Повинуясь жесту щербатого Тишки, вооруженные дробовиком и автоматами шкеты расступились, и мы прошли за искусанную пулями дрезину, которая, как выяснилось, не просто перегораживала пути, а служила укрытием и баррикадой — в зависимости от ситуации.

Ева опустила «Кугуары», но убирать в кобуру не стала. Я последовал ее примеру, решив, что пока это будет самым оптимальным вариантом. Тишка фыркнул, но возражать не стал, хотя я видел, как шкет изводится от того, что его авторитет чуть было не размазала по рельсам пришлая баба, которую он собирался поднять на шмотьё и пустить на корм.

За поворотом и впрямь полыхал костер. Тяга была организована оригинально. В потолке зиял пролом, края которого были наспех обтянуты металлической сеткой, чтобы не осыпался грунт. Прямо из щели в плите хищно выглядывала гофрированная труба с большим кухонным раструбом на конце. Вторая, потоньше, торчала рядом. Сочащаяся из трещин вода стекала в желоб и, журча, уходила в канализацию.

Я достал из сумки дозиметр: стрелка застыла на границе с желтой зоной. Несмотря на дырищу в потолке, фонило сносно — неплохое место шпана выбрала для укрепрайона.

Возле костра сидела дюжина пацанят и пара девочек, прикинутых под стать сопровождавшей нас замухрышке. Малолетки переговаривались, коптили на прутьях грибы, ворошили барахло в ящике, огрызаясь друг на друга. Некоторые спали, свернувшись калачиком на заплатанных одеялах. Четверо шкетов стояли в карауле — по двое с каждой стороны лагеря. Они не таясь смолили вонючие самокрутки, устроившись на топчанах в нишах стен и между колоннами. Багряные огоньки рдели в потемках, то наливаясь алым, то затухая. Все по-взрослому.

Смрад в перегоне стоял приличный, но вполне терпимый, чтобы обойтись без неудобной дыхательной маски.

Чуть поодаль от трещащего на все лады костра виднелось потертое кожаное кресло, которое, несомненно, приволокли с поверхности. Возле него мерцал полукруг из десятка керосинок, создавая объемное освещение. Рядом возвышался столик на кованой ножке, заставленный склянками и пеналами с инструментами. Тоже с поверхности, не иначе.

В кресле сидел пацан лет четырнадцати с голым торсом и чертежной иглой в руке. От пояса до самой макушки он был покрыт татуировками, отчего в полумраке казалось, будто вся кожа в язвах и шрамах. На ногах у шкета красовались крепкие кроссовки нужного размера, что однозначно указывало на его привилегированное положение.

Наколка, король волчат. Малолетний охламон, сумевший сколотить банду из беспризорников Безымянки и взять под контроль основную транспортную артерию между Спортивной и Советской.

Когда щербатый Тишка подошел к костру, несколько волчат вскочили и осторожно приблизились, скалясь и без стеснения оценивая нас, словно уже готовы были разделать и сожрать. А ведь они и впрямь похожи на стаю зверей, когда вот так смотрят… Я одернул себя и перестал гадать, насколько близки к истине мои мысли.

— Наколка, — позвал Тишка. Король оторвался от созерцания кончика иглы и повернул скуластую голову в пашу сторону. — Тётя базарит, что знает тебя.

Наколка мельком глянул на Еву, кивнул и с интересом уставился на Ваксу. Егор нахмурился и явно почувствовал себя некомфортно под этим скользящим, изучающим взглядом. Некоторое время он терпел, но чем дольше Наколка всматривался, тем сильнее пацан нервничал.

— Чего? — не выдержал Вакса через минуту. — Не в музее.

— Ближе, — тихо произнес Наколка, поманив пальцем.

— Расстояние от жопы до головы у меня маленькое, закипает быс… — начал было Вакса, но в спину ему уперся трехствольный дробовик, заставив осечься.

— Топай, пока кишки до Кировских пустырей не размазал, — сиплым голосом велел шкет, держащий чудное оружие.

Вакса затравленно оглянулся, но я только моргнул. Пусть сейчас подчинится. Дергаться и проявлять геройские качества в подобном положении — опрометчиво. С этими волчатами и переговоры-то вести непонятно как: система ценностей у них винтом перекручена.

Наколка ждал, продолжая взглядом изучать Ваксу, словно экспонат. Тот, сопя, сделал несколько шагов к креслу, чуть не сбив ногой одну из керосинок. Глухо чертыхнулся.

Король волчат еще некоторое время разглядывал Ваксу почти в упор.

— Отличная форма черепа, — наконец вынес он вердикт и откинулся на спинку. — Височные кости выдающиеся, выпуклое темечко и правильный затылок… Я бы мог сделать тебе крутую татуху.

— Чего? — не понял Вакса.

— Наколку, — охотно пояснил малолетний король, для наглядности проведя пальцем по своим разукрашенным ребрам. — Башка у тебя фактурная.

— Что выросло, все мое, — набычился Вакса.

— Правда, есть минус, — не обратив внимания на его реплику, цыкнул зубом Наколка. — Уши слишком сильно торчат. Я б их отрезал.

Детям не положено рано взрослеть. До определенного возраста они должны играть и наслаждаться жизнью, не заботясь о проблемах. Это вовсе не значит, что малышам не надо задумываться, откуда берутся игрушки, одежда и еда, — очень даже надо. Но знания — одно, а применение навыков добычи в полевых условиях — совсем другое.

Как показывает практика, при аномально быстром взрослении у детей остро проявляются отклонения в развитии личности, и охота с собирательством часто заменяются грабежом с мародерством. Ведь так проще добывать.

До поры до времени дети должны играть в игрушки и жить понарошку. Баста!

Вакса не лишился торчащих ушей лишь потому, что у Евы и впрямь были какие-то меновые дела с Наколкой.

— Присядь. — Король волчат барски повел рукой в сторону топчана. — Расскажи, что за люди с тобой? Куда направляетесь?

— Мой путь пересекся с твоим случайно, — ответила Ева, не садясь. — Этих людей я веду из Города на Безымянку. Они мои друзья.

Наколка улыбнулся одними глазами. Татуированная змея растянула на его висках чешуйчатые бока.

— Эрипио их знает?

— Да.

Они еще несколько секунд играли в гляделки. Ни один мускул не дрогнул на лице Евы: она не лгала — Эрипио нас знал.

— Отдохнете у меня, — решил, наконец, Наколка. — Вам дадут воду и еду Поговорим.

— Мы торопимся, — быстро сказала Ева. — Вечером на Советской…

— Сядь, — жестко оборвал ее Наколка.

Ева сделала два шага к топчану и села, продолжая демонстративно держать один из пистолетов в руке. Мы с Ваксой двинулись было к ней, но шпана моментально перегородила дорогу и ощетинилась стволами.

— Пусть пройдут, — распорядился Наколка. — Тишка, Птица, жратву тащите.

Пацанята расступились, давая нам проход. Щербатый и девочка с надвинутым на глаз визором шмыгнули к костру. Один из шкетов метнулся к куче ломаной мебели, выудил оттуда колченогие стулья и поставил перед нами.

А дисциплина-то здесь четкая — и не скажешь, что вокруг детишки.

— Как зовут? — спросил Наколка, когда мы с Ваксой уселись на неудобные стулья.

Я глянул на Еву, она коротко пожала плечами: мол, хочешь — будь честен, хочешь — ври.

— Орис, — ответил я, решив, что кличка вряд ли могла засветиться так глубоко на Безымянке. — А это Егор Вакса.

— Орис, — медленно повторил Наколка, будто пробуя слово на вкус. Тронул пальцем подбородок, намекая на мою припухшую челюсть. — Погано выглядишь, Орис.

— Споткнулся.

— Да ну? А по слухам, горожане смуту затеяли. От наемников, что ль, бежал, когда споткнулся?

— Не без того.

— Орис, — снова просмаковал Наколка. — Латынь?

Чем дольше я глядел на этого подростка, тем больше мне становилось не по себе от его поведения, разительно отличающегося от напускных ужимок остальных малолеток. Король волчат не зря носил свой пафосный титул — несмотря на уголовную внешность, в нем чувствовалось что-то от властительных особ прошлого. Сила, уверенность, редкая для чада подземелья образованность. Опыт.

Негоже детям рано взрослеть.

— Да, — подтвердил я. — Oris на латыни — уста.

— Оригинально, — приподнял брови Наколка, и татуированная змея выгнула спину горбиками. — Трепач?

— Переговорщик, — поправил я, понимая, что он развел меня, как ребенка. Чтобы хоть как-то выровнять разговор, добавил: — Теперь ты знаешь мою работу. Расскажи о своей.

Наколка пару секунд давяще смотрел на меня, после чего громко рассмеялся. Несколько близстоящих малолеток поддержали своего короля, обнажив ряды мелких зубов. Они вновь стали похожи на стаю хищных зверьков.

— А ты молодец, — одобрительно кивнул Наколка. — Козырно язык подвешен. — Он озорно прищурил глаз. — Только я еще молод, профессию выбрать не успел. Пробую, экспериментирую. Авось что-то по душе придется.

— И как? — перенимая его саркастический тон, усмехнулся я. — Нравится грабить и убивать?

— Нет, — не смутившись, сообщил он. — Нательная живопись гораздо интересней. Но она почти не приносит дохода.

— Почему б тебе не заняться чем-нибудь действительно полезным? — риторически спросил я. — Ведь можешь.

— Я занимаюсь. Даю кров и еду вот этим бродягам. — Он обвел рукой копошащуюся вокруг шпану. — А добренькие взрослые дяди и тёти, между прочим, выбрасывают их из семей.

— И ты наверняка думаешь, что воздаешь обществу по заслугам и ровняешь баланс, — усмехнулся я. — Про Робина из Шервуда слышал?

— Читал, — серьезно поправил он. — Только я нищим ничего не раздаю. Вокруг слишком много бедноты, на всех награбленного не хватит. Я отвечаю только за свою стаю.

Ни капли притворного благородства. Зрелый прагматизм и расчет. И это не какой-нибудь прожженный урка, не властолюбивый предводитель Нарополя. Фактически мальчишка, ровесник Ваксы.

Тишка и девочка по прозвищу Птица принесли еды. Я хотел было отказаться, но почуял, как желудок просительно сжался в голодном спазме, и решил не выпендриваться. К тому же грибная похлебка пахла крайне аппетитно, а листья салата вроде бы не были окроплены кровью убиенных вестовых.

— Ешьте, не брезгуйте, — словно угадав мои сомнения, подбодрил Наколка. — Харчи не награбленные. У нас свое хозяйство в убежище неподалеку.

Вакса принюхался к похлебке, крутанул ложку в пальцах, как барабанную палочку, и угрюмо зачавкал, устроив миску на коленях. Я тоже принялся за еду, и только Ева наотрез отказалась от горячего, ограничившись пучком салата и холодной водой из фляги.

Спокойно перекусить, однако, не удалось. Не успели мы осушить и половины своих тарелок, как со стороны выставленной на путях дрезины донеслась громкая брань, и на стоянку вломились взрослые. Судя по наглым манерам и пренебрежительному обращению к шпане, трое бравых парней были уверены, что их здесь не пришибут и не пустят на корм.

Я отставил миску с похлебкой и вгляделся в полумрак. Ближайший визитер остановился, пошатываясь, метрах в трех — между мной и костром. Против света было не разглядеть черт лица, но я мог поклясться, что встречал этого кренделя, причем совсем недавно.

— Наколка, братишка… — фамильярно возвестил он, вступая в круг света и щурясь на керосинки. — Угадай, кто грибочками веселыми удолбался…

— Здорово, Хлебопашец, — не разделяя радости пришлой троицы, ответил король волчат.

Хлебопашец потрепал за щеку одного из своих спутников и глубокомысленно произнес:

— О-о, волшебная щека.

Тот вяло отвернул рожу и недовольно фыркнул, словно разбуженная лошадь.

— Были на открытии туннеля? — спросил Наколка.

Я быстро переглянулся с Евой, приподнявшей пистолет. Вот не повезло-то: свита Эрипио оказалась проворнее, чем сам предводитель. Если эти упыри не окончательно углючены и хоть что-то соображают, то сдадут нас шпане в момент.

— М-м-м… — покивал гопник, сражаясь с наркотическим дурманом. — Открытие провалилось. Бункерская шваль погнала нас с Московской поганым поездом.

— До Гагаринской они добрались? — напрягшись, спросил Наколка.

— До какой Гагаринской? — Хлебопашец заулыбался, останавливая блуждающий взор на мне. — Нет больше Гагаринской. Петушки городские уже на Спортивной песни свои горланят.

Наколка помрачнел, свел брови. На чешуе татуированной змеи образовалась складка.

Хлебопашец узнал меня и плотоядно оскалился, предчувствуя наживу. В его рыбьих глазках заплясали веселые чёртики, тонкие ноздри раздулись, на широком лбу вспухла жила. Придется бежать. С удолбанной троицей справиться, конечно, можно, но если гопьё вякнет про награду за наши головы, Наколка милосердия уж точно не проявит: ему свою стаю кормить да одевать надо. И мы из никчемных беженцев сразу превратимся в ценный меновой товар, за который можно с Эрипио снять хороший куш.

Краем глаза я отметил, что Ева готова стрелять, а вот Вакса ведет себя как-то странно. Пацан несомненно усек, что ситуация накалилась, но вместо готовности к действиям проявил не свойственную бунтарской натуре отрешенность — обхватил рюкзак и сидел пеньком, словно контуженный. Что это с ним стряслось? Не хватало только, чтобы Вакса начал тупить, когда придет время делать ноги.

— А как же ополченцы? — уточнил король волчат у прихлебателей Эрипио. — Воюют?

— Обгадились и драпают, — продолжая пялиться на меня, сказал Хлебопашец. — Сегодня многое изменится, братишка. Можешь начинать новые границы на картах рисовать.

Он замолчал. Рядом встали его товарищи. Эти тоже нас узнали и подталкивали Хлебопашца локтями: мол, чего тормозишь, закладывай их шустрей — повяжем и будем барыш делить.

Хлебопашец кое-как справился с наркотическим опьянением и, наконец, оторвал от меня слегка прояснившийся взгляд. Он отступил на шаг, словно перестраховываясь. Хотел было отечески потрепать по шевелюре обладательницу визора, но та ловко увернулась от неуклюжего жеста и куснула его за руку.

— Ойбль! — сдавленно охнул Хлебопашец, загребая в охапку воздух в том месте, где только что стояла девочка. — Кусается, молокососка драная! Компостер, держи ее!

Один из гопников дернулся за мелкой, но та уже затерялась в толпе. Малолетки сомкнулись и угрожающе выставили частокол стволов, перекрывая верзиле путь.

Компостер замер в растерянности. Лезть из-за прихоти обиженного главаря пузом на амбразуру в его планы явно не входило, да и грибной дурман, видно, толком не отпустил.

— Ладно, забей, — разминая прикушенную кисть, сплюнул Хлебопашец. Он повернулся к королю волчат и бросил: — Братишка, а ты знаешь, что за бошки этих вот бегунков Эрипио награду объявил?

Ева встала. Щелчок взводимого курка прозвучал во вспыхнувшей вдруг тишине, как разряд молнии. Вакса вздрогнул. Моя ладонь мягко легла на кобуру и расстегнула фиксатор.

Татуированная змея на лбу Наколки напряглась и застыла, словно перед решающим броском. В глазах короля зажегся алчный огонь, а стая волчат заурчала в предвкушении добычи и теснее сжала кольцо вокруг нас.

— Трепач, а я ведь подозревал, что у тебя ценная шкура, — прошипел Наколка, подаваясь вперед в своем кресле.

— Переговорщик, — поправил я, опуская ладонь на еще не успевшую остыть рукоять «Стечкина». — Веришь этим хлыщам?

— Ни на грош. — Наколка прикрыл глаза и плавно выдохнул. — Но уверен, что Эрипио хорошо заплатит за башку того, кто увел его телку.

— И шмотки еще, — ввернул Хлебопашец, стрельнув глазками на прижимающего к груди рюкзак Ваксу. — Глянь, как щемит. У них в шмотье ценности. Не забудь, братишка, когда барыш делить станешь, — это я тебя навел…

Дальше тянуть нельзя. Если урод знает о перфокартах, то может разболтать — и тогда все наши потуги добраться до цели окажутся бесполезными.

Миска с остатками похлебки соскользнула у меня с коленки и со звоном грохнулась. Остывшее варево выплеснулось на шпалу. Курок «Стечкина» коротко хрястнул. Я резко оттолкнулся ногой от рельса и завалился набок вместе с колченогим стулом. Уже в падении нажал на спусковой крючок.

Отдача сильно толкнула в ладонь под неудобным углом, запястье дрогнуло, и кисть мотнулась в сторону. Вспышка озарила полумрак туннеля, грохот разбил висевшее в смрадном воздухе напряжение на мириады звенящих осколков. Крошечные крупинки пороха обожгли щеку и висок, а отлетевшая гильза чуть не угодила в глаз — стрелять в полете навскидку способен либо ас, либо конченный балбес на кураже. На аса я не тянул.

Несмотря на крайне неловкий финт, пуля нашла цель. Выстрелом Хлебопашцу разворотило левый бок — то ли ребра, то ли селезенку. Его крутануло на сто восемьдесят градусов и развернуло к нам спиной.

Зря он сегодня не отяготился бронежилетом, зря. Помнится, при первой нашей встрече Ева предупреждала Хлебопашца: «Твой путь прямой и короткий». Так оно и вышло…

Двойной укус «Кугуаров» подтолкнул гопника вперед и оставил под лопатками пару лохматых дырок. Кровь еще не успела пропитать крепкую куртку, а Хлебопашец уже упал. Колени его подломились, будто их перерубили косой.

На миг воцарилась дребезжащая тишина. Я валялся на шпалах возле вяло горящей лужи керосина из разбившейся лампы и ждал ответного огня. Как гопники, так и малолетки могли в любой момент расстрелять меня наподобие мишени в тире.

Волчата скалились, пару дюжин черных зрачков следили за мной и за Евой, но без команды короля стая не рыпалась. Ну и нервы у этих детишек!

Компостер же и второй оставшийся в живых гопник с удивлением таращились на бездыханное тело своего главаря и, кажется, все еще слабо понимали, что произошло. У них в башке, наверное, парад веселых грибочков в самом разгаре.

— Вы же не станете стрелять в детей? — без эмоций осведомился Наколка.

Ева метнула взгляд через плечо, убеждаясь — караульные на месте и держат нас на прицеле.

— Мой путь пересекся с твоим случайно, — с нажимом сказала она. — Пропусти нас, и ни один из них не прервется.

Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, я приподнялся на локте и медленно согнул ноги в коленях, чтобы подняться. Вакса уже не сидел, а стоял, вжавшись в стену и продолжая крепко обнимать рюкзак. Да что же с пацаном такое, в конце концов? Не кисейная барышня, не первый раз в разборки с ним попадаем — сроду так себя не вел.

— Мы с волчатами живем на Безымянке, — повернувшись в кресле, произнес Наколка. Я только теперь рассмотрел у него в руках несколько тяжелых метательных ножей. — И если горожане всерьез решили бомбить местные станции, то в убежище нам не пересидеть. Нужно уходить вглубь и держать оборону. Не знаю, сохранит ли Эрипио власть, но ссориться с ним я не буду.

— Ты его здесь видишь? — резонно заметила Ева. — Нет. А мы здесь. И если я ухожу, значит, таков мой путь. Не мешай.

— Пока я не нахожу, что ты можешь предложить за вашу свободу.

— Жизни. Много жизней. Либо в плюс, либо в минус.

— В минус — понятно. А в плюс как? Детей мне нарожаешь?

— Сохраню имеющихся.

Наколка задумчиво поскреб кроссовкой о кроссовку.

— Я не понял… — растерянно пробормотал Компостер. — Хлебопашца убили?

— Разуй зенки! — вскрикнул второй гопник. — Мертвее мертвого! Вы чо, волчары позорные…

Договорить идиот не успел. Рука короля волчат совершила короткое, но сильное движение, и последние слова гопника переросли в сипение — голосовые связки оказались перебиты вместе с артерией.

Из его горла торчала железная рукоять ножа.

Даже с моего места было видно, как Вакса содрогнулся и прижался спиной к бетону еще сильнее. Да уж, зрелище несимпатичное.

Когда говорливый гопник завалился рядом с Хлебопашцем, истекая кровью и выгибаясь в предсмертной агонии, а стая малолеток плотоядно заурчала, Компостер почесал в затылке и тупо повторил:

— Я не понял.

— Волыну скинь и вали отсюда, — посоветовал ему Наколка, поднимаясь с кресла и демонстрируя свое жилистое, татуированное тело. — Вали прочь и сдавайся в плен, наемникам пятки целуй. Еще хоть раз на Безымянке увижу, и волчата тебя съедят.

Стая шпаны шевельнулась, заухала и вытолкала осоловевшего Компостера обратно за дрезину, в сторону Спортивной. У меня сложилось впечатление, что этот упырь так и не понял: на самом ли деле замочили его дружков или это только привиделось в грибном угаре? Впрочем, овощу — овощное. Пусть тешится, что жив остался, и думает, будто страшных мультиков обсмотрелся.

— На чем мы остановились? — полюбопытствовал король волчат, вновь глядя на Еву исподлобья. — Кажется, ты говорила что-то про запутанные пути человеческие и арифметику жизней?

— Ценю иронию, — сухо ответила Ева. И вот теперь в ее голосе я почувствовал тот холод, который заставлял содрогаться и делать глупости. — А знаешь что…

Она продержала паузу чуть дольше положенного, вынудив Наколку совершить роковую ошибку и переспросить:

— Что?

Он потерял бдительность всего на миг, но этого хватило. Я уже был взведен, как пружина, потому что выражение «А знаешь что…» было нашей кодовой фразой. Мы об этом условились еще в самом начале наших встреч — на случай, если придется вместе выбираться из какой-нибудь передряги.

Готов-то я был готов, только вот не понятно, к чему. Я совершенно не представлял, что Ева предпримет в следующий момент. Ну не начнет же она, в самом деле, палить по толпе хоть и опустившихся до уровня хищников, но все-таки детей?

О, я плохо знал Еву! Она все-таки была сталкером, а не бункерской размазней и решила проблему гораздо изящнее…

— А вот что, — сказала Ева.

Рука выскользнула из-под накидки, и округлый цилиндр гранаты с глухим стуком шлепнулся в круг света. Перекатившись с бока на бок, РГД-5 звякнула отжатой скобой о железный бок ближайшей керосинки.

— Грибы цветные, — обронил Вакса, отклеиваясь от стены. — Я ж говорил, что она дикая…

Я почувствовал, как ноги немеют и становятся неповоротливыми, словно в щиколотки залили теплого парафина. Хорошо, что после выходки Евы никому не пришло в голову еще и пострелять — а то бы к двум трупам гопников мигом добавился еще десяток.

— Граната! — завизжала девочка с визором и шмыгнула за толпу. — Тикай!

Все дернули в разные стороны одновременно. Шпана в тот момент уже не напоминала волчат, а больше походила на стайку вспугнутых щукой рыбешек. Основная часть брызнула за дрезину, резонно используя транспорт как укрытие от осколков. Кое-кто втиснулся в незамеченные мною боковые проходы, некоторые просто бросились моськой в шпалы, Наколка в один прыжок перемахнул через костер, пустив фонтан искр, и скрылся за колонной возле стрелки.

Мы с Ваксой, как наскипидаренные, драпанули в противоположную сторону, петляя и стараясь скорее уйти с линий прямого поражения. И лишь Ева не сделала ни единого суетливого движения.

Двумя секундами позднее, уже лежа рожей в засохшем креозотовом пятне метрах в десяти от места предполагаемого взрыва, я краем глаза отметил, как она подходит к гранате, нагибается, поднимает ее и неторопливо убирает за пазуху. Огонь эффектно подсвечивал фигуру Евы, оставляя плавные контуры на внутренней стороне накидки, словно трафаретную аппликацию.

Мысли лихорадочно разъехались. В первое мгновение я решил, что уже рвануло, мои мозги размазаны по ближайшей рельсе, а соблазнительный образ Евы — последние осколки погибающего сознания. С другой стороны, крики и взвизги продолжали доноситься из всех углов туннеля, сквозь бахающий гул крови в ушах, а грохота взрыва все еще не было слышно. Даже если после смерти звуки лишь домысливаются, то уже пора бы…

Силуэт Евы, между тем, сместился. Она быстрыми шагами прошла от костра в нашу сторону и нависла над Ваксой, как ангел возмездия. Легонько пнула пацана ногой и спросила:

— Чего развалился? Решили же вроде привал не раньше Советской делать.

Какие занимательные глюки, оказывается, выдает умирающий мозг. Или… не глюки?

— Вставай, — обратилась Ева ко мне, теребя за плечо. — Детишки сейчас очухаются, бежать надо.

— А… — Я не нашелся что сказать, опасливо поднимая голову.

— Учебная, — пояснила Ева, поправляя мне налобник и улыбаясь. — Трюк работает безотказно, главное — убедить противника в своей решимости и подвести к мысли, что в любую секунду можешь выкинуть поганый фокус.

