— Ты что, уснул? — Лариса вдруг разительно переменилась, подурнела. — Проснись, Князев! Проснись, мать твою!

Как же портят такие слова даже самых раскрасавиц…

Господи, да что это с ней?!

Игорь отшатнулся от Ларисы, внезапно превратившейся в ту самую тварь, что едва не снесла Бате голову с плеч. Оборотень! А он-то думал, это все байки…

Уродливое существо намертво вцепилось когтистыми лапами в ногу старшины и трясло ее, приговаривая:

— Подъем! Старшина Князев — подъем!

Игорь суетливо шарил рядом с собой в поисках оружия, но руки натыкались лишь на скомканную ткань.

— Вставай, едрить твою!

Тварь сдернула его на пол. Вот сейчас…

Теперь она вдруг стала похожа на лейтенанта Лесняка из президентской охраны…

— Лесняк, ты? — стряхнул, наконец, сонную одурь Игорь. — Что случилось?

— Ну и здоров ты спать! Давай, одевайся — Батя вызывает.

— А что стряслось-то? — Князев уже натягивал штаны.

— Ничего не знаю, — пожал плечами лейтенант. — Президент вызывает к себе. В бункер.

Бункером именовалось бывшее техническое помещение на Первомайской, обустроенное президентом Серединым под резиденцию. На станции были хоромы и попросторнее, но к роскоши он не стремился, и это знали все.

— Одного меня? — Сердце почему-то екнуло.

— Эка хватил! — расхохотался Лесняк. — Четвертую лычку нацепил и думаешь — пуп Земли? Всех командиров собирает Батя. Начиная от старшин. Так что поспешай — не генерал еще. А мне еще в пять мест надо.

— Генерала по телефону вызвали бы, — буркнул Игорь, окончательно просыпаясь.

— Во-во. Сошка мелкая, а я ноги бей, вас собирая. Ты хоть один тут дрыхнешь, и на том спасибо. А то вон Ивановского с бабы стаскивать пришлось. Вон она мне спасибо сказала! — заржал Лесняк, исчезая за дверью.

Игорь оглянулся: Антонова кровать пустовала.

«Куда он запропастился, — думал Князев-младший, обуваясь. — Вряд ли далеко собрался — вся амуниция на месте. И не сказал ничего… Может, подругу себе завел?»

В частых исчезновениях брата, порой среди ночи уходившего из дому, чтобы проверить какую-нибудь свою догадку и пропадавшего вдруг на несколько дней, не было ничего странного. Но сейчас, глядя на уголок их маленького жилища, превращенный Антоном в рабочий кабинет, Игорь почувствовал странную пустоту. Такую, какая была в сердце маленького Игорешки после исчезновения отца…

В президентском бункере яблоку было негде упасть, столько набилось народу в помещение, изначально рассчитанное всего на нескольких человек. Яблоку упасть… Что за дурацкое выражение. Бессмысленное. Какие еще яблоки…

— Кто там курит? — бухнул кулаком по столу Балагур, сидевший плечом к плечу с сумрачным Серединым. — И так дышать печем. Уши оборву, мазурики!

— Ладно, майор, — обернулся к нему Батя. — Не до этого сейчас. Все собрались?

— Двоих найти не удалось, — откликнулся Лесняк, успевший вернуться, пока собирались разбуженные среди ночи командиры.

Игорь впервые присутствовал на таком совещании и немного робел, стиснутый с двух сторон плечами мужиков, старше его лет на десять-пятнадцать: слева сидел капитан Малюгин, а справа — угрюмый старлей без фамилии.

«Привыкай, — думал он про себя. — Теперь, наверное, частенько придется тут бывать…»

— Хорошо, — продолжал президент. — Тогда начнем. Вопрос у нас сегодня один-единственный.

— Когда форму новую выдадут? — буркнул Игорев сосед справа. — Ребята уже на бомжей похожи.

— Отставить с мелочами, — недобро зыркнул на него из-под мохнатых бровей Батя. — Майор, введите собравшихся в курс дела.

— У нас ЧП, — выдохнул тот. — Есть свидетель. Все расскажет.

Со стула, стоящего рядом со столом начальников, поднялся неприметный мужичок в выцветшей синей робе. Единственный гражданский среди собравшихся, он явно чувствовал себя не в своей тарелке и комкал в руках не то берет, не то кепку — в общем, огрызок какой-то, а не головной убор. Он явно не знал, с чего начать, да и не привык, видно, выступать перед таким людским скоплением.

Игорь помнил этого мужичка. Как же его… Петрович? Семеныч? Он и еще несколько его коллег обеспечивали сохранность телефонных кабелей между Первомайской и Щелковской и далее — к форпостам республики, цепочка которых протянулась до самой МКАД. Провода пришлись весьма по вкусу крысам и прочей подземной живности, против которой мало помогала металлическая оплетка и разнообразные яды, поэтому связь то и дело прерывалась. Случалось, что интересовались кабелями не только крысы…

Поэтому связисты не были совсем уж гражданскими: пояс мужичка оттягивала тяжелая кобура, выглядевшая на нем чем-то лишним, неуместным. Ну как оптический прицел на самопале из водопроводной трубы.

— Давай, Неклесов, не робей! — подбодрил докладчика Балагур. — Тут все свои.

Свои насмешливо загудели, и мужика внезапно прорвало.

— Утащили его! — выпалил он густым басом, неожиданным для существа такой субтильной конституции.

Повисла тишина. Слышно было даже, как кто-то, шевельнувшись, звякнул металлической деталью амуниции. Где-то далеко мерно капала вода, пощелкивало что-то в тянущихся по стенам трубах. Все ждали продолжения, но связист замолчал, как воды в рот набрал. Пауза стала невыносимой, и собрание взорвалось:

— Кто утащил?.. Кого утащили?.. Люди или твари?.. Говори толком!.. Что случилось-то?.. Кто утащил-то?..

— Хорэ! — грохнул кулаком по жалобно хрустнувшему столу Батя. — А ты чего язык проглотил? Говори все толком, как нам с майором рассказывал.

И мужик послушался, стал рассказывать. С длинными паузами, понукаемый попеременно то майором, то президентом, со множеством отступлений и ничего не значащих подробностей, он поведал притихшим военным, как восстанавливал обрыв кабеля неподалеку от поста, преграждающего выход из туннеля на поверхность, и как на его глазах неизвестные в масках утащили человека в один из боковых ходов. А вот и важная деталь: ход-то был тупиковым. По крайней мере, всегда таковым считался.

— А ты что же? — задал резонный вопрос один из собравшихся. — Вон, пушка у тебя на поясе! Наделал бы им новых дырок в масках!

— Сдрейфил я, — честно признался связист. — Пистолет дернул, а он в кобуре застрял. Вжался в нишу между подпорками и молюсь, чтобы меня не заметили. Да я не военный же, мужики… Что я могу-то? Пронесло и ладно.

— Чую, что пронесло, — хмыкнул кто-то из задних рядов. — За версту разит! — И большая часть слушателей с готовностью заржала.

— А ну все заткнулись! — рявкнул Батя.

Сказал строго, а сам спрятал усмешку в усах: сам такой же солдафон, как и все остальные, ценит простой мужицкий юмор. Он кашлянул, сбил смешок и произнес значительно:

— У кого какие мысли?

— Измайловские это, — проронил худощавый седой капитан. — Их рук дело…

Игорь был ошеломлен. Такой же шок испытал бы любой его сверстник, узнай он внезапно, что инопланетяне существуют взаправду. И не просто существуют, а многие, оказывается, об этом xopoшо знают, но тщательно скрывают от остальных, чтобы не будоражить понапрасну неокрепшие умы. Рушилась вся система привычного Игорю мира, в котором среди бескрайнего океана пространств, необитаемых или населенных безмозглыми тварями, существовало лишь два островка цивилизации, две станции бывшего Московского метрополитена — Первомайская и Щелковская, да разрозненные поселения чудом выживших где-то за МКАДом, влачащих жалкое существование и стремительно вырождающихся «надземных» «людей».

Словно наяву увидел он своего учителя, Федора Дмитриевича, неторопливо прохаживающегося перед доской с изображенным на ней мелом «грибом».

— Представьте себе ядерный взрыв, — вещал Федор Дмитриевич хорошо поставленным голосом. — Возникшее в результате взрыва облако раскаленных до сверхвысоких температур газов стремительно поднимается вверх, создавая под собой зону низкого давления и словно пылесос… — учитель озадаченно подергал себя за ус, вспомнив, что никто из внимательно слушающих его подростков в глаза не видел этого бытового прибора, — словно воду из стакана, — нашелся он, — втягивая окружающий воздух. В том числе и из туннелей метро через вентиляционные шахты. Все находящиеся там обречены на смерть. Страшную, но, слава богу, быструю. Почти мгновенную.

— А как же мы? — несмело спросил кто-то из ребят. — Мы-то выжили.

— Выжили мы чудом. Именно потому, что наш участок обособлен от остального метро. Вот этим вот открытым промежутком, — указка ткнула в станцию Измайловская на большом, напоминающем испещренную цветными линиями стрелковую мишень, плане метрополитена, висящем на доске. — И тем, что ни одна из боеголовок не упала поблизости. Иначе мы бы с вами здесь сейчас не сидели.

— Вполне возможно, — Федор Дмитриевич указал еще несколько точек на плане, — люди могли выжить здесь, здесь, здесь… Они тоже не связаны с основным метро туннелями. Но никто оттуда, увы, не добрался до нас, а никто из наших не был там. Так что все это — лишь предположения…

И вот оказывается, что все совсем не так!

Черт возьми! Это ведь его сейчас посвятили в тайну! Сделали избранным! К Истине приобщили! Игорь расправил плечи, огляделся по сторонам. Жаль, что никому из своих нельзя рассказать — даже Антохе…

— А кого утащили-то? — вдруг задал кто-то назревший вопрос.

— Князева, — вместо замявшегося связиста ответил президент, найдя глазами обомлевшего Игоря. — Антона Князева. Одного из наших лучших разведчиков…

Плотная стена растительности начиналась в двух десятках метров от выхода из туннеля и казалась непроходимой. Покрытые толстой коростой ржавчины рельсы уходили туда и сразу терялись в утреннем тумане, струившемся меж стволов и стеблей, толстенных, будто колонны на станции. Где-то неподалеку раздавались протяжные скрипучие звуки, словно кто-то водил тупым ножом по металлической сковороде.

Здесь пахло жизнью. Странной, незнакомой жизнью. В медленно проходящем через засоренную мембрану противогаза воздухе мешались самые разные запахи — от отвратительной вони разлагающегося мяса до вдруг тонкого цветочного аромата — как в духах Ларискиных.

— Нормальный запашок? — хлопнул по плечу Игоря, замершего на выходе из туннеля, капитан Федотов. — Это тебе не по Гольяново шастать. Джунгли. Так что привыкай.

Запах здесь действительно ничем не напоминал сухой и пыльный аромат мертвых кварталов, прилегающих к МКАДу, где случалось бывать Князеву-младшему.

— Чего встали? — подбодрил отряд капитан. — Долго тут намерены красотами любоваться? И так припозднились. Вон, птички горлышки прочищают.

Бойцы только поежились, представив себе этих «птичек»: при вылазках на поверхность предписывалось передвигаться только вдоль стен домов, группами, причем, кто-то обязательно должен бы прикрывать отряд от нападения сверху. У Игоря дома хранился в заветной коробке коготь в два указательных пальца длиной, который он украдкой отпилил у одной такой птички… Чудище отхватило голову одному из бойцов, а другого на всю жизнь инвалидом сделало. Еле забили. Игорь, в общем, забил — шпагой в глаз. И разрешил себе коготь у твари отпилить — хотя на Первомайской строжайше запрещалось проносить в метро каких-либо тварей с поверхности, пусть и по частям. Кто знает — пронесешь ее мертвую, а потом она полстанции распотрошит.

— Вперед по трое! Когда первая тройка будет на опушке — идет вторая. Под открытым небом не задерживаться, с насыпи не сворачивать.

Последнее замечание было лишним. Никто не знал, что скрывалось в высокой, выше насыпи, по которой были проложены рельсы, траве, покрытой серебристой росой и плавающей в море плотного, словно вода, тумана. Трава казалась живой — не по-растительному, а по-звериному. От одного ее вида мурашки пробегали по коже. Порой некоторые из «травинок» вдруг дергались отдельно от других, порой но зарослям пробегала волна, словно там, внизу, двигался кто-то невидимый…

— Первая тройка — пошла! — скомандовал капитан. — Вторая — приготовиться…

Игорю выпало идти в последней тройке вместе с капитаном Федотовым, замыкавшим отряд, и сержантом Ляховым, двухметровым здоровяком, навьюченным, помимо автомата, еще и ручным пулеметом. Он был замыкающим. В каждой тройке был такой боец — замыкающий, постоянно державший под прицелом тылы.

Крутой склон над зияющим устьем туннеля густо зарос теми же джунглями, что простирались впереди. Относительно свободен был лишь пятачок метров двадцать на двадцать вокруг выхода. Князев изучающе осмотрелся вокруг.

— Не ротозейничать! — одернул его капитан. — Не на прогулке, старшина.

Голос его из-под противогазной маски звучал неожиданно глухо, скрадываемый осязаемо сгустившимся над насыпью воздухом…

Одному богу было известно, чего стоило Игорю уговорить начальство отпустить его вместе с разведывательно-карательной экспедицией Федотова. Да и сам капитан не горел желанием брать с собой новичка, ни разу не бывавшего в Измайловском парке, который за последние четверть века превратился в непроходимые джунгли.

За это время те жители метро, что поднимались, успели разбиться на «лесовиков», время от времени делавших вылазки в этот зеленый ад, и на стоявших особняком от них «горожан», специализирующихся на мертвых кварталах Северо-Востока. Тех, кто подниматься не решался, а действовал в туннелях, звали «кротами». «Лесовики» считались особой кастой и на остальных смотрели свысока. Даже форма у них была другая — ядовито-зеленый мешковатый камуфляж, расписанный темными полосами и светлыми пятнами. Среди серых камней и асфальта такая форма бросается в глаза, зато органично вписывается в буйную поросль зеленого чеса.

— Да пусть идет, — бросил решающий камень на чашу весов Балагур, когда Игорь совсем было потерял надежду. — Брат его все-таки…

И вот Князева-младшего, пусть и на время, взяли в «лесовики».

— Не спать, не спать! — подтолкнул его в спину капитан. — Нам дотемна до Измайловской добраться надо.

— Так до нее же меньше километра! — изумился Игорь.

— По карте, — хмыкнул Федотов.

Один из «лесовиков» сбросил с плеч металлически позвякивающий тючок, в котором оказалась охапка грубых, похожих на мачете ножей на добротных деревянных рукоятях.

— Ковалев, Якушев, — выкрикнул командир, и двое бойцов, закинув автоматы за спину, выбрали себе по тесаку.

— Разомнись, — криво улыбаясь, протянул капитан Игорю еще одно мачете. — Сейчас увидишь, в чем разница между картой и местностью…

…Вооруженные длинными тесаками бойцы подсекали растущие на насыпи стебли, многие из которых были потолще мужского запястья. Работали с таким остервенением, что только ошметья летели в стороны.

— Под лезвие не попади часом, — буркнул могучий сержант и подтолкнул Игоря к крайнему рельсу. — Руби веселей, да смотри, чтобы соседу башку не снести.

Тот прикинул вес тяжеленного тесака, одна сторона которого была заточена как бритва, и, размахнувшись, секанул по упругому стеблю, брызнувшему в лицо соком…

Он не следил за временем, постепенно втянувшись в тяжелую работу, но, оглянувшись на голос капитана, устало удивился, как мало удалось продвинуться вперед. Плечи гудели от непривычного труда, липкий сок заливал линзы противогаза, а под химзой все тело было мокрым от пота.

— Ну, понял теперь? — спросил Федотов дышащего, как загнанная лошадь, бойца.

— По-о-о… — едва смог выдохнуть Князев.

— Ладно, отдохни чуть-чуть, — смилостивился командир. — Селуян, Пережогин, Васько — смените рубщиков.

Трое свежих бойцов, построившись клином, привычно врубились в джунгли, а Игорь повалился рядом с присевшими на охапки свежесрубленных стеблей товарищами.

— Глотни, полегчает, — сунул один из них ему в руку фляжку, из которой только что отпил сам. — Да не дрейфь — ничего тут такого нет. Чай с тоником.

Старшина повертел фляжку в руках, не зная, что с ней делать. Во время выходов в город, им строго-настрого запрещали снимать противогазы даже на короткое время. А «лесовики» подняли маски на лоб и вовсю дымили самокрутками.

— Да не боись ты! — не выдержал один из них. — Сними ты противогаз свой, да пей на здоровье.

— А как же…

— Чудак человек, — фыркнул второй, выпустив изо рта колечко дыма. — Противогаз, он только от пыли и защищает. А тут — какая пыль? — обвел он рукой дышащие влагой заросли вокруг. — Здесь вся радиация давно вглубь ушла.

— Отставить. — Капитан все слышал. — Надолго маски не снимать. Не хватало еще, чтобы мошка заразная тяпнула. Попили, покурили — и намордники на место.

Игорь торопливо отхлебнул прохладной ароматной жидкости со вкусом мяты, вернул флягу товарищу.

— Каждый раз так? — кивнул он в сторону трудившихся в поте лица «лесорубов».

— Ха, это еще семечки. Просто не выходили давно в поиск, вот и заросло все. — Сосед рачительно спрятал затушенный окурок в жестяную коробку, опустил противогаз на лицо и устроился поудобнее.

— Если свернуть с насыпи, — рука в перчатке указала вниз, где все еще клубился туман, — вообще атас. За день можно и на сто метров не продвинуться.

— А там почему ничего не растет? — кивнул Игорь на проплешину перед входом в туннель.

— Ну, это вообще просто. Берешь огнемет и пш-ш-ш-ш! — Второй боец плавно повел папиросой. — Чтобы часовые видели, кто приближается.

— Бывали случаи, такие тварюги забирались — мама дорогая! Так что лучше уж ему очередь в морду перед туннелем всадить, чем потом по кускам вытаскивать.

Игорь вспомнил счетверенный крупнокалиберный пулемет на турели, обложенной мешками с песком, и понял: это — не лишняя предосторожность. Если, конечно, новые товарищи не преувеличивали, хвастаясь перед новичком.

— Сами-то видели таких? — недоверчиво спросил он.

— Спрашиваешь! — Один сделал круглые глаза.

— Повезет — сам увидишь, — ухмыльнулся другой.

— Не рассиживаться! — окликнул их Федотов.

Бойцы неохотно поднялись на ноги и побрели по просеке, внимательно озираясь по сторонам и держа пальцы на спусковых крючках.

К полудню отряд миновал сплошную стену зарослей и выбрался на относительно свободное пространство, где молодые деревца и трава росли довольно редко. Здесь можно было не прорубаться, а просто протискиваться вперед, лишь кое-где расчищая себе путь мачете. Слева черно-зеленой стеной высился лес, справа, теряясь в дымке, возвышались сплошь увитые лианами, поросшие мхом и кустарником высотные дома. Игорь представил себе, что творилось под зеленой шкурой, скрывающей заброшенные людьми многоэтажки, вообразил, какая живность там теперь обитала, и поежился. Даже пустые коробки зданий в известных ему кварталах были густо населены, а уж тут для всякой живности — и четырехногой, и шестиногой — настоящий рай. Да и на двух ногах такое иной раз встречается…

— Ну, старшина, как прогулочка? — любезно поинтересовался капитан.

— Может, устроим привал минут на десять? — умоляюще пропыхтел Игорь.

После капитана он формально был тут старший по званию. Но мог свое старшинство засунуть себе поглубже в закоулки памяти: до возвращения на станцию его звание никакого значения не имело. Тут другая была иерархия, а лычки его снова становились тем, чем были: куском пивной банки.

— Сдурел, старшина? Мы тут как на ладони! Вперед, только вперед!

Преодолев открытое пространство и врубившись в заросли метров на пятьдесят, отряд все-таки заслужил привал. Шестеро сторожили, остальные стянули с потных рож противогазы и на скорую руку перекусили. Растянуть пикник все равно бы не получилось: привлеченные запахом съестного, из джунглей налетели орды огромных мух. Низко жужжа, они забили воздух, садились — ей-богу, ощутимой тяжестью — на химзу, нагло ползали но одежде, будто искали способы пробраться внутрь.

— Вот ведь гадство! — сокрушался давешний Игорев сосед, страдавший от невозможности закурить после обеда. — Откуда они только берутся?

— Ничего, здоровее будешь. — Пулеметчик с хрустом раздавил особенно нахальное насекомое размером с большой палец и щелчком сбросил в траву.

Стебли колыхнулись, на мгновение мелькнуло что-то чешуйчатое, и дохлая муха исчезла, будто ее и не было.

— Долго еще идти? — спросил Князев, на всякий случай укладывая автомат себе на колени.

Черт знает, что это там за дрянь в чешуе. Вдруг она мух просто на закуску жрет.

— Устала, деточка? Ты карту видел? Половина примерно осталась. К вечеру доберемся до Измайловской — там и заночуем.

— А дальше?

— А дальше — кто знает, — пожал плечами боец. — Я дальше Измайловской никогда не бывал.

— Джунглями примерно столько же идти, — добавил другой сосед. — Я тоже не был, но ребята говорили. А потом — туннель.

— А в туннеле что?

— Вот и увидим, — без энтузиазма откликнулся сосед, зябко потирая руки.

Вот и кончился привал. Неужели двадцать минут уже пролетело?

— Подъем, подъем! — Капитан, казалось, был из железа. — Или в джунглях ночевать собрались, покойнички?

Желающих не нашлось, и отряд, построившись в боевой порядок, снова углубился в бескрайние заросли.

«Два-три, три-четыре. Мы одни в пустой квартире. Семью восемь. Трижды пять». Игорь бубнил считалку вслух, с каждым взмахом и с каждым ударом мачете (хррруп!) тупея, превращаясь в машину. «Я иду тебя искать». «Два-три..» Считалка задавала ритм, заполняла гулкую пустоту в голове. «Три-четыре». Он махал и махал тяжеленным тесаком, отпихивал с дороги поваленные растения и снова рубил.

Вот еще один толстенный ярко-зеленый ствол, почему-то тянущийся поперек дороги наискось. Сталь возьмет его ничуть не хуже другого…

— Очумел? — Чья-то рука перехватила занесенное для удара мачете и вырвала его из скользкой от сока ладони. — Жить надоело?

— А что такое? — От усталости старшина плохо соображал, уставившись сквозь мутные от брызг сока стекла противогаза на сержанта. — Отдай тесак.

— Его что, не проинструктировали? — обратился здоровяк к капитану.

— В чем дело, Мелешко? — протолкался вперед Федотов.

— Да вот, чудик этот чуть борщевик не рубанул!

— Понятно, — буркнул командир. — Но не рубанул ведь? Вперед.

Низко пригибаясь, бойцы по очереди протиснулись под наклонным стволом, стараясь не прикоснуться к гладкой зеленой коре.

— А что за дела? — спросил Игорь сержанта, по-прежнему сжимающего в руке его тесак.

— А то, что тут же тебя бы мы и закопали, — в сердцах бросил тот. — Смотри!

Выбрав тоненькую — с руку толщиной — потомку, отходящую от могучего стебля, он осторожно сделал надрез и тут же отскочил в сторону от брызнувшей струйки сока.

Мутная зеленая жидкость капнула на рельс, покрытый шершавой коростой ржавчины. Окислившийся металл задымился, вскипел грязно-бурой пеной…

— Видал? — Сержант куском срубленной ветки счистил пену с рельса, и Князев с изумлением увидел глубокую язву, зияющую в металле: за считанные секунды сок проел его на несколько миллиметров. — Костюмы паши — в щи за пару секунд. Попадет на кожу — хана тебе.

— Что это за дрянь такая? — со страхом посмотрел Игорь на дерево-убийцу.

— Да, была такая травка раньше, — охотно пояснил сержант. — Ещедо. Раньше с ней хоть как-то еще боролись, да она и поменьше была. А потом как некому бороться стало, тут-то она и развернулась по полной…

— Что, и раньше ядовитой была?

— Еще какой! Батя рассказывал мой: на кожу брызнет — ожог сразу, как от кипятка. Я, говорит, когда маленький был, обжигался, — сообщил мужик. — Только не помню я — малой совсем был…

— И что?

— Что-что? Живой, как видишь. По тогда, брат, времена другие были. Л ожегся бы сейчас — кранты тебе. Ладно. Двинули, а то отстали совсем.

Сержант закинул пулемет на плечо и зашагал дальше, а Князев еще оглядывался пару раз на ядовитое дерево, стараясь запомнить его получше. Хищники, как выясняется, не все с когтями и зубами… На одном из огромных листьев растения — метра три в поперечнике — покоились кости какого-то некрупного существа.

С человека, примерно.

Игорь честно пытался заснуть, но сон все никак не шел.

Когда вечером, наконец, выбрели к Измайловской, он мечтал только об одном. Лечь и закрыть глаза. И проспать бы без сновидений двое суток подряд.

А вот поди ж ты — битый час ворочается с боку на бок, а сна ни в одном глазу. В темноте где-то рядом посапывают товарищи, кто-то тихо стонет во сне. Наверное, кошмары мучают. А он, как дурак, лежит и не может заснуть, хотя позади — изматывающий день, а впереди — еще один и надо поспать хотя бы чуть-чуть, чтобы не клевать завтра носом.

Антон, Антоха… Где же ты? Какого черта ты делал в том туннеле, кому встал поперек пути, кому понадобился? Что с тобой сейчас? Пусть только с ним все будет хорошо, попросил Игорь у кого-то невидимого, всемогущего. Пусть только с моим братом все будет хорошо.

«Я иду тебя искать».

Невозможно уснуть.

Князев осторожно, чтобы не разбудить остальных, подобрал ноги и сел.

Измайловская. Он впервые оказался на новой станции. Впервые, сколько себя помнил. Не привычную с детства Первомайскую, не Щелковскую, которая стала для него вторым домом. Из-май-лов-ска-я. Даже звучит как-то странно.

Новая земля.

Как остров в океане, до которого добирались храбрые мореплаватели в прочитанных когда-то книгах. И, возможно, завтра они покинут это место навсегда, чтобы никогда не возвратиться.

Она необитаема, и была необитаема, видимо, всегда — трудно предположить, что кто-то мог укрыться в ней от Катастрофы.

Мертвая земля. Романтично!

Ну, по крайней мере, казалось романтичным. Что из этой экспедиции отряд может не вернуться, что он сам может умереть — об этом Игорь не думал. Конечно, будут опасности — куда же без опасностей! Но это и здорово — будет потом о чем дома рассказать. Когда они вернутся.

Глаза уже привыкли к тусклому свету, пробивающемуся снаружи сквозь мутное стекло. Удивительно, как оно вообще уцелело за столько лет — умели, видно, строить в давние времена. Чудовищно грязные, местами затянутые снаружи кружевом вьющихся растений, кое-где треснувшие, стекла, тем не менее, находились на своих местах, даруя находящимся внутри иллюзию защиты.

В дальнем углу павильона, у открытой его части тлел красный огонек: сон товарищей, сменяясь каждые два часа, охраняли трое часовых. Пойти, может, попросить у мужиков затянуться самокруткой?

Он подобрался вплотную к стеклу и сел, привалившись спиной к тумбе, возле относительно чистого участка. За ним в туманной дымке виднелись расплывчатые контуры деревьев.

Ночные джунгли жили своей жизнью… Иногда, заставляя ветви качнуться, проносилась стремительная тень. Иногда где-то в глубине зарослей медленно разгоралось тусклое зеленоватое зарево, на фоне которого причудливые, перекрученные радиацией деревья казались костлявыми великанами с растопыренными руками. По крыше павильона вдруг проносился кто-то мелкий, отчаянно стуча коготками. Похоже, даже не четвероногий.

А звуки!

Ночной лес был полон невообразимыми звучаниями. Где-то далеко слышался глухой утробный рык, чуть ближе — истошное завывание на два голоса, то уходящее в ультразвук, то понижающееся до баса… Кто-то визжал в смертельной агонии почти по-человечески. И все это — на фоне неумолкающего стрекотания и пиликания каких-то насекомых, монотонного и почти незаметного для уха, как тиканье часов.

Дьявол!!

Игорь отшатнулся; внутренности скрутило от страха.

Прямо перед ним в мутном стекле возник абрис рогатой головы, покачивающейся на толстой шее.

«Что за черт?» — обмер он, судорожно сдвигая предохранитель автомата.

А голова поднималась все выше и выше, шея все не кончалась и не кончалась… К тому же, в привычную какофонию леса вплелся новый шум: частое мерное постукивание, напоминающее шум какого-то прибора.

Приблизив лицо к самому стеклу, Игорь понял, в чем дело: бесконечной «шеей» оказалось туловище гигантской сороконожки толщиной не меньше ноги взрослого человека. Нет. не сороконожки. Странный шум производили тысячи крошечных бледных конечностей, усеивающих членистое брюхо существа, постукивающих но стеклу коготками-присосками. Вот это махина!

Он видел уже подобных тварей в туннелях, но тс, подземные, ни в какое сравнение по величине не шли с этой королевой насекомых. Интересно, можно ли считать насекомым такое огромное чудовище?