— Это твой метод вести переговоры?

— Один из. Ты купился?

— Если б не кодовая фраза…

— Эй, — озираясь, шикнул Вакса. — Сваливаем.

Пацан уже сориентировался и вскочил на ноги. Ступор у него прошел, нерешительность как рукой сняло — то ли шоковая встряска подействовала, то ли он так жался только в присутствии Наколки. В любом случае нужно будет выяснить причину, но это позже, а теперь и впрямь надо бежать, пока шпана не просекла фишку и не озверела.

— «Дикую» я тебе на этот раз прощаю, — сказала Ева, серьезно глядя на Ваксу. — А вот скованное поведение придется объяснить.

— А фиг ли я тебе должен, — привычно вскинулся пацан. — Орис, скажи…

— Тю! — оборвал я его. — Винтим отсюда. Все потом.

Караульные где-то спрятались — путь был свободен.

Мы припустили рысью по шпалам, не соблюдая маскировку и высвечивая фонарем зев перегона. Бежать было легко, потому что туннель шел под горку каскадами.

Каждую сотню метров начинался новый плавный спуск — рельеф сыграл нам на руку.

Звуки погони нагнали нас минут через пять — гулкие крики донеслись сзади, но дробное эхо быстро увязло в изгибах захламленного туннеля. «Телегу» волчата заводить не стали, бросились бегом. И если бы они опомнились минутой-другой раньше — шансов уйти у нас бы не осталось. Но выгаданная фора помогла.

— Главное… до станции… дотянуть… — порциями, чтобы не сбить дыхание, сообщила Ева. Она перескочила через ржавую трубу водопонижающего насоса и зашлепала по лужам. — На Советскую… не сунутся…

— Почему? — на выдохе спросил я.

— Адепты Космоса. Там… и дальше по ветке… их вотчина…

Выведывать подробности я не стал, сосредоточился на дороге. Луч налобника хаотично прыгал по серым стенкам бетонной кишки, но выключать его на ходу я не рисковал: собьешь ритм или чего доброго споткнешься — и все. Стая, бегущая по пятам, растерзает.

Обычный фонарь, зажатый в руке, бил точнее и дальше. В узком конусе света мелькали детали, на которых взгляд не задерживался, но их приходилось машинально отмечать, чтобы не переломать ноги.

Вот возле рельса навален целый ворох тряпья, и под ним, судя по вони, гниет чье-то непохороненное тело. Вестовой? Неудачливый сталкер? Бродяга? Разбираться некогда — главное, перескочить поскорее и бежать дальше, пока хватает дыхания. Вот из стены торчит обрубок кабеля, да так коварно, что в темноте обязательно споткнешься. Вот кронштейны вывернуты наружу острыми винтами, на которых по неаккуратности можно оставить не только полкомбеза, но и клок плоти. Вот штабель гранитных плит — впишешься в такой и башку расшибешь.

Топ-топ-шлеп. Топ-топ-шлеп.

Я вгляделся в поблескивающие между шпалами кляксы воды. Лужи стали попадаться чаще. Это плохо. Ни болотников, ни химзы у нас нет — промочил ноги и лови простуду, распишись. А там и до смерти недалеко.

Когда показались огоньки заставы, Ева остановила нас и посигналила фонарем. Некоторое время мы ждали ответа, оглядываясь и шумно дыша. Наконец, возле блокпоста несколько раз мигнуло.

— Вперед, — скомандовала Ева.

Пробегая мимо двух оборванных караульных, сидящих за щитом из склепанных авиадеталей, она бросила на ходу:

— Волчата.

Мужики тут же всполошились, щелкнули затворами «калашей» и направили фонари в глубину туннеля — видно, не впервой было им сдерживать натиск малолетних бандитов. Дожидаться развязки мы не стали, побежали дальше.

Советская напоминала Спортивную — такие же колонны в два ряда, неширокая платформа, низкие своды. Правда, пол здесь был выложен бордовым мрамором, что придавало и без того мрачной станции гнетущих ноток.

Среди многочисленных диких, переполнявших Советскую, попадалось много радикальных поборников культа Космоса, облаченных в пугающие одежды из брезента, промасленных трубок и дюралевых пластин. В центре станции собрались кандидаты в отряд ждущих. Они совершали хитрый ритуал: по очереди ныряли сквозь турбину с выпотрошенными внутренностями, а на выходе сигали через костер, задирали головы к закопченному потолку и провозглашали: «Усовестись, безблагодатный! Хряпу грязную отринь! Охвостье чужое откинь!»

Ох-хо-хо, МС Арсений, где ты, родной?

Пути здесь были затоплены по кромку рельса, и, чтобы окончательно не начерпать воды, мы взобрались на перрон.

Местные оборвыши проводили нас голодными взглядами. Один попытался даже состроить из себя несчастного и привязался с нытьем и просьбами помочь «крохой грибной, водичкой наливной». Вакса развернулся, брезгливо оттолкнул нищеброда и гаркнул:

— Жуй навоз, конь наропольский!

Попрошайка моментально окрысился, выхватил заточку, и мне пришлось отдернуть пацана за шиворот безрукавки, чтобы он не попал под сверкнувшую сталь. Спиной к спине мы шли за Евой до самого конца платформы. Дикие гудели и смыкались за нами, словно рассеченная килем волна. Ото всех смердело, как от скота. Кажется, о гигиене здесь беспокоились мало. Впечатление усугубляли нечистоты, гниющие между шпалами на втором пути. Несколько человек валялись прямо в параше, кашляя и стеная.

Перенаселение и антисанитария цвели здесь во всей красе.

— Ты хочешь сделать привал? — натягивая дыхательную маску, поинтересовался я у Евы.

— Дальше, за кордоном, — пояснила она. — Там есть вполне цивилизованные боковые ходы с койками, куда за плату пускают переночевать. Но, боюсь, волчата нас ночью достанут.

— Э не, — тут же воспротивился Вакса. — Лучше давайте уйдем туда, где безопасно.

— Такие места кончились, — хмыкнула Ева, перешагивая через спящую прямо посреди прохода женщину. — Но можно добраться до Победы. Там тихо.

Я прислушался к ощущениям. Ноги гудели, все тело болело от ушибов и усталости, губы пересохли, в животе урчала и булькала грибная похлебка. Глаза резало от дыма и вредных испарений.

— Есть ли резон на марш-бросок до Победы? — спросил я. — Только честно.

Ева пожала плечами:

— Если поднапряжемся и пройдем этот перегон, Эрипио будет сложнее нас догнать. А по поверхности он ночью не пойдет. Решайте сами.

Мы с Ваксой переглянулись.

— Я «за», — хмуро сказал пацан. — Но там же у тебя есть нычка, да? Пожрать, прикинуться?

— Кое-что припасено, — кивнула Ева.

— Тогда пошли. А то не успеешь оглянуться — а эти шакалы тут как здесь.

— Тут как тут. — Я вздохнул. Пацан все-таки боится именно малолеток, а не Эрипио со всей наропольской шоблой. — Хорошо, давайте осилим перегон.

Под гиканье сброда диких мы нырнули в туннель и быстрым шагом пошли прочь от рассадника вшей и потенциального очага туберкулеза. Заставы с этой стороны Советской вообще не было: лишь сломанный стол валялся на полузатопленных рельсах да плавали вокруг несколько треснувших пластиковых стаканчиков.

По мере отдаления от станции уровень воды понижался. Сначала стало по щиколотку, а затем сплошное озеро и вовсе пропало — остались отдельные лужи. И тем не менее ноги мы замочили: в ботинках неприятно хлюпало, пальцы мерзли.

Я шел, поглядывая по сторонам, и прокручивал в голове стычку с прихлебателями Эрипио. Удолбанные грабители, мародеры — твари, хуже озверевших перед нерестом мэргов. И все же… Перед глазами то и дело появлялся на мгновение прояснившийся взгляд Хлебопашца, которому моим выстрелом разворотило бок. Кажется, за секунду до смерти в его никчемных мозгах все же что-то щелкнуло… А может, и ни чёрта там не щелкнуло. Не знаю. В любом случае, я убил его. Подонка, последнюю дрянь, беспринципного изверга, но… человеческое существо. И неважно, что это Ева приговорила Хлебопашца, хладнокровно всадив под лопатки пару пуль. Первым выстрелил я.

Переговорщик, блин.

По правую руку осталась ниша, где горела тусклая лампочка. Желтый свет вынудил прищуриться, по противоположной стене мелькнули уродливые тени.

Я поежился от сквозняка, дунувшего из бокового прохода. Представилось вдруг, что это я вместо сволочи Хлебопашца перестал существовать. Навсегда.

Ева светанула на меня фонариком. Нахмурилась:

— Ты бледный. Может, остановимся?

Я упрямо покачал головой. Мы выбрали трудный путь, и, чтобы пройти его до конца, нужно терпеть. К тому же мой странный пугающий спутник — голод, — кажется, снова остался доволен жертвой…

Вакса шел, сунув руки в карманы и глядя себе под ноги. Пацана явно что-то угнетало, но пытаться сейчас выпытать причину — равносильно фигурной резьбе лобзиком по бронированной плите. Эффект тоже будет нулевой. Ему нужно дать время, чтобы утрясти впечатления. Встреча с малолетней шпаной чем-то серьезно его задела.

Детям не положено рано взрослеть.

— Если повезет, сейчас увидим интересное явление, — сказала Ева, когда мы взошли на длинный, пологий подъем. — Только не вздумайте подходить близко.

Туннель здесь расширялся, ветвясь рельсами и пестря кучками железного мусора. А посередине темнело пятно, которое я сначала принял за пролом в полу. Но это оказалась глубокая вытянутая ложбина, наполненная то ли смолой, то ли креозотом.

И что-то в этой луже было не так.

Ева нагнулась, подняла ржавый «костыль» и по навесной траектории бросила его в черное месиво. Железяка исчезла под глянцевитой пленкой без единого звука, будто мгновенно перенеслась в другое измерение. Лужа словно бы слизнула ее. А в месте, куда она упала, образовалось мерцающее пятнышко.

Мы затаили дыхание, наблюдая. Пятно выросло, сиреневые искорки засверкали ярче, озарив туннель метров на двадцать в обе стороны. В воздухе возникли крошечные вспышки и клубы дыма, словно кто-то устроил над лужей миниатюрные салютные залпы. А затем над всей темной жижей неожиданно появилось зеркальное отражение окружающих предметов. Иллюзия держалась с полминуты, искажая и выгибая немыслимыми линиями все вокруг. Потом так же внезапно пропала.

Перед нами снова чернела безжизненная маслянистая клякса.

— Ух ты! — восхищенно прошептал Вакса. — Что это?

— Флуктуация, — объяснила Ева. — Местные называют ее «оком небес». Встречается крайне редко, коварна и неприметна. Поглощает неорганику, сопровождая вот таким представлением. То, что делает с органикой, — лучше не видеть.

Вакса передернул плечами.

— Даже не знал о существовании таких, — изумился я, осторожно обходя лужу. — В бункерском классификаторе ее нет.

— У вас многого нет, — просто ответила Ева.

Мы пошли дальше. Говорить не хотелось, усталость уже серьезно навалилась на всех. Пару раз навстречу попадались закутанные в серые лохмотья типы, которые, едва завидев луч фонаря, прижимались к стенам и пропускали нас, провожая тлеющими взглядами.

Пыль, тошнотворная ритмика тюбингов и шпал, уходящие вдаль паутинки рельс… Это и есть самарская подземка. Она тянется на многие километры, порождая невиданные явления и странные существа, ветвясь, падая вниз бездонными шахтами и карабкаясь вверх узкими лестницами. Опасная, безмолвная, с редким дыханием вентиляции.

И сотни огоньков движутся в каменном лабиринте. У каждого из них свой путь и свой собственный выход.

Вовсе не в конце эскалаторного подъема, где ослепительные солнечные лучи вдруг пробьются через витражные стекла вестибюля, и не в чернильной тьме заброшенного бункера. К выходу попасть гораздо сложнее: туда не ведут ступени, на нем нет дверей и запоров, его не найти на картах. Выход — это…

Я вздрогнул и замер на полушаге, будто высоковольтный разряд пронзил тело вдоль хребта, от пяток до темечка. Вакса тоже застыл с занесенной ногой.

Тихая, баюкающая мелодия донеслась из пустого туннеля, натянув нервы почище грохота взрывов и вагонного лязга.

Показалось?..

Мелодия повторилась, уже громче и отчетливей. Сомнений быть не могло: музыка играла на станции, еще не видимой за поворотом. Жутковатый гитарный перебор, с жестяным призвуком и хрипотцой на низких частотах.

— Дискотека? — кособоко пошутил Вакса.

— Там никого нет, — ответила Ева. — Вы разве не слышали про Победу?

Я припомнил разноречивые сплетни и легенды, и озноб вновь скользнул по спине. Неужто байки, что рассказывают про эту станцию… не просто байки? Из моих знакомых никто не забирался так глубоко на территорию Безымянки, поэтому приходилось довольствоваться слухами. И несмотря на то, что слухи ходили самые разные, был в них общий момент: говаривали, будто на Победе никто не живет, потому что каждое утро она заново сгорает, как во время катастрофы. В одно и то же время, секунда в секунду пламя пожирает станцию, превращая все в пепел, а потом случается аномальная вспышка, и Победа опять приобретает первозданный вид. И так изо дня в день.

— Значит, про пожар… не враки? — уточнил я.

— Не враки, — подтвердила Ева.

— Но как же мы тогда…

Я не придумал, как закончить фразу.

— На самой станции не задержимся. Переночуем в подсобке на переходе. Фонит несильно, и дверь запирается.

— Там свободный выход на поверхность? — удивился я.

— Переборка неплотно закрыта, — подтвердила Ева. — Да и от кого охранять станцию, которая раз в сутки выгорает дотла? Пошли.

Она неторопливо двинулась по туннелю. Музыка продолжала тихонько мурлыкать, жестяные звуки отражались от стен и растворялись за спиной.

— Стоило вылезти из Города, и за один день повидал едва ли не больше, чем за всю жизнь, — пробормотал я, ступая следом. — Спокойная у меня профессия, но скучная. Пора менять.

Вакса неопределенно хмыкнул и нагнал меня. Выровнял скорость, ступая в ногу. Через минуту мы вошли на станцию и остановились, ослепленные ярким светом сотен ламп.

— Ну и жарит, — жмурясь, сказал Вакса. — Как на солнце. Сколько же энергии зря прожигается!

— Ничего не прожигается, — бросила через плечо Ева. — Здесь вообще нет генераторов. Лампы сами по себе горят.

Глаза постепенно привыкли к электрическому сиянию, и перед нами открылась потрясающая картина…

Победа была прекрасна. Я никогда не видел таких аккуратных мест в метро — даже самые благоустроенные участки Города всегда были так или иначе загажены, подернуты грязью и следами варварского обитания человека.

Победа оказалась девственно чиста и светла.

Односводчатая, с белоснежным потолком, блестящими мраморными плитами и гирляндами ламп. В центре платформы стояли лавочки, подметенные лестницы вели в вестибюли, белели световые короба указателей, сверкали зеркала. На путях не валялся мусор, шпалы словно еще вчера пропитали раствором. В будке дежурного по станции чернели телефонные аппараты, небрежно лежал поперек столика журнал с записями, на стекле болтался брелок «елочка» на липучке — не хватало разве что самого дежурного, вечно недовольного, в форменной куртке с заплатками на локтях.

Я был ошеломлен. Вакса тоже.

Этот ослепительный мраморный уголок словно отняли у пучины ушедших лет — создавалось впечатление, что время здесь замерло навеки, как мошка в янтаре. Казалось, что с лестниц вот-вот начнут спускаться люди, подойдет поезд, скрипнут колеса, и зашуршат пассажиры плащами и сумками, толкаясь, ворча друг на друга…

Победа была музеем. Огромной аномальной зоной, замороженной неизвестной волей и благосклонно оставленной нам, жителям разрушенного мира, чтобы раз в сутки сгорать и возрождаться вновь. Любой мог прийти сюда и увидеть, как было раньше.

Но не все так просто…

Я оглянулся. Кроме нас троих, на станции — ни души. Пусто и зябко.

Люди не любят смотреть на прошлое, которого лишились. Это больно и жутко. Искореженная природа оставила нам кусочек рая в назидание, но если приглядеться, становится ясно: этот осколок такой же пустой и мертвый, как остальная Самара. Только чистенький.

Станция поражала стерильным великолепием. Неживым. Прорезавшим годы пустоты…

Легкий ветерок гнал по путям обрывок газеты, занесенный из туннеля. А из громкоговорителей разносилась незамысловатая мелодия с характерным жестяным призвуком.

И только теперь мне удалось разобрать слова.

Ева взобралась на платформу и, призывно махнув рукой, пошла к противоположному вестибюлю. Вакса не заставил упрашивать себя дважды — пацану здесь явно не нравилось, хотя, казалось бы, что еще надо для счастья? Светло, чисто и крысы не кусают.

Он вскочил следом за Евой и, озираясь, потрусил по краешку перрона.

А я все стоял и слушал неизвестную песню, беспощадно вскрывающую прошлое лезвиями нот…

Я стоял, как зачарованный, смотрел, как лихорадит стрелку дозиметра, и впитывал падающие звенящими каплями аккорды. Ловил бьющие наотмашь слова чужого языка. Пил холодную музыку, которая, согласно логике, не могла здесь звучать.

Свет на станции конвульсивно мерцал, словно напряжение то и дело скакало.

А хрупкая мелодия обволакивала, подхватывала сознание и уносила ввысь. К ветру…

Становится душно. Люди просачиваются через турникеты и сбегают по лестницам, заполняют перрон, теснят друг друга. Возмущенные выкрики сливаются в однотонный гомон, пахнет креозотом. Возле края платформы возникает драка, и один из участников — бородатый мужик в потертой штормовке — падает на пути. Матерится, пыжится забраться обратно. Через толпу к месту потасовки пробирается милицейский патруль.

Судя по цифрам на электронном табло, поезд ушел восемь минут назад.

Я ищу ее глазами, но не могу найти среди мелькающих лиц. Пестро, зыбко. Из глубины туннеля доносится гул. Свет шести фар слепит меня, заставляя жмуриться. Пассажирская масса стихийно подается назад, и бородатый мужик, наконец, вскарабкивается на платформу.

Я не вижу ее.

Но проблема не в этом — ведь рано или поздно я обойду все станции, переходы, вагоны и найду ту, что смазанным образом отпечаталась в памяти. Ужас в том, что я не помню ее имени, — уверен, что знал его, но теперь… силюсь вспомнить и не могу.

Гул нарастает, поезд въезжает на станцию, показывая из чрева туннеля тупую морду кабины.

По громкой связи диспетчер бездушным голосом объявляет: «Уважаемые пассажиры, отойдите от края платформы. Поезд в сторону станции Безымянка проследует без остановки, посадки нет».

Толпа негодует, но отодвигается от приближающегося состава…

Я замираю в недоумении. Откуда взялись эти слова? Я ведь даже толком не знаю английского языка. Какого чёрта они делают в моей голове и как туда попали?..

Поезд проносится мимо, не сбавляя хода. Стекла мельтешат чередой прямоугольников, ограненных изнутри желтоватым светом. От состава веет холодом, словно он только что побывал на морозе. На синей краске — белесые узоры инея.

Поезд пуст. Лишь единственного человека мне удается мельком разглядеть в одном из вагонов — ту, чьего имени не помню. Смазанный скоростью силуэт, растрепанные волосы, тонкая рука на поручне… Лица не видно, но я точно знаю: это она. И стремительный поезд вот-вот увезет ее прочь, в пробирающий до костей холод туннеля.

Я понимаю: она уже замерзла, и стужа не беспокоит ее — боль давно ушла, упала на дно души, где бьет родник, от которого ломит зубы и путаются мысли. Понимаю: если сейчас не догоню, то она уйдет по своему неведомому пути в бесконечное странствие, и мне никогда больше ее не встретить.

Я расталкиваю людей и бросаюсь за поездом. Дотягиваюсь в прыжке до зеркала заднего вида, хватаюсь за кронштейн и чувствую пронзительную боль — локтевой сустав едва выдерживает рывок. Вскрикиваю, шарахаюсь об угол кабины, но не разжимаю пальцев. Вишу на зеркале и, уже въезжая в туннель, краем глаза отмечаю, как на станции начинают искрить лампы и свет после серии ярких вспышек гаснет.

Ребра бетонных тюбингов проносятся совсем близко. На повороте болтающиеся ноги слегка заносит, и я ударяюсь носком ботинка о силовой кабель. Стопу зверски дергает. Вывих. Приходится собрать остатки воли в кулак, чтобы не отпустить проклятое зеркало и не сорваться на несущиеся внизу рельсы.

Осталось дотерпеть до следующей станции, до Безымянки, там поезд остановится. Двери откроются, и я окажусь рядом с ней. Гляну в глаза — они у нее красивые, я уверен, — возьму холодную ладонь и стану дышать на мраморную кожу, чтобы согреть.

А потом спрошу, как ее зовут. Обязательно узнаю имя…

Состав громыхает на стрелке и сворачивает в боковой туннель. Это странно: насколько мне известно, перегон там не достроен. Пути через сотню метров обрываются. Тупик.

Я подтягиваюсь, стиснув зубы до скрипа, и хватаюсь за кронштейн второй рукой. Ноздри обжигает знакомый запах, пробившийся сквозь завихрения затхлого воздуха… Мускус? Да, сильный доминирующий запах мускуса! Значит, она рядом. Нужно дотянуться до стекла и разбить его, чтобы попасть в вагон. Я изо всех сил напрягаюсь, но мышцы вдруг сводит судорогой, а в лицо ударяет настоящая вьюга…

Поезд теперь не просто покрыт инеем, он окончательно обледенел, стал полупрозрачным, хрупким и скользким. Слышен хруст, с которым крошатся колеса на стыках, треск ломающихся под собственной тяжестью механизмов и стоек. Мимо пролетает крупный осколок пассажирского сиденья и с оглушительным звоном разбивается о стену в мелкую крошку Кронштейн зеркала, на котором я вишу, обламывается, и я с отчаянным воплем падаю вниз. В полете вижу, как вагон удаляется и рассыпается в снежную пыль… Не успел. Сейчас грохнусь о шпалы и переломаю кости…

Вздрогнув, я открыл глаза. Сердце билось в грудной клетке, как взбесившийся зверек, по виску текла капля мерзкого прохладного пота. Воздух метался в носоглотке — будто я не дышал, а вхолостую гонял его туда-сюда.

Ева мирно посапывала рядом, и от нее действительно едва уловимо пахло мускусом. Сон.

Всего лишь сон. Ночной кошмар, где все события перемешиваются и логика зачастую пасует перед слепыми случайностями. Но какое яркое сновидение, надо же — до сих пор перед глазами стоят вспышки на станции, рассыпающийся в ледяную крупу поезд, смазанный образ девушки в вагоне. И всепоглощающий страх опоздания. Бр-р…

В подсобке, куда привела нас Ева, было прохладно. Мы вытряхнули рюкзак Ваксы и мою сумку, распотрошили остатки припасов. Таблетки сухого горючего уже не оправдывали своего названия: полиэтиленовая упаковка порвалась, и влага превратила их в бесполезную кашицу кремового цвета. Хорошо хоть, спички не промокли. Ева попросила нас подождать и скрылась в ночи. Минут через пятнадцать она вернулась, согнувшись под тяжестью туго набитых мешков. Мы помогли затащить ношу внутрь и заперли дверь.

В герметично запаянных чехлах обнаружился целый набор для выживания: добротная химза, крепкая обувь, аптечка, термобелье и вязаные носки, пенки, респираторы и запасные фильтры, АКСУ со складным прикладом, коробки с патронами, консервы, примус, фляжка с горючкой, пара полторушек с чистой водой, фонари, батарейки, бутылка фабричной водки и даже запечатанная пачка «Примы». От вида такого количества ништяков у нас с Ваксой аж дыхание сперло.

— Я же обещала, что если доберемся до Победы, то обеспечу снарягой, — пожала плечами Ева. — Примеряйте.

Мне не терпелось пощупать новенький «калаш», но я заставил себя переодеться. И не зря: избавившись от влажных шмоток, почувствовал себя гораздо лучше и увереннее.

Вакса дернулся было к харчам и словил подзатыльник.

— В первую очередь — сухость, — назидательно сказал я. — А то пневмонию подхватишь, и жратва тогда не поможет.

Он, ворча, подхватил шмотки и ушел в темный угол — наверное, стеснялся Еву. Вернулся до пояса облаченный в химзу и ботинки, которые явно были ему великоваты. Ну ничего, главное — не малы. Со своей засаленной оранжевой жилеткой пацан так и не расстался — нацепил ее поверх комбеза и застегнул на единственную пуговицу. Фетишист, блин, хренов.

— Нормуль? — хмуро спросил он, крутанувшись на каблуках.

— Хоть сейчас выставляйся на конкурс «Мистер Армагеддон», — усмехнулся я.

— Да ну тебя, — набычился Вакса. — Жрать давай уже.

Ева от еды отказалась, расстелила пенку и улеглась. На Ваксу она все еще поглядывала с подозрением, но, видимо, решила пока не донимать его расспросами о странном поведении в логове Наколки. Наверное, это правильно: воспитанием лучше утром заниматься.

Мы запустили примус, разогрели тушенку и с наслаждением умяли каждый по банке. Вакса собрался приложиться к водке, но я строго на него поглядел, и пацан с печальным вздохом отложил бутылку. Мы откупорили одну полторашку и вдоволь напились безвкусной дистиллированной воды. После этого я помазал рану под челюстью йодом, заклеил свежим пластырем и устроился рядом с Евой.

— Обними меня, — попросила она.

Я прижал ее к себе и почувствовал, как сильное женское тело содрогнулось от близости. Поцелуй закружил нас. Долгий, нежный, совсем не такой легкомысленный, какие бывали раньше. Одного этого поцелуя было достаточно, чтобы понять: все изменилось. Ева приняла меня.

Я так и заснул со вкусом ее губ на своих.

Накопленная за день усталость мгновенно размазала сознание тонким слоем по эфиру, и я провалился в зыбкую пропасть сновидений…

Но кошмар про переполненную людьми станцию и ледяной поезд вышиб меня оттуда, как вышибает долото шпонку из паза. И теперь я лежал и старался глубже дышать, чтобы унять колошматящее по ребрам сердце. Капля пота, бегущая от виска, добралась до подбородка и остановилась.

Силуэт Ваксы замер над разбросанной с вечера одеждой. И в полумраке я не сразу понял, что он делает. Поморгал, осторожно повернул голову, чтобы лучше разглядеть… и остолбенел, не желая верить собственным глазам.

Вакса неподвижно сидел на кортах возле накидки! Евы. В руке он держал пакеты с перфокартами и ключи, добытые накануне из ячейки.

— Егор… — сорвалось с губ.

Вакса подпрыгнул, словно его долбануло током, и развернулся, вытаращившись на меня. Картонки и ключи посыпались на пол.

— Орис… — Голос пацана дрогнул. — Я… я не ворую, ты не подумай.

— Я не думаю, Егор. Я вижу. — Внутри начало рушиться что-то хорошее, надежное, в которое верил годами, на которое опирался. Хотелось сказать какие-то нужные слова, но они, как назло, все вылетели из головы. Только один вопрос повис в воздухе, как занесенный клинок: — Зачем?

— Ты не понял, Орис… — Вакса суетливо подобрал перфокарты и опять застыл, глядя прямо на меня. В его глазах искоркой отражался притушенный огонек примуса и метался животный испуг. — Я не беру Я… хочу это вернуть на место.

Брови у меня невольно сошлись на переносице. Не ожидал я такого объяснения, поэтому несколько растерялся. Стало быть, пацан стянул ключи и картонки у Евы и теперь пытается положить обратно? Ну и ну — расклад. И ведь, похоже, не врет… Впрочем, отныне мне вообще непросто будет ему верить, ох как непросто.

Я покосился на Еву: вроде спит.

Негромко спросил у Ваксы:

— Когда?

— Что «когда»?

— Когда ты их украл?

Я сознательно сделал ударение на последнем слове и заметил, как оно покоробило Ваксу. Он уронил взгляд. Еле слышно произнес:

— На Спортивной еще. Когда с ролем махач был.

То, что почти рухнуло внутри меня, перестало крошиться и разваливаться на части. Все замерло. Я прислушался к ощущениям. Скелет пошатнувшегося здания со скромной вывеской «доверие» над подъездом, кажется, уцелел.

Но теперь уже было не до сочувствия и сантиментов: нужно было выяснить причину, толкнувшую Ваксу на такую подлость.

— Ну-ка вставай, пойдем прогуляемся.

Он не стал противиться, даже не пикнул. Молча вернул перфокарты и ключи во внутренний карман накидки, тихонько застегнул молнию и встал. Я аккуратно поправил покрывало на Еве и тоже поднялся. Как мы ни старались не шуметь — она все же проснулась, приоткрыла один глаз.

— Вы куда?

— Поговорим и вернемся, — успокоил я. — Спи.

Мы вышли в переход и прикрыли за собой дверь. Вакса сунул руки в карманы и встал, понурившись. Давненько не видел его таким раздавленным. Но если в другой момент я бы поддержал пацана, подбодрил, то сейчас жалости не возникло.

— Садись, — махнул я рукой на опрокинутый стул у разбитой витрины. — Рассказывай.

— Чего рассказывать-то? — пробубнил он, поднимая стул, стряхивая с него щепки и пыль. Было заметно, что с гораздо большей охотой он сейчас уселся бы в свою любимую позицию на корточках, но почуял, что мне это не понравится, и решил не выпендриваться. — Я обратно просто хотел положить.

— Все у тебя просто, — сказал я, облокачиваясь плечом о стену. — Для начала признайся, зачем взял.

Вакса сел на краешек стула и уронил лопоухую башку, ежась и собираясь с духом.

Невзирая на летнюю пору, было прохладно. Утренний туман втекал в переход со стороны лестницы и заполнял сумрачное пространство, как сизый кисель. И все равно с каждой минутой становилось светлее: мгла словно бы приносила с собой микроскопические частицы рассвета. С улицы доносился далекий стук, как будто кто-то размеренно долбил молотком по железяке.

Я глянул на дозиметр. Фон терпимый, но долго шастать без маски чревато для здоровья — лишние рентгены на пользу не пойдут.

— Не тупи, — поторопил я Ваксу.

Он вздохнул, так и не подняв голову.

— Помнишь, как ты меня вытащил из камер хранения на вокзале?

— Ну.

— В общем… малолетки городские от меня не отстали. Я тебе не говорил, а они меня подловили через неделю и пригрозили, что порешат, если не стану для них щипачить…

— Так ты щипач?

— По мелочовке. — Вакса вскинулся: — А что мне надо было им сказать? Не буду таскать, да? И было бы у меня перо под ребром тут как здесь!

— Ладно, не выкобенивайся, — оборвал я его. — Допустим, пригрозили. Сложно было мне сказать? Нашли бы управу на стаю шакалов.

— Плохо ты ту стаю знаешь. У них и не такие герои под свирель маршируют, пока ноги до жопы не счешутся. Зверьё.

— Хорошо, — сдался я. — Но зачем ты перфокарты спер?

— Они мне еще позавчера насвистели, что на открытии туннеля сделка будет между горожанами и дикими. Я должен был стянуть предмет из ячейки и передать либо им, либо Наколке — на случай, если вдруг на Безымянку занесет. У них шобла-то единая и общак один.

— Вот ты чего, значит, так щемился, когда мы у волчат были, — хмыкнул я. — Ну хоть это теперь понятно.

— Да ни фига тебе не понятно, Орис! — крикнул пацан, но тут же понизил голос: — Они нас догонят. И убьют. Ты даже не представляешь, что это за изверги!

— Ну-ка хорош паниковать, — жестко осадил я его. — Тебя запугала шпана, я понимаю. Но бояться нам нужно вовсе не их.

— А кого? — Вакса, наконец, посмотрел на меня исподлобья. — Сивого пижона, что ль? Да он же лох, вон ты ему как навтыкал-то.

— Этот лох может нас до самого Юнгородка по рельсам размазать, если догонит. У него — власть. И пока он ее не потеряет, мы в опасности.

Вакса опять уронил голову. Было видно, что какой-то там сивый предводитель Нарополя его не интересует.

Пацан поломан сверстниками. Вот их он боится по-настоящему, а Эрипио… Плевать он на него хотел. Просто в его возрасте еще не воспринимаешь всерьез того, кто тебе лично не угрожал.

Я долго молчал, взвешивал в уме факты. Потом принял решение.

— Ева не должна знать, что произошло. Я тебя смогу: простить… со временем. Она — нет.

Вакса вскочил со стула и сделал пару шагов в мою сторону, но остановился в нерешительности.

— Орис, я ведь правда хотел обратно положить, — выдавил он. — Ты ж мне как батяня родной…

— Только вот сопли не разводи.

— А я и не развожу никаких соплей, — моментально набычился Вакса. — Больно надо.

Я заставил себя не улыбаться, иначе весь педагогический эффект — насмарку. Строго велел:

— Вали в каптёрку.

Пацан ссутулился, шмыгнул к двери и бесшумно скрылся в подсобке.

А я так и остался возле стены, наслаждаясь коротким утренним спокойствием. Стоял, слушал далекий металлический стук и машинально фиксировал в памяти каждую деталь в заброшенном переходе: разбитую витрину, скособоченные полки, грязную пластиковую вилку на полу, ржавый обогреватель, стул, где только что сидел Вакса, серые ступени, на которые мягко ложился розоватый рассеянный тон.

Почему-то мне хотелось запомнить Безымянку именно такой. Тихой. Предрассветной. С намеком на близящийся солнечный день…

В подсобке что-то загремело, раздался возмущенный возглас Евы и привычные оговорки лопоухого сорванца.

Видать, не суждено нам сегодня выспаться.

Через полчаса мы были сыты, упакованы в снарягу по самые ноздри, вооружены и готовы к марш-броску. Прошли через гулкий вестибюль, спустились на вылизанную очередным аномальным пожаром Победу — на стерильно чистой станции вновь сияли сотни ламп. Мертвенно бледный свет резал глаза и вызывал у меня ощущение дискомфорта. Мы нырнули в перегон и, не оборачиваясь, двинулись по рельсам в сторону Безымянки.

Ева несколько раз подозрительно покосилась на нас с Ваксой, но расспрашивать об утреннем разговоре не стала. В очередной раз я убедился в ее развитой эмпатии: Ева умела крайне тонко чувствовать настроения окружающих и вовремя ставить себя на их место. При других обстоятельствах она бы могла стать искусным переговорщиком. Но судьба распорядилась иначе.

Всю дорогу до станции мы перебрасывались с ней ничего не значащими фразами, а Вакса ушел в себя и молчал, светя под ноги и глядя, как мелькают на фоне шпал носки великоватых ботинок.

События вчерашнего дня смешались в памяти в сумбурную чехарду — создавалось впечатление, что они произошли не накануне, а давным-давно. Штрихи, смазанные образы, отзвуки, трафаретные тени, заполняющие мысленное пространство. Ушедший день напоминал ледяной поезд из сна: он терялся во мраке и рассыпался на мириады осколков.

Зато впереди теперь была четкая цель: добраться до Врат жизни. Чем больше я думал о конечной точке нашего маршрута, тем сильнее крепла уверенность, что Врата существуют. Легенды не возникают на пустом месте. Не знаю, что это за объект, но, скорее всего, там можно найти ответы на многие вопросы. Загадки, в конце концов, нужны для того, чтобы их отгадывать, а задач без решения почти не бывает. И упоминания Евы о поиске-скитании и уникальном для каждого человека пути больше не казались надуманными. Просто она видела гораздо глубже нас, чувствовала мир на таких уровнях восприятия, что обычным людям не доступны. Это были не праздные домыслы, это были предчувствия на грани прорицаний.

Чем дальше я уходил от насиженных мест, тем явственнее проступала нить пути, скользящая вдаль. Ее невозможно было ни разглядеть, ни потрогать. Она ощущалась естеством как некий спутник, подсказывающий, куда ступать, как зов, как бестелесный поводырь. Как ветер, шепот которого я, наконец, услышал и сумел разобрать. И этот ветер становился сильнее с каждым пройденным метром. Врывался в душу, переполняя ее. Он звал за собой и наделял могуществом, какого я никогда не испытывал. Раздирал по швам гнилое полотнище подземного кошмара, которое уже давно не было символом моей жизни. Просто я боялся себе в этом признаться. Ветер пути давал пищу затаившемуся голоду…

На подходе к Безымянке нам встретилась целая группа миссионеров. Выряжены святоши были настолько безумно, что даже фантазия свихнувшегося модельера могла захлебнуться. На торсах, обмотанных изолентой и брезентовыми ремнями, крепились разнообразные устройства и датчики, явно свинченные из кабин списанных самолетов, — ржавые альтиметры, сломанные гироскопы, целые гирлянды из приборных стрелок и подшипниковых колец, болтающиеся на кусках проводки. Клеммы, обрывки парашютных строп, стеклышки и циферблаты — все это было навешано на поборников культа Космоса в таком количестве, что становилось непонятно, как их суставы вообще выдерживают такой вес. А изюминкой туалета одного из фанатиков был штурвал, присобаченный между ног гашеткой вверх.

— Отличный у тебя стояк, — не сдержался Вакса, уважительно глядя на фаллический агрегат. — Не мешает?

— Покайся, отрок, — равнодушно ответил миссионер, даже не обернувшись.

— Сам ты… жаба туннельная.

Миссионеры проигнорировали его хамство и скрылись за поворотом. Вакса разочарованно сплюнул и потопал дальше, бубня под нос какую-то бранную считалочку.

Я улыбнулся. Эх, юность-молодость — инфляция совести: погрызла-покусала засранца за гадость, которую учудил, и отпустила. Быстрый у пацана нравственный отходняк, ничего не скажешь. Как понос младенца.

Застава пустовала. Пулеметная станина намертво приржавела к железным полозьям, от заслонных мешков остались лохмотья и горстка песка на шпалах, обрывок провода, на котором раньше крепился патрон для лампочки, покачивался на сквознячке под сводом туннеля. Словно бы блокпост забросили много лет назад. Ни охранения, ни даже караульного, который в случае опасности должен объявлять тревогу.

Зато на самой станции царило оживление. На перроне была толкотня, и в скудном свете костра казалось что дикие дерутся. С ближней лестницы, расталкивая толпу, спускался отряд ополченцев во главе с бойким командиром.

— Разойдись, скот! — орал он, пихая прикладом направо и налево. — Кому говорят, прочь с дороги, тараканы! Станция перекрыта! На поверхность — только через КПП!

Дикие жались к колоннам, огрызались.

Возникло дежа вю. Где-то я уже видел похожую сцену… Сон! Конечно же! Во сне милиция тоже грубо разгоняла людей, чтобы добраться до места потасовки. Только здесь никакой драки не было. Отряд ополчения просто-напросто блокировал станцию. То ли городские наемники уже вплотную прижали диких, то ли Эрипио решил отсечь нас от поверхности и загнать на Кировскую. В любом случае нужно было как можно скорее убираться отсюда.

— Дальний выход! Живо! — велела Ева, словно угадав мои мысли. — Если его перекроют — окажемся в ловушке.

Мы рванули по путям, даже не пробуя взобраться на переполненную платформу. АКСУ больно заколотил по бедру. Пришлось скинуть ремень с плеча и взять автомат в руки — все-таки к громоздкому оружию еще надо было привыкнуть. Это тебе не «Стечкин».

Пробегая под высеченным прямо в стене название станции, я обратил внимание на то, что мрамор во многих местах сколот. Буквы были уже основательно копчены, но даже налет гари не мог полностью скрыть следы пуль и осколков — шрамов прошлого.

Безымянка. Когда-то давно в окрестностях была железнодорожная станция, давшая название поселку, а затем району. Заводы, ангары, бараки — целый мир, родившийся, повзрослевший и рухнувший, как все вокруг. Превратившийся после катастрофы в рассадник нищеты, в зону преступности и растления…

Нам повезло. Противоположный вестибюль еще не успели перекрыть.

Я забрался на платформу, жестко оттолкнул дикого, протянувшего грязную ручищу к сумке, и помог замешкавшейся внизу Еве.

Вакса уже пробивал нам дорогу в толпе, как небольшой, но мощный ледокол. До лестницы удалось добраться только через несколько минут — плотность человеческой массы здесь была особо высокой. Глаза резало от дыма и смрада, становилось темнее. Люди затаптывали костры, хватали скарб, спрыгивали с перрона и уходили в туннели. Бежали. Как крысы с тонущего корабля.

— Сюда! — позвал Вакса, перекрикивая взбесившегося от давки старика с драным чемоданом в сухоньких, покрытых лучевыми язвами руках. — Эй! Сюда!

Пробившись к пацану вверх по ступеням и пройдя турникеты, мы вздохнули чуть свободнее. Возле скособоченной кабинки дежурного буйный старик таки развернулся и с невероятной для его комплекции силой выдавил к переходу сразу трех человек. Пользуясь внезапно освободившимся местом, мы проскользнули к кассам и по стеночке двинулись к выходу.

Пс, — привлек мое внимание худощавый тип в крепкой строительной куртке. Пристроился рядышком. — Пс, чел. Слышь меня, чел?

— Чего надо? — резко развернулся я.

— Э, чел, ты дурындой так не мотыляй, — дернулся он при виде «калаша». — Арматура нужна?

— Какая арматура? — не понял я.

Тип ловко выудил из кармана куртки чехол, раскрыл, как фокусник на представлении, и продемонстрировал ряд отмычек, напильничков и ножовочек.

— Воровской инструмент, — пояснил Вакса. Прищурил глаз и глянул на барыгу. — Поганая, фраерок, у тебя арматурка, любой академик скажет.

— Э, чел, ты молодой, а шаришь. Уважуха. — Тип мигом закрыл чехол и спрятал обратно в куртку. — А рабы интересуют? Пошли, чел, покажу. Тут разные есть: для хозяйства, ну там шконки прибирать, грибочки поливать и все такое, для группенсекса, для аренных махачей…

— Пошел прочь, мразь, — процедил я сквозь фильтры и клацнул затвором.

Тип нехорошо оскалился, но перечить не стал — растворился в толпе. Все-таки снятый с предохранителя автомат Калашникова — отличный аргумент.

Я поторопил слегка залипшего Ваксу, и мы быстро нагнали Еву, уже протискивающуюся через наглухо застопоренные двери, — благо стекла в них давно были выбиты.

— Налево, — скомандовала Ева в переходе. — Скорее!

Мы побежали мимо запертых дверей служебных помещений и сложенных в кубические блоки кирпичей.

Приходилось лавировать между бредущими в обе стороны людьми. Дышать через респиратор было трудновато, но сдернуть полумаску я не решился — с улицы заносило вездесущую морось, и лишние канцерогены в легких мне были ни к чему.

— Знаешь феню? — на бегу спросил я у Ваксы.

Он повернулся голову и чуть не споткнулся о брошенный саквояж. Ругнулся.

— Сам же учил, чтоб я меньше болтал и больше слушал, — вновь глядя перед собой, сообщил пацан. — Вот и наслушался у малолеток. А при тебе — не палился.

— Жук, — пробубнил я в маску.

Но Вакса услышал. Сальные щеки под респиратором разъехались от улыбки, радужный фингал набряк.

— Пригодилось же, — вякнул он, зная, что прав и я не стану спорить.

— Жук, — повторил я. — Под ноги гляди.

Лестница вывела нас на тротуар. Некоторое время приходилось жмуриться и прикрывать глаза ладонью: после полумрака подземки даже неяркий утренний свет изрядно слепил.

Мы оказались аккурат перед четырехэтажным домом с облезлыми совковыми балкончиками, но необычным для архитектуры того периода арочным фасадом. Разбитый светофор таращился на нас со столба, словно калека, которому третий глаз не принес счастья. Из-за заросшей плющом пивной на углу щерились несколько диких, выкрикивая нечленораздельные звуки и показывая неприличные жесты. Водяная взвесь оседала на одежде, скулах и лбу.

Лепота!

Улица Победы рассекала хрущевки, словно тесак с широким лезвием. Позади нас серел мертвый скверик с просевшими под асфальт бетонными руинами, наполовину скрытыми под водой, и одиноким скелетов киоска. А наверх убегала в стальную мглу улица поуже — судя по еле различимой надписи на ржавой табличке, Ново-Вокзальная. Рядом дремал грузовик на бордюрных камнях вместо колес, из разбитого лобового стекла торчала отвалившаяся от здания вывеска «Аптека».

А в самом центре проезжей части, обнесенная забором, стояла недостроенная ракета-носитель. Обрубок сигары был наспех укрыт чехлом из сшитых в единое полотно кусков брезента. Первая и вторая ступени «Союза» гордо возвышались над перекрестком, удерживаемые фермами и сваями, поблескивая светлыми боками в прорехах чехольной материи. У подножия сооружения собрался десяток адептов Космоса в дождевиках, они размахивали руками и громко спорили с охранниками из ополчения.

— Мощно, — оценил Вакса, глядя на ракету. — А на фиг?

Ева не ответила. Она подошла к пивной, шуганула гукающих мужиков и заглянула в проем между зданиями.

— За мной, — позвала она, убедившись, что, кроме испарившихся аборигенов, там никого нет.

Мы обогнули грузовик, шмыгнули в темный проход и оказались во дворе. Пугливые мужики уже почти скрылись из виду, двигаясь вприпрыжку, как стая обезьян. Один из них угодил в открытый колодец, едва не переломал ноги и разразился воем на всю округу. Дикие вытащили неосторожного балбеса, подхватили под руки и уволокли прочь.

Стало тихо.

Возгласов с улицы слышно не было. Только загнанный в каменный мешок ветер шелестел прищепленным к натянутой леске полиэтиленовым пакетом да позвякивал жестяным листом на крыше гаража.

— И давно на Безымянке строят свой Маяк? — поинтересовался я у Евы, всматриваясь в оконный проем над козырьком подъезда, где мне почудилось движение.

— Несколько лет назад начали, — тихо сказала она, осторожно ступая по влажному газону. — Те, кому страшно идти к Российской за вещью-благословением, ищут утешение здесь.

Я не нашелся что ответить. Наверное, поклонение культу Космоса и впрямь дарит кому-то надежду среди пепельной пустоты и бесконечной осени. Имею ли я право упрекать их в невежестве и глупости?

Возможно.

Ведь вместо того, чтобы тратить силы на созидание жизни, одержимые транжирят их на бессмысленные постройки и откровенный фетишизм. Правда, с другой стороны… Общество диких до сих пор не развалилось вовсе не из-за душащей хватки преступного кулака Нарополя, а благодаря идиотским дюралевым цацкам, дающим людям веру в спасение. Лишенную смысла, слепую, хрупкую веру в то, что когда-нибудь стена вечной мороси исчезнет и из-за туч выглянет Солнце. По-настоящему, навсегда, а не на пять коротких минут вечернего затишья. И ради осколка этой надежды отчаявшиеся люди готовы наплевать на здравый смысл и молиться хоть богам, хоть инопланетянам.

Возможно, кто-то назовет такой выбор уделом слабых?

Возможно.

А я, пожалуй, промолчу.

Ева обошла сгнившую песочницу, где, судя по засохшей слизи, была кладка мэргов, и остановилась перед монументальным кирпичным гаражом, резко выделяющимся на фоне ржавых железных собратьев. На крепких дверях висел большой амбарный замок, защищенный наваренной трубой от спила. У порога валялись сухие ветки и шматки рубероида, но по разъезженным колеям было ясно: гараж не пустует.

— У тебя транспорт? — обалдел я.

— Главное, чтоб завелась… — проворчала Ева, доставая ключ и принимаясь греметь замком. — Регулярно выгоняю колымагу, но аккумулятор хилый, и стартер барахлит.

— Грибы цветные! — с восторгом выдохнул Вакса, когда створка со скрипом отворилась.

— Неужто на ходу? — не веря собственным глазам, хмыкнул я.

— Разгоняется долго, а бегает шустро, — распахивая вторую створку, сказала Ева. — Готовьтесь, заводить придется с толкача.

Из полумрака гаража, выхваченный рассеянным светом пасмурного утра, торчал желтый капот древней «копейки» — первой вазовской модели «жигулей», которую делали по фиатовской лицензии, а на ранние партии даже ставили родные итальянские движки. К хромированной радиаторной решетке была привинчена подкова, а на бампере, где и положено, висел номерной знак. Только вместо госномера на нем были отчеканены и выкрашены четыре буквы: ЦЫПА.

— Орис, в багажнике канистра с бензином. В бак ее, — велела Ева. — Шмотки кидайте на заднее сиденье.

Мы с Ваксой, не переставая восхищаться уцелевшим раритетом, стали готовиться к поездке. Залили бак, насухо протерли стекла и фары, проверили давление в шинах. И, подруливая, вытолкали желтую фурию во двор.

Я сел на водительское место, выжал сцепление и попробовал переключить передачу. Рычаг свалился в сторону, в коробке что-то хрустнуло.

Вздрогнув, я отдернул руку.

— Сломал, да? — заглядывая в окно, осведомился Вакса.

— Чу! — фыркнул я. — Не таких седлали.

— Вылезай… наездничек, — улыбнулась Ева. — Цыпочку поведу я. И это не обсуждается.

Завелась «Цыпочка» не сразу. Нам с Ваксой пришлось попотеть, прежде чем холодный движок проснулся и из-под капота раздался обнадеживающий всхлип.

— Цепануло! — крикнула Ева, высовывая голову из окна. — А ну-ка, еще разок! Напрягитесь!

Мы отдышались, собрались с силами и уперлись ладонями в край багажника. Машина стояла в самом углу двора, и для разгона у нас было метров двадцать дороги с более-менее ровным покрытием.

— Готов? — спросил я.

Вакса мотнул лопоухой башкой и настырно засопел.