Чтобы разглядеть ночную гостью получше, Игорь вынул из-за пазухи фонарик — упрятанную в жесткий футляр пробирку с фосфоресцирующим содержимым — и осторожно вытянул на треть, озарив зеленоватым сиянием антрацитово-черное, блестящее брюхо существа. Сороконожка дернулась, словно свет обжег ее или на ее брюхе имелись глаза, и лапки застучали чаще. Чтобы подразнить ее, парень поднес фонарик к самому стеклу, приведя тварь в настоящую панику.

«Так тебе и надо, — подумал он, чувствуя, как отлегло. — Посмотрим еще, кто кого тут сильнее напугает».

Многоножка все ползла и ползла мимо. На свет из джунглей прилетали и принимались биться о стекло мошки, жучки, ночные бабочки и прочая крылатая живность. А эта дрянь с лапками, струящаяся по стеклу снаружи, казалась бесконечной. Сколько в ней метров, интересно?

«Чем не кино? — довольно думал старшина, устраиваясь поудобнее и вытягивая светящуюся трубочку из чехла побольше. — Даже уютно, в общем».

Но «кинолента» оборвалась быстро.

Внезапно мошкара порскнула в стороны, сороконожка дернулась и пропала из поля зрения, а стеклянную стену потряс удар, отдавшийся дребезжанием по всему зданию.

Едрррить!

А сквозь мутное стекло на Игоря уже смотрели чьи-то огромные, светящиеся в тусклом свете «фонаря» глаза с узкими вертикальными зрачками. Широко расставленные, немигающие… Медленно, как во сне, он поднял автомат…

Какая-то сила вырвала пробирку из рук.

— Ты охренел совсем, Князев? — прошипел ему на ухо капитан, волоком оттаскивая за плечо от стекла по грязному иолу. — Со всех джунглей решил к нам хищников приманить?

— Да я…

— Что «я»?! Не спится тебе? А ну пошел на пост! Сменишь Назарова. Живо. Не спать, не курить, огня не зажигать. Понял?

— Так точно…

— Вернёмся — получишь три наряда вне очереди. Лично прослежу!

Утро было хмурым. Позвякивая амуницией, матерясь вполголоса, раздирая рты в немилосердной зевоте, бойцы, не выспавшиеся на своих жестких «постелях», копошились, стараясь прийти в себя. Хуже всех, наверное, было Князеву: часа за два до подъема Федотов заменил его на посту другим бойцом, сжалившись над проштрафившимся новичком, и тот сразу провалился в сон, но что такое два часа после бесконечного и тяжелого дня?

И видения были тревожными: какая-то комната, какой-то плачущий ребенок, огромные грубые солдаты, переворачивающие все вверх дном… Почему-то во сне Игорю было очень страшно. Очень.

Не выспался он вообще.

— Ничего, — смеялся над ним сержант Байкальцев, с которым Князев сдружился вчера. — Оклемаешься. Ночью спать надо, а не красотами любоваться. Зато сейчас тебе Цербер прохлаждаться не даст.

Цербером бойцы звали своего командира — за редкие душевные качества.

— Выдвигаемся через пятнадцать минут, — объявил капитан бойцам. — Порядок движения прежний. Бдительность удвоить — мы вступаем на чужую территорию. Оружие применять без команды, сразу на поражение. Все движущееся считать целью.

Вводная заняла как раз те самые пятнадцать минут.

— Хоть бы чайку вскипятить, — ворчал Байкальцев, придирчиво выбирая себе из груды мачете, словно они сильно отличались друг от друга — заточенные тяжеленные железяки, уже тронутые свежей ржавчиной и кое-где поеденные ядовитыми соками. — На одном сухпае далеко не утопаешь…

— Разговорчики! — Федотов слышал все. — Чаи будем дома гонять. Когда вернемся.

Да и не из чего было развести огонь: вряд ли загорелась бы сочная растительность, окружающая павильон, а сухостоя, годного на дрова, тут, похоже, не было вообще.

Позевывая, тройки поочередно выбирались наружу и одна за другой пропадали в сыром, плотном, как вата, тумане, пахнущем цветами и падалью. Откуда-то спереди уже доносился сочный хруст и треск — начиналась вырубка новой просеки.

Наконец под крышей остались лишь трое: Игорь, Байкальцев и еще один боец — ровесник Князева, может быть, даже моложе — тощий прыщавый паренек, весь какой-то белобрысый, бесцветный, будто худосочный подземный гриб.

— Выдвигаемся, — сказал Байкальцев.

Он привычно перехватил пулемет поудобнее и шагнул наружу.

Что такое?!

Игорь не успел понять, что произошло: что-то белесое и бесформенное, будто сгусток тумана, сшибло сержанта с ног и, не останавливаясь, увлекло под насыпь, в зеленоватую мглу зарослей. Все это произошло мгновенно и бесшумно, лишь хрустнули внизу сочные стебли да пару раз негромко стукнул о щебень пулемет, который боец так и не выпустил из рук. Старшина оглянулся, но напарник его, зажмурившись, прижался спиной к стене и беззвучно шевелил бледными губами, словно молился. Автомат ходуном ходил у него в руках. Игорь понял, что с этой стороны помощи ему не дождаться.

Не говоря ни слова, он выскочил наружу и с одной мыслью — не переломать ног — ринулся вниз, очертя голову. Где-то позади запоздало рванула воздух короткая очередь: видимо прыщавый все-таки пришел в себя и подал сигнал ушедшим вперед. Хоть это хорошо!

Приземлился он неудачно — ткнул стволом в землю и пребольно ушиб обо что-то лодыжку. Но, вскочив на ноги понял — все цело. Болело хотя и сильно, но не смертельно.

«Вперед! Вперед! — командовал он самому себе, продираясь вперед, в ту сторону, откуда слышался удаляющийся хруст. — Не отставай!..»

Двигаться было трудно — слишком густыми тут были заросли, слишком упругой гигантская трава-тростник и чересчур рыхлой — почва под ногами. Порой ему казалось, что он стоит на месте, бессильно перебирая ногами, как бывает во сне. Но треск впереди слышался все отчетливее. Неведомое существо, утащившее Байкальцева, похоже, сбавляло темп. Потому ли, что устало? Или собиралось остановиться, чтобы заглотить добычу?

Игорь удвоил усилия, но запнулся обо что-то тяжелое и едва не полетел на землю. Пулемет. Пулемет Байкальцева! Тяжеленная железная коряга, вдавленная в землю.

Он вылетел на полянку внезапно. Вернее, это была не полянка, а какой-то бугор, холмик, на котором почему-то не росла трава — только густой, плотный, но невысокий мох. Под ногами громыхнуло, загудело, словно он прыгнул на пустую бочку, но удивляться было некогда: сквозь высокую траву, густо растущую из глубокой, но не очень широкой канавы, отделяющей его «пятачок» от такого же соседнего, старшина увидел их…

Белесая, даже какая-то зеленоватая, как окутывающий все вокруг туман, тварь склонилась над лежащим человеком в камуфляжном комбинезоне и казалась нематериальной, будто клуб этого самого тумана.

Умел бы Князев заговаривать духов, мог бы попытаться. Но сейчас у него было в руках единственное оружие — старый исцарапанный автомат. Возьмет ли отлитая первомайцами пуля призрака? Или это зверь из плоти и крови? Нет времени думать, и нет другого способа выяснить, кроме…

Игорь вскинул автомат.

И застыл. Ствол весь забит землей — при падении наверняка зачерпнул. Первый же выстрел разорвет его, раскурочит непоправимо, да еще и руки Игорю оторвет. Нет, нельзя рисковать.

Ладонь нащупала рукоять шпаги. Князев сделал шаг вперед, и удивительное создание выступило из облепившего его тумана. Оно было огромно. Пушистая грязно-белая шерсть, покрывающая тело хищника, превращала его в необъятный и бесформенный комок, будто в опустившееся на землю небольшое облако. Но оно было материальным, оно было живым: на Игоря пристально, с ненавистью глядела пара ярко-оранжевых глаз. Длинный хвост яростно мел хвост мох и палые листья.

Морда была перемазана красным.

«На кота похож, — отрешенно подумал Князев, крепче сжимая оружие. — Но здоровенный какой…»

Он сделал шаг вперед и выставил вперед «шпагу».

«Кот» обнажил желтые десятисантиметровые клыки и утробно заворчал. «Сразу по морде, с оттягом, чтобы прорезать до кости, — мелькнули в голове напутствия «мастера меча», когда-то обучавшего их, мальчишек, фехтованию. — А потом, без замаха — в горло…»

И вдруг зверь отступил. По-прежнему ворча, он пятился назад, пока задняя лапа, металлически скрежетнув когтями, не провалилась в «канаву» между кочками. Тогда он гибко, по-кошачьи, извернулся и канул в заросли, на прощанье огласив лес разочарованным воплем.

И только теперь Князев почувствовал, что у него трясутся руки и ноги. Байкальцев лежал ничком. Крови не было заметно, но Игорь по своему опыту знал, что кровь хорошо видна лишь на белом или на человеческом теле. Он опустился на колени рядом с сержантом, стащил с руки перчатку и попытался нащупать пульс у него на шее.

Пальцы угодили во что-то густое и липкое…

— Живы?

Их окружили знакомые фигуры с оружием наизготовку.

— Жив? Мертв?

— Я не знаю… — беспомощно пробормотал Игорь, и его тут же оттерли в сторону.

Сержант Байкальцев родился в рубашке. Клыки чудовища не смогли переломить бычью шею здоровяка, но серьезно повредили кровеносные сосуды, и теперь жизнь утекала из мускулистого тела по капле. Не помогали ни бинты, ни тампоны, которыми санинструктор отряда, сержант Гаев, пытался зажать зияющие раны.

— В госпиталь его надо, — озабоченно заявил медик.

— А что? — вставил слово самый старший в отряде, которого все звали Митричем — не то по отчеству, не то по фамилии. — Просека прямая, если не заросла еще, за час доберемся. А если бегом…

Капитан Федотов молчал.

— Отставить, — отрезал он через минуту. — Соорудите носилки, возвращаемся на станцию.

— Я же говорю…

— На Измайловскую.

Митрич выругался глухо и неразборчиво, резко повернулся на месте и исчез в зарослях.

А бойцы уже действовали. Двое срубили своими мачете прямые молодые деревца и быстро очищали их от веток и листьев. А один опустился на колено, сдвинул на лоб маску противогаза, вынул из ножен штык-нож, всадил его в землю и с усилием провел прямую борозду. Почва скрежетала, как лист металла.

— Помоги, — повернул он к Игорю красное от натуги лицо, вцепившись обеими руками в край разреза.

Князев присоединился к нему, и вдвоем они отвалили кусок дерна на верхушке холмика в сторону. Из прямоугольного отверстия пахнуло могилой, шустро стреканули во все стороны жуки и многоножки…

— Что за ерунда?..

И тут все встало на свои места: они стояли на крыше автомобиля, заваленного невообразимым мусором, заросшего растениями. Автомобиля, превратившегося за четверть века в кочку среди сотен таких же…

Будто пелена упала с его глаз. Он оглянулся вокруг и видел уже не кочковатую поляну в девственном лесу, исчерченную канавами, а заброшенную автостоянку, каких немало попадалось ему в прошлые вылазки на поверхность. Но там остовы машин — без колес, стекол и с распахнутыми дверями — ржавели одиноко на мертвом ветру. А здесь, в Измайловских джунглях, их обволокла и переварила новая дикая жизнь, буйная новообразовывающаяся природа.

— Чего — уснул?

Общими усилиями они оторвали насквозь проржавевшую крышу какого-то «Фольксвагена» или «Форда», а может быть и «Жигулей», положили ее на приготовленные жерди, а потом, со всеми предосторожностями водрузили на раненого на импровизированные носилки.

— Вперед, вперед!

Несколько бойцов уже прорубали новую просеку к станции. Это было несложно — всего десяток метров сквозь заросли тростника. Четверо несли Байкальцева, а остальные держали на прицеле неподвижные джунгли: кто знает, сколько собратьев хищника, искалечившего их товарища, рыскало вокруг. Игорь хотел помочь носильщикам, но его угрюмо оттерли в сторону: все смотрели на него враждебно, будто он был виноват в беде, стрясшейся с сержантом.

На станции медик осмотрел раненого более основательно. Тот все еще был без сознания, дышал тяжело, редко и неровно, но толстый бинт, обмотавший шею, перестал подтекать кровью. Хотя, может быть, дело все в том, что кровь уже была на исходе…

— Возвращаемся, капитан! — Митрич снова попытался уговорить Федотова, но тот оставался непреклонным. — Не выживет он тут!

— Ты, ты и ты! — ткнул он пальцем в нескольких бойцов. — Остаетесь тут с Байкальцевым и дожидаетесь нас.

— Как был ментом, так им и остался! — махнул в сердцах рукой старый вояка и отошел в сторону.

Санинструктор вколол Байкальцеву что-то из шприц-тюбика прямо сквозь химкостюм, и дыхание раненого постепенно успокоилось.

— Крепок чертяка! — заявил медик, поднимаясь на ноги. — Нас еще переживет. Если повезет, конечно.

Два бойца уже навьючивали на спины массивные ранцы с гофрированными шлангами.

— У нас были огнеметы? — спросил Игорь Федотова. — Зачем же мы тогда?..

— Задаете много вопросов, — процедил капитан. — Займите свое место.

А первая огненная струя уже ударила со свистом в зеленую стену, зажигая даже то, что по определению не могло гореть…

— Князев… — услышал Игорь хриплый, почти неузнаваемый голос Байкальцева.

Тот пришел в себя, но шедший сзади боец грубо, тычком в спину вытолкнул его на улицу.

Отряд двигался по дымящемуся коридору, топча тлеющую под ногами растительность быстро, чуть ли не бегом. Редкие деревца, упрямо торчащие обугленными палками на пути, падали под ударами мачете почти не задерживая движения. Пришлось остановиться только в одном месте, где дорогу преградили заросли жесткого, напоминающего колючую проволоку кустарника, начисто лишившегося листвы, но продолжающего сопротивляться даже стальным лезвиям. Чтобы справиться с преградой, пришлось задержаться на полчаса.

И очень скоро они опять оказались на открытом месте. Справа открывалась обширная низина, поросшая высокой травой, а за ней снова виднелись остовы высотных домов. А впереди, где насыпь немного заворачивала в сторону, среди кустарника зиял бездонный черный провал — устье туннеля.

— Пришли, — буркнул капитан. — Митрич, принимай командование. Займите оборону и ждите нашего возвращения.

— Так точно, — буркнул тот, отворачиваясь.

— Семенов, Князев — со мной.

И, не оборачиваясь, зашагал вперед — прямо к жерлу туннеля.

— А почему мы всего втроем? — Игорь догнал Федотова, а третий продолжал сопеть позади, тяжело бухая сапогами.

— Достаточно троих, — улыбнулся неизвестно чему капитан, оборачиваясь к нему. — Произведем разведку, возьмем языка… Ты что, старшина: первый день служишь?