— Пой-йе-е-ехали-и-и…

Изо всех сил толкаясь ботинками, я навалился на багажник и почувствовал, как «Цыпочка» покатилась вперед. От натуги перед глазами сверкнули расписные круги, а клапаны респиратора аж клацнули от мощного потока воздуха. Мышцы спины заныли, прося пощады, но не получили ее — в этот раз надо было выложиться на полную катушку.

— Дав-в-вай, давай! — подбадривая самого себя, выдавил Вакса. — Цып-цып-цыпочка, лети…

Рвынннн!

Ева бросила сцепление, и мотор взревел без прелюдий. Машина рванулась вперед, багажник выскользнул из рук, и мне пришлось пробежать по инерции шагов пять, чтобы не грохнуться на асфальт. В лицо ударила вонь выхлопных газов — кисловатых, бензиновых, а не солярочных, к каким привык под землей.

Мы с Ваксой победно хлопнули ладонью в ладонь и в один голос воскликнули:

— Пошла!

Ева затормозила перед выездом на улицу, газуя и прогревая движок. Желтая «Цыпочка» игриво подмигнула нам красными глазками стоп-сигналов, дымя из трубы и мелко вибрируя всем кузовом.

В душе бесновалось что-то радостное, вспорхнувшее из детства. При виде заведенной машины меня наполнил азарт, хотелось поскорее выбраться из сырой подворотни и понестись по улицам, разбивая в клочья дождливую пелену.

На переднее сиденье проворно прыгнул Вакса, пристегнулся и вцепился в ручку двери так, будто его собирались выкорчевывать из салона лебедкой. Я собрался было выпроводить ловкача, но понял, что он сейчас упрется рогом и на убеждение придется потратить добрых полчаса. Махнул рукой и сам залез назад, двинув вглубь сваленные вещи.

Ева убедилась, что все двери закрыты, поправила зеркало заднего вида, включила дворники и тихонько тронулась. Аккуратно вывела машину на улицу и… резко долбанула по тормозам.

Они с Ваксой лишь мотнулись вперед, зафиксированные ремнями безопасности, а я чуть было не вылетел между кресел башкой в лобовуху. Зубы щелкнули в опасной близости от кончика языка, плечо больно ударилось о спинку, заживающая рана под челюстью опять заныла.

Перед нами, загораживая проезд, пыхтел на холостом ходу армейский «Урал». За ним нетерпеливо порыкивал «УАЗ-Патриот» со срезанной крышей и присобаченным сзади КПВТ.

Возле открытой пассажирской двери грузовика прохаживался Эрипио, потирая руки и издевательскими кивками оценивая нашу «Цыпочку». Предводитель Нарополя отнюдь не выглядел побитым шакалом, каким мы оставили его вчера. Он был подтянут, бодр и абсолютно уверен в собственном превосходстве. Почти не замаранный кремовый пиджак, классические брюки, бежевые туфли и солнцезащитные очки смотрелись особенно вызывающе на фоне обветшавших домов, смазанных бледной моросью, и горстки диких у подножия недостроенного Маяка.

— Сивый опять при костюмчике, — прокомментировал Вакса, глядя на Эрипио через стекло с елозящими дворниками. — И лупы вон какие нарядные.

Я машинально положил руку на автомат.

— Надо же, успел, — тихо сказала Ева, включая заднюю передачу. — Что ж, погоняем. Держитесь крепче.

Во двор мы влетели багажником вперед, громыхая на ухабах, как груда металлолома. Подскочили на бордюре на добрых полметра, и я чуть было не проломил темечком крышу. Ева вывернула руль, надавила на педаль тормоза, но, судя по характерному звуку, «Цыпочка» все же скребанула краем бампера о детскую горку.

— Береги пернатую, — посоветовал я.

— Стрелять готовься, — бросила Ева через плечо.

И, не дав нам опомниться, ударила по газам. От ускорения голову мотнуло назад, машину подбросило на бордюре, днище с омерзительным скрежетом проехало по камню, и у меня возникло ощущение, что половичок под ногами вот-вот провалится. Но защита выдержала, и «Цыпочка» соскочила с газона. Левой парой колес машина оказалась на тротуаре, а правой — на дороге, по которой мы с Ваксой разгоняли ее, чтобы завести. Только теперь — мордой в противоположную сторону.

Ева переключилась на вторую передачу. Желтый шедевр автопрома, не сбавляя оборотов, помчался вдоль подъездов, заставляя нас вздрагивать на каждой кочке, — не от испуга, а исключительно по механическим причинам. Взрезаемые колесами лужи прыскали в стороны. Подвеска громыхала, кузов трещал по швам, стрелка на спидометре от тряски конвульсивно дрыгалась и скакала через все риски: от 20 до 160. Но «копейка» напористо шла вперед, словно чувствовала, что это ее последний шанс сослужить хорошую службу хозяйке.

Через сотню метров мы уперлись в переулок и, объехав перевернутые мусорные контейнеры, наконец-то вынырнули на проезжую часть.

Направо Ново-Вокзальная уходила в горку и терялась во мгле. А слева нарастал гул движков: резкий и упрямый «Патриот» оттенял низкий, самоуверенный «Урал». Погоня приближалась. Эрипио верно угадал маневр Евы и не стал преследовать нас во дворе — просто развернул машины и двинулся вверх по улице.

Ева, не щадя сцепления, вырулила на грязную мостовую, и «Цыпочка» поползла в гору. Двигатель подвывал, машина постепенно набирала скорость, но мощности, чтобы уйти от грузовика и джипа, разумеется, не хватало. К тому же постоянно приходилось вилять из стороны в сторону — на пути попадались открытые колодезные люки, глубокие лужи с неизвестным дном, ржавые остовы легковушек, битый кирпич, доски и ошметки рекламных щитов.

Я обернулся, всматриваясь сквозь запотевшее стекло в ленту улицы. Она стремительно убегала назад, а в сизо-молочной пелене уже мелькало тупое рыло «Урала».

— Чего ждешь? Стреляй! — велела Ева, сосредоточенно следя за дорогой.

— Как? — вертя ручку и опуская боковое стекло, огрызнулся я. — Я ж отсюда не высунусь даже. Не пролезу…

— Смекалку включи!

Я, щурясь от ветра, намотал ремень «калаша» на локоть и попробовал выставить автомат в окно. Держать его так было жутко неудобно: предплечье дрожало, ствол мотался из стороны в сторону. Даже просто стрелять из такого положения было бы проблематично, а о том, чтобы вести прицельный огонь, не могло быть и речи.

— Тьфу ты, скрепка бункерская! — обидно выругалась Ева, оценив в зеркале мои выкрутасы. — Ну-ка, убери голову!

Ведя одной рукой, она ловко выхватила пистолет, резко развернула правое плечо, выбросила руку и дважды бабахнула в заднее стекло, пустив веер трещин. Дымящиеся гильзы отлетели на сиденье, от грохота выстрелов внутри крошечного салона «копейки» зазвенело в ушах.

Ева вернулась к управлению.

Тряхнув головой, я поморгал и глянул на сеть трещин вокруг двух дырочек. Отлично, теперь преследователей вообще не видно…

— Лифчик-счастливчик! Aу! — крикнул Вакса. — Скорей выставляй стекло!

Под тяжелый стрекот КПВТ, от которого засосало под ложечкой, я отщелкнул приклад и принялся со всей дури сандалить им в стекло.

Хорошо, что касатику с «Патриота» тоже приходилось не сладко на колдобинах: он не сумел сразу пристрелять пулемет, и очередь взрезала газон пятью метрами левее. Пули со смачными шлепками подняли в воздух комья земли и ветошь.

Но радоваться было рано. Вот возьмет сейчас стрелок чуть правее, и от нашей «Цыпочки» только перья полетят…

Яростно пыхтя, я уперся спиной в спинку сиденья и заколошматил с тройной силой. Стекло хрустнуло и в конце концов пало под натиском приклада. Растрескавшись окончательно, оно выгнулось линзой и вместе с резиновым уплотнителем вывалилось на багажник. Через секунду машина подпрыгнула на очередной кочке, и стеклянное месиво соскочило на дорогу, кувыркаясь и брызжа осколками.

Передо мной открылся замечательный вид. Зубчатые линии стареньких фасадов, теряющиеся во мгле, вьющиеся по мокрому асфальту полосы от колес «Цыпочки», повисшие на полуголых деревьях провода и силуэт нагоняющего «Патриота» с уродливым рогом КПВТ. Предводительского «Урала» заметно не было — по всей видимости, грузовик пропустил джип вперед, а сам пошел в арьергарде.

Я раскорячился, как мэрг на яйцекладе, и крепко сжал цевьё. Упер приклад в плечо, прищурил правый глаз.

Мушка ходила ходуном над прицельной планкой, и хищная ухмылка радиаторной решетки «Патриота» никак не желала попадать в зону поражения.

Тем временем пулеметчик, приседая и подпрыгивая на ухабах вместе с джипом, развернул ствол и выпустил еще одну очередь. Вновь омерзительно заухало. На этот раз пули просвистели в метре над крышей, заставив меня инстинктивно втянуть голову в плечи.

Вакса извернулся на своем месте, и теперь его лопоухий котелок торчал между подголовниками. Пацан забубнил мне в ухо что-то неразборчивое про дуршлаг и мандраж.

— Не трынди под руку! — прорычал я. И нажал на спусковой крючок.

Надо признаться, давненько я не стрелял из автоматического оружия. Привык к своему «Стечкину», и мне, в общем-то, хватало этого надежного пистолета. Но в нашем положении, понятное дело, толку от него маловато.

Уши заложило от страшного грохота. Отдача дробно толкнула в плечо, гильзы сыпанули латунной струей, а ствол повело вверх. Лампа на удаляющемся фонарном столбе разлетелась вдребезги.

Я расслабил указательный палец, и очередь прервалась. Все-таки «калаш» — это сила, и с ней надо обращаться бережно.

Джип вильнул и немного сбавил ход, хотя я и близко по нему не попал.

Прикинув вертикальный снос ствола, я сделал поправку, упер приклад покрепче, прицелился и снова вжарил по «Патриоту». Капельку ниже, на упреждение.

На этот раз выстрелы оглушили не так сильно: то ли слух окончательно сел, то ли наоборот — адаптировался. Теперь очередь вжикнула по асфальту перед самым носом преследующей машины и вспорола ей передок. Полетели пластиковые обломки, край «кенгурятника» вмялся в бампер. Водила опять сбросил скорость, но не остановился. Видимо, ни один из важных узлов повредить не удалось.

— По колесам лучше бей! — заорал Вакса над ухом. — Или прям в лобовуху! В щи жабам!

Я прицелился, переждал, пока «Цыпочка» перескочит через несколько особенно внушительных кочек, и в третий раз нажал на спуск.

Одновременно со мной начал стрелять и пулеметчик.

Наши очереди схлестнулись в воздухе, словно призрачные клинки, прошли друг сквозь друга и понеслись дальше.

Смертельный пунктир КПВТ звонко полоснул по «Цыпочке», размозжив задний поворотник и своротив зеркало. Повезло, что за мгновение до попадания Ева резко крутанула руль, и машину бросило влево. Иначе пули прошили бы нас с Ваксой, как тряпичных кукол.

А вот моя короткая очередь нашла свою жертву. Три или четыре пули легли точно в лобовое стекло, наделав в нем дырок. Водилу, правда, зацепить не удалось, зато сзади сковырнулся пулеметчик — кажется, я попал ему в ногу.

— Ага! — заорал Вакса, тоже заметив падение стрелка на пол джипа. — Получил жабёныш!

— Не вопи, — громко попросил я, не отойдя еще от шума стрельбы. Принялся искать в разбросанных шмотках подсумок с запасными магазинами. — Лучше карту растопырь. Где мы?

Вакса послушно юркнул на свое место, развернул старый план города и принялся вникать. Вот и отлично, пусть пока географию учит.

Я отыскал запасные магазины и перезарядил автомат, «Патриот» отстал и теперь держался на почтительном расстоянии. По всей видимости, экипаж связался по рации с Эрипио и получил какие-то распоряжения. А может, мне все же удалось застращать преследователей? Кто знает.

По крайней мере, они усвоили: «Цыпочка» тоже может клювиком тюкнуть. Больно.

Несмотря на то, что дорога шла в горку, скорость Ева держала приличную: километров сорок в час. Интересно, сможет она выжать на подъеме из желтой крошки больше, если потребуется?

— Нашел, — сообщил Вакса, отрываясь от карты. — Вон стадион «Орбита»… Ох, ё! Круто!

Я посмотрел налево, в направлении его вытянутой руки, и содрогнулся. Кровь в жилах застыла от открывшегося вида на широкий пустырь, окантованный низенькими трибунами для зрителей. По обе стороны взбитого в сплошную слякотную ванну поля возвышались высокие рамки, сооруженные из ржавых труб и арматуры. На верхних перекладинах болтались темные фигурки, размытые влажной пеленой. Некоторые тела висели неподвижно, другие покачивались.

Я даже не сразу понял, что это ворота.

А на поле под возгласы и свист немногочисленных болельщиков шел матч. Игроки были вымазаны в грязище, и действие происходило метрах в ста от дороги — сложно было различить командные цвета. Но, вглядевшись, я уловил шокирующую суть: люди бились с мэргами.

Бились насмерть. В прямом смысле слова. Очевидным тому доказательством служили увешанные трупами ворота.

И над всем этим кровавым безумием развевалось синее полотнище, прицепленное к высокому флагштоку Изображение «Союза» трепыхалось на ветру, как запутавшаяся в сети рыбка…

Ева перехватила мой ошалевший взгляд и хмыкнула.

— Это ерунда. Отборочные матчи… Ты бы видел, что осенью на «Металлурге» творится. Болельщики мрут от кислотных дождей, но все равно сотнями лезут на трибуны, чтоб на финал поглазеть.

— Кошмар, — выдавил я, припоминая огромный стадион, виденный однажды в детстве. — А ведь в Самаре была неплохая футбольная команда «Крылья Советов». В высшем дивизионе играла, ее фанаты ласково «Крылышками» звали.

— Рыбьим рожам хватает ума, чтоб играть в команде? — обратился Вакса к Еве, игнорируя мой экскурс.

— Их специально отлавливают, сбивают в стаи и выгоняют на поле, — сказала она, притормаживая перед трамвайными путями. — Мэрги изобретательны, когда дело доходит до серьезной драки. А футбол нынче — натуральное побоище. Только с мячиком, чтоб веселее было.

Я, наконец, заставил себя оторвать взгляд от темных фигурок, раскачивающихся вдалеке на воротах. Признался:

— Много слышал о таких состязаниях, но думал — раздутые байки. В них хоть правила есть?

— Правила — отстой, — ожидаемо заявил Вакса.

«Цыпочку» тряхнуло на рельсах.

— Всякому времени свои утехи, — философски заметила Ева. — Что там наш эскорт?

Выставив курносое рыло АКСУ в окно-амбразуру, я всмотрелся во мглу удаляющегося перекрестка. Трамвайные стрелки, разбитая остановка, церквушка с потемневшими куполами. А вот и эскорт показался из-за пригорка.

Охота продолжалась. Джип держался на расстоянии, но не пропадал из виду. Он плотно сел нам на хвост и гнал, словно зверя. Верный пес Эрипио, натасканный.

— Не отпускают, — сказал я, целясь. — Сейчас еще пульну для острастки.

— Побереги патроны, — осадила Ева. — Устроим им трамвайное сафари.

Не успел я уточнить, что она имеет в виду, как почувствовал ускорение. Машину мотнуло. Ева поддала газу и приняла левее. Рискуя убить подвеску, она объехала застывший на рельсах вагон. Передо мной пронесся красный бок с бледным числом 1018 на облупившейся краске, мелькнул свернутый на сторону ржавый сцеп.

«Цыпочка» выскочила на противоположную сторону улицы и притормозила на встречке — благо штрафовать нас за грубое нарушение правил дорожного движения никто не собирался.

— Модно, — оценил маневр Вакса. — И что теперь?

— А теперь… — Ева еще сбросила скорость и метнула взгляд в зеркало заднего вида. — Теперь Орис дождется, пока враги покажут нос, и нащелкает по нему. Короткими очередями.

Задумка была хорошая.

— Только не дергай, — попросил я. — Ровнее веди.

— Стараюсь.

Я клацнул затвором и припал щекой к холодному автомату, прищурился. Джип должен был вот-вот появиться из-за трамвая. Если все получится — автоматный огонь в лоб станет отличным подарочком для гонителей.

Ева переключилась на первую передачу, и теперь «Цыпочка» двигалась едва-едва — почти кралась вдоль бордюра, подстерегая «Патриот». Да-да, так случается в жизни: миг, и охотник с жертвой меняются местами.

Кровь стучала в висках, глубокое дыхание грузило клапаны респиратора, приближающийся гул натягивал нервы все сильнее. Фаланга указательного пальца готова была согнуться на спусковом крючке. А загнанная в ствол пуля только и ждала момента, чтобы винтом скользнуть по нарезам и вырваться на свободу.

Ну же, покажись…

Увы, сюрприза не вышло. Люди предводителя оказались не так наивны, как мы ждали. Скорее всего, водила заподозрил подвох сразу после того, как мы обогнули вагон. «Патриот» так и не высунулся из-за трамвая. Двигатель джипа перешел на холостой ход. Зато приблизилось низкое урчание «Урала», который, судя по тональности звука, тоже не рвался вперед, а шел на малых оборотах. Нахально и самоуверенно.

— Не сработало, — констатировал Вакса. — Кажись, грузовик на подходе…

Я агакнул, не отрываясь от прицела.

— Раз лезет на рожон, нагрузи его свинцом, — предложил пацан.

— Грузовик у Эрипио бронированный, — вмешалась Ева, щелкая передачей. — Пять сорок пять для него — хилый калибр. Отсюда не возьмет.

Она нажала на педаль акселератора и, набрав скорость, включила вторую передачу. «Цыпочка» вновь убегала от злобных хищников. Недолго же мы пробыли в роли охотника.

Когда мы отдалились от перекрестка на добрые полторы сотни метров, из-за трамвая, наконец, показалась морда «Урала» с горящими дальним светом зенками. Я инстинктивно зажмурился от ксеноновых лучей и пальнул наугад. Автомат с громыханием забился в ладонях, будто схваченная рыбина, и я быстро отпустил спусковой крючок.

Эх, подствольник бы сейчас…

Подъем продолжался. Ново-Вокзальная в этом месте змейкой огибала целый комплекс зданий, обнесенных крепким кирпичным забором. Окна невысоких серых домов, торчащих над изгородью, были убраны решетками. Даже на вторых этажах.

— Похоже на тюрьму, только КПП не видать, — поделился я соображениями.

— Дурка, — бросила Ева.

— Психиатричка?

— Ага.

Я нахмурился, припоминая обрывки слухов и сопоставляя их. По всему выходило, что в этой части Самары только одна крупная больница подобного профиля.

— Так это и есть знаменитая Нагорная?

— Она самая.

Вакса проводил взглядом убегающую за поворот клинику.

— А чем она знаменита?

— Разве не знаешь легенду о сумасшедшем инженере? — удивилась Ева, смело бросая машину между опрокинутой на бок цистерной с надписью «Квас» и искалеченным автобусом.

— Не-а.

— Орис, все равно не стреляешь — разъясни. Мне некогда.

Я, не переставая держать тыл под прицелом, рассказал пацану, что знал.

— После катастрофы пациенты и медперсонал этой больницы исчезли… Ни в убежище не спустились, хотя оно вроде бы есть на территории, ни погибли, ни разбежались. Просто исчезли, и все. Волонтеры потом отсматривали материал на уцелевшем пульте охранки. Так на картинке в момент электромагнитного импульса людей будто стерло чем. Всех, кроме одного. Он за несколько минут до удара пробрался на продовольственный склад и залез в холодильник. Тимофеич говорил, в хранилище ЦД копия видеозаписи есть…

— Фигня, — заспорил Вакса. — Второй эпицентр у южного моста. Это ж сколько километров отсюда! Импульс не добьет.

— Это и странно. Добить-то, конечно, добьет, но даже электронику не повредит — здесь рельеф волну гасит.

— Во! А еще…

— Да утихни ты, дай договорить. Неважно, как пропали все эти люди. Важно, что после этого выживший пациент выбрался из морозилки и вырубил все камеры слежения. Сечешь?

— Чего секу? — тупо переспросил Вакса.

Машину заболтало на кочках, Ева немного сбросила скорость. «Цыпочка» миновала железнодорожный переезд, неизвестно что делающий посреди города. По обе стороны улицы из тумана выросли высотные дома.

Ведя стволом за вновь появившимся в поле зрения «Уралом», я продолжил:

— Этот тип знал, как спастись от неведомой хрени, которая погубила остальных. Он точно был уверен, что в холодильнике его не скикозит.

— А-а… — протянул Вакса, пригибая голову и глядя на высоченную монолитную махину этажей в восемнадцать. Дом мертвой свечой застыл над бетонными собратьями поменьше. Верхушка его таяла в сизой мгле мороси. — А почему инженер-то?

— Говорят, будто в первые годы после катастрофы этого типа видели на разных участках: и в Городе, и на Безымянке. У него по пальцу на каждой руке не хватало, так и опознавали. Проявлялся то тут, то там, искал встречи с теми, кто разбирался в сигналах, идущих от Рубежа. Выведывал у них какую-то информацию. Потом сумасшедший разорил и сжег ВЦ — небольшое убежище четвертой категории, которое дик… то есть, граждане Безымянки прозвали «вычислительным центром». Там хранилась куча старых микросхем. После этого инженер исчез. Считается, что этот чудила пытался изобрести способ, с помощью которого можно приблизиться к Рубежу. Там, видно, и сгинул.

Вакса поднял башку, не в силах больше выкручивать шею и таращиться на удаляющийся дом-свечку. Неопределенно угукнул. Созерцание монолитного небоскреба начисто убило в нем интерес к истории про свихнувшегося инженера.

— Кто знает, — внезапно сказала Ева.

— Ты о чем? — не понял я.

— Кто знает, где завершился путь того человека. Он ведь, как и мы, — искал выход.

— Ну так-то да… — отозвался я. И, не найдясь, что добавить, перевел тему: — Ты раньше-то здесь ездила?

— Пару раз. Но дальше Фадеева не забиралась. — Она толкнула локтем глазеющего в окно Ваксу. — Найди седьмую просеку. Это в районе верхней Ново-Вокзальной, между Московским шоссе и Волгой.

Вакса без вопросов уткнулся в карту — было понятно: доверенная Евой функция штурмана очень ему нравится. Главное, чтоб от гордости не лопнул. Все-таки он еще ребенок. Несмотря на трудное детство, грубо обтесанный характер, воровские привычки, которых понабрался от малолетних бандитов, Вакса до сих пор оставался лопоухим пацаном, тайком верящим в сталкерскую романтику и готовым в любой момент поймать попутный ветер.

— Вот, нашел, — сообщил он. — Просека упирается в реку.

— Ехать лучше по Аминева? — спросила Ева, даже не взглянув на карту. Она прекрасно знала, как ехать, просто снисходительно дала понять пацану, что он кому-то нужен.

Будь Вакса чуть прозорливее, заподозрил бы в ее вопросе подвох. Но он лишь простодушно кивнул:

— Ага. До шоссе, потом правее. И напрямки по Аминева.

— Надеюсь, катакомбы под санаторием не затоплены полностью. Там раньше был бункер командования округа, но еще в конце прошлого века и военные, и спелеологи, и диггеры отказались от спуска на нижние уровни, залитые водой. Вроде бы в этом заброшенном бункере есть вход в систему туннелей. Под Самарой столько нор понаделано, что до сих пор неизученные уголки находят.

Бронированное рыло грузовика приблизилось. «Урал» прибавил скорость и стал нас нагонять.

— Поднажми, — с тревогой сказал я.

— Движок греется, — взволнованно ответила Ева, но поддала газу. — Хорошо хоть подъем кончился.

После очередного перекрестка, где мы все же убрались со «встречки» и вернулись на правую сторону улицы, горка действительно закончилась. Мимо скользнул тихий сквер с частоколом голых стволов и потянулись панельные девятиэтажки, которых по всей стране в семидесятые годы прошлого века настроили несметное количество. Шеренги однотипных домов и раньше, наверное, нагоняли на жителей тоску, а уж теперь, когда квартиры в фонящих коробках пустовали, и подавно угнетали ритмичной мозаикой окошек-сот.

Уже на подъезде к широкой развязке я обратил внимание на угол одной из панелек с затертым номером 217 на табличке. Возле облезшего ящика для сбора писем замерла одинокая фигура в длинном плаще с капюшоном. В руке незнакомец держал вместительный металлический кейс, над плечом торчал длинный ствол винтовки. Далеко же сорвиголова в одиночку забрался от подземки. Профи.

Мне вдруг стало не по себе от мысли, что стоило этому сталкеру захотеть, мог бы с сотни метров нас из снайперки расстрелять. Как в тире. И не узнали бы, откуда смерть прилетела. Бр-р.

Московское шоссе разбивало Ново-Вокзальную широкой асфальтовой лентой, усыпанной трупами машин и грудами спутанных проводов. На гигантском перекрестке с окольцованной газоном вышкой ЛЭП мы свернули направо, виляя между застывшими легковушками. «Цыпочка» шла все тяжелее, под капотом что-то чихало и стучало. Ева беззвучно шептала под нос то ли проклятия, то ли одной ей ведомые молитвы.

На повороте «Урал» подобрался еще ближе. Мне показалось, что я уже вижу довольное мурло Эрипио в темных очках. Но это, разумеется, были домыслы — сквозь бликующее стекло кабины невозможно было разглядеть даже силуэтов.

— Быстрее! — нетерпеливо поторопил я. — Догонят, бортанут, и кранты.

— Не лезь под руку! — огрызнулась Ева, проскакивая под реверсивным светофором. — Подойдут метров на десять — по колесам стреляй. Есть шанс попасть.

Шоссе тянулось широкой серой полосой, пестрило трещинами в покрытии, мерцало мутными кляксами луж, терялось в дымке. Тоже своеобразный путь. Правда, не персональный, а общий, собравший в себе тысячи оборвавшихся жизненных ниточек. Трасса забвения, навеки связавшая Город с Безымянкой.

Когда я уже прицелился по приблизившемуся «Уралу» и готов был открыть огонь, Ева в который уже раз совершила дерзкий маневр и увела «Цыпочку» влево. Мы съехали с Московского и оказались на небольшой улице.

— Аминева, — доложил Вакса, сверяясь с картой. — Орис, ты там следишь, чтоб мне свинца в затылок не втюхали? А то схему мозгами заляпаю — не разберетесь, куда дальше ехать…

— Хорош ерунду нести, обормот, — сердито одернул я пацана.

По Аминева мы добрались до следующей улицы, перебитой трамвайными путями. Злобно урчащий грузовик на этом отрезке снова отпустил нас, и мне не пришлось тратить патроны, хотя палец на спусковом крючке уже чесался.

Перескочив через рельсы, «Цыпочка» поехала заметно шустрее. Я быстро обернулся и увидел, как перед нами открывается затяжной спуск к Волге. Ну наконец-то!

— Ух ты, как пошла! — воскликнул Вакса.

— Особо не разгонишься… — прошипела Ева, давая по тормозам перед лужей. — А за часовней, кажется…

— Грунтовка, — закончил Вакса уже без восторга в голосе. — Нам хана.

Я не разделял ни их радости, ни печали. Я слушал громыхание подвески, перешибаемое грохотом крови в висках, и смотрел на «Урал», приближающийся с катастрофической скоростью. Его водила, наверное, еще не просек, что асфальтированная часть дороги вот-вот кончится и мы вылетим на глинистый склон, финишной лентой на котором, по всей видимости, служит великая река Волга.

— Рельсы-шпалы… — выдавил я, когда от столкновения нас разделяло метров десять, а стрелять по колесам уже было бессмысленно. И заорал во всю глотку: — Бросай тормозить!

Ева послушалась, и это спасло нам жизнь. «Цыпочка» с охотой рванулась вперед, навстречу скользкой струне просеки. А следом понесся многотонный грузовик. Слева прощальным росчерком, словно благословляя, мелькнула часовенка, и нас тряхнуло так жестоко, что в голове помутилось.

Эх, хотел бы я в тот краткий миг глянуть в глаза ответственному за самарские дороги и чинушам, воровавшим три десятка лет назад бюджетные деньги. Массу невысказанных мыслей они бы прочли в моем укоризненном взоре, многое бы осознали…

Головокружительный спуск по просеке запомнился урывками. На заднем сиденье ремней безопасности предусмотрено не было, поэтому меня трясло так, что зубы громко клацали, а мозги бились внутри черепа наподобие начинки в детской погремушке. Автомат я успел поставить на предохранитель и намотать ремень на руку. Сгруппировавшись, вцепился в спинку кресла и дверную ручку в надежде не вылететь через лобовое стекло, если врежемся. Хотя разумом понимал, что на такой скорости все равно улечу, как из катапульты, инстинкты работали назло здравому смыслу.

Просека, как стрела, рассекала лес и огороженные заборами полуразрушенные особняки.

Как выяснилось, насчет бездорожья мы ошиблись: покрытие тут было, но за годы паводков и непогоды поверх асфальта намылся порядочный слой грунта и перегноя. Что делало дорогу еще более опасной — машина мчалась по ней, будто сани по заснеженному склону. Стоило Еве сделать любое движение рулем или слишком сильно нажать на педаль тормоза, как «Цыпочку» начинало заносить.

А следом, набирая скорость, надвигался «Урал».

Молот налицо. Интересно, внизу наковальня есть, или нас просто на полном ходу вгонит в толщу воды?

— На трот-т-туар рул-л-ли… — стараясь не прикусить язык, процедил я. — Только н-н-неж-ж-жно…

Ева, поджав губы, уставилась перед собой, и сперва я решил, что она ничего не видит и не слышит, кроме бегущих навстречу бордюров и шума колес. Но через несколько секунд рулевое колесо под ее перчатками начало небольшими рывками смещаться вправо, тут же возвращаясь в исходную точку. Казалось, что оно само подрабатывает в сторону, а не водитель пытается изменить траекторию движения. Уровень тротуара был выше проезжей части, и там имелся шанс затормозить на проплешинах асфальта.

— Ворота! — вякнул Вакса, указывая вперед пальцем.

Сквозь дымку показалась площадка с желтым зданьицем проходной и ржавые решетки в крошеве шифера.

— Тормозить нельзя, — сухо отозвалась Ева, продолжая забирать в сторону и нацеливая машину на приоткрытую створку ворот. — Грузовик нас размажет.

Правая пара колес с неприятным стуком заскочила на тротуар. Я сжал ручку изо всех сил и уперся коленями в спинку пассажирского сиденья. Снаружи раздался страшный скрежет: двери царапнули по каменной кладке забора. Меня мотнуло вперед, прикладывая лбом о подголовник.

Перед воротами машина подскочила на ухабе и грохнулась задним мостом о камень. Видимо, Ева собиралась протаранить правую створку и уже на территории санатория в управляемом заносе погасить скорость, уходя с пути грозного «Урала», но маневр не удался.

Брямц!

Вышибленная решетка с лязгом перескочила через капот и крышу, чудом не расколотив лобовуху. От столкновения «Цыпочка» резко потеряла скорость, но не надолго. Буквально через полсекунды сзади раздался оглушительный хлопок.

Удар бампера грузовика пришелся в багажник.

На мгновение я почувствовал, как желудок подскочил к горлу, и с изумлением отметил, что далекая гладь Волги, едва видимая отсюда сквозь крошечные просветы между голыми деревьями, висит наискосок, а не горизонтально, как ей положено, согласно законам физики.

Разумеется, это сам я находился в тот миг под углом, а не горизонт. Но субъективное ощущение было именно таким: река наглым образом опрокинулась, и миллионы тонн воды вот-вот хлынут на аллеи санатория.

На грани слышимости замер отчаянный крик Евы.

Полумаска респиратора съехала набок, и в нос шибанул тяжелый болотный запах.

За окном, на переломанной стихией и временем табличке, которая валялась в куче битой черепицы, застыла бледная надпись: «Слава советским Вооруженным силам!»

После этого нечаянно сфотографированного памятью момента небо с землей поменялось местами.

И на мир обрушилась тьма…

При автокатастрофе, вопреки предположениям людей, никогда в нее не попадавших, никакая жизнь не проносится перед глазами. Не удается даже понять, что произошло. Ты не успеваешь осознать абсолютно ничего. Лишь последний «кадр» втравливается в сетчатку раскаленным клеймом. А потом — бам…

Уже темно.

Тысячи огоньков мерцали в гигантском городе из серых блоков, составленных в причудливый узор. Вспыхивали, гасли, подрагивали в сумрачном лабиринте. Огоньки двигались по каким-то своим делам, сталкивались, меняли оттенок, сливались в плотные световые пятнышки, разбегались. У каждого был свой путь.

А вокруг зияла непроглядная тьма. От антрацитовой пустоты веяло холодом, смертью. И только муравейник с непокорными огоньками мерцал на фоне черного полотнища, словно затерянный в бесконечности остров…

Внезапно яркая вспышка пронзила все вокруг. Выбитое сознание рывком вернулось в изнывающее от ушибов и ссадин тело.

Рвотный позыв удалось побороть, но кадык бешено заходил туда-сюда, а под ложечкой мерзко засосало. Я сперва даже не разобрал, отчего же так погано, но через секунду пришло понимание произошедшего.

В глотку ворвался пахнущий тиной воздух, веки машинально раскрылись — как в последний миг перед аварией. От резанувшего по глазам света пришлось тут же зажмуриться, а воздух — выдохнуть. Респиратора на лице не было. Я живо захлопнул пасть, чтобы если и дышать отравой, то хотя бы с меньшим ущербом для здоровья: слизистая носа — какой-никакой естественный фильтр.

Стараясь не двигаться, хотя до ломоты в суставах хотелось размять затекшие конечности и повертеть головой, я приоткрыл веки и осторожно огляделся. Скосил глаза сначала влево, потом вправо и, наконец, вниз.

В моем нынешнем положении имелся единственный позитивный пункт: кажется, кости и органы все же остались целы и невредимы. Полдюжины поверхностных ран, стертые до крови колени под разорванными штанами, онемевшее плечо и тошнотворная головная боль — не в счет.

Относительная сохранность организма, несомненно, радовала.

Зато в остальном… врагу бы такой поганой участи не пожелал. Впрочем, это лишь фигура речи, нечего лукавить. Как раз — с удовольствием бы пожелал.

«Цыпочка» валялась кверху дном на вмятой крыше. Передние колеса развернулись под невообразимым углом, капот был похож на сдвинутую гармошку, стекла рассыпались крошевом по всей траектории нашего полета, искореженный задний бампер лежал метрах в пяти, у крыльца столовой. Нехило нас приложило! Ладно хоть бензин не рванул, а то бы гриль получился.

Ева в сознание еще не пришла, но, судя по ритмично поднимающейся груди, осталась жива. Ее руки были обвиты вокруг оконной стойки и сцеплены наручниками на запястьях. Лица отсюда увидеть не удавалось.

У меня была прикована к останкам машины правая кисть. Впрочем, какая фиг разница: одна рука или две обездвижены? Так и так не отклепаться.

Я несколько раз сжал и разжал правый кулак и легонько потянул руку. Металл звякнул о металл. Чёрта с два: защелкнули сильно, впритык.

— Хва звенеть! — шикнул Вакса. — Не успел очнуться, уже палится на всю округу.

Я скосил глаза на пацана. Тоже прицеплен к стойке, правда, в отличие от нас, куском проволоки — грубо и неудобно. Видно, у наропольских бандитов на всех браслетов не хватило.

Перехватив мой взгляд, Вакса ощерился, обнаружив недостачу зубов: на месте двух передних резцов зияла внушительная дырка. Полумаска бесполезным грузом болталась у него на шее. Десны и губы были перемазаны кровью, что придавало и без того страшненькой физе с подбитым глазом совсем уж нетоварный вид. И, несмотря на полученные травмы, оболтус лучился от радости. Мне его молодецкий настрой сейчас тоже не помешал бы, но я-то прекрасно сознавал всю дерьмовость нашего положения.

Вообще странно, что пацан столь легкомысленно относится к ситуации. Не в его стиле. Может, сотрясение заработал, пока мы кувыркались?

— Давно не спишь? — шепотом спросил я.

Вакса шепеляво затараторил:

— Очнулся вверх тормашкам, хотел отстегнуться и вылезти сам, но гляжу: эти уже тут как здесь. Ну я и прикинулся, типа, что в отключке. Страшно было… Думаю, вот прикончат сейчас… но пронесло. Сивый сказал, чтобы пока не мочили. Они выскребли вас из салона и прищепили к машине, а на меня не нашлось обручей и… — Он показал глазами на перетянутые проволокой руки. — Во как примотали, жабы туннельные.

Да уж, дело швах.

— Шмотки перетряхнули, стволы забрали… — продолжил Вакса.

— Перфокарты нашли? — перебил я.

— Ага. И картонки, и ключи. Возле грузовика оставили караульного и подстреленного водилу, а сами ушли куда-то в сторону реки.

— А Эрипио?

— Сивый-то? Так он первым и пошел — остальные следом, как крыски дрессированные.

Запястье резало, кисть начала затекать.

— Чего лыбишься-то? — хмуро осведомился я, опять сжимая и разжимая кулак. — Головой, что ль, приложился?

— За мозги мои не парься, — еще сильнее ощерился пацан. — Их не так много, чтоб повредить. Зато соображают шустро.

Он неловко пошевелил пальцами, и из плотно стянутых ладоней выпал блестящий предмет. Съехал по изодранной жилетке и упал в слякоть рядом со мной.

— Еле дождался, пока соизволишь очухаться, — сообщил Вакса. — Любишь ты покемарить.

Я, озираясь, протянул свободную руку и выловил крошечный ключик. Да это же… Ай да Вакса, ай да сукин сын!

— Лихо, — ошеломленно промолвил я. — Но… как?

Он перестал лыбиться и виновато опустил глаза. Пожевал окровавленными губами, прежде чем ответить:

— Ну… я же щипач. Не сердись, Орис. Я… как лучше хотел.

— Умница ты, — улыбнулся я.

— Ничего не умница, — набычился Вакса. — Девчачье какое-то слово.

— Очень даже пацанское, — возразил я, поудобнее зажимая ключик пальцами. — Ты умница, хоть и дурак.

— Это как так? — не понял он, поднимая глаза.

Разжевывать мне не улыбалось. Эмоциональные заявления требуют тонкого подхода, а на него пока времени нет.

— Забей.

— Ты уж определись, умный я или дурак.

— Сказал же, неважно. Лишнее знание ухудшает пищеварение.

— Всегда ты так, когда сказать нечего…

Я отмахнулся от назойливого Ваксы и попробовал попасть в скважинку.

Не попал. Ключик выскользнул, и мне пришлось опять на ощупь искать его в слякоти. Оказывается, расстегнуть наручники не так-то просто — тоже определенная сноровка нужна. Это в детективных книгах их одним движением снимают, в жизни все иначе. Попробуй еще извернись, когда весь затек от неподвижности, озноб прошибает до копчика, а суставы не желают гнуться как положено.

Окончательно извозившись в грязи и попомнив по родословной напомаженного предводителя, я все же попал ключиком в скважинку. Механизм щелкнул, и я с облегчением тряхнул кистью. Если б не Вакса — еще часок в этих тисках, и с рукой можно было бы попрощаться.

Не теряя времени, я размял конечности, встал и бросился освобождать Еву. На ходу спросил у Ваксы:

— Оружие наше куда дели, не видел?

— Кажись, в машину побросали. За углом. Только не звени, как вагонетка. Их караульный вон там, в столовке. Не успеешь оглянуться, а он тут как здесь…

— Тут как тут, — привычно одернул я Ваксу, расстегивая браслеты на Еве.

На этот раз наручники поддались быстрее. Но теперь передо мной стояла другая проблема: Ева все еще не пришла в сознание. Тащить ее на себе в сложившихся условиях нереально, оставить здесь — тоже исключено.

— Эй. — Я тихонько шлепнул девушку по ободранной щеке и поправил маску респиратора. — Доброе утро. Подъем.

Ноль реакции. Что же делать? Что делать? Пока мозг лихорадочно соображал, ладонью я продолжал автоматически хлопать Еву по щеке.

Внезапно взгляд мой упал на автомобильную аптечку, валяющуюся в салоне перевернутой «Цыпочки». Я подполз, добрался до пластиковой коробочки с отсыревшей этикеткой и открыл ее. Должен быть нашатырный спирт, должен… Ага, вот. Сколупнув крышку, я сунул Еве под нос флакончик.

Секунду ничего не происходило, а затем она дернулась и отстранилась от резкого запаха нашатыря. Широко распахнула глаза и тут же зажмурилась.

Я прижал палец к губам, чтобы чего доброго не вскрикнула с перепуга. Успокоил:

— Тихо-тихо. Как дела?

Она помотала головой, продолжая щуриться. Поднялась на локте и огляделась, приходя в себя.

— Голова раскалывается…

— Это мы переживем. Руки-ноги целы?

Ева ощупала себя, морщась от боли и постанывая. Кивнула. Заметила перекореженную «копейку» и печально вздохнула, проведя ладонью по желтой дверце. Наверное, у нее с этой машиной были связаны действительно теплые воспоминания. Признаться, я тоже почувствовал жалость к «Цыпочке», но распускать слюни сейчас было категорически некогда. Скорбеть о павших станем потом.

Я надел болтающийся на шее респиратор на лицо, закрепил лямки. Подошел к Ваксе, нацепил маску и на него — негоже уличной гадостью дышать. Осмотрел проволочные оковы. Сурово. Попробовал разогнуть толстые концы, но тщетно — голыми руками не взять. Чёрт, как же ее скручивали-то…

Я подхватил крестовую отвертку, вылетевшую из багажника во время аварии, просунул тонкое, но прочное жало между верхними витками проволоки и нажал на импровизированный рычаг.

— Ой-ё! — приглушенно вскрикнул Вакса.

— Терпи.

Шипя от боли, я прижал моток проволоки к кузову машины исцарапанным коленом и снова повернул отвертку. Концы разошлись в стороны. Отлично! А теперь полегоньку, полегоньку, по четверти оборота… Оп, оп, оп.

Через минуту пацан был свободен. Он с остервенением растер запястья и поднялся на ноги. Тут же стянул полумаску респиратора и принялся ощупывать дыру на месте вышибленных зубов.

— Куда лапищами-то грязными полез, — покачал я головой. — Заразу ведь занесешь.

— Намана. Ща в аптешке чего-нибудь найду, прополощу… — прошепелявил он. — Шпасибо, что отвинтил.

— Тебе спасибо.

Ева, стоя на четвереньках и поглядывая через плечо на крыльцо столовой, копошилась под сиденьем опрокинутой машины.

— Чего ищешь? — спросил я.

— Ствол у меня там припрятан был…

— Не трудись. — Вакса шмыгнул носом и, наконец вытащив пятерню изо рта, обтер рукавом кровь с подбородка. — Обрез выскочил, когда мы кувыркались. Они его подобрали.

Ева чертыхнулась и, пятясь, вылезла из салона.

— Нужно обойти здание, — предложил я. — Если оружие в грузовике, есть шанс захватить его, пока караульный в столовой.

— Да, — поддержала Ева. — Но кому-то нужно остаться на стрёме.

— Вот и оставайся сама, — буркнул Вакса. Ему явно не хотелось сидеть на месте. — А что, так везде принято: чья идея, тот и крайний.

— Не угадал, — сказала Ева. — Вы оба шумите, как телеги в перегоне. Поэтому будете стеречь выход, а я быстренько метнусь на ту сторону и раздобуду стволы.

Мы переглянулись и не нашлись что ответить.

Ева, крадучись, словно кошка, скрылась за углом. Отпускать ее одну не хотелось, но умом я понимал: скромный полевой опыт городского переговорщика нечего даже сравнивать с диверсионной подготовкой сталкера. Только под ногами буду путаться.

На пустынных аллеях санатория было тихо. Лишь ветерок, дующий от реки, с едва уловимым шелестом гонял пожелтевший обрывок с черно-белыми фото и столбцами текста, видимо, выскочивший из багажника, когда мы перевернулись. Края газетной полосы уже набухли от слякоти, отяжелели — недолго осталось кувыркаться странице из прошлого. Блеклая бумага, словно чувствуя скорый конец, старалась взлететь повыше, но ветер здесь был слишком слаб…

— Не сердись на меня, — тихо проговорил Вакса, отбрасывая распотрошенную аптечку. — Ну, за то… за то, что хотел стянуть эти картонки.

Я поглядел на него и снова уставился на выход из столовой.

— Не сержусь.

— Не хочу, чтобы ты меня крысой продажной считал. Я не предатель, Орис.

— Знаю я. Отстань уже. И хватит языком чеса…

Я заткнулся на полуслове. Предупреждающе поднял руку, в которой до сих пор продолжал держать отвертку. Вакса, заметив жест, тоже застыл, как изваяние.

Из-за крыльца, покачиваясь и шевеля средними конечностями, вышел мэрг. Сутулая фигура двигалась почти бесшумно, лишь чуть-чуть пришлепывая. Красноватые глазки, казалось, смотрели вправо и влево одновременно: настолько широко они были разнесены на уродливом черепе.

Скорее всего, амфибия выждала, когда вломившиеся на ее территорию люди угомонятся, и пришла полакомиться свежатиной. Если б мы до сих пор были прикованы к «Цыпочке»… Ой-ой… Дальше я даже думать не стал.

Мэрг пожаловал матерый: в нем было центнера полтора мышц и жира, скользкое тело бугрилось от шрамов, полоски на месте жабр отливали аквамарином, зубные пластинки кое-где подгнили, но все еще оставались страшным оружием.

А вот мне, кроме крестовой отвертки, противопоставить хозяину Приволжья было нечего. Рельсы-шпалы! Куда же Ева запропастилась?

Однако, как выяснилось, мэрг пришел не по наши души.

Он неторопливо поднялся на крыльцо и, не обратив на нас с Ваксой внимания, зашел в столовую. Оттуда донесся ворчливый клекот, а через секунду страшный матерный крик. Что-то разбилось, загремела отодвигаемая мебель, дважды оглушительно хлопнуло.

Хищник явно застал караульного врасплох.

— Грибы цветные… — вырвалось у Ваксы, когда тот выскочил из дверного проема спиной вперед.

Охранник Эрипио был облачен в плотный комбез и громоздкий броник. В трясущихся руках он держал помповое ружье, на бедре, под разодранной штаниной, зияла страшная рана. Вид у наропольца был жалкий и растерянный. Ну, разумеется — это тебе не облава, где можно безнаказанно огнеметом гнезда выжигать под прикрытием вооруженного отряда. Тут, что называется, борьба на выживание в естественных условиях. Один на один.

Оступившись на поврежденную ногу, караульный загремел на ступеньки, но в падении успел еще раз выстрелить.

Дробь попала в косяк, превратив древнюю деревяшку в щепки. И в этот момент из проема высунулся мэрг. Проворно перескочил через отчаянно взбрыкнувшего ногами мужика и оказался сзади него. Амфибия двигалась так ловко, словно весила втрое меньше.

— Помо… — успел вякнуть охранник, прежде чем все четыре хватательные конечности мэрга обвились вокруг его головы, прервав исступленный призыв о помощи.

Ружье упало на землю.

Над санаторием разнесся победный клекот.

Мы с Ваксой юркнули за перевернутую машину, стараясь не выпускать из виду опасного хищника. Мэрг сноровисто поволок лягающую воздух добычу вдоль бордюра к канаве, из которой уже выползали детеныши, похожие на окуней-переростков.

Через минуту амфибия скрылась среди перегноя и сплетенных корней. Хрип, стоны и довольное чавканье было слышно еще некоторое время, затем противные звуки стали стремительно удаляться и вскоре совсем стихли.

Ветерок в последний раз подбросил газетный лоскут вверх и припечатал к грязному торцу скамейки.

Охота закончилась.

— Грибы цветные, — повторил Вакса, сглотнув. — Как поросенка на бойню уволок.

— Тьфу ты! — сплюнул я, осторожно выходя из-за машины и направляясь к оброненному «помповику».

— Никогда так близко рыбью рожу не видал! — поделился восторгом пацан. — А они крупнее, чем кажутся издалека, да?

Я не ответил. Остановился в шаге от ружья, заляпанного сгустками крови. Кто-то наблюдал за мной. И не просто смотрел, а вел через прицел. Ощущение давящего на висок оружейного взгляда невозможно было спутать ни с чем иным.

Медленно, без резких движений я повернулся.

— С отверткой ты сморишься очень воинственно, — хихикнула Ева, опуская «Кугуар». — Так и знала, что нашумите.

— Это мэрг, — отмазался я, поднимая, осматривая и брезгливо отбрасывая полностью разряженное ружье. — Там моего ствола, случайно, не нашлось?

— Держи. — Ева вытащила из сумки и бросила мне кобуру со «Стечкиным». — Мэрг, говоришь?

— Угу, — подтвердил Вакса. — Здоровущий такой, с выводком мальков. Лупоглазые твари!

— А караульный?

Я показал на окровавленные ступеньки и пожал плечами:

— Зрелище, печальное во всех отношениях.

Ева понимающе кивнула.

— Из пулеметчика ничего выбить толком не смогла. Валяется в кузове, мычит и материт гада, который ему ляжку продырявил. — Она достала подробную карту местности. — Вот, позаимствовала у них. Судя по схеме, вход в катакомбы возле берега. Здесь.

— Спальный корпус, — машинально прочитал я сноску. — Бывший купеческий дом, постройка тысяча девятьсот седьмого года… А перфокарты?

— Наверное, Эрипио все забрал с собой. Нужно торопиться.

— Тогда — вперед.

— Только не гремите больше, а? И так, наверное, вся округа уже в курсе, что в санатории — беспредел.

— Да говорю же, не мы это…

— Ладно, пошли.

Ева перебросила ремень сумки через плечо, поправила накидку и двинулась по аллее в глубь парка. Озираясь, я поравнялся с ней и зашагал рядом. Вакса на минуту замешкался со шнурками, но тоже быстро нас нагнал.