Нет, не походило окружающее на обжитую территорию.

Игорь предполагал, что они подкрадутся в темноте, скрытно, с боем возьмут перекрывающие вход в метро баррикады или, возможно, воспользуются каким-либо боковым ходом, но чтобы вот так — через парадный подъезд, напролом, не скрываясь… И куда вообще делись укрепления? Неужели здешние обитатели такие беспечные? Не может этого быть…

Задумавшись, Князев чуть было не налетел на остановившегося капитана.

— И что, не страшно было — на зверя с этой железякой? — презрительно кивнул тот на самодельную шпагу, по-прежнему висящую на боку у Игоря, вояка.

— Да нет, — пожал Игорь плечами, стеснительно улыбаясь. — Этой железякой многое можно сделать.

— Слыхали, слыхали, как ты Батю оборонил, — ухмыльнулся капитан.

— Да я-то, в общем, ничего… — Игорь смутился, не зная, как реагировать; его покоробил издевательский тон Федотова. — И вообще, клинок понадежнее автомата. Опять же патроны не всегда есть, где взять… Автомат подвести может…

— Может, конечно, — растянул губы в пренебрежительной улыбке капитан, оглядывая князевский автомат. — Особенно у такого… мушкетера.

Игорь с запоздалым раскаянием понял, что так и не почистил оружие и потащил автомат с плеча: из ствола торчала трава.

— Ладно, — капитан отобрал у парня АК и сунул ему в руку свой «Бизон». — Доводилось пользоваться?

— Разберусь, — уязвленный боец повесил пистолет-пулемет на плечо.

— Все равно ты первым пойдешь, — словно извиняясь, добавил командир. — А калаш для этих мест длинноват. Сложно с ним будет пробраться. Ну, давай. Иди вперед, мы за тобой. Увидишь кого — стреляй, не задумываясь… Или — железкой своей. Фонарик… На, держи, — протянул он на ладони отобранную ночью пробирку. — Там темно как… Ну, ты понимаешь.

Не говоря ни слова, Игорь взял светильник и повернулся. Четко, как на плацу. И первым нырнул в черноту туннеля. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше.

«А если сейчас тебе в затылок выстрелят?» — язвительно спросил внутренний голос — не свой, но очень похожий на Антохин.

«С чего бы?» — огрызнулся мысленно Игорь и пошел вперед.

Старшина запретил себе оборачиваться, но на душе скребли кошки, и он с облегчением перевел дух, услышав шаги за спиной. Капитан и боец все-таки шли за ним, пусть и на большом расстоянии.

«Странная какая-то операция, — не унимался невидимый Антон. — Перед туннелем, между прочим, трава стояла нетронутой. Они что, похитители эти, по воздуху вылетали? Или они, думаешь, вообще бестелесные?»

«Ничего я не думаю…»

Он миновал какие-то бревна, преграждающие проход — все это напоминало рухнувшую кровлю и в некоторых местах приходилось протискиваться с большим трудом. Каждый шаг поднимал облако пыли.

«Да тут ведь никто не ходил давным-давно!»

В зеленоватом дрожащем свете пробирки он отлично видел, что пыльный пол под ногами чист — ни одного следа. Даже там, где пройти, не оставив следов, было просто невозможно. Нет, отсюда те, кто схватил его брата, выйти никак не мог. Что бы ни говорили ему о загадочных обитателях Измайловской — кажется, все было ошибкой…

— Товарищ капи… — начал он, оборачиваясь.

Но договорить не успел…

Игорь пришел в себя в абсолютной темноте. Мысли текли медленно, как стылая соляра, и ему потребовалось время, чтобы понять кто он, и где он. Его завалило.

Обычное для жителя метро дело: за много лет без ремонта туннели износились, просадка грунта — после обильного дождя, например, — случалось, оборачивалась настоящей катастрофой.

Он не в состоянии был пошевелить ногами и одной рукой, но грудь была свободна, и он мог дышать. Спасибо и на этом. В спину под лопаткой упиралось что-то твердое, колено ныло.

«Меня откопают, — говорил себе он. — Надо крикнуть, чтобы они знали, что я жив, что надо меня искать. Туннель пустой, прятаться не от кого…»

— Я тут! Я живой! Я живой!

Прислушался: даже эха нет, все осыпавшийся грунт впитал.

«Мы ошиблись. Не тот туннель. Но Федотов, наверное, уже привел остальных, и теперь с той стороны разбирают завал…»

Князев прислушался, и ему даже показалось, что сквозь завал он слышит голоса.

Или это с ним подсознание шутит? Нет, тихо. Как в могиле.

Игорь затих и смотрел в темноту, прикидывая, сколько он сможет вот так пролежать. Хуже всего было то, что он не знал, как давно его завалило. Это могли быть минуты, а могли и часы. И если в первом случае все было не так страшно, то во втором…

Думать об этом не хотелось, и Игорь вновь попытался двигать ногами. Порой ему казалось, что это ему удается, а порой — что и это обман чувств.

Внезапно левую, придавленную руку пронзила острая боль. Князев схватился за саднящее место свободной правой и с отвращением почувствовал что-то живое и подвижное. Крошечные лапки пробарабанили по груди и противогазу на лице. Укусили!

Крысы…

«Так меня живьем сожрут! — Игорь вспомнил, что придавленных завалами людей частенько находили полуобглоданными. — Нет, нельзя ждать. Надо как-то выкручиваться…»

Он дернулся, забился сильнее и — о чудо! — ощутил, что левую ногу уже можно согнуть в колене! Уцелел ли фонарик? Старшина давно чувствовал под лопаткой врезающийся в тело предмет. Может быть это он?

Вывернув до боли в суставах руку, Игорь умудрился выковырнуть помеху и с радостью увидел, как тьма вокруг отступила перед призрачным зеленым свечением.

Ему повезло, что в момент падения пробирка сама собой вдвинулась в футляр и теперь выступала наружу лишь чуть-чуть. Много, видно, было разбито подобных ей, пока не родилась такая простая и надежная конструкция, способная уцелеть при падении — жесткая трубка и резиновая нашлепка на выдвижном конце. Хвала изобретателям, которые продолжают творить даже после Конца Света! Не будь их — жизнь замерла бы… А его, Игорева, жизнь, и вовсе бы оборвалась.

Даже при тусклом свечении действующего на пять процентов «фонарика», он увидел то, что ему было нужно. Его придавливала лишь одна балка. Бетонная, кажущаяся неподъемной, но всего лишь одна! И поэтому можно попытаться выбраться самостоятельно, без посторонней помощи. Что еще ему остается? Сгнить.

Вновь и вновь он напрягал все мышцы — до красных кругов перед глазами, пытаясь расшатать, сдвинуть с места чудовищную тяжесть. Сжав зубы, сдирая кожу прямо через химзу, Игорь высвободил из каменного капкана руку… Есть! И вдруг балка пошла вниз, на него. Думал — все, конец. Дернулся из последних сил — иначе сейчас разотрет его в кровавую кашу… Но она остановилась, упершись во что-то твердое. Заорав от напряжения и боли, Игорь вырвался на свободу.

— Ненавижу! — Князев от души пнул балку. — Ненавижу, паскуда!

Бетон все стерпит.

Адреналин, кипящей волной пробежавший по телу, уходил, оставляя опустошенность и смертельную усталость. Похмелье после этой маленькой победы: он спасся, выбрался, хорошо, но что дальше? Между ним и остальными бойцами — завал, за спиной — враждебная станция. И он, Игорь — один на один с неведомыми врагами.

Можно было, конечно, отсидеться здесь — в относительно безопасном закутке, прикрытом с тыла завалом и ждать, пока с той стороны пробьются ему на помощь. Но только вот пробьются ли?

Странным человеком был капитан, который вел их в этот поход. Даже жизнью своего собственного, проверенного бойца был готов пожертвовать — оставил Байкальцева на Измайловской — возможно, подыхать оставил, хотя можно было вернуться назад, на базу, ведь за потерянную жизнь с него Батя спросит! Да и не только Батя, у Байкальцева и родня есть…

И если с такой легкостью капитан мог бросить на Измайловской — затерянной в джунглях сторожке — истекающего кровью товарища, то с какой стати он будет бороться за жизнь Князева — чужака, безусого мушкетера, салаги?

Пойти в туннель было ошибкой. Но почему Игоря отправили туда первым, почему остальные держались на расстоянии? Ошибка ли? Или…

Нет, дожидаться, пока проберутся к нему из-за завала нельзя. Только на себя можно рассчитывать.

Может быть, таинственных похитителей брата ему стоит бояться меньше, чем своих, первомайских? В конце концов, здешние жители были беспечны: не додумались даже хиленькой баррикады соорудить, чтобы перекрыть вход на свою территорию, в туннели.

Ну, хорошо, допустим, людей тут не опасаются — считают метро за Измайловской таким же мертвым, как считало большинство первомайцев Партизанскую и остальные станции. Но не могут же здесь мириться и с шастающими по джунглям мутантами?

Князев вспомнил мохнатое чудище, будто крысенка за загривок утащившее могучего Байкальцева в заросли, и у него мороз пробежал по коже. А ведь это был далеко не самый крупный зверь, и уж точно не самый ужасный. Случалось, «горожане» поопытней рассказывали о таких страшилищах, что волосы на голове дыбом вставали от одних их историй. Да и исследователи туннелей-лабиринтов вроде Антона могли удивить такой байкой о подземных чудовищах, после которой со станции и выходить было жутко.

Воспоминание об Антохе встряхнуло Игоря окончательно.

Как говаривал майор Балагур, на которого молодняк молиться был готов, солдат спецназа — боевая единица в себе. Он сам себе целое подразделение — и разведка, и штурмгруппа, и огневая поддержка. Правильно? Правильно.

Не важно, с каким противником он должен столкнуться, неважно, насколько многочисленным окажется враг. По сноровке и умениям, по отваге и ярости боец спецназа должен превзойти десяток неприятельских солдат.

Первомайским спецназовцем так просто не сделаться. Это звание почетное, его надо заслужить. Первомайский спецназ с честью выходил из таких передряг, что то положение, в котором сейчас оказался Игорь, можно смело считать обычной увольнительной. Глотки зубами рвал, грудью на пули, руками чудовищ душил. Первомайский спецназ — легенда!

Чем же хуже остальных старшина Игорь Князев? Может, и он станет легендой, и о нем потом будут рассказывать слушающим, разинув рты, сопливым пацанам, героические сказания?

Пути назад нет.

А, значит, надо идти в метро. В неизвестность. На приступ.

Осмотреть только арсенал, проверить боеготовность оружия, и… Игорь подобрал с земли «Бизон», заглянул в ствол, проверил магазин…

Что за чертовщина?!

Немыслимое, невозможное дело, но автомат, который сунул ему в руки капитан Федотов перед самым обвалом, оказался не заряжен!

Игорь бессильно опустился на балку и, отчаянно матерясь, тупо разглядывал пустой цилиндрический магазин к «Бизону». В сотый, наверное, раз передергивал затвор… Пусто. Быть того не может, но пусто.

А его собственные патроны в четырех запасных рожках к АК-74, к этому чуду техники не подходили никак.

Что бы это ни значило, поделать тут ничего было нельзя. Что у него остается, кроме никчемных патронов от калаша? Две гранаты, упрятанные в сумки на поясе, да мушкетерская «шпага». Негусто. Но ничего, если только противник подпустит Игоря поближе, «шпаги» ему хватит с лихвой. Если только подпустит…

Князев оглянулся на завал, до минимума снизил светимость «фонарика» и осторожно, прижимаясь к стене, тронулся вперед.

Игорь открыл глаза и долго лежал, бездумно глядя в темноту.

Не пригодились ни автомат без патронов, ни шпага, ни кулаки. И уж тем более гранаты, применять которые в подземелье, где старые стены и перекрытия держались на честном слове, было бы равнозначно самоубийству.

Здесь, в этом огромном склепе, оружие ему не пригодилось.

Потому что живых тут не оказалось.

Игорь вспоминал, как он, крадучись, двигался по туннелю, локтем придерживаясь за стену, чтобы хоть как-то ориентироваться в кромешной тьме. Фонарик он выключил — задвинул в пенал до отказа — почти сразу, потому что сообразил: пятнышко света в темном пространстве — самая лучшая мишень, которую только мог бы пожелать себе стрелок, обороняющий подступы к следующей станции. Но зря выключал — ни стрелка, ни кого иного он не встретил на своем не столь уж и длинном пути.

Когда локоть провалился в пустоту, он решил, что это одна из то и дело попадавшихся по пути ниш, которые раньше строили для путевых рабочих, чтобы тем было где укрыться от проходящих составов. Или, может, ответвление туннеля. Но очень скоро Игорь понял, что добрался до цели и пустота под локтем — чуть ли не бесконечна.

Станция Партизанская была мертва. Мертва абсолютно. Во всем огромном помещении не было ни следа какой-либо жизни. Ни людей, ни мутантов, ни крыс.

И это обстоятельство было особенно странным.

Исследуя окрестности Первомайской, Игорю приходилось забредать в разные места. Но нигде ему не случалось сталкиваться с такой совершенной пустотой. Зараженная радиацией природа, сошедшая с ума, пухнущая нехорошей, зловещей жизнью как раковая опухоль, не терпела пустоты, немедленно заполняя ее своими жуткими созданиями.

Стоило хотя бы на время перестать пользоваться помещением — будь то неудобно расположенный туннель под землей или одна из сотен тысяч брошенных жилых ячеек в многоэтажках на поверхности — как тут же находились легионы квартирантов, готовых до конца грызться за жизненное пространство.

А тут…

Игорь долго бродил по огромному гулкому залу, разглядывая мраморные барельефы на стенах, и представлял, как в былые времена здесь толпились люди, звучали голоса, смех, с шумом подкатывали поезда…

Антошка говорил, что им приходилось каждый день из тихого Северо-Восточного округа ездить почти через весь город: ему, старшему — в школу, маленькому Игорьку с бабушкой — в ясли. Что-то было связано с отцовской работой. И вот он всегда со смехом вспоминал, что Игорь беспрекословно вставал в шесть утра, чтобы только полюбоваться на поезда.

Игорь не помнил, почему он так любил эти шумные составы, но многие ли причины и поводы, кажущиеся нам важными, мы помним через столько лет? А поезд… Поезд тут тоже был.

Длинный состав навеки замер посреди зала, на центральном пути. Краска сияла, все до единого окна были целы, словно он только вчера вышел из депо. Двери его были гостеприимно распахнуты и будто приглашали войти.

Это был чудесный поезд.

Вместо половины окон в его вагонах были картины. Ряды сидений шли только по одной стороне, чтобы пассажиры могли насладиться живописью.

Этот состав пришел из прошлого, из безмятежного, безоблачного прошлого. Пришел и встал на мертвой пустой станции, открыл свои двери, тщетно зазывая внутрь пассажиров. А тут не было никого. И он остался здесь навсегда. Отправление со станции Партизанская было отложено на вечность.