— Ты в порядке? — спросил я у Евы.

— Да, я в норме. Только будь любезен, спрячь свою отвертку — ты меня пугаешь.

Я усмехнулся и сунул инструмент в нарукавный карман.

— Эрипио шел по нашему следу, а теперь мы идем по пути Эрипио, — сказала Ева. — Не вижу, что будет дальше. Жизненные нити стянуты в узел.

Она в который уже раз преподносила очевидные факты по-своему: будто выхватывала их из реальности и разглядывала под необычным углом. Подмечала то, что остальным было неведомо.

— Как твой голод, Орис?

Я вздрогнул. Когда она заговаривала про это, меня било по нервам ледяным молотом. Разве может самое обыкновенное слово быть таким тяжелым и холодным? Видимо, может…

— Ему нужны жертвы, — внезапно ответил я, хотя секунду назад хотел сказать что-то совсем другое. — Он наслаждается ими. И требует все больше.

— Да, — спокойно согласилась Ева.

— Сначала ему хватало крови, но потом… — Я запнулся, подыскивая слова. — Он как будто… повзрослел. Ему понадобились однозначные поступки. Верные решения. Такие и только такие, без вариаций.

— Не понимаю.

— Роль… Помнишь взбесившегося роля?

Ева, не сбавляя шага, повернула голову и внимательно посмотрела на меня. Моргнула.

— Да. Я поняла. Аплодисменты — это было верное решение.

Некоторое время мы шли молча, разбивая каблуками зеркальца луж. Вакса в разговор не встревал — хмуро топал рядом, сунув исцарапанные руки в карманы и громко сопя через фильтры.

— Мне страшно, — наконец признался я. — Боюсь поселившуюся внутри тварь. Что ей понадобится в следующий раз?

— Заполнять пустоту всегда больно.

Ева опять ответила не так, как мне бы хотелось. Она не пожалела, не подбодрила, не принялась убеждать или разубеждать в чем-то. Она даже не завела свою любимую философскую шарманку про пути и поиски-скитания.

Ева прочертила четырьмя нечаянными словами жирную линию из моего прошлого в мое настоящее. Просто и без затей.

Отрезок.

Из точки «а» в точку «б».

— Егор, сколько людей было с Эрипио? — решил я сменить тему. — Успел сосчитать?

Вакса на ходу вытащил из кармана пятерню, согнул несколько пальцев и ответил:

— Трое или четверо. У двоих точно автоматы, у остальных вроде пушки попроще.

— Они не ждут нападения, и это наш козырь, — прикинула Ева. — На самом деле, нам крупно повезло, что Эрипио не успел всю свою армию подтянуть.

— Уверен, ополченцам сейчас есть чем заняться, — саркастически подметил я. — С одной стороны, народ бунтует, с другой — наемники наседают. Борьба за власть и земли.

— Ага, только за подземелья, — поправил Вакса. — Поверхность-то загажена — толку ноль из-за нее глотки рвать.

Объяснять, что даже сейчас территории делят без оглядки на их вертикальный срез, я не стал. Пацану нужен оппонент — так вот шиш он его получит.

— Ты не согласен, Орис? — не выдержал Вакса через минуту.

Я вновь не ответил, лишь незаметно улыбнулся под силиконовой маской.

Молчание порождает сомнения? Вот и отлично. Пусть чаще ковыряется в своих выводах, больше пользы будет.

Так и не дождавшись от меня реакции, Вакса неопределенно хмыкнул и вернулся к созерцанию окрестностей.

Мы обогнули здание с симпатичной башенкой на крыше и вошли на мост, перекинутый через распадок. Высота была небольшая. По дну бежала асфальтированная дорога с наносами осадочной породы по краям, напоминая пересохшее русло ручья. Склоны оврага были взрыхлены свежими следами: видимо, мэрг здесь стащил неудачливого караульного на дно и поволок тушу в гнездо. К вящей радости многочисленного выводка.

Я осторожно провел рукой по железным перилам — вниз полетела цветная шелуха. Давным-давно они были покрашены, но за годы краска облупилась, оставив лишь хрупкое конфетти.

После моста дорога зигзагом вильнула мимо уснувшего фонтана, окруженного четырьмя скульптурными жабами, и фонарного столба с разбитым плафоном. Вдоль дороги торчали ели с полуголыми стволами. Все вокруг было усыпано гниющими веточками и рыхлой хвоей — повышенный радиационный фон и почва, пропитанная зараженной водой, практически не оставляли шансов флоре в прибрежных зонах.

— Сюда, — скомандовала Ева, указывая «Кугуаром» на уходящую под углом тропинку. — И смотрите в оба. Эрипио мог на поверхности охрану выставить.

Мы свернули с аллеи. Я снял «Стечкин» с предохранителя и перехватил пистолет поудобнее. Ощущение привычной тяжести в руке придавало уверенности, хотя, честно говоря, я бы сейчас предпочел укороченный «калаш», а не верный пристрелянный АПС. Но автомат Ева не нашла.

Ваксе из остатков наропольского арсенала достался простенький «Макарыч» с запасной обоймой.

Метров через сто тропинка вывела нас к желтому двухэтажному зданию, больше похожему на маленький форт, чем на жилой корпус. Редкий лес здесь упирался в Волгу, кромка обрывистого берега убегала в туманную даль.

Охраны видно не было. Наверное, Эрипио не счел нужным перестраховываться, полагая, что из наручников нам не выбраться. Скорее всего, все спустились под землю, и пальбу караульного никто не услышал.

Мы обошли здание слева и остановились. Последний раз так близко я видел Волгу очень давно, еще в юности, возле гидротурбин в районе пивзавода. Но там было шумно, суетно, и Тимофеич то и дело поторапливал. А здесь река предстала во всем своем суровом величии.

Свинцовые волны ровно гудели, ударяясь в полуразрушенный парапет набережной и набегая на длинный бетонный волнорез. Чуть левее, на темной гальке, облепленной водорослями и слизью, тускло зеленели пустые кладки мэргов. Для икры — не сезон.

Ветер здесь уже не был похож на хилые порывы, гонявшие газету возле столовой. Дуло крепко. Противоположный берег лишь угадывался. Воздух и вода смешивались в сизую муть, сильно и колко бившую в лицо. Приходилось щуриться.

Такой ветер мне нравился. Именно за ним я забирался на смотровую площадку вокзала. Его жесткое дыхание рассказывало о прошлом, наполняло меня простором, которого так не хватало под землей, побуждало держаться выбранного пути. Ветер нес на своих призрачных крыльях веру. В его густом шепоте угадывались отзвуки надежды. Небрежные касания обжигали лоб и щеки, натягивали нервы, передвигали какие-то кусочки памяти, складывая их в пеструю мозаику.

Ветер не просто обдувал меня…

Он забирался под одежду, обволакивал тело, проникал под кожу, растворялся в крови, становился плотью.

Ветер был мной.

Он натягивал купол жизни, как парус, осторожно трогал какие-то невидимые струны, заставляя их звучать. Через годы и километры летела тихая мелодия, вплетаясь в само пространство и время. И я чувствовал, как дрожит натянутое до предела полотно души.

Ветер.

Враг тому, кто с ним борется, друг для того, кто принимает…

— Эй, ау!

Окрик Ваксы вернул меня к реальности. Пацан стоял неподалеку и держал пистолет стволом вверх в согнутой правой руке, левой ладонью под рукоять. Еву я даже не сразу заметил — она прислонилась к дереву и практически слилась по тону с темно-серым стволом.

— Что?

— Ничего. — Вакса пожал плечом. — Хватит подвисать. Поплыл куда-то, как грибошник удолбанный.

Я подошел к Еве:

— Идем внутрь?

— Вход в подвал должен быть с торца. Я пойду первой, держитесь за мной. Ступайте след в след и будьте готовы прикрыть.

Я кивнул, и мы двинулись к желтому зданию. Тихонько прошли мимо заколоченного досками парадного входа, обогнули ржавый бак, наполовину наполненный мутной дождевой водой, и остановились перед грунтовым завалом. По всей видимости, когда-то здесь и впрямь был спуск на цокольный этаж, но сейчас над землей светлела лишь кромка верхней ступени.

— Глушняк, — сказал я.

— Это плохо, — нахмурилась Ева, сверяясь с картой. — Есть еще лифтовая шахта, ведущая прямо в это здание, но, судя по метке, она замурована.

— Как же тогда попасть в катакомбы?

— Только с берега. Там должен быть еще один вход.

— Значит, попробуем.

Она пролезла сквозь кустарник, быстро огляделась и позвала нас. Мы раздвинули колючие ветки и выбрались на обводную тропинку.

— Они прошли тут, — сказала Ева, всматриваясь в свежие следы на тропе. — Спускались к берегу гуськом. Четверо.

— Значит, мы на верном пути.

У осколков набережной ветер стал невыносим. Он срывал с волн пену, беспощадно хлестал по лицу холодными брызгами. И хотя до воды было далеко, плиты под ногами покрывала скользкая слизь. Любой поспешный шаг мог привести к падению с приличной высоты на острые камни.

Ева указала на темное пятно:

— Вот он.

Я, щурясь, вгляделся в изломанные очертания скал. От приоткрытой металлической двери нас отделяло всего несколько метров, но их еще нужно было преодолеть, не сверзившись с узкого карниза. Любой прочный на первый взгляд кирпич мог оказаться невесомой трухой и легко осыпаться под ботинком.

До уступа мы ползли друг за другом минут пять. Без лишних комментариев, упрямо и сосредоточенно.

Пока я корячился над очередным зацепом, успел заметить, что уровень воды здесь то опускался, то поднимался, — об этом говорили характерные риски на камнях и ссыпавшемся грунте, вымытые гроты под ногами. Причем колебания были нехилые. После того, как плотина Волжской ГЭС рухнула, прибрежные районы вообще довольно серьезно лихорадило: паводки, ливневые и грунтовые воды, сезонные «болтанки» Волги, внезапные приливы и отливы в рукавах, объяснить причины которых не могли даже цэдэшные гидрологи.

Наверняка раньше подступиться к этому входу в бункер было гораздо проще, но стихия и время усложнили задачу.

Когда мы, наконец, добрались до уступа и заветная дверь уже была в двух шагах, Ева предупреждающе подняла руку. Я и Вакса замерли в неудобных позах, поддерживая друг друга за рукава. Она медленно наклонилась, чтобы не удариться головой о толстый бетонный навес, обрамляющий вход, и осмотрела ржавый металл. Аккуратно провела рукой по кромке.

— Следы здесь странные, — пояснила она, разгибаясь. — Словно кто-то на колено вставал. Думала, «растяжку» поставили.

— Перепугала, блин! — проворчал Вакса и отпустил мой локоть. — Я уж подумал, опять флуктуацию нашла типа вчерашней в туннеле. Как там ее… Облачный глаз?

— «Око небес», — поправила Ева. — За мной.

Она включила фонарик и протиснулась в щель между намертво вросшей в грунтовый нанос дверью и серой стеной.

Я стряхнул с подранных штанин грязь, сдул с носа капли и полез следом. Нечаянно чиркнул лбом о краешек металла — вниз осыпались хлопья ржавчины. Замешкавшись, я дернул плечом, едва не застрял и невольно оценил толщину двери — сантиметров десять. Мощно! Даже со скидкой на коррозию, такую без спецоборудования не вскроешь.

Оказавшись в небольшом тамбуре, я посторонился, пропуская Ваксу.

Шума ветра и гула прибоя здесь слышно почти не было, и в первый момент мне показалось, что уши набили ватой.

Некоторое время мы привыкали к темноте, разгоняемой лишь тусклым лучом фонарика. Но глаза быстро аккомодировались — все-таки годы жизни в сумрачной подземке не прошли даром.

Я шагнул в сторону, чтобы из-за плеча Евы рассмотреть коридор, и, неловко повернувшись, задел пистолетом о кремальеру.

Бдоннн!

— Тише ты! — шепотом осадила Ева.

Проход был крошечный: метр в ширину, два высоту. Бетонная кишка с чернеющими прямоугольниками ответвлений. Блеклые стены пестрели неровными полосами коричневых подтеков и черных языков копоти. На железных крюках, вмурованных в потолок, торчали фарфоровые изоляторы. Они ритмично убегали вдаль, напоминая выбеленные зубки в гниющей пасти.

Мы потихоньку пошли за Евой. Вакса держался за мой ремень, чтобы не споткнуться, — ему было видно хуже всех. Поравнявшись с первой комнатой, расположенной по левую сторону от коридора, Ева вздрогнула и резко повернула туда фонарь. Я тут же высунулся из-за угла и направил в проем пистолет.

Желтоватый луч выхватил в глубине небольшого помещения огромную рыжую морду с тупым носом и ребристыми клыками. Злобный оскал вызывал в памяти страшные истории про гигантских мутантов, которые любят рассказывать пугливой ребятне туннельные бродяги.

Казалось, чудовище вот-вот ринется на нас и проглотит, даже не жуя…

— Чёрт, — выдохнул я, расслабляя напрягшийся палец. — Чуть не пальнул.

Из мрака на нас таращился давным-давно издохший четырехцилиндровый дизельный генератор. Половина деталей отсутствовала, кожухи с цилиндров были свинчены, обмотка ротора тоже, ржавые форсунки действительно можно было принять с ходу за небольшие бивни. На изуродованном радиаторе с огрызком вентилятора красовалась гордая чеканка: «Сталинец».

— Древность какая! — фыркнула Ева. Она посветила на карту и в очередной раз нахмурилась. — Здесь схема нулевого этажа. Но проход в систему туннелей должен быть ниже. Вот, глядите. Шахта лифта и лестница ведут на минус первый этаж, а что там дальше… неизвестно.

— Сивый там дальше со своими костоломами, — резонно заметил Вакса. — Пойдем уже, и так зябко. А будем стоять — вообще околеем.

Здесь и впрямь было холоднее, чем на улице.

Мы двинулись по коридору, минуя распахнутые бронедвери, заглядывая в поперечные ходы и тупики. Кое-где валялись куски шифера, обрывки рубероида с оплавленными краями да сгнившие обломки мебели. Два хода было завалено оползнями, а в одной из крошечных комнаток стоял целехонький унитаз. Фаянсовый агрегат был настолько густо загажен ссохшейся зеленой слизью, что сомнений быть не могло: мэрги не первый год пользуются этим укромным местом, чтоб метнуть туда икры.

— Буэ! — выразил общее мнение Вакса.

В нескольких метрах до лестницы, ведущей вглубь, Ева остановилась. Шумы с поверхности досюда уже не долетали, поэтому любой произведенный звук мгновенно становился достоянием всего бетонного лабиринта.

Снизу доносились голоса. Неразборчивые, приглушенные расстоянием, но это были человеческие голоса, и ни с чем иным их спутать было нельзя. Разговор перебивался всплесками, цепным лязгом и звонким постукиванием.

Ева притушила фонарик рукавом и медленно приблизилась к лестнице. Взглянув вниз через кованые перила, жестом подозвала нас.

— Воды минимум по колено, — объяснила она. — А до того места, где Эрипио шумит, от шахты — метров десять, а то и все двадцать. Отсюда не определить точнее. В любом случае подойти незаметно не получится. И коридор там широкий, не такой, как здесь.

Хоть Ева и говорила шепотом, Вакса все расслышал — недаром лопоухий, каналья. Он отстранил меня, перегнулся через поручень и внимательно всмотрелся в еле различимые контуры площадки нижнего этажа.

Пацан так уверенно меня двинул, что я решил не вмешиваться. Просто крепко ухватил его за портупею, чтоб не грохнулся, и дождался, пока наглядится в полумрак.

— Получится, — вынес вердикт Вакса, отталкиваясь от перил и оборачиваясь. — Я смогу подобраться к ним.

— И как же? — поинтересовалась Ева.

— Там вдоль стены то ли бордюр, то ли балка какая-то. С ладонь шириной. Я худой: пройду потихоньку.

— Даже если и сумеешь подкрасться, — проговорил я, чувствуя, что безумная идея пацана нравится мне все меньше, — как ты собрался справиться с четырьмя вооруженными мужиками? Выпрыгнешь и напугаешь? Сомневаюсь, что Эрипио умрет от разрыва сердца.

— Есть у меня одна задумка, — хитро прищурив подсвеченный фингалом глаз, сказал Вакса. И обратился к Еве: — Помнишь свой фокус с учебной гранатой?

Я почувствовал, как нижняя челюсть отъехала, и поспешил захлопнуть хлеборезку. Он что, все-таки повредился головой во время аварии?

— У меня, знаешь ли, больше нет при себе учебных гранат, — медленно ответила Ева.

Мне показалось, Вакса хищно ухмыльнулся под маской респиратора, хотя в полумраке я мог и ошибиться.

— Зато есть настоящая, — констатировал пацан. И шутливо погрозил пальцем: — Только не надо ля-ля! Я видал, когда ты ствол из сумки вынимала.

Ева обернулась ко мне, словно ища поддержки. Я не смог придумать, что возразить. Поднял брови и брякнул извиняющимся тоном:

— Он глазастый.

Несколько секунд утробу бункера раздирала тишина. Казалось, даже наропольцы заткнулись, чтобы дать обескураженной Еве понять, что Вакса не шутит.

— Да вы оба психи, — наконец обронила она. — Беспросветные.

— Главное, чтобы картонки ваши не покрошило, — деловито сказал Вакса. — А то считай — зазря старались. Давай сюда свою бабахалку. РГ-42, кажись?

Теперь челюсть отвалилась и у Евы.

— Он и марку разглядел… — только и смогла она ответить, извлекая из сумки зеленый цилиндр. — Я ж ее прихватила из «Урала» чисто механически, даже не думала, что понадобится.

— В замкнутом пространстве взрыв будет чудовищный, — тихо сказал я, предчувствуя беду. — Свод, конечно, выдержит, стены здесь толстые, но… Егор, ты уверен, что успеешь укрыться? Мы ведь даже не знаем, есть ли там подходящее место.

— Лазали, падали, жопу поцарапали, — отбрехался он одной из своих дурацких присказок. — Найду щелку, не боись. Ты все равно слишком жирный, не пройдешь по бордюрчику. А она… — Вакса оценивающе оглядел Еву. — Не, ты-то не толстая, ты очень даже ничего. Но некоторые… эм… выпуклости мешать будут. Не веришь? Сама погляди и прикинь.

— Я уже прикинула: не пройду. И, честно говоря, сомневаюсь…

— А вот теперь замолчи, — оборвал ее Вакса. — Мы не затем в такую дыру забрались, чтоб сомневаться.

Ева не стала спорить, хотя было видно, что она не разделяет оптимизма пацана, жаждущего рвануть наступательную осколочную гранату в заброшенном бункере.

Я тоже не разделял. Но понимал, что это шанс. А еще я доверял Ваксе как никому другому, несмотря на наш утренний секрет. За годы соседства с этим пацаном я научился различать, когда он хорохорится и бравирует, а когда говорит о чем-то взвешенно и серьезно.

Сейчас ситуация попадала под второй пункт. Вакса не выпендривался. Ему был нужен этот поступок, а я не вправе был запрещать.

— Только попробуй подставиться, только попробуй хоть царапину… — сбивчиво начал я, но Вакса хлопнул по плечу, прерывая напутствие. Подмигнул и, не дожидаясь, пока я передумаю, стал спускаться.

Я почувствовал, как неприятно сжалось сердце. Слишком пристально я следил за каждым движением своего… подопечного? Да никакой он мне, в общем-то, не подопечный.

А кто? Сводный младший брат? Приемный сын?

Да, кто-то между братом и сыном — пожалуй, так.

«Что ж ты делаешь, скотина?» — тявкнул внутренний голос, но тут же притух, словно его сдавил в невидимых тисках кто-то необычайно сильный и властный. И, кажется, я догадывался, кто именно…

Когда Вакса пропал из виду, мы с Евой некоторое время просто стояли и вслушивались в едва уловимые шорохи и бульканье. Видимо, пацан забрался на бордюр, а мелкий мусор и камешки сыпались в воду из-под его ботинок.

— Запалится, — не выдержал я. — Пошли, будем страховать.

Ева кивнула и по-кошачьи спустилась на два пролета. Я последовал за ней, цепляясь за перила и щупая носками ботинка каждую ступеньку, прежде чем перенести на нее вес. Уж больно ветхой выглядела лестница.

Мы остановились у кромки воды. Ступеньки уходили в мутную глубину, и сложно было точно сказать: по колено здесь или по грудь. Дозиметра у нас при себе не оказалось, но я был уверен: жижа фонит. Интересно, волжская вода или грунтовая?

Коридор на этом этаже был широченный, потолок высокий, сводчатый с лепниной, подвешенными сегментами трухлявых труб и ржавыми гирляндами люстр. Умели, однако, штабные вояки в прошлом веке подготовить для себя комфортные могилки на случай экстренной эвакуации. С размахом мыслили.

Слева анфилада комнат терялась во тьме, а справа на матовой поверхности воды дрожали тусклые блики. Значит, источник света не так далеко.

Я осторожно приблизился к краю стены, уперся свободной ладонью в стойку перил и выглянул за угол. Быстро «сфотографировал» взглядом коридор и убрал голову обратно.

Вакса стоял, прижавшись спиной к штукатурке возле развилки. Как он умудряется держаться на десятисантиметровом карнизе? Ходячее чудо эквилибристики.

Из правого крыла торчали швеллеры, куски арматуры, гнилая изоляция. А из левого — по хорошо подсвеченной воде плыли каскадами волны, явно пускаемые наропольцами. Но проблема состояла в том, что перед Ваксой был перекресток. И перебраться через него по диагонали, не спрыгнув в воду, пацан не мог ни теоретически, ни практически. План нападения трещал по швам.

Но я слишком хорошо знал Ваксу, и знание меня пугало. Этот балбес временами превращался из вертлявого ужа в упертого осла, достигающего своих целей не плутовством, а лобовым прорывом. Не оглядываясь ни на что.

Оставалось надеяться, что он не натворит глупостей. Потому что исправить их уже не сможет никто из нас.

Сердце ухало в груди, ритмично отсчитывая секунды. Рука Евы ткнулась в мою ладонь, и я машинально сжал пальцы. Вот бы угадать: она волнуется за успех нашего дела в целом или за пацана в частности?

Время шло. Голоса стихли, зато всплески стали громче, а прыгучие отсветы на стенах — ярче.

Отзывать Ваксу обратно было поздно и бесполезно, поэтому мозг просто автоматически прикидывал варианты развития событий — и все они, как назло, заканчивались трагедией…

Бульк.

Тишина.

Короткий «бульк» взвел внутреннюю пружину до отказа. Согласно логике, он мог родиться от чего угодно, но я вдруг загривком почувствовал: граната. Хотелось заорать Ваксе: «Ложись! Прыгай! Уходи! Делай что-нибудь!», — но голосовые связки онемели.

Зато у Ваксы, как выяснилось, с артикуляцией все было в полном порядке.

— Привет, чебуреки! Не скучаете?

Задорный вопль пацана разорвал тугое безмолвие катакомб, как натянутую тряпку. В лоскуты.

Замершие звуки, казалось, только и ждали сигнала. Они посыпались со всех сторон, градом забарабанили по перепонкам…

— Держи его!

Хрясть.

— Стреляй!

Дэнь, дэнь.

— Ну-ка поймай, жаба!

Из-за угла вылетел целый фонтан брызг. Ева оттянула меня назад, что-то бормоча в самое ухо, но я не разобрал слов. В коридоре раздался металлический лязг, да такой громкий, что я подумал — граната уже взорвалась.

Но нет. Она рванула секундой позже.

— Ах ты, щенок!..

Этот возглас Эрипио поставил длинное многоточие после сумбурной чехарды. И мир на мгновение померк. Отсветы стерлись, стены сдвинулись, по вискам словно бы вдарили два кузнечных молота.

В следующее мгновение справа обрушился целый водопад. Ева оступилась и чуть не выронила прикрываемый рукавом фонарик. Высвободившийся луч метнулся в потолок, бросая косую тень через весь коридор.

Брызги осыпались, пустив по воде сотни кругов.

Вот и все.

Главное, чтоб балбес не додумался нырнуть в воду: гидродинамический удар и, в самом лучшем случае, контузия. В худшем — повреждения сосудов и внутренних органов.

Я выхватил у Евы фонарик и бросился вперед, задрав руки повыше…

Глубина — по пояс. Но вода такая холодная, что сначала чудится, будто ноги окатили кипятком. Градусов семь-десять, не выше…

Стараясь не брызгать и водя фонариком из стороны в сторону, я выбрался на середину.

— Егор!

Из темного завала торчали швеллеры и арматура. Вдалеке луч отражался от белесой стены с черным квадратом дверного проема. С забрызганного бордюра стекали вертлявые ручейки.

В том месте, где стоял Вакса, стена была иссечена осколками.

— Егор! — вновь позвал я, раздвигая туловищем воду. — Егор!

Где же он мог укрыться?

— Отзовись же, засранец… — беспомощно сказал я, останавливаясь на перекрестке.

Возле стены копошилось что-то живое, но, посветив туда, я убедился, что это один из наропольцев. Спутанные волосы закрывали лицо, из разодранной в клочья химзы сочилась кровь.

— Балдыз… — стонал он, ни шиша не соображая после контузии. — Наргиз… Балдыз…

Выстрелом я прервал страдания неудачника. Гильза отлетела в воду. От грохота снова зазвенело в ушах.

Больше движения в воде не было.

Сзади подошла Ева, держа «Кугуары» в вытянутых руках.

— Нашел мальчика? — спросила она.

Я покачал головой, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. Внезапно стало очень жутко и одиноко, как тогда, в лесу, где я потерялся и заблудился среди сосен. Страхи детства вернулись, помноженные на опыт взрослого человека. Одиночество — это ведь вовсе не когда ты один. Это когда тебя никто не ждет.

Неужели…

— Я не мальчик, — донесся из-за швеллеров обиженный голос. — Растолкуй ты ей, а?

Меня как током ударило. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и высветил завал, моля судьбу, чтоб голос оказался настоящим, а не почудился. Взгляд уперся в кусок чугунной ванной, едва различимой за нагромождением хлама.

— Егор! Ты здесь?

Из-за эмалированного бортика появилась довольная физиономия. Респиратор Вакса потерял, и щербатая улыбка светилась в темноте на манер путевого светофора.

— Вылезай, сапер, — вздыхая, наконец, полной грудью, сказал я. — Лихо ты их приложил.

— Картонки ищи, — посоветовал Вакса, выбираясь из ванной и одергивая свою потрепанную жилетку. — Сивый их в руках держал.

— А ключи? — тут же спросила Ева.

— Так, я не понял, — прищурился Вакса, — я мальчик?

— Нет-нет, — заверила она его. — Матерый баран-осеменитель, как договаривались.

— Ключами они уже открыли ворота, — объяснил пацан, тыча пальцем в дальний конец ответвления, где ковырялись наропольцы. — Там.

Мы, внимательно всматриваясь в колышущуюся муть и держа стволы наготове, пошли в указанном направлении. Пол здесь повышался под углом, и уровень воды, соответственно, становился ниже. Это несказанно радовало, потому что ноги уже почти околели, и суставы еле гнулись.

В нескольких местах я заметил кровавые пятна и темные ошметки, но предпочел на них не смотреть. Кажется, кроме того наропольца, которого я добил, выживших не осталось. Все-таки взрыв боевой гранаты в каменной кишке — убойная штуковина.

Ответвление заканчивалось заколоченным тупиком. Несколько досок были отодраны, и за ними виднелись тяжелые створки. Сталь здесь лишь покрылась слоем грязи и копоти, но не заржавела. Наверное, на ворота в свое время нанесли антикоррозийку.

На площадке валялись инструменты и россыпь запаянных в полиэтилен картонок. Перфокарты, судя по всему, уцелели. Ева собрала их и бережно сложила в контейнер аптечки.

Я посвятил в лаз между отколупанными досками и обнаружил два ключа, вставленных в замочные скважины по разные стороны от ворот.

— Видимо, запорный механизм срабатывает, только если повернуть оба ключа одновременно, — поделился я догадкой. — Хитро придумано: одному не открыть.

— Да, так и есть, — кивнула Ева. — За воротами должен быть спуск в систему туннелей. Посвети-ка.

Я направил луч на темную щель между отодвинутой левой створкой и застопоренной правой. Ева бочком протиснулась внутрь, жестом попросила свет. Я передал ей фонарь, и на какое-то время мы с Ваксой остались в темноте.

— Цел? — спросил я.

— Ага. Правда, оглох чутка.

— Это пройдет.

Всплеск заставил меня содрогнуться. Разве пацан стоит в этой стороне? Мне казалось, что голос его исходит вовсе не оттуда.

В воде вновь хлюпнуло.

— Егор?

Ответа не последовало. Зато послышалась возня. Я открыл было рот, чтобы еще раз позвать Ваксу, но получил неожиданно сильный толчок в грудь и, потеряв равновесие, полетел назад.

Ева показалась из щели, но я всем весом навалился на нее, вдавливая обратно. Луч фонарика лишь единожды чиркнул по коридору, выхватив из темноты вымазанную в крови рожу Эрипио, ослепительно яркое лезвие ножа и выступившую от напряжения жилку на лбу Ваксы.

Пацан изо всех сил тянул створку на себя, отделяя нас с Евой от взбешенного предводителя, сумевшего выжить при взрыве гранаты.

— Пока, лифчик-счастливчик, — сорвалось с окровавленных губ Ваксы, прежде чем ворота с лязгом закрылись.

Я исступленно шарахнул в гермодверь пистолетом.

Дэннн!

Отбросив бесполезный «Стечкин», я попробовал сунуть пальцы между створками, но тщетно: они вплотную прилегали друг к другу. Ногти, ломаясь, лишь скребанули по гладкому металлу.

Я вырвал у застывшей рядом Евы фонарь и бросился искать задвижки, выключатели, рубильники, рычаги — что угодно, лишь бы открыть проклятые ворота… Вот они: две замочные скважины. Но ключи… они были по ту сторону. Там, за створками.

А здесь застыла пустота. Равнодушная к моим метаниям. Я кромсал тьму лучом фонарика, словно обезумевший хирург, но она тут же вновь срасталась в бесформенный комок — как флуктуация, как чужеродный организм. Даже шрамов не оставалось.

Вокруг серели холодные стены. Тонны бетона, кирпича, земли, щебня, смолы, штукатурки. Не терпящие эмоций, безмолвные, отягощенные грузом времени.

В них можно было долбить бесконечно долго…

Не помню точно, сколько я долбил, но когда Ева сумела, наконец, оттащить мое обессилевшее тело от ворот, костяшки были содраны в кровь.

Прерывисто дыша, я упал на колени, сорвал надоевшую полумаску респиратора и закрыл голову руками. Из глаз потекли стылые, как весь этот проклятый мир, слезы.

А ненавистная сволочь, без спросу поселившаяся в моих потрохах, ликовала. Голод получил очередную жертву. Еще более страшную, чем можно было себе вообразить.

Сволота ты! Солитер души! Тварь ненасытная… Я беззвучно плакал, упершись теменем в сталь. И теперь уже не имело смысла ждать. Ведь запорный механизм ворот сделан хитро — в одиночку его не открыть.

Ни врагу, ни другу.

Я брел за Евой по винтовой лестнице, переставляя ноги подобно роботу и не заботясь о том, что могу споткнуться на крутых ступеньках и сломать шею.

Оболочка двигалась.

А внутри дребезжала пустота. Именно она, ровная, ничего не требующая пустота, а не голодный вакуум, жаждущий вобрать в себя окружающее. Призрачная тварь, поселившаяся под сердцем, насытилась последними словами Ваксы.

«Пока, лифчик-счастливчик», — звучало в голове, прокручиваясь по кругу, как зациклившаяся аудиозапись. Снова и снова. Снова и снова.

Помнится, я все хотел отвесить пацану подзатыльник и запретить так меня называть, но каждый раз, когда он рифмовал, почему-то оказывалось не до того. Вот и теперь — тоже. Не знаю уж, откуда он подцепил эту фразу, — в его словесном арсенале насчитывалось несколько десятков обидных и не очень ярлыков. «Лифчик-счастливчик» был лишь одним из многих, за которые я не успел пожурить Ваксу. Странно, почему именно это сорвалось с его острого языка в последний миг?

Гадай теперь, Орис, всю оставшуюся жизнь — долгой она будет или короткой, — гадай, а все равно не отгадаешь.

Как говорится, поздно мыться дезраствором, если язвы загноились.

Шаг, шаг. И еще один. Ступеньки вывели нас в просторную комнату, сохранившуюся в относительном порядке с тех времен, когда эти катакомбы еще не стали легендами. Стол, дисковый телефон, стул, запертый сейф с поворотной рукоятью, выцветший, но узнаваемый рисунок герба СССР на ковре. Судя по всему, эта часть подземных коммуникаций была наглухо отрезана от остальных подземелий гермодверями — влажность здесь была низкой. Ни плесени, ни грибков.

Воздух сухой и мертвый. В помещении — запах пыли, нафталина и еще чего-то эфемерного, смутно знакомого… Может, так пахнет остановившееся время?

Из комнаты вела единственная дверь. Обыкновенная, без брони. Правда, крепкая и даже на вид тяжелая: раньше делали на совесть, из дубового массива, а не хлипких фанерок и опилок.

— Орис, — обратилась ко мне Ева, прежде чем открыть эту лакированную дверь, — ты хочешь идти дальше?

Несколько секунд я молчал. Потом устало улыбнулся:

— Знаешь, я очень хочу, чтобы нам повезло. В конце концов, я же лифчик-счастливчик.

— Мы выбираем пути, — серьезно сказала Ева. — А пути выбирают нас. Везения нет.

— Этого еще никто точно не доказал, — отрезал я. — Открывай.

Туннель, в который мы попали, сойдя с пандуса, не был похож ни на один, виденный мной раньше: ни на перегон между станциями метро, ни на усиленные хребты военных убежищ, ни на однотипные бетонные кишки гражданских катакомб.

Широкий ход с полукруглым сечением. Стены и свод не просто укреплены стандартными ребристыми тюбингами, а выложены темно-красным отделочным камнем. На кронштейнах подвешены кабели с мощной изоляцией, по полу тянутся рельсы узкоколейки и желобок с канализационными стоками, на вентиляционных решетках — тонкие фильтры незнакомой марки.

Сколько же труда и материалов было вбухано в строительство такой подземной роскоши!

К стене, прямо перед небольшой платформой, были прикручены указатели. На смотрящей вправо стрелке красовалась магниевая табличка с надписью: «Объект 47. 9КМ». А на левом указателе значилось: «СХиРКК-12. 18 км». Ниже, рядом с опаленным выключателем, висела короткая инструкция для оперативного дежурного, из которой было ясно, как действовать в случае «красного» кода. Дежурный обязан был поднять тревогу, обеспечить эвакуацию личного состава бункера на объект 47 или объект 3, связаться с охраной СХиРКК-12 по внутреннему проводу и приступить к исполнению реанимационно-карантинной директивы, описанной в списке обязанностей и полномочий.

Возле платформы дремали три дрезины с ручным приводом.

— СХиРКК-12, — прочитала Ева, разглядывая магниевые таблички.

— Как расшифровывается?

— Стратегическое хранилище и реанимационно-карантинный комплекс. «Холодильники». Врата жизни.

— Если верить указателю, до них 18 километров. Каков шанс, что туннель цел?

Ева пожала плечами и кивнула в сторону транспорта:

— Хотя бы не пешком топать.

Я подошел к краю платформы. Разблокировал тормозную колодку и с натугой толкнул дрезину. Она со скрипом прокатилась полметра и замерла — смазки явно не хватало.

— Еле едет. Может, пешком и проще будет.

— Давай все же попробуем.

Мы забрались на дрезину, положили на деревянную скамеечку сумку и налегли на рычаг. С места тронуться не получилось. Тогда я слез и, подталкивая, слегка разогнал «телегу». Запрыгнул обратно и принялся качать рукоять.

Сначала дрезина шла неохотно — черепашья скорость не стоила затраченных сил. Но метров через пятьдесят под днищем хрустнуло, от оси отвалился большой кусок ссохшейся смазки, и качать рычаг стало намного легче. Дело пошло.

Скрип и лязг колес без эха вязли в темноте: облицованные камнем стены отлично гасили звук. Рычаг ходил туда-сюда довольно бодро — мы старались держать крейсерскую скорость километров в десять в час. Кое-где пути шли под горку, и дрезина катилась сама, давая нам передохнуть. Зато на подъемах приходилось тяжко.

Впрочем, физическая нагрузка давала свои плюсы. Во-первых, ритм глушил черные мысли, лезущие в голову. Во-вторых, интенсивные движения разгоняли кровь и грели едва не околевшие после купания в ледяной воде мышцы.

Говорить не хотелось. Я просто тупо глядел вперед и давил на рычаг, стараясь не сбивать дыхание. Рядом сопела Ева.

Фонарик, приспособленный на кожухе на манер фары, высвечивал прямые струнки рельс и неповторимый каменный узор на закругленном своде. Все продумал неизвестный проектировщик туннеля, кроме одной детали: не стоило облицовывать стены красным материалом. Багряная бесконечность жутко угнетала.

Прошло минут сорок или чуть больше. По моим прикидкам, мы преодолели треть пути. Руки и спина уже порядком устали, и Ева предложила сделать небольшой привал. Мы остановились. Присели, тяжело дыша.

Как же здесь все-таки тихо, если не шуметь. Воздух будто пропитан невидимой субстанцией, поглощающей звуки. Даже биения сердца не слышно, хотя я чувствую, как оно колотится в груди.

— Надеюсь, там то, что нам нужно, — сказала Ева, переведя дух. — Продукты. Уголь. Редкие лекарства.

— Наверное, — без энтузиазма отозвался я.

Почему-то теперь, когда мы почти добрались до цели не хотелось никаких райских кущ. Осталась лишь неодолимая жажда дойти и открыть заветные двери. И отчего-то душу точила злая уверенность, что за ними — пусто. Ну, может быть, не совсем пусто, а какое-нибудь заштатное ГБ-хранилище с брикетами соли и упаковками противогазов.

Сейчас мне казалось, что на самом деле никогда не было и не предвидится никаких вторых шансов для рухнувшего мира и подернутого пеплом мегаполиса. Так и будем мы копошиться под землей, словно ослепшие кроты. Делить клочки отравленной почвы, прогрызать новые и новые границы, возводить стенки, строить заградительные посты и чертить демаркационные линии. И единственная наша отрада в том, что мы иногда с грустью вспоминаем о прошлом. Редко-редко. Да и эта отрада сомнительная, потому что в прошлом мы так же рыли, делили, возводили и отчеркивали.

Роем и роем границы. Роем и роем. А чтобы создавать о себе человеческое впечатление, мы, убогие, косноязычно делимся друг с другом одинаковыми страхами, пустыми байками и никчемными радостями.

И возникает резонный вопрос: а достойна ли такая жизнь чего-то большего? Или хватит с нее кило соли да ящика с противогазами?

— Сомнения — это тоже часть пути, — сказала Ева, поймав мой потухший взгляд. — Самая трудная его часть…

— Хватит строить из себя провидицу, — оборвал я ее философские измышления. — Лучше скажи, что за лекарство тебе нужно?

— Цианокоболамин. Проще говоря, витамин В12. Его запасы давно кончились у барыг с Клинической, а в армейских хранилищах ампулы должны быть.

— Чем больна твоя мать?

— Дефицитная анемия. Нахваталась радиации. Если не ввести препарат, то она скоро умрет. Попасть к Вратам — мой единственный шанс спасти ее.

— Только за этим идешь?

Ева не обиделась. Задумалась на секунду и ответила:

— Не только. Хочется увидеть, что же в конце туннеля. Честно. Я живу так, как научила меня мать. У нее до болезни была очень сильная интуиция, она умела ловить в людях осколки настоящего и чувствовать далекое будущее. Мать научила меня видеть. Но я не знаю, чем заканчивается твой путь.

Она замолчала.

— Зато я знаю, чем закончился путь Егора, — зло обронил я. — Ножом в спину от твоего бывшего хахаля.

— Мне боязно за твоего друга, — мягко сказала Ева, кладя ладонь на мою разбитую руку. — Но ты не можешь быть уверен, что его путь прервался. Ты не видел.

— Как это не видел? — опешил я.

— А что ты видел?

В первый момент я решил, что она просто пытается подбодрить меня, но через миг понял: ни в коем разе. На Еву это не похоже. В голове вновь всплыла последняя картинка схватки, застывшая в памяти.

Разъяренный Эрипио, нож и Вакса, тянущий на себя дверь.

— Хочешь сказать… — Я передернул плечами. — Думаешь, он жив?

— Ты не видел его смерти. Не надо ее додумывать.

Я стиснул зубы. Да, мне очень хотелось бы надеяться на чудесное спасение Ваксы. Вот только от моей надежды, будь она хоть трижды праведной и чистой, сказки былью не станут. Чудеса, если верить формальной логике и одной из самых тиражных и противоречивых книг прошлого, закончились, когда Бог создал человека.

— Поехали, — сказал я, не желая продолжать разговор. — Засиделись.

Рычаг скрипнул, с металлическим стоном повернулись оси, стукнули на стыке колеса. Красные стены опять поползли из мрака навстречу нашей крошечной «телеге». Они надвигались, светлели в луче фонарика, скользили мимо и резко пропадали в темноте. Дрезина шла мягко, и поэтому создавалось необычное впечатление: мы будто бы неспешно летели сквозь плотный багровый туман.

Прошел час или около того.

Два или три раза попадались перпендикулярные ответвления, но мы даже не останавливались. Лишь чуть сбрасывали скорость и снимали пистолеты с предохранителей. Предосторожности, впрочем, были излишни: туннель был пуст, и очень давно. Скорее всего, с самого дня катастрофы.

— Знаешь, что будет по-настоящему смешно? — выдохнул я, механически давя на рычаг.

— Что? — отозвалась Ева.

— Доезжаем мы, значит, до конца этой норы, а там гермодверь. — Я быстрым движением смахнул пот со лба и вернул руку на рукоять. — Такая же, с ключиками.

— Это будет грустно, а не смешно, — не разделила моей иронии Ева.

И вновь мы замолчали. Как странно временами случается в жизни: двух людей тянет друг к другу, но они не имеют возможности часто встречаться — выхватывают из-под носа у судьбы крохи времени, чтобы побыть вместе, поговорить, насладиться короткими мгновениями близости… А потом их пути переплетаются настолько плотно, что через сутки с небольшим слова становятся лишними.

Я чувствовал, как истончилась грань, разделяющая нас. Мы сейчас касались друг друга не только плечами, но и душами. И холодный родник, бьющий в Еве, снова зачаровывал своей чистотой.

Можно припасть к нему губами и застыть в ледяной судороге.

А можно набрать немного в ладони, согреть и потом насладиться маленькими глоточками.

Грань между нами теперь была такой тонкой, что оба варианта развития событий были в равной степени вероятны…

— Тормози, — сказала Ева, отпуская рычаг и присаживаясь на скамейку. — Рельсы разобраны.

Впереди отсутствовал сегмент полотна. Туннель наполовину был завален кургузыми шпалами, «костылями» и скобами. Возле стены валялась штыковая лопата и щетинилась ручками опрокинутая набок тачка.

Наша «телега» замедлила ход, с обиженным шуршанием въехала передней осью в кучу гравия.

— Строили-строили и не достроили, — хмыкнул я.

— По-моему, наоборот. — Ева взяла фонарик и спрыгнула с дрезины. Осторожно перевернула толчком ноги тачку. — Динамитные шашки. Кажется, кто-то собирался взорвать туннель.

— И впрямь, — кивнул я, оглядывая желтые «сигары». — Интересно, откуда ждали опасности те, кто хотел перекрыть ход?

— Варианта всего два, — пожала плечами Ева.

Мне почудилось движение за нагромождением шпал, и я рывком обернулся, выставляя перед собой ствол. Тихо, темно, пусто.

Померещилось.

— Там, откуда приехали мы, вроде бы ничего такого не было, — стал рассуждать я, опуская пистолет. — Значит, проблема — впереди. А вдруг именно оттуда прорвалось нечто, что спустя поколения расплодилось и превратилось в тварей, которые сейчас бегают по Городу с Безымянкой и мечут икру?

— Мэрги? Не думаю. К тому же, смотри, как закладывали динамит… Я не взрывотехник, конечно, но, кажется, бежать собирались как раз туда, к «холодильникам».

— Хотели бросить своих?

— Или напротив: боялись тех, кто идет из санаторного бункера.

— В любом случае, взорвать туннель не успели. С одной стороны, это оставляет кучу вопросов без ответов. С другой — у нас все еще есть шанс добраться до Врат.

— Сколько мы проехали? Километров пятнадцать?

— По моим прикидкам, даже больше.

— Тогда до входа осталось совсем чуть-чуть. Пойдем, только под ноги гляди внимательнее. Если есть динамит, то может быть и какая-нибудь штуковина со взрывателем.

— Успокоила…

Обогнув штабель шпал, мы пошли дальше. Перетаскивать дрезину через нагромождения стройматериала, конечно же, смысла не имело. Она и так сослужила нам хорошую службу.

А топать, как выяснилось через минуту, оставалось всего ничего. Через сотню метров туннель раздался как в ширину, так и в высоту, став похожим на просторную каверну. Под ногами мелькнула стрелка, пути раздвоились, и мы оказались между двух платформ.

Прямо перед нами возвышались створки гермоворот, выкрашенные в темно-красный цвет под тон облицовочному камню. На левой половине красовался герб СССР, поблекший, но все равно гордо отливающий золотом. На правой — белела огромная надпись: «Куйбышев-1. Объект СХиРКК-12».

— Пришли, — просто сказала Ева.

Врата жизни.

Закрыты. Наглухо.

Я попросил у нее фонарик. Провел лучом по массивным створкам, тройным цилиндрическим скобам, прорезиненным швам и опустил световое пятно на замочное отверстие причудливой формы. Потом неторопливо перевел на другую сторону и высветил второе такое же.

— Я же говорил: будет смешно.

Ева нахмурилась и запрыгнула на платформу.

— Может, постучим? — предложил я, чувствуя, как гнусно обостряется чувство юмора от подступающего отчаяния. — Авось откроет кто.

— Не паясничай. Посвети-ка лучше сюда.

Я взобрался на железную платформу, громыхнувшую под подошвами, и направил луч в зарешеченный дверью проход. За вертикальными прутьями виднелась лестница, уходящая вверх.

— Поднимемся и найдем второй вход, — уверенно сказала Ева. — Такие объекты всегда снабжаются несколькими шлюзами.

— И как мы войдем? — не понял я. — Думаешь, там створки любезно оставили приоткрытыми?

— Может, верхние ворота открываются перфокартами? — Ева потянула за решетку и с усилием отжала присохшую дверь. — В любом случае, оставаться здесь бессмысленно.

Не считая нужным спорить с очевидным фактом, я вошел в коридор и зашагал по ступеням. Ева скользнула следом, держа наготове «Кугуары». Подсвечивая фонариком ступени, мы поднялись на два пролета и оказались на маленькой площадке с глухими стенами. Лишь отдушина темнела под потолком, прикрытая фильтром и сосульками пыли.

Мы двинулись дальше. Лестничные пролеты оставались в глубине, похожие площадки сменяли друг друга, а выхода все не было. Более того — ни на одном из «этажей» не обнаружилось ни двери, ни коридора.

Наконец ступени оборвались и бетонный колодец закончился. Мы вошли на последнюю площадку с низким потолком, в котором темнел круглый люк.

— Метров на пятьдесят поднялись, не меньше, — прикинул я, зажимая фонарик в зубах и берясь обеими руками за кольцо запорной кремальеры. — Хорошо, што хоть ждесь жамков нет.

Баранка сошла с мертвой точки, но прокручивалась еле-еле. Несколько минут мы с Евой пыхтели, двигая колесо сантиметр за сантиметром. После очередного поворота раздался щелчок, и я почувствовал, как люк подался вверх.

— Фух! — выдохнула Ева. — Толкай его.

С трудом откинув тяжеленную крышку, я взялся за край и подтянулся. Фонарик, зажатый в зубах, дрожал, но я успел разглядеть небольшое помещение с толстыми трубами, вентилями и рубильником на противоположной стене.

— Жабирайся, — процедил я.

Комната, где мы оказались, была лишь промежуточным шлюзом между поверхностью и шахтой.

Рядом с рубильником в стену была вмурована стальная лестница, ведущая к квадратному люку. Открывался он не в пример проще первого, и через минуту мы уже карабкались наружу, жмурясь от казавшегося ослепительным дневного света.

Я, чертыхаясь, выбрался на ровный пол, нащупал руку Евы и помог ей. Крышка откинулась и с дребезгом хлопнулась об пол, оставив люк открытым.

Тяжело дыша, мы уселись на холодном линолеуме. Несмотря на то, что всего пару часов назад мы были на поверхности, глаза резало и щипало. Инстинктивно хотелось забраться обратно и переждать до тех пор, пока не стемнеет.

Контуры интерьера постепенно обретали четкость. Прикрываясь ладонью, как козырьком, я осмотрелся сквозь щелочку в наполовину сомкнутых веках.

Вытянутый зал с анфиладой окон, ряды столов и опрокинутых стульев, лопасти вентиляторов под потолком, стойка раздачи. Столовая. Судя по выцветшим агитплакатам, армейская. Что ж, не удивительно: если второй вход в «холодильники» действительно где-то рядом, то логично предположить, что расположен он на охраняемой территории. Точнее — раньше охраняемой, а теперь заброшенной, как и многие другие участки поверхности.

Справа донесся шорох, и я дернулся, как от электрического разряда. Напряг зрение. Сухой кленовый лист прокатился по полу и замер, уткнувшись в пластиковую крышку опрокинутого стола.

Ветер. Я чувствовал кожей довольно сильное движение воздуха. За стенами столовой, скорее всего, дует серьезно, если уж здесь такие сквозняки.

— Ну что, пошли искать ворота?

— Пошли.