Но поезд дождался своего пассажира. Своего посетителя.

В первый раз вступив в поезд настороженно, держа свою «шпагу» наготове, Игорь обмер. Убрал неуместное оружие и робко двинулся по торжественным пустым вагонам, диковато озираясь по сторонам.

Потом он еще долго просиживал перед полотнами то в одном, то в другом вагоне. Изучал пейзажи и натюрморты, портреты и батальные сцены, представляя себе, что вагон снова мчится по рельсам, а слева и справа от него сидят живые люди. Живые, да, только очень молчаливые, из деликатности старающиеся не мешать молодому гостю приобщаться к искусству…

Особенно ему нравился пейзаж, изображающий весенний вечер на окраине старинной деревеньки — покосившиеся избы, теплящиеся в окнах огоньки, устало бредущий по раскисшей дороге странник. Фамилия автора на табличке, прикрепленной под картиной, ему ничего не говорила, но он готов был часами смотреть на кусочек прежней жизни, застывший навсегда на стене поезда-памятника.

А потом ему наскучили картины. Он к ним привык.

Теперь он больше спал: лежа, в забытьи, было легче перенести голод и смириться с жаждой.

Последнюю крошку сухаря он сжевал, стараясь растянуть наслаждение, много часов назад, а вода во фляге закончилась и того раньше. Если бы он знал, что ожидание помощи продлится так долго, то растянул бы еду и воду на более долгий срок, но кто бы мог подумать, что за столько дней его никто не найдет?

Время здесь, в кромешной тьме, было понятием условным. Своих часов у Игоря никогда не было. Механические у первомайцев ценились чрезвычайно высоко, дороже автомобильных электрогенераторов: за потертый «хронометр» в никелированном корпусе, когда-то стоивший копейки, можно было выменять два химкостюма, относительно новый противогаз с запасными фильтрами, магазин патронов…

Да много что мог их обладатель получить за старенькую «Зарю» или «Чайку»: такой товар отрывали с руками, не торгуясь. А уж если кому-то удавалось снять с высохшего запястья мумии, запертой изнутри в проржавевшем до дыр «джипе», «Ролекс» или другие иностранные «котлы», счастливчик мог считать себя обеспеченным на многие годы вперед. Учитывая редкость подобных вещей (Князев, к примеру, достоверно знал лишь о десятке таких случаев) и не слишком комфортное житье-бытье — до конца жизни.

А вот электронных побрякушек — от пластиковых «ремешков» до солидных золотых «браслетов» — было хоть завались. Да только отсутствовало в них главное — батарейки, заставляющие бегать по вечной своей орбите тонкие стрелки и мигать — циферки. Самое миниатюрное, что могли сконструировать первомайские «Левши» и «Кулибины», с трудом помещалось на ладони.

Но даже без хронометра время для Князева не останавливалось.

Никем не измеренные часы текли своей чередой, складываясь в сутки — старшина уже успел обрасти мягкой неуставной бородкой, а вожделенного шума разбираемых обломков все не было. Первые дни Игорь каждый день по нескольку раз наведывался к завалу и, прижав ухо к обломку бетонной плиты, вслушивался до звона в ушах, надеясь на хотя бы робкий стук снаружи, но единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук крови в голове.

Самостоятельно покинуть мертвую станцию Князев-младший не смог бы, даже если бы захотел: все туннели были завалены, причем, в отличие от «его хода», давным-давно, а выходы на поверхность — перекрыты гермозатворами, механизмы которых либо имели какой-то секрет, либо испортились в незапамятные времена — открыть себе дорогу к свободе Игорю так и не удалось.

Как не удалось и прежним обитателям Партизанской.

То тут, то там парень натыкался на их останки. Жители Партизанской лежали поодиночке и группами. Порой, прильнув друг к другу в последнем смертном объятии. За десятки прошедших лет одежда истлела, а все ценное было растащено мародерами. Но предать покойников земле так никто и не удосужился.

Игорь, воспитанный в уважении к смерти, занимал бесконечные часы своего заточения тем, что стаскивал черепа и костяки в дальний, противоположный входному туннель и складывал там у подножия еще более монументального завала. И только ослабев от голода и жажды, прекратил эти запоздалые странные похороны, хотя конца и края им еще не было видно…

Конечная. Поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны.

Монотонная работа и близость вечности способствовала размышлениям.

Князев нанизывал и нанизывал на одну нить недавние события, оговорки, кажущиеся незначительными факты.

Картина складывалась неприглядная. Со множеством вопросов, ответы на которые были очевидны, но язык не повернулся бы произнести их вслух. Даже шепотом. Даже мысленно.

Кто были те, нападавшие, если все друг друга на двух станциях знают, и случаи разбоя за всю историю подземных городов можно пересчитать по пальцам двух рук?

Кто похитил его Антошку, если гипотетические обитатели Партизанской могли напасть на живого человека, лишь воскреснув из мертвых?

Почему его, Игоря, люди, которым он привык верить с детства, которых уважал и любил, убеждали в обитаемости этой станции? Отряд Федотова, да и, возможно, не он один, легко добирался до нее и не мог не знать о безлюдье этого гиблого места. Иначе не шли бы они так уверенно, плюя на врагов, якобы здесь окопавшихся. И спутало их планы лишь нападение зверя, никем не предвиденное заранее.

Причина, по которой, казалось, весь мир ополчился на братьев Князевых, оставалась тайной. Но Игоря мучило не столько любопытство, сколько разочарование.

Когда-то в детстве — совсем раннем, давным-давно — по еле живому видику (чтобы он работал, приходилось по очереди крутить педали динамо-машины) Игорю удалось посмотреть иностранный фильм об инопланетянах. Вообще-то это былп комедия — так ему Антон потом объяснял — но на Игорька фильм произвел неизгладимое впечатление. Узнать, что где-то высоко-высоко над его головой, в небе, могут оказаться живые существа, что обитатели Первомайской не одиноки во Вселенной, было для мальчика невероятным, волнующим открытием. Он в это поверил сразу, и хотел бы верить до сих пор, сколько бы Антон его не высмеивал, объясняя, что тот давний фильм был дешевой дурацкой комедией.

И вот теперь, когда Батя и другие вдруг признались, что есть в этом мире и еще люди, кроме жителей двух их смежных станций, Игорь ощутил, как возвращается в свое далекое детство, как невозможное чудо вдруг получает право на существование. Но не прошло и трех дней, как судьба снова со смехом объяснила ему, что перед ним опять ломали комедию.

Вот они, жители Партизанской. Жители всего остального метро. Позвоночник отдельно, череп отдельно.

— Я выберусь, — упрямо говорил Игорь темноте. — Найду Антоху. Разберусь со всем. Я выберусь.

Да только непонятно уже было — вслух Князев это произносит, или это в полудреме-полубреду ему чудится, что он так говорит. Божился выбраться, спасти, отомстить, и сам себе не верил.

А сны тут приходили странные.

Один снился ему раз в тысячный, в деталях повторяясь каждую ночь.

Вот он, по-прежнему облаченный в грязный, заплатанный балахон химзащиты, с автоматом под локтем, бредет против движения людского потока по знакомой ему уже до мелочей станции. Только не этой — темной, как братская могила, а ярко освещенной, сверкающей резным мрамором стен и полированным камнем пола, никелем и бронзой.

Нарядно одетые цветущие люди словно не замечают грязного выходца из преисподней, обтекают его, не задевая, весело улыбаются в скрытое уродливой прорезиненной личиной противогаза лицо, что-то со смехом говорят друг другу… Он для них сильных, здоровых, полных сил обитателей Верхнего Мира, не знающих ничего об ужасе Катастрофы, всего лишь чучело, клоун, вырядившийся в карнавальный костюм. Паяц, до того вжившийся в роль, что смердит трупом совершенно по-настоящему. И от понимания этого желание сообщить, предупредить их о приближающемся с неодолимостью рока Конце Света, исчезает без следа…

И тут Игорь видит брата, стоящего у края платформы, к которой приближается поезд. Тот самый — волшебный поезд-галерея, только живой, настоящий, мало похожий на тот темный призрак, что навеки застыл у перрона Партизанской.

— Антошка! — радостно кричит Игорь, не слыша своего крика. — Антон!

Двери поезда открываются, выпуская одних пассажиров и впуская новых, и вместе с людским потоком делает шаг Антон.

— Анто-о-о-он!

Игорь срывается с места и бежит, бежит вперед сквозь вязкую толпу. Бежит, оставаясь на месте, как таракан, влипший в каплю сиропа. Бежит, как бегают во сне — не чувствуя ног.

— Анто-о-о-ошка-а-а!

Поздно.

«Осторожно, двери закрываются, — доносится из динамиков равнодушный женский голос. — Следующая станция — Измайловская».

Синие двери с шипением начинают сдвигаться и парень в отчаянье делает рывок вперед.

Он почти успел — до двери остаются какие-то сантиметры…

Но пол рывком уходит из-под ног, гаснет свет, со всех сторон раздается оглушительный грохот, вопли и истерический женский визг…

— Чего кричишь?

Голос совсем не походил на Антошкин: высокий, почти писклявый и, одновременно, хриплый. Таким говорила бы злая кукла, оживленная колдовством.

Игорь открыл глаза и увидел в тусклом свете «фонарика» — он не помнил, чтобы «включал» его — небольшую фигурку — как раз размером с большую куклу — в бесформенном балахоне. Существо сидело у него в ногах. В руках гость вертел пустой федотовский «Бизон».

«А шпага?»

Рука лишь цапнула воздух у бедра — он был безоружен.

— Оружие не заряжено, — скрипучий голос звучал из-под низко опущенного на лицо капюшона. — Глупо.

— А все равно… — пересохшее горло подвело Князева, и он закашлялся. — Все равно тут никого нет. Пусто тут.

— А я? — равнодушно спросила кукла.

— Ты мне только кажешься, — Игорь утомленно опустил веки. — Нет тут никого и взяться неоткуда. Ты сейчас сгинешь. Проснусь вот, и сгинешь.

Что-то холодное коснулось его горла и больно царапнуло кожу. Князев снова поднял опухшие веки: перед лицом покачивалось острие шпаги. Его шпаги.

— А если я тебя на этот вертел надену? Проснешься тогда? Или не проснешься уже? — заскрипел голос, и Игорю послышалась в нем натужная, механическая насмешка.

Боль отрезвила Князева, вернула его в реальность.

Неужели этот карлик не продолжение кошмара? Откуда он взялся здесь, в закупоренном как подводная лодка помещении? Все-таки сон… Мир опять поплыл вбок.

— Не спи, — острие снова кольнуло, на этот раз в щеку. — Я тебе не разрешаю.

Но Игорю все было безразлично. Какая разница, как умереть? Медленно — от голода и жажды, или быстро — от собственного оружия? Гость даже любезно помог бы ему — все-таки не самому на себя руки накладывать. Вот сейчас — короткая боль обожжет, подергаешься полминутки, и все… Спать.

Но вместо смертельного укола, в потрескавшиеся губы, больно прищемив нижнюю, ткнулось что-то твердое, прохладное и влажное.

Влажное?

А в рот уже лилось что-то упоительное, отдающее нездешней свежестью и сладостью, чем-то неуловимым…

— Хватит, — гость отнял от жаждущих губ флягу, хотя парень тянулся за ней, как младенец за соской. — Хватит, чтобы жить.

— Ты кто такой? — прохрипел Игорь.

— Я? — кукла вдруг засмеялась — и тоже нехорошо, будто пружинка лопнула. — Я — хозяин.

— Тебя так зовут?

Вода дала парню сил, отрезвила, и он принялся судорожно соображать. Что за карлик? Откуда взялся в этой душной могиле? Почему обезоружил, но не убил? Зачем отпаивает его водой? Зачем спасает? Может быть, просто воображение, распухшее от жажды, подсовывает ему этот странный образ?

— Как звать? — карлик на мгновение задумался. — Зови Охотником.

— Охотником? — осторожно переспросил Князев. — На кого же ты охотишься? На мышей? Вряд ли здесь есть что-нибудь крупнее.

— На мышей, — повторил за ним хозяин. — И на крупную дичь. Вроде тебя.

Игорь примолк.

Как поступить в таком положении? Чего от него хочет его спаситель — или пленитель?

— Зачем же спасаешь, раз я твоя добыча? — сглотнув, спросил Князев.

— Добычу не обязательно убивать. Можно приручить. Оставить про запас. Если тебе не дать воды, умрешь. Протухнешь. Вонять будешь. Такую тушу вытащить — только по частям. Оставить нельзя. Неудобно. Пока жив — и мясо хранится, и убрать тебя отсюда проще, — голос у куклы снова насмешливо тренькнул.

Князева замутило от такого отношения. Как к животному. Хотя, может быть, просто закружилась голова.

— Не по-людски это… — пробормотал он.

— А кто тебе сказал, что я человек? — заперхал Охотник.

Охотник выглянул из лаза, уставился на Князева.

Капюшон задрался, и стало видно жутковатое лицо этого странного существа. Нет, не лицо. Маска. Резиновая розовая маска, будто и вправду «лицо», содранное с большой куклы. Под маской беспокойно, хищно бродили два глаза, и вправду не шибко человеческих. Сорвать фальшивое накладное лицо улыбающегося пупса Игорь так и не решился. Кто знает, что там. Может, чудовищные, уродливые ожоги. Может, шрамы. Может, оспины… Не спроста же это создание не выросло больше ребенка. Нет, не хотел Игорь срывать с него розовую маску.

— Я тут не пролезу, — Игорь прекратил попытки протиснуться в узкую — кошка не пролезет — щель и сел на пол.

— Не хочешь постараться, — равнодушно сказало существо. — Оставайся тут. Меня это устраивает. Назад ты тоже не вернешься. Мой дом не загадишь.

Охотник был прав — взобраться без альпинистского снаряжения на отвесную кручу в пять метров не смог бы и самый сноровистый боец первомайского спецназа. Показанный хозяином путь был дорогой в один конец. Или — к одному концу. Похоже — печальному.

— Не лезь напролом, — сказал Охотник. — Оставь одежду и снаряжение внизу. Я принесу.

Раздеваться не хотелось: новому «товарищу» Игорь не доверял — отвращение к мутантам за годы въелось в плоть и кровь. Пусть он и бывший человек… А вдруг и не человек вовсе?

— Заснул? — лопнула пружинка.

— Отстань!

На преодоление этого препятствия ушло не менее получаса.

— И много еще такого впереди?

Исцарапанный в кровь, выжатый досуха Игорь без сил свалился на решетчатый пол небольшого круглого зала, похожего на бетонную трубу, поставленную на попа. Потолок терялся в глубокой тени, которую не мог пробить слабый свет «фонарика». На самом деле это был не совсем даже пол и совсем не зал — узкий ажурный настил с хлипкими перильцами кольцом обегал шахту, уходящую глубоко вниз, во тьму, из которой несло затхлой сыростью.

— Хватает, — обрадовал его спутник, выныривая из только что преодоленного лаза с узелком игоревой амуниции.

Стуча зубами от холода и ежесекундно рискуя провалиться сквозь проржавевший настил, Игорь кое-как натянул на себя одежду. По его прикидкам, они находились в пути уже больше суток, иногда останавливаясь на короткие привалы и снова двигаясь вперед.

Пользуясь минутами отдыха, Охотник… сворачивался клубком — черт, не способен человеческий позвоночник на такую гибкость! — и мгновенно засыпал. И нервы у него тоже были нечеловеческие — крепкие, словно канаты. И чуткость прятавшихся в капюшоне ушей тоже была звериной — подойди Игорь к этому созданию ближе, чем на три шага, — оно немедленно пробуждалось и спросонья вдруг вместо слов шипело нехорошо.

В первый привал Игорь так и не смог сомкнуть глаз, не доверяя странному спутнику, но уже во второй усталость взяла свое и утащила измотанного чрезвычайно сложной «полосой препятствий» парня в глубокий омут сна, похожего на обморок. И разбудил его опять насмешливый голосок странного товарища.

— Можешь попробовать выбраться наверх прямо здесь, — заявил Охотник. — Вон скобы в стене. Шахта. До верха — тридцать метров. Наверху люк. Закрытый, надо отпереть.

— Сложно открыть?

Игорь изучил цепочку ржавых осклизлых скоб, вделанных в бетонную стену. Вделанных плохо, халтурно. Некоторые выпали совсем или держались на честном слове. Подниматься по такой вот «лестнице» без страховки было бы настоящим самоубийством.

— Сложно? Я открыть не смог, — дернулся под своим балахоном Охотник. — Может, у тебя получится? Сделаешь хорошо.

— Кому сделаю хорошо?

— Тем, кто сверху. Откроешь им путь.

— А кто там сверху?

— Никто не знает. Раньше там парк. А теперь… Я, знаешь ли, туда не ходок. Мне дорога моя шкура, — Охотник тренькнул. — Я люблю спокойные места.

— Джунгли? — ухмыльнулся Игорь.

— Джунгли, например. А сюда мне не хочется. Разное говорят про эти места…

— Кто говорит? Ты не один такой? — осторожно поинтересовался Князев.

— Я — один. Да другие есть, — отрезало существо.

— Как ты?

— Слушай, человек, — вдруг зашипело оно. — Зачем тебе это знать?

Глаза под маской загорелись дьявольским желтым пламенем. Князев, оказавшийся непривычно близко к Охотнику, перехватил его взгляд и обмер. Зрачки в прорезях резиновой кукольной маски были узкие, вертикальные!

Игорь замолк.

— Жрать будешь? — запустил спутник в свой мешок лапу, и громыхнул там чем-то жестяным.

— Твое — нет, — буркнул Игорь, отворачиваясь.

Ему с детских лет вдолбили в голову простую истину: есть что-либо, принесенное с поверхности — нельзя. Табу своего рода. Как бы аппетитно оно ни выглядело и как бы ни хотелось есть. Все, что не было упаковано в жесть, стекло, плотный пластик — смертельно опасно. Более того — смерть, которая там таилась, могла быть долгой и мучительной. И без нее ежегодно умирали от разных форм рака десятки первомайцев, а примерно треть детей рождалась уродами или калеками…

«А интересно, — вдруг спросил себя Игорь. — Куда они деваются?»

Действительно, что рождаются дети-мутанты, он знал отлично. Причем, далеко не только у тех, кто, по долгу службы, обязан был регулярно выходить на поверхность. Не миновала чаша сия и отъявленных домоседов, никогда не видевших иного неба над головой кроме глухих бетонных сводов. Ему довелось видеть как-то и двух крошечных мальчиков, сросшихся головками, и похожую на русалку девочку, у которой вместо ножек было нечто, напоминающее рыбий хвостик. Шептались и о других, более жутких уродствах. Но то были младенцы, не выжившие при рождении — и зачастую забравшие на тот свет своих матерей.

Но что случалось с теми уродцами, которые цеплялись за жизнь до последнего? Куда девали человеческих мутантов, которым удавалось выкарабкаться? На станции таких не было. А тема эта оказалась ограждена глухой стеной молчания. Почище, чем тема обитаемости остального метро.

«Неужели их убивают? Нет, не может быть…»

— Козленочком станешь, — вдруг отколол Охотник и довольно затренькал, заперхал. — Иванушка. Не пей.

Игорь не сразу понял, что тот имел в виду. А потом вдруг дошло: да это существо ему из детской сказки… Шутит?.. До сих пор Князеву казалось, что это странное создание под кукольной маской говорит не как человек, а как автомат. Бездушно, механически. И вдруг оказалось: нет, оно догадывается, о чем Игорь напряженно размышляет, да еще и издевается над ним, подтрунивает…

Есть в нем все-таки душа.

И как-то сразу потеплело. Отлегло.

— Дурак ты, — Игорь непроизвольно коснулся макушки, покрытой вместо положенного по уставу ежика изрядно отросшими волосами. Не избежать бы выговора за неряшливый вид, появись он в таком виде на Первомайской. Да еще с бородой. — И шутки у тебя дурацкие. Рога не рога, а отрастет что-нибудь лишнее в организме и — каюк.

— У жизни один конец, — философски заметил спутник, раскладывая на тряпице извлеченные из мешка яства: шмат вяленого мяса, пригоршню каких-то сушеных фруктов и еще что-то неузнаваемое — коричневое, скрюченное и морщинистое, будто кусок старой коры или прошлогодний лист. — Будешь жрать?

— Отстань.

Игорь отвернулся, злясь на предательское обоняние, которое вычленяло из тяжкого запаха подземелья ароматы съестного: сейчас он с удовольствием бы отдал год жизни за кусок черствого хлеба. Да что там хлеба! Он рад был бы твердому, как кремень, сухарю из выпеченного четверть века назад хлеба: пару лет назад удалось наткнуться на армейский склад с такими вот «сокровищами». Бойцы частенько ворчали, обнаруживая в сухом пайке такие вот «подарки из прошлого» и немудрено: разгрызть хлеб, спаянный десятилетиями в кирпичной твердости монолит, зачастую пронизанный насквозь плесенью, не было никакой возможности. Только размачивать в кипятке. Оттого, особенно те, кто помоложе, втихомолку выбрасывали черные, словно комья земли сухари — снабжали армию по первому разряду и всегда было, что пожевать втихомолку, не ломая при этом зубы. Не был исключением и Игорь…

Создание отвернулось, приподняло маску над своим изуродованным лицом, воровато сунуло в пасть кусок и зачавкало.

— Зря, — говорил с набитым ртом Охотник. — Так вы, люди, вымрете. Были такие огромные ящерицы: динозавры. Вымерли. И вы вымрете, как они.

— Знаю я про динозавров, — огрызнулся Игорь. — А вот ты про них откуда…

— Найдут через много лет ваши кости, — невозмутимо продолжал Охотник, — и как сложить, никто не будет знать. Приставят череп к заднице, решат, что так все и было. И будут правы… — снова лопнула пружинка.

— Слушай, ты! — взорвался Игорь, доведенный до точки кипения издевательским тоном «знатока». — А ты, можно подумать, не человек! Пожалели тебя, выкидыша, а ты отполз, спрятался, и давай умничать!

— Глупец, — глухо ответил проводник. — Я не из ваших. У нас с тобой нет общего…

Откуда же ты взялся?!

Охотник молчал, пристально глядя Князеву в глаза сквозь прорези в своей тошнотворно-умильной детской маске. Голова у Игоря стала тяжелой, будто была забита свинцовой дробью под завязку, и каждая новая секунда, которую это создание удерживало свой бурлящий, неистовый взгляд на лице человека, врезалась в сознание Игоря новой порцией свинца, и шея уже не могла выдержать такой тяжести. Время от времени в висках начинала пульсировать боль. Казалось, что кто-то осторожно втыкает то в одну часть головы, то в другую острые длинные иглы и медленно ввинчивает их в плоть, нащупывая что-то одному ему известное. А потом разочарованно вынимает и вонзает снова. Конца и края этой пытке не было…

Что эта тварь с ним делает?! Тяжело, сквозь боль и сопротивление пытался думать Игорь.

И вдруг понял: это не ненависть во взгляде странного создания. Это боль! Ему тоже больно… Так же, как и самому Игорю.

Охотник вдруг приблизился к краю настила, собираясь шагнуть вниз, в клубящуюся черноту, поднявшуюся уже почти вровень с решеткой и вздымающую грифель-но-муаровые волны. Казалось, что под ними дышит чернильное озеро, готовое поглотить обоих и заполнить колодец до краев.

Боль стала нестерпимой — невидимый палач вонзил в голову все иглы сразу, причем не только в мозг, но и в глазные яблоки, под ногти, в кожу по всему телу. Теряя сознание от боли, Игорь схватил Охотника за шкирку и втащил обратно его неожиданно легкое тело, почти уже свесившееся за край настила. В руку ему вонзились острые когти. Охотник, окончательно потеряв дар речи, шипел совсем по-кошачьи и рвался туда, где из черной туманной мглы всплывало нечто еще более темное, объемное и массивное…

Понимая, что долго не удержит отчаянно рвущегося к смерти спутника и сам рискуя свалиться вместе с ним с хлипкого насеста, Игорь сорвал с пояса гранату вместе с матерчатым подсумком, дернул зубами кольцо и, молясь про себя неизвестно кому, чтобы ткань не помешала отщелкнуться рычагу, а внизу не оказалось воды, метнул рубчатое стальное яйцо прямо в центр угольного вихря.

Внизу глухо бухнуло, вжикнули по стенам осколки, лишь чудом не зацепив зависшую на краю настила парочку, и разрывающие тело иглы разом пропали, а Охотник повис в руках человека безвольной тряпкой.

Отшвырнув его к стене, Игорь сам повалился на дребезжащую решетку без сил.

— Как ты смеешь? — обиженно прошипел, потирая ушибленный бок, проводник.

— Заткнись, — оборвал его Князев, осторожно перегибаясь через край настила и светя вниз.

Клубящаяся тьма исчезла без следа, и дно колодца оказалось неожиданно близко, метрах в десяти. Его покрывал какой-то рыхлый белесый слой.

— Мамочки!.. — ахнул Игорь.

То, что он принял за какой-то иней, оказалось тысячами костей. Вряд ли они все были человеческими — иные ребра, массивные берцовые и тазовые кости могли принадлежать лишь великанам, а большинство косточек и грудным младенцам не подходило по размеру, но в этом огромном оссуа-рии среди тысяч скелетов неизвестного происхождения можно было увидеть не менее двух десятков человеческих черепов.

— Это что такое? — выдохнул Охотник, вцепившись когтями в решетку рядом с Игорем.

— А я только что тебя хотел об этом спросить.

— Не было тут никогда такого! — отрезал проводник.

— А это? — Старшина ткнул исцарапанной рукой вниз. — Ветром надуло?

— Не знаю, — озабоченно заявил Охотник. — Но убираться надо отсюда поскорее. Пока то, что там было, не вернулось.

На сей раз спорить со своим странным спутником Игорь не собирался.

Они снова были в туннеле метро — нешироком, одноколейном, удивительно пустынным. Привычных Игорю труб, кабелей и прочих коммуникаций, тянущихся по стенам всех знакомых ему перегонов, тут почти не было. Так, несколько проводов, утопленных в штукатурку стен. Зато по бетонному потолку тянулся ряд матовых плафонов — видимо, когда-то эта странная ветка была хорошо освещена.

— Почти дошли. — Охотник, ухватившись обеими руками за шиворот, помог Игорю выбраться из узкого люка в ложбинку между двумя рядами шпал. — Осталось тут — раз плюнуть.

— Где это мы? — спросил Князев, изумляясь, что у него еще остались силы удивляться чему-то. — Неужели тоже метро?

— Трамвай, — тренькнул проводник, нацепляя свой весьма похудевший сидор. — Спецметро. Знаешь, что это?

Игорь неопределенно пожал плечами. Слово было знакомым, проскальзывало иногда в разговорах, которые Антошка вел со своими друзьями-исследователями, иногда забредавшими в их холостяцкую каморку, но Князева-младшего всегда волновали более насущные вопросы. Строевая подготовка, например, или отпустит ли папаша погулять Лариску.

— А еще человек, — вздохнул Охотник. — Был такой вожак: Сталин. Сталин здесь ездил. Специально для него эту ветку метро проложили. А как умер, законсервировали до лучших времен.

Сталин. Конечно, Игорь знал эту фамилию и сам! Знал, конечно, но…

Но чем отличился данный исторический деятель, он сказать не мог: историю у них в школе преподавал все тот же Федор Дмитриевич, а его мало интересовало все, что не было связано с баллистическими ракетами и ядерными взрывами. Вот про атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки он повествовал очень подробно, как и про покорение космоса, ядерные полигоны и договор о стратегических наступательных вооружениях.

— С Наполеоном воевал? На Ледовом побоище? — попытал удачу Князев.

— Не вполне. — Голос Охотника вновь звякнул лопнувшей пружинкой. — Не советую повторять эту глупость при других людях.

— Тебе-то откуда знать? — обиделся Игорь.

— Я учусь, — ответил проводник. — Слушаю. Говорят, можно и кошку говорить научить, если постараться. — Он снова тренькнул насмешливо. — Мы должны идти. Если не поспешить, можем столкнуться с патрулем.

— Не волнуйся, — улыбнулся Князев. — Я нашим скажу, тебя не тронут.

— Какие еще ваши? — Голос Охотника ушел в холодное шипение. — Не думаю, что ты меня сможешь защитить. Скорее уж наоборот.

— Ты ведь говорил, что к людям меня выведешь, — недоуменно сказал Игорь.

— К людям, — подтвердил проводник. — Почти что к людям. На Черкизон.

Что за название, думал Князев. Была ли такая станция в метро? Антон бы ему сказал, будь он рядом. Антон все станции знал наизусть, карту мог по памяти нарисовать…

— Тебе понравится, — заверил его спутник. — Люди. Если они тебя не убьют и не съедят, будешь с ними жить. Привыкнешь. А не понравится — пойдешь дальше. Можешь до самой Ганзы дойти. Поселишься на любой станции. Станций много, людей много… Выберешь.

Князев смотрел на розовую маску молча, с непониманием.

— Ганза?..

— Кольцевая линия.

— Кольцевая? Там разве есть живые? Люди?

— О да. Очень даже живые, — ответил его проводник. — Чересчур даже, на мой вкус.

Все-таки есть! У Игоря все внутри пело.

— Но нам рассказывали, — осторожно, боясь верить чужому созданию, случайному спутнику, произнес Князев. — Нам рассказывали, что там ничего. Что там все мертво. Пустошь. Может, дескать, на одной станции что-то есть… На Измайловской.

— Врали, — коротко сказал Охотник. — Все врали. А как объясняли?

— Взрывы… Ядерные… Воздух через вентиляционные шахты высосало. Все погибли.

Проводник с минуту молча глядел на Игоря, а потом хлопнул себя по бокам.

— Люди так делают. Чтобы другими людьми управлять. Заставляют верить, что никакого другого мира, кроме того, где они правят, нет. Метро строили как бомбоубежище. Противоатомное. Все рассчитали. Вас обманывают. Думаю, ваши же начальники. Начальники врут больше врагов. Им привычнее и проще врать.

Князев молчал, только хватал воздух ртом.

— Вот патроны у тебя откуда? — Из-под резиновой розовой маски Игоря сверлили два желтых сатанинских глаза.

Искушает.

— На Первомайской производят, — сказал Игорь не вполне уверенно: он и сам себя спрашивал частенько, где же именно на Первомайской может располагаться тот самый секретный патронный завод, о котором говорил Балагур.

— Нет, — возразил Охотник. — Это патроны с Кузнецкого моста. Там и клеймо есть. «КМ».

— Это «Калашников модернизированный», — барахтался Князев.

— Можно по-разному расшифровывать, — согласился Охотник, и голос его издевательски звякнул. — Хоть со своей фамилией попробуй. «Князев…». — Он сделал вид, что задумался.

— А как они к нам на Первомайскую попадают? — Князев не желал экспериментировать со своей фамилией. — Патроны?

— Торгуете, наверное. У вас что-нибудь производят? Или, может, по поверхности лазаете, сталкерствуете? Собираете, что там от настоящего старого человечества в наследство осталось?

— Лазаем, — признал Князев. — Собираем. Но большую часть выбрасываем, потому что непригодно к употреблению. Остальное — между гражданами. Согласно заслугам и статусу. — Язык сам чеканил заученные слова Конституции Первомайской республики.

— Не думаю, — ответил проводник. — Опять врут. Должны же они что-то на патроны выменивать. Получается так: вам говорят, что все на выброс, а сами караваны в большое метро отправляют. Так логично. Так человеку свойственно поступать с другими людьми.

— Но консервы, техника… Их уничтожают, чтобы никого не заразить!

— Да, правильно, — довольно согласился проводник. — Так хорошо врать, убедительно. Вопросов не остается, куда что делось. Вы, люди, будете друг друга до самой смерти пользовать. Поэтому все же вымрете. Мне жаль будет. Не у кого будет дальше учиться. — Его пискляво-хриплый кукольный голос звучал холодно.

— Что же это… — обалдело спрашивал сам себя Игорь. — Это что же… Всем врали?

— Говорю, ничего особенного. На других станциях тоже врут. И раньше, наверное, тоже врали. Если правду говорить, вами управлять не получится. Не переживай. Мы пришли!

Охотник выскользнул из неприметной щели, загороженной с другой стороны каким-то проржавевшим до дыр листом металла, огляделся и поманил Игоря.

— Вылезай скорей!

Он подождал, пока Князев неуклюже, цепляясь амуницией и эфесом шпаги, выберется наружу, и рачительно прикрыл ход жестью.

— Чтобы не шастали тут всякие, — пояснил он, набрасывая ногой мусор на «дверь». — А то повадятся лазать, замучаешься с ними.

Они находились в тесном промежутке между рифлеными железными стенами, окрашенными в разные цвета: левая была темно-синей, а правая, будто для контраста, — кроваво-красной. Было очень грязно, воняло прелой мочой и вообще всем подряд. Из слабо освещенного просвета впереди доносился нестройный хор голосов и музыка.

— Добро пожаловать, — проговорил Охотник.

— А что здесь такое? — Игорь был смущен непривычной какофонией, резавшей слух: дома, на Первомайской, было не в пример тише. — Праздник какой-то, что ли?

— Здесь каждый день — праздник. Не для всех, конечно. Это Новый Вавилон.

— Ты же говорил — Черкизон.

— Черкизон. Вавилон. Вечный город. Неуничтожимый. Говорят, еще до Катастрофы пытались его стереть с лица земли — впустую. Черкизон как опухоль. Сколько ни режь, только сильнее растет. Под землю закопался, в подвалы, в метро, и жив-здоров. Конец Света пережил. Нас с тобой переживет.

— А что тут? — обалдело оглядываясь вокруг, спросил Князев.

— Этот муравейник. — Проводник кивнул в сторону выхода. — Один огромный базар. Купить и продать можно все. И себя самого.

— Как это? — недоуменно покосился на него Игорь.

— Здесь самый большой вербовочный пункт во всем метро. Наняться можно куда угодно. Если что-нибудь умеешь, конечно. Хоть разнорабочим в Ганзу, хоть наемным солдатом в какую-нибудь ватагу. Если есть наклонности, — Охотник сощурился под кукольной маской, — и проституткой.

— Это же женщины! — отмахнулся Князев.

— Не только, — равнодушно ответил проводник. — Это все, кого заказывают.

Игорь зло махнул на него рукой. Во рту пересохло.

— Я не предлагаю, — спокойно отозвался Охотник. — Сам решишь, что тебе делать, кому себя продать и по какой цене. Так нормально. Люди себя всегда продают и покупают. Вопрос только в цене. Проси больше. Где твои документы?

— Что? — опешил Князев.

Удостоверений личности в Первомайской республике не было. Да и зачем они нужны на острове посреди необитаемого океана, когда всех сограждан и без бумажки знаешь в лицо.

— Без документов в метро нельзя. У каждой станции свой патруль, всем нужны документы. Хорошо, если просто взятку примут. Но могут убить за то, что бумажки нет. Люди так делают.

— И что мне?..

— На Черкизоне паспорт не нужен. На Черкизоне нужны оружие и деньги. Наглость нужна тут. Мозги. Тот, кто не может за себя постоять, тут дня не протянет.

— Я могу. — Игорь рефлекторно схватил рукоять шпаги.

— Но если дальше пойдешь, — предупредил его проводник, — без паспорта никуда. Нужно обязательно, чтобы было лицо на картинке, и чтобы на твое лицо было похоже.

— Как же ты тогда… — Игорь поперхнулся, сбился, но все же закончил: — Как же ты тогда без лица живешь?

— У меня есть свое лицо, — создание перешло на недоброе шипение, — но я ношу поверх него то, которого люди не испугаются. Люди убивают непохожих быстрее, чем те успевают объяснить, что не собирались воевать. Люди так делают.

— Извини, я…

— Здесь есть места, где делают поддельные документы, — проводник перескочил на другую тему. — Но в Ганзу с таким нельзя.

— А с оружием разве тут можно ходить? У нас вот…

— Можно. Необходимо. Здесь закон туннелей. Стреляй первым, иначе умрешь. Заряди свое оружие. Патроны — деньги.

— Знаю, — кивнул Игорь. — У нас тоже так.

Патроны ценились и у них в Первомайской республике. Только хождение их было категорически запрещено, как и «нелегальное обращение холодного и огнестрельного оружия». Но черный рынок такие запреты никогда не смущали: патроны продавались и обменивались на самые разные товары. В том числе и на патроны другого калибра и к другим видам оружия.

— Я выполнил свою работу, — проводник нацелился на Князева вертикальными зрачками, — заплати мне.

— Я думал, ты по дружбе, — кисло улыбнулся Игорь.

— У меня с людьми дружбы быть не может, — равнодушно произнесло существо. — Только сделки.

— Сколько?

— Сорок.

Торговаться Игорь не стал. Надо уметь быть благодарным. В конце концов, для его проводника было бы куда проще проткнуть обессиленному солдату горло там, на Партизанской, и обобрать тело. Были у него какие-то свои принципы. И если перед Князевым стоял не человек, то и не зверь, точно. Желтые глаза горели ровным огнем. Розовая кукольная маска улыбалась приторно. Черт знает, что у него на уме. Странно, конечно, но это невозможное создание было для него сейчас самым близким существом. Лариска и Антон, казалось, остались в каком-то другом мире. Да так оно, в общем, и было.

— Спасибо. — Игорь протянул проводнику руку. — Спасибо за помощь.

— Знаешь, — произнес вдруг Охотник, — некоторое время назад тут проводили человека… Чем-то похожего на тебя.

— Куда его вели? — вскинулся Игорь.

— На Черкизон. — Охотник сделал шаг назад и растворился в толчее.

Сказать, что Черкизон ошеломил непривычного к таким местам паренька, значило не сказать ничего. Черкизон просто убил его. Растоптал. По меньшей мере, три чувства из пяти сразу же были травмированы: слух, зрение и обоняние. Осязанию и вкусу пока повезло, по чувствовалось — временно…

Черкизон не был станцией метро. Он ютился в безбрежных подземельях, многоуровневых катакомбах, вырытых когда-то под раскинувшимся на Поверхности гигантским рынком. Рынок тот, судя по легендам и мифам, пытались победить и убрать еще до Катастрофы, но после Конца Света он восстал из мертвых, зашевелился и зажил новой жизнью — уже закопанный под землю. Здешние улицы состояли из составленных вместе огромных железных ящиков-домов, которые тут все называли «контейнерами». Со станциями метро Черкизон вроде бы соединялся тайными ходами, но известно о них было лишь немногим посвященным.

Черкизон был поразительным местом.

Столько народа в одном месте он не видел никогда в жизни. Сотни людей стояли, разглядывая товары, выставленные на прилавках, прогуливались, спешили куда-то… Но больше всего потрясала сама торговая улица — узкий проход, стиснутый с двух сторон громоздящимися один на другой магазинчиками, лавками, киосками. Задрав голову, Игорь насчитал пять ярусов, верхний из которых терялся в сгущающейся вверху дымке. Респектабельнее всех были те, что располагались на первых двух «этажах»: там был хотя бы намек на надежность, устойчивость.

Начиная с третьего, лавки держались уже, что говорится, на честном слове: опасно нависали над улицей, грозя рухнуть на головы прохожим, но и они еще не были венцом ненадежности. Палатки на пятом уровне заметно покачивались, если сидящие в них продавцы делали хотя бы движение. Да и материал, из которого они были сооружены, оставлял желать лучшего — жесть, фанера, даже картон с выцветшими надписями на непонятном языке. Да что там картон! Некоторые были палатками в прямом смысле этого слова — кусками ткани, натянутыми на хлипкий каркас.

Но покупателей все это мало смущало: масса народу толпилась не только на земле, но и на опоясывающих ларьки шатких помостах, прогибающихся под их тяжестью, шатающихся, но, тем не менее, выдерживающих солидный груз.

«Вот уж точно не полез бы туда…» — Князев засмотрелся на женщин, балансирующих, держась за хлипкие поручни, на огромной высоте и яростно спорящих с не видимым снизу продавцом.

Тут же, рядом с развалами всяческого барахла, развешанной на шестах одеждой и коврами, пирамидами посуды и всякого скобяного товара, курились мангалы, на которых исходило ароматным дымком жареное мясо, сидели, притулившись на табуретах, ящиках, а то и просто на земле люди, закусывающие чем бог послал.

Запахи съестного заставили путешественника сглотнуть слюну: за все время пути он отважился съесть лишь чуть-чуть сушеных фруктов из запасов Охотника.

«Сперва дело. — Он решительно отвернулся от шашлыка, который, улыбаясь лоснящимся от жира ртом, протягивал ему на шампуре мордатый повар. — Хожу тут безоружным… А останется что — и поем, и все такое…»

Да и далеко не все было так уж аппетитно: возле одной из закусочных, в огромном грязном аквариуме, за мутным исцарапанным стеклом сновали и карабкались друг на друга, сражаясь за жизненное пространство, жирные крысы. Повинуясь указующим жестам заказчиков, повар ловко выхватывал из пищащего клубка сачком на длинном черенке приглянувшуюся тем животинку и… Парень не считал себя особенно чувствительным, но смотреть на такое зверство было выше его сил. Он решил, что близ этой живодерни есть ничего не станет.

— Покупай, служивый! Задешево отдам! Век будет носиться и не сносится! — тут же вцепился Игорю в рукав какой-то тощий мужичонка в дикой раскраски балахоне — красно-зеленом.

Хорошо еще, что было его одеяние неимоверно грязным, и это чуть-чуть сглаживало пестроту, от которой рябило в глазах.

— Моя покупай, началник! — отпихивал коричневыми сухими ладошками «разноцветного» тощий смуглокожий брюнет. — У него товар плох! Мой хорош!

Оба тыкали чуть ли не в лицо Игорю одинаковыми, на первый взгляд, свертками какого-то тряпья. А со всех сторон на свежего покупателя уже сбегались новые и новые торговцы.

— Да не нужны мне ваши тряпки! — стряхнул, наконец, липкие руки торгашей старшина. — Где тут ствол можно купить?

— Правильно, — услышал он за спиной. — Нечего тут, среди этого отребья, делать молодому господину.

Князев резко обернулся и увидел опрятно одетого старичка. На носу незнакомца сияли очки в тоненькой золотой, наверное, оправе. Старик приветливо улыбнулся, встретив его взгляд.

— Пожалуйте за мной, сударь, — склонил он голову. — Тут недалеко.

И вся горластая толпа как по мановению руки расступилась перед ним.

По узкому проходу, почти такому же, как тот, через который он появился в этом Вавилоне, провожатый провел Игоря на соседнюю улицу — пошире, посветлее и заметно респектабельнее, чем предыдущая. Хотя, справедливости ради надо заметить — не намного. Те же толпы народу, те же громоздящиеся одно на другое строения, разве что не настолько покосившиеся и всего в три этажа, абсолютно тот же шум и запах…

— Не понимаю, молодой человек, — старичок брезгливо обогнул человека, лежащего у самого «переулка» навзничь в позе убитого шальным выстрелом, но, судя по довольной улыбке на лице, — живого и весьма довольного жизнью, — что вы нашли в этой клоаке? — Он указал через плечо большим пальцем. — Все приличные заведения здесь. Там вы купите лишь гниль, заваль и подделку. Настоящее — только тут. Насколько я понимаю, вас интересует оружие. Что именно?

— Патроны, — коротко ответил Игорь.

Почему-то, несмотря на всю свою вежливость, провожатый ему совсем не нравился. Какой-то ненастоящий он весь был, фальшивый.

— О-о-о! Я знаю место, где отличный выбор патронов. Я вас туда отведу, если не возражаете, — это недалеко.

Он улыбнулся и пошел вперед, иногда оглядываясь на насупленного Игоря, которому ничего не оставалось, как ступать следом — сориентироваться здесь, в подлинном Вавилоне подземного мира, без привычки, похоже, было невозможно. Да и неуютно чувствовал себя он безоружным в чужом для себя месте. Почти безоружным. Вроде бы и не твари вокруг — обычные люди, но все равно спокойнее будет лишь с пальцем на спусковом крючке.

Вот уж недаром говорят: помяни черта, а он — тут, как тут.

Проходя мимо редкой толпы, рассматривающей что-то возле стены одного из магазинчиков, он бросил туда случайный взгляд и вздрогнул. В сваренной из толстой арматуры клетке бесновалось существо из кошмарного сна — голая белесая и морщинистая кожа, огромная голова, состоящая, кажется, из одной пасти, полной острейших клыков, длинные жилистые лапы, заканчивающиеся почти человеческими кистями… Автомат сам собой прыгнул в руки, но старичок был тут как тут.

— Вы что, с ума сошли? — повис он всем телом на руках Игоря. — Законного зрелища хотите обывателя лишить? Это здесь не приветствуется.

— Это же мутант!

— Ну и что, что мутант? Умертвят его, умертвят, не волнуйтесь. Только в свое время и не так просто, как вы хотите. Если не торопитесь — можно поглядеть.

Вряд ли куда-то мог торопиться человек, который не знал, куда шел…

А толпа заволновалась и начала быстро увеличиваться — видимо, приближалась кульминация действа.

— Чего, чего! — мордатый здоровяк, донельзя похожий на Байкальцева, прошелся перед толпой, оттесняя людей от клетки: тварь за его спиной вытянула когтистую лапу, чтобы сцапать хоть одного из своих врагов, но не достала и злобно зашипела. — Задаром хотите удовольствие получить? Вот вам! — Увесистый кукиш был продемонстрирован собравшимся. — И так бесплатно зенки пялили столько времени!

— Невелико удовольствие, — раздалось из задних рядов, — урода твоего смотреть.

— Ага! — парировал здоровяк. — Только пойди наверх, поймай его, а потом — любуйся на здоровье.

— Не тяни резину, — дернул мордатого за рукав кто-то из первых рядов. — Сколь платить-то?

— Еще скажи не знаешь! По полтине с носа. Деньги сюда, — продемонстрировал мужик мятую жестяную банку, в которую тут же полетели мятые бумажки, патроны и другие вещицы, видимо обращающиеся здесь наравне с деньгами.

— А членам профсоюза? — хохотнул кто-то. — И детям?

— Членам вашего тунеядского профсоюза — двойная цена, — парировал хозяин заведения. — А детям тут делать нечего. Не детских глаз дело, это смотреть.

— Не скажи… — протянул кто-то. — Детки сейчас пошли еще те…

Заинтригованный Игорь тоже хотел вылущить патрон из магазина, но старичок опять не дал ему это сделать и сказал верзиле с банкой, ласково улыбаясь:

— Это со мной.

Тот только пожал плечами и пошел дальше.

— Вас здесь уважают, — заметил Князев.

— Здесь вообще люди уважительные, — улыбнулся тот еще ласковее. — Цивилизованное общество должно уважать седины, как вы считаете?

— Ну да, — буркнул в ответ Игорь, отлично видевший, что хозяин твари исправно собирал плату и с людей постарше его провожатого.

Убедившись, что все, кто мог видеть происходящее хоть одним глазком, заплатили, здоровяк пересыпал содержимое банки в сумку, висевшую у него на поясе, и крикнул вглубь халупы:

— Несите!

Двое подручных вытащили из глубины помещения такую же клетку и поставили бок о бок с первой. Парень ожидал увидеть в ней еще одну тварь, но ошибся: в клетке сидела крупная рыжевато-бурая собака с уродливой мордой. Животное равнодушно глядело на беснующегося совсем рядом с ней врага и не трогалось с места. Лишь один раз, когда когтистая конечность оказалась совсем рядом с ней, мотнула головой, клацнула зубами, и тварь с визгом отпрыгнула обратно, нянча залитую кровью лапу.

— Видали, каков? — с такой гордостью, будто в клетке сидел его собственный внук, спросил хозяин зверинца. — Уникальный пес, поверьте мне на слово. Нашли его наверху еще щеночком и выходили. Нежить эту не боится совершенно, но ненавидит люто. Его и зовут соответственно — Лютым. Да сейчас сами все увидите.

Игорь скептически промолчал: цапнула псина мутанта здорово, конечно, но вот размерами не вышла. Уродливое создание превышало собаку по размерам раза в два, а по массе — и того больше. Зато, какой живучестью обладали твари, выросшие в условиях взбесившегося естественного отбора, перекроившего их до неузнаваемости, он знал отлично. Вполне возможно, что прародителем того белесого чудовища, что сидело в клетке, как раз и была собака. Только признать ее было ох как трудно…

Кто-то шепотом предложил ему сделать ставку на то, кто победит, но oн лишь отмахнулся. Но желающих поставить на одного или на другого монстра и без него было предостаточно. Букмекеры только успевали записывать ставки и принимать деньги. Похоже, Игоревы сомнения разделяли многие.

— Ну, начинай, не тяни! — послышалось из толпы. — До ночи тут стоять будем? Или стравливай их, или деньги назад гони.

— Успеешь, — осклабился хозяин. — Ну что — все поставили на своих фаворитов? Предупреждаю сразу: шансы равны. Лютый, конечно, мастер, но и тварюга — не из последних. Видали бы вы, как она Щербатого уработала.

Один из подручных распахнул куртку, и все увидели перебинтованную грудь с проступающим наискось красно-бурым длинным пятном.

— Во! Вместе с химзащитой и ватником! Еще чуть-чуть — и потроха бы наружу.

Толпа загудела. Непонятно было — то ли жалела парня, то ли требовала начала шоу.

— Ладно, — мордоворот махнул рукой, — открывай! Потешим честную публику!

Перебинтованный подручный, сторонясь остервенело бросающейся на стенку клетки твари, специальным крюком выдернул сперва одну стенку, разделяющую двух животных, а потом — и другую.

И началось…

Игорь не боялся вида крови: тому, кто падает в обморок при виде порезанного пальца, — не место в армии. Но от такого зрелища замутило даже его. Преимущество в размерах и массе не помогло порождению радиоактивных дебрей. Обычная бродячая собака расправилась с ней в считаные минуты, к разочарованию и унынию поставивших на чудище. Уж, видно, сильно досадили Лютому обитатели поверхности в щенячьи годы. Тварь, хоть та и пыталась отчаянно сопротивляться, пес не просто загрыз — буквально растерзал. Брызги крови, хлещущей из раздираемого тела, долетали даже до стоящих на почтительном расстоянии зрителей, а уж сама собака была покрыта ею с ног до головы.

— Загони, загони его обратно! — всполошился хозяин, увидев, что пес продолжает рвать в клочья уже поверженного противника. — Нажрется еще какой-нибудь пакости, лечи его потом.

— Мы так не договаривались! — зароптали недовольные скоротечностью поединка зрители — в основном те, кто поставил на «белого» и просчитался. — Либо деньги назад гони, либо второго выставляй.

— Без проблем! — ощерил редкие зубы мужик. — Ты и полезай в клетку. Лютый и тебя под орех разделает.

Ропот улегся.

— Это, граждане дорогие, дамы и господа, — продолжил хозяин пса, — только разминка. Разогрев, так сказать. Кто хочет большего — милости прошу в пятницу на ристалище. Будет вам там и шоу, и кровянка. Насладитесь по самое некуда. — Здоровенная пятерня хлопнула по горлу, заросшему рыжей щетиной. — Только извиняйте, братцы: полтинничком там не отделаешься. Шоу другое, и цены другие.

— Знаем мы ваши цены…

— А что это за ристалище? — спросил Игорь провожатого, когда они тронулись в путь.

— Примерно то же самое, — пожал плечами старик. — Но и твари будут — не чета этой, и сражаться с ними будут не только собаки.

— А кто же?

— Люди, — коротко бросил собеседник. — Гладиаторы. Охотнее всего люди смотрят на то, как другие делают то, на что они сами никогда на свете не решились бы… Кстати, мы уже пришли.

Тут начиналось настоящее оружейное царство, и пароду толклось побольше, и все сплошь мужчины. Лавки украшались вывесками самого разного вида и степени художественности — от простых, намалеванных на жести лозунгов вроде «Без пушки ты — труп!» до целых картин с обнаженными блондинками, целящимися в зрителя из огромных револьверов. Были картинки и попроще, вообще без изысков — грубо, но со знанием дела намалеванный автомат Калашникова говорил яснее всяких слов.

Но оружие продавалось не только в магазинчиках: на глазах Игоря обрез чего-то крупнокалиберного перекочевал из-под полы длиннополого одеяния тощего, бритого наголо мужчины с фиолетовым шрамом на щеке в сумку приземистого бородача в залатанном химкостюме. А в закутке, похожем на тот, из которого Охотник вывел своего провожатого «в свет», двое мрачных субъектов прикидывали по плечу старенький «Калашников» с вытертым до белизны воронением и явно самодельным деревянным прикладом. На Первомайской за такое без разговоров вытурили бы на поверхность. А это, как ни крути, — почти смертный приговор. Но здесь нравы явно были мягче.

— И что, — невольно спросил Игорь провожатого, уже взявшегося за ручку двери как раз под грудастой блондинкой с револьвером, — никто не запрещает? — Он кивнул на уличных торговцев.

— Запрещают, конечно, — кивнул старик. — Но видите ли, юноша… Строгость законов сплошь и рядом компенсируется необязательностью их исполнения. К тому же ношение оружия для самообороны не запрещено, а появись здесь слуги закона…

— У вас и такие есть? — саркастически улыбнулся Князев, у которого уже сложилось представление о Черкизоне как о цитадели анархии.

— Как же без них. Любая власть имеет свою машину подавления.

— Здесь и власть есть?

За время короткого разговора еще несколько стволов успело сменить хозяев.

— Да, конечно. И вполне демократическая. Так вот, появись здесь фэмээс, эти граждане… — здесь последовал кивок в сторону торговцев и покупателей, — скажут, что просто сравнивали характеристики своих пистолетов, автоматов, ружей. Это никому не запрещено. Можно даже пристрелять оружие в специально отведенном месте.

— Фэмээс? — переспросил Игорь.

— Так раньше называлась служба, которая чаще всего Черкизон трепала. ФМС. А теперь они так по старой памяти зовутся, хотя дела уже совсем другие делают. Человек склонен к ностальгии, — сверкнул удивительно молодыми для его возраста зубами провожатый. — Но мы увлеклись. Прошу. — Он распахнул дверь и посторонился, пропуская Князева внутрь.

Вот это да! Игорь поймал себя на мысли, что уже минут десять не может отвести глаз от оружия всех типов, калибров и модификаций, заполнившего стеллажи небольшого по размерам помещения. Тут были и автоматы, и пистолеты, и винтовки, и ружья — как помповые, так и охотничьи двустволки. Имелись даже пулеметы, хотя и всего несколько штук.

Но больше всего было незнакомых Игорю гибридов явно ручного изготовления. И тут уж фантазия кустарей била ключом. Чего только стоил знакомый старшине до мелочей АК-74, но с огромным дисковым магазином, за которым, пожалуй, можно было укрыться, как за щитом. Или пятиствольное ружье калибром не менее двадцати пяти миллиметров. Или арбалет с несколькими тетивами — видимо, подразумевалось заряжание несколькими стрелами. Словом, глаза просто разбегались.

— В музее, что ли? — буркнул низколобый мужчина за прилавком. Все десять минуть он о чем-то перешептывался со старичком-провожатым, а теперь тот отошел и принялся изучать разложенные на прилавке пистолеты — каждый был прикован толстой цепью за рукоять, но можно было взять в руки, рассмотреть, пощелкать затвором… — Или покупай что-нибудь, или проваливай на все четыре стороны.

— Патроны к «бизону» есть? — оторвался Игорь от притягательного зрелища.

— Покажь, — протянул толстую короткопалую пятерню продавец.

— Князеву не хотелось отдавать ему оружие, но он снял с плеча пистолет-пулемет и протянул мужику. Тот взял, повертел в руках, хмыкнул, ловко отделил магазин, хмыкнул еще раз и передернул затвор.

— Могутная машинка, — похвалил он. — Только лажанулся ты, парень, с ней. Дорого дал, наверное?

— Неважно. — Не сообщать же незнакомому человеку все подробности того, как он оказался обладателем «бизона»? — Патроны для него есть?

— Я же говорю: лажанулся ты. — Продавец примкнул магазин и протянул пистолет-пулемет обратно. — Нет под него патронов.

— Так бы и сказали. — Старшина снова закинул ремень на плечо. — Пойду в другое место.

— Ты меня не понял, парень, — проникновенно сказал продавец. — Под эту машинку совсем нет патронов. Ни у кого.

— Почему? — опешил Князев: судя по физиономии, мужик не врал.

— Понимаешь, какое дело, — оружейник почесал коротко стриженый седоватый затылок, — делали их в нескольких модификациях — под пээмовскую «девятку» и под тэтэш-ные семь шестьдесят два. Тебе не повезло. Был бы девятошный патрон, даже под парабеллумовский, длинный, я б тебе помог. Вон их сколько, девяток-то, — он кивнул на стеллаж за его спиной, заставленный яркими картонными коробками с патронами, — а с тэтэшными — извини.

В следующие несколько минут Игорь с огорчением узнал, что производство пистолетных патронов калибра 7,62 мм в СССР и России было ограничено из-за основного пистолетного калибра 9 мм, а сам пистолет Токарева, под который этот боеприпас, в основном, был предназначен, перестали производить уже за много лет до Катастрофы. Он оставался популярным, особенно среди криминала, но большая часть ТТ, ходивших по Москве перед Катастрофой, была китайского производства с китайскими же патронами…

— А патроны эти, — доверительно сообщил продавец Игорю, — из дерьма слеплены… Да и пистолеты их тоже — одноразовые.

— Как это?

— Для кого их делали-то? Для киллеров. Бабах, — оружейник наставил указательный палец на Игоря, — и в дамках. Ну, пару раз — основной и контрольный. А потом ствол с пальчиками — в урну. Все равно он засвечен уже — никто его второй раз на дело не возьмет. А если так и так на один раз пушка, то зачем стараться? Стволы сырые, исполнение топорное… По первости многие тут с тэтэшками ходили, а потом как-то повывелись они. Часть пытались под девяти-миллиметровый патрон переделать, да без особого успеха, часть — просто на лом пошло… Потому и патроны для них по новой набивать никто не стал.

— И что — вообще нигде нет таких?

— За все метро не скажу, — пожал плечами мужик. — Может, где и есть кустарные… Но за Черкизон ручаюсь. Так что можешь выбросить свою трещалку. Или мне продай — посмотрю, что из нее можно сварганить.

— А я как же?

— Купи себе чего-нибудь. — Торговец обвел широким жестом полки. — Не все же тебе, мурзилка, — кивнул он на шпагу на бедре Игоря, — с арматурой шастать.

— Сколько стоит? — ткнул пальцем в старенький АК-74 Князев, решив