Ева припала на одно колено, собираясь встать, и получила страшный удар под дых. Ее, бедную, аж подбросило сантиметров на пять вверх.

Еще удар. Сдавленный вопль… И Ева затихла на полу, хватая ртом воздух. Один «Кугуар» упал в открытый люк, второй отлетел куда-то под стойку раздачи.

Сбоку мелькнуло. Не успел я сориентироваться, как тоже огреб в живот и практически сразу по скуле, да с такой силой, что голова мотнулась назад. Картинка помутнела, перекосилась, и тошнотворный комок подступил к горлу.

Я поплыл. Куда делся мой пистолет, уследить не сумел. Наверное, тоже отлетел под нагромождение мебели — по крайней мере, в ладони его больше не было…

— Щенок, — втек в сознание знакомый голос.

Следующий удар сложил меня пополам и отбросил на ближайший табурет. Хорошо хоть, не хребтом об угол, а плечом. Вспышка боли пронзила тело, заставив рефлекторно сгруппироваться. Это меня и спасло. Серия чудовищных ударов пришлась по локтям и голеням, а могла бы превратить внутренности в кисель.

Я изо всех сил распрямился и брыкнул ногами. Попал во что-то мягкое, услышал вопль и проклятия сквозь звон в ушах. Не разбирая дороги и не пытаясь пока встать, пополз прочь.

И как только кости уцелели? Это ж вам не пижонскими туфлями получить, а твердыми, как камень, берцами. Эрипио, наверное, еще перед спуском в катакомбы переобулся, чтоб не замараться.

Но откуда, откуда, чёрт возьми, этот гад здесь взялся? Как успел?..

Эрипио бросился на меня, да не учел, что я уже не так беспомощен, как в первый момент. Мне удалось уйти с линии атаки, и он всей массой врубился в мебель. Гнилые доски с треском полетели в разные стороны, а финальное столкновение со стойкой, судя по всхлипу, доставило сивому массу феерических ощущений.

Я все еще не мог отчетливо разглядеть предводителя Нарополя — пропущенный в голову удар давал о себе знать, — но теперь уже более-менее видел его передвижения. И каждая последующая секунда боя склоняла чашу весов в мою сторону: ведь преимущество внезапности было уже почти исчерпано.

Повезло, что Ева основательно вычистила арсенал «Урала», и Эрипио, видимо, не нашел в грузовике никакого оружия. Если бы в нас полетели пули, неожиданная атака кончилась бы трагедией.

Зато теперь я приходил в себя от оглушительных ударов и зверел.

Зверел от осознания того, что если подонок здесь, то Вакса мертв. Зверел от понимания, что Эрипио с самого начала использовал Еву в качестве дипломатического щита перед Городом, прекрасно зная о наших отношениях. Ей, правда, удалось его перехитрить, взбесить и… обидеть.

«Да-да, сволочь, — пронеслась мстительная мыслишка, — она выбрала меня».

А еще я зверел потому, что эта схватка для одного из нас должна была неминуемо закончиться смертью. Пускать циничного тирана к ресурсам, которые могут спасти тысячи жизней, я не собирался. Довольно возводить империи на костях.

Близость смерти вдруг приобрела пугающий оттенок и отпечаталась в сознании с кристальной четкостью. Адреналин хлынул в кровь. В подобном состоянии у человека открываются невиданные возможности, и будь Эрипио не готов — я бы смял его в минуту. Но он был готов — то ли вид крови так раззадорил предводителя, то ли схожие мысли о смерти…

Я метнулся к нему и нанес удар подхваченным со стойки подносом. Эрипио увернулся. Швырнул стул и тут же подался вперед, толкая меня в тесную кухню. В угол загнать решил? Рискни!

Я сделал обманное движение, словно споткнулся, и моментально контратаковал, кидая ему в морду подвернувшуюся под руку тарелку.

— Куда ж ты полез, фраер, — прорычал Эрипио, играючи отбив ручищей фарфоровый диск. — Не по масти тебе погоны.

— Сгнили давно твои погоны, крыса наропольская, — огрызнулся я.

— И девку мою зря увел. Дырявая она.

— Что, не встает больше?

— Прибью!

— Здоровья-то хватит?

Пикировка оборвалась так же быстро, как и началась. Правильно, нечего силы на пустопорожний треп тратить — пригодятся.

Голова уже почти не гудела, глаза привыкли к свету, рефлексы, работали как добротные часы. Я внимательно следил за идущим по дуге Эрипио, автоматически подмечая, как ему досталось за последние часы. Предводитель сейчас мало походил на франтующего властолюбца: шмотки висели лохмотьями, комбез на груди украшали грязные пятна, нижняя губа основательно распухла, левая щека покраснела и покрылась волдырями — видно, но дороге успел неслабо хватануть рентген. И тем не менее он был грозным противником: опытным бойцом, значительно превосходящим меня силой и умением.

Эх, ствол бы мне. Да разве ж его теперь отыщешь под грудой хлама… Бесполезно.

Я, стараясь не выпускать из виду противника, мельком глянул в зал на распростертую на полу Еву. Она лежала без движения, лишь грудь часто вздымалась. Живая, но, судя по всему, досталось ей очень круто.

— Тварь ты, а не предводитель, — сорвалось с губ.

Эрипио хищно улыбнулся:

— Не тявкай, щенок.

— Ты прав. Лучше укушу…

Я сделал ложный замах и, когда Эрипио изящно отступил к противоположной стене кухни, схватил из пересохшей раковины стакан и с ходу запустил его прямой наводкой. Зря предводитель уклонялся — метил я вовсе не в него. Стакан с треском разлетелся вдребезги о стоявшую на полке мясорубку. Полученного импульса ей хватило, чтобы качнуться и упасть, прихватив с собой пару мисок.

Получив утварью по шее, Эрипио взвыл от боли и бросился на меня, как бык. Я еле успел отпрыгнуть. Хотя радоваться было рано: он продолжил маневр. Снес кастрюлю, притормозил о варочный бак и с разворота врезал мне кулаком в голову. Удар получился скользящим, но крайне неприятным. Едва угомонившийся звон в ушах вспыхнул с новой силой.

Главное, не дать схватить себя за шкирку. По замашкам, подонок знаком с борцовскими приемами, а при нашей разнице в весе это может сыграть решающую роль в ближнем бою.

Пятясь, я искал глазами, чем бы еще приложить буйного предводителя. Он наступал на меня, загоняя в угол. Э нет, так мы не договаривались!

В удар я вложил весь вес, и это чуть не стало моим последним просчетом. Реакция у Эрипио оказалась отменной: он не просто увернулся, но и сумел провалить меня, заставив по инерции закрутиться вокруг оси. Пытаясь сохранить равновесие, я шагнул в сторону и словил на противоходе по ребрам. Дыхание перешибло, и Эрипио тут же толкнул меня на разделочный стол. Прижал локтем, заломил руку, пытаясь засунуть кисть под ржавый нож хлеборезки. Мое запястье оказалось в опасной близости от кромки круглого лезвия. Я рванул руку, но хватка у Эрипио была на редкость крепкая.

Судорожно дернувшись всем телом, я попытался высвободиться. Шиш. Тогда я резко подался вперед и шарахнул предводителя лбом в подбородок. Это помогло. Он матюгнулся и на миг ослабил давление. Мне удалось вывернуться.

Не желая упускать шанс, я добавил Эрипио ногой в грудь. Тычок получился настолько сильным, что он споткнулся и спиной вышиб хлипкую дверь, ведущую на улицу. Я бросился следом: нельзя было ни на секунду терять полученную инициативу.

Хмурый день встретил меня суровым порывом ветра. Столовая находилась на самом краю огороженной территории. Из-за угла здания выглядывало побитое в утренней перестрелке рыло «Патриота» — видимо, на пресловутом джипе Эрипио сюда и добрался. Ну да, не пешком же.

Пятачок кухонного двора был крошечным. За рыхлым пнем, на котором когда-то рубили мясо, и кособокой беседкой-курилкой виднелись просевшие пласты породы. Гигантские камни вместе с остатками разрушенного кирпичного забора каскадами уходили вниз. А немного левее, за тонкой водопроводной трубой, зияла настоящая пропасть.

Воинская часть располагалась на исполинском скальном уступе, полукругом обвивающем гору на берегу Волги. Далеко внизу, сквозь серое марево, виднелась стальная водная гладь, чернели решетчатые трапеции железнодорожного моста. В бурой массе прибрежного леса пестрели брошенные коттеджи и вилась лента тольяттинской трассы.

Дух захватило. Ну и высота! До поверхности реки — метров сто. Даже с конца Льва Толстого такого вида не открывалось…

Все это мелькнуло передо мной подобно однотонному пейзажу на старом холсте. Детали отпечатались на сетчатке и поблекли, ушли на второй план.

Вперед выступила громоздкая фигура Эрипио.

Он уже поднялся на ноги и встряхивал гривастой башкой, очухиваясь от ударов. Сивые патлы развевались на ветру, драные лямки комбеза трепыхались. Порывы здесь и впрямь были сильные, ощутимо толкали то в спину, то в грудь. Ветер гудел в обрывках проводов на столбах, несся с уступа вниз, нашептывал о прошлом.

«Подожди, дружище, я обязательно выслушаю твой рассказ. Чуть позже…»

Мы сошлись. Молча, яростно, насмерть. Оскальзываясь на глинистой почве, я вцепился в шкирку Эрипио мертвой хваткой и с рыком пошел вперед. Предводитель дрогнул и шагнул назад, пытаясь выдернуть меня на себя и сбить наземь.

А я старался поймать его взгляд, прячущийся за темными очками. Но тщетно — зеркальные линзы отражали только мою перекошенную физиономию и фактурные облака на заднем плане.

Я чувствовал голод. Чувствовал, как призрачный спутник тянет свою длинную шею через потроха, разевает пасть в поисках очередной жертвы, и впервые испытывал от этого ощущения удовольствие. Мне нравилось думать о том выборе, перед которым я оказался в конце пути.

Примитивный и крайне болезненный выбор — ведь судьба терпеть не может героев: они выворачивают ей суставы и ломают кости.

Ради этого выбора нужно было в нужный момент сдвинуться с насиженного места, прорваться через все границы и кордоны, увидеть изнутри загадочную Безымянку, потерять друга и понять самую странную в этом мире женщину.

Подумаешь, ерунда какая…

А все для того, чтобы решить: стоит ли спасать людей, которые не живут, а выживают?

Мне нравился выбор. Но больше всего в этот момент мне нравилась та простая штуковина, которой научил меня ветер. Не зря я день за днем поднимался к небу и слушал его, не зря.

Он научил меня свободе.

Так и не поймав взгляда противника, я отвел глаза. Мы мотали друг друга из стороны в сторону, а ветер только и ждал, когда кто-то ослабнет, чтобы столкнуть в пропасть. Воздушный пресс на краю обрыва давил уверенно и мощно.

Ветер.

Враг тому, кто с ним борется, друг для того, кто принимает его стихию такой, какая она есть.

На короткий миг я расслабился, позволяя воздуху подхватить себя. И что-то неуловимо изменилось в окружающем мире. Краски стали ярче, движения, напротив, замедлились, легкость ощущений ворвалась внутрь с очередным вздохом и позволила проникнуть в какие-то невидимые струны реальности, звучащие в многогранной глубине, куда не всем дано заглянуть.

На неуловимое мгновение я сам стал ветром…

Падение на землю получилось мягким: воздух, ставший союзником, словно бы подхватил меня и аккуратно положил, а не бросил. Почувствовав лопатками твердь, я дернул Эрипио за грудки, выставляя колено. По задумке, бросок должен был получиться эффектный — через себя, прямиком в пропасть.

Но только в сомнительных байках, которые травят друг другу вахтеры на «лестничках», такие трюки срабатывают. На деле все получается гораздо прозаичнее.

Несмотря на секундное слияние с воздушным потоком и полученное превосходство, силенок для завершающего движения не хватило. Самую малость. Предводитель кулем грохнулся на меня, придавив к земле и шарахнув затылком о водопроводную трубу. Его пальцы быстро сомкнулись на моей шее и сжали горло, перекрыв доступ воздуха в легкие.

Я вздрогнул и затрепыхался, но тщетно. Несколько раз врезал кулаками по бокам, но удары получились слабыми. Попытался оторвать его клешни от шеи… и тоже безрезультатно.

— Каково это, — прошипел Эрипио, — чувствовать, что вот-вот подохнешь? В жизни часто тупо сила решает, а?

Покрасневшее от лучевых ожогов лицо было совсем близко. Я сумел немного отодвинуть Эрипио от себя, но силы покидали тело слишком быстро. Обидно. Вот так глупо, на самом краю, в день, когда редкий солнечный луч выбился из-за облаков…

Солнце!

Яркое, полуденное, оно отражалось в зеркальных линзах на фоне фиолетовых туч, нависших над противоположным берегом Волги. Сам-то я время от времени видел светило, забираясь на смотровую вокзала, а вот у того, кто большую часть жизни проводил в темной подземке, реакция должна быть совсем другая…

Чувствуя, как в голове мутится от нехватки кислорода, я извернулся и скользящим ударом сшиб с Эрипио очки. Свет мгновенно ослепил незащищенные глаза, и взгляд его сделался беспомощным, как у землеройки, выдернутой из норы.

— Падла!

Пальцы на моем горле разжались. Я со свистом втянул воздух и попробовал сбросить Эрипио с себя, но не тут-то было. Продолжая давить мне на грудь коленом и жмурясь, он принялся на ощупь искать в суглинке очки.

— Светловато с непривычки, крот? — подначил я, изворачиваясь и расстегивая клапан нарукавного кармана.

— Говори-говори, все равно тебе недолго осталось, — выдавил Эрипио, шаря ладонью в жиже. — Раньше я думал, ты просто идиот, решивший чужую бабу увести. А теперь ты меня разозлил по-настоящему. Видно, и впрямь власти захотел, сучонок, раз так к Вратам рвешься. Только мал еще. Не окреп, чтоб людьми командовать.

— Пошел ты со своей властью!.. — прохрипел я, вытаскивая из кармана крестовую отвертку. — Я их спасти хочу!

— Попка не треснет, спаситель? — нащупывая очки, усмехнулся Эрипио. — Ты ж ящик консервов на троих поделить не сумеешь. Куда к Вратам-то сунулся? Подавишься…

Договорить предводитель не успел. Я ударил. Тонкое стальное жало отвертки с чавкающим звуком вошло в шею над ключицей, пробило яремную вену и увязло в мышцах. Эрипио вздрогнул и перестал давить коленом. Сожмуренные веки расслабились.

Наконец-то наши глаза встретились…

И я отпрянул. За пеленой, застилающей потухающий взгляд, не было злости, которую я так ожидал увидеть. Там, в глубине голубоватых глаз, застыло удивление и… укоризна.

Так родители смотрят на ребенка, застуканного с перемазанной вареньем рожей в кладовке возле откупоренных банок, заготовленных на зиму.

Я испугался и, повинуясь какому-то животному порыву, столкнул с себя тяжелеющее тело. Предводитель упал на бок, взялся ладонью за окровавленную рукоять, а вот вытащить инструмент не смог. Тогда Эрипио зацепился другой рукой за трубу, но сил удержаться ему опять же не хватило — так и съехал со скользкого обрыва с отверткой в горле.

Без единого звука.

Голод получил свою главную жертву — врага, который по-своему шел к намеченной цели и, в отличие от меня, с самого начала понимал, что делает. Мразь, всадившую нож в спину моему другу. Того, кого и должен был получить.

Вот ты какой, голод. Хитрый. Расчетливый…

Насытившаяся тварь ликовала. Она неторопливо покидала меня, словно призрачная змея вытекая из груди вместе с частичкой души. Опустошая.

Что ж, как Ева и обещала — я сумел утолить свой голод. Только… кто займет его место?

Над Волгой собрались тучи. Солнце метнуло последний луч и спряталось за темно-фиолетовый край облака.

Опять быть дождю. Опять морось накроет наш дикий край.

Опять.

Я еще долго лежал в грязи, не в силах встать, не в силах думать, не в силах выпустить из рук сдернутую с Эрипио сумку с парой ключей причудливой формы. Я просто лежал и слушал, как могучий ветер проносится надо мной и поднимается в свинцовое небо.

Ему больше не о чем было мне рассказывать.

Прошлое кончилось.

Ангар был огромен. Пятиметровые шлюзовые ворота казались небольшими дверями на фоне каскада грузовых контейнеров и мощных балок-опор, уходящих к невидимому во мраке потолку. Ряд за рядом, шеренга за шеренгой, ярус над ярусом томились железные ящики в ожидании, что их содержимое пригодится уцелевшим после катастрофы людям. Запасов хватило бы на реанимацию района, а может быть, и всего мегаполиса.

Целая система хранилищ. Укрепленные бетоном штольни, анфилады залов, лабиринты котельных и подстанций, вырубленные прямо в скалах и закупоренные гермозаслонками. Кубометры стройматериалов, тонны продовольствия, цистерны горючки, тысячи ящиков с инструментами и сотни единиц техники.

То ли «холодильники» не успели вовремя открыть, то ли не поступало соответствующего распоряжения. И все здесь осталось не тронуто.

Я вывернул из бокового прохода, подрулил к наставленным друг на друга паллетам с пластиковыми баллонами и остановил штабелёр. Спрыгнул на пыльный цементный пол, окинул взглядом нагромождение ящиков и упаковок.

Предметы первой необходимости: лекарства, вода, консервы, канистры с дезраствором, противогазы и фильтры, теплая одежда, химза, армейские радиостанции и рации, бензин и соляра. В кузов трофейного «Патриота» должно поместиться, если свинтить КПВТ.

Отдельно стояли заветные коробки с ампулами В12, которые Ева нашла в контейнерах с медикаментами. Она долго расшвыривала негодные армейские шприц-тюбики с пожелтевшим раствором, прежде чем нашла препарат в стеклянной таре. Темно-малиновый цвет жидкости, по ее словам, говорил о том, что лекарство годное.

Ева отошла от пульта управления энергетическими системами комплекса и принялась складывать на поддон коробки с антибиотиками и бинтами. Правильно: сколько увезем, надо сразу с собой брать, ведь кому-то, возможно, эти ампулы и чистая марля спасут жизнь.

На панели мигало несколько индикаторов, в навесных плафонах потрескивали лампы дневного света, из дизельной доносилось басовитое урчание генератора. Комплекс оживал.

— Куда теперь? — спросила Ева.

— Сначала вернемся в санаторий, — отозвался я, присаживаясь на ящик с консервами и дуя на замерзшие ладони.

— За Ваксой?

— Да. Если Егор жив, я его найду. Если мертв… Надо похоронить по-человечески.

— А потом?

— Потом поедем к ближайшей станции. Нужно привести сюда людей.

Некоторое время мы молчали. Я с содроганием вспомнил, как, еле передвигая от усталости ноги и смахивая со лба кровь Эрипио, возвращался в столовую, чтобы привести Еву в чувство. Как потом мы искали вход, как одновременно поворачивали ключи в замках. Вспомнил истлевший труп без одного пальца на каждой руке — сумасшедший инженер, выживший в психушке, все-таки добрался до Врат. Правда, открыть не смог. Вспомнил, как гермодвери разошлись в стороны и мы оказались в шлюзе, набитом скелетами в лохмотьях военной формы, — целый отряд пытался попасть внутрь, но застрял между заслонками. Вспомнил, как с шипением сработали механизмы и толстые внутренние створки отворились. И как мы, разинув рты, брели между контейнерами. Как, не веря своим глазам, осторожно дотрагивались до кожуха электрощитка, выкрашенного серебрянкой. Казалось, краску нанесли вчера — так хорошо здесь все сохранилось…

— Я поняла, почему не видела твой путь, — сказала Ева, присаживаясь рядом и знакомо проводя пальцами по моей щетинистой щеке. — Не туда смотрела. Искала, куда он ведет, конечную точку. А твой путь только начинается.

— Честно говоря, заниматься переговорами было спокойнее, — улыбнулся я, обнимая ее.

От волос пахло дезраствором и… мускусом. Откуда брался этот необычный парфюмерный запах, я так и не понял, но спрашивать не хотелось. Маленькие тайны сближают людей.

Мы сидели на ящике с консервами, измотанные, усыпанные ссадинами и синяками, переставшие думать о прошлом. Почти счастливые. И я чувствовал, как бьющий где-то в глубине Евы ледяной родник меняется. Становится теплее.

— Ну что, попробуем? — предложила она наконец.

— Ага.

Мы встали и подошли к пульту, где возле тонких прорезей лежали извлеченные из полиэтиленовых пакетов перфокарты. Каждая под нужным номером. Недолговечные картонки, которые чудом сумели пережить создателей исполинской реанимационной машины, спрятанной под Жигулевскими горами. Ключи от следующей жизни.

Я взял первую перфокарту и аккуратно вставил в прорезь. На пульте мигнула и загорелась зеленая лампочка. Вторую зажгла Ева. Следующую — снова я. Так, по очереди, мы вставляли картонки, пока шесть индикаторов не стали зелеными. На древнем монохромном дисплее мелькнули строки программы и замерцала строчка: «Для подтверждения процедуры нажмите „Д“/для отмены „Н“».

— Давай.

— Давай-ка ты сам.

Я пожал плечами и без раздумий вдавил клавишу с буковкой «Д». Не для того мы сюда тащились, чтобы вновь поддаваться сомнениям. Все, хватит.

Ничего не произошло, только надпись пропала и экран почернел.

У меня ёкнуло сердце.

— Не может быть, мы же…

Внезапно все шесть индикаторов разом потухли, а через секунду затлели багровым светом. Где-то под потолком раздалось сипение динамиков, и ангар наполнился заунывным воем аварийных сирен.

— Что происходит? — нахмурился я.

— Я не знаю. Смотри-ка… — Ева ткнула пальцем в дисплей, на котором опять замелькали строки с кодами. — Похоже, программа все-таки запущена.

— Вижу. Вопрос: какая… программа? Эти красные лампочки меня напрягают.

Мельтешение, наконец, прекратилось, и экран погас. Зато зажужжал лепестковый принтер, выгоняя в лоток перфорированный лист. Дождавшись, когда архаический агрегат закончит надрываться, я выдернул бумагу и прочитал короткую директиву. В ней дежурному предписывалось доложить начальнику карантинной бригады о том, что сектор 14-АК дезактивирован в аварийном порядке.

Я зачитал предписание вслух и уставился на Еву:

— Ты понимаешь, что это за ерунда?

— А ну-ка… — она вырвала у меня из рук бумажку, еще раз пробежала глазами по строчкам, — я тут видела карты…

Ева отбросила бумажку, обошла пульт и принялась вытаскивать из ящиков придвинутого стола пухлые папки. За ними появились рулоны кальки, канцелярские скрепки, готовальня, дырокол и сложенный лист с масштабно-координатной сеткой. Ева развернула его и придержала края пальцами.

Я уперся взглядом в переплетение топографических каракулей и линий, в которых угадывались контуры окрестностей Самары — точнее, еще Куйбышева — полувековой давности.

— Смотри, — провела Ева пальцем, — здесь есть четкая граница вокруг города. Периметр.

— Разделен на секторы. И какой-то из них дезактивирован.

— 14-АК. Вот он, это километрах в десяти отсюда в сторону Тольятти, возле аэропорта.

Догадка, тукнувшая в голове, как молоточек, заставила вздрогнуть. Я отступил на шаг, словно мог заразиться от карты какой-нибудь инфекцией.

Ева обернулась:

— Что?

— Судя по расстоянию, в этом месте проходит линия невозвращения, которую никто не смог пересечь после катастрофы. Ни в одну сторону.

Ева растерянно смотрела на меня, не моргая. Ее лицо было подсвечено багрянцем индикаторов, отчего девушка казалась старше своих лет. Сирена продолжала монотонно завывать где-то наверху.

Я еще раз глянул на отлетевший распечаток и вернулся к столу. Миллиметровка закрутилась в трубку, поэтому мне пришлось развернуть ее и прижать ладонями, чтобы края не топорщились. Я уронил взгляд на карту, где четкая линия, поделенная на равные отрезки, змеей обвивала весь город.

— Ты понимаешь, что мы сделали? — Слова сами слетели с языка.

Ева медленно проговорила:

— Кажется, мы открыли Рубеж.

Я почувствовал, как вместе с воем аварийной сирены внутрь втекает что-то новое, неведомое. Как оно заполняет опустошенное ушедшим голодом место. Как что-то жгучее врывается в меня, стирая все мыслимые барьеры и поднимая исполинские волны памяти. Как раздирает границы мира, за которые я так долго боялся высунуть нос…

А рядом стояла она.

Та, которую я ждал, забираясь на смотровую площадку. Та, которую видел в убегающем поезде во сне. Та, которую всегда слышал в шорохе туннелей и бесконечном перестуке колес.

Та, чье имя боялся назвать.

— Ева, — прошептал я, обнимая ее.

— Что, Орис?

— Ты… моя Безымянка.

Она кивнула и улыбнулась. Просто. Как обычно.

А я привлек ее к себе, заглянул в глубокие, чуть раскосые глаза и, наконец, увидел путь. Свой путь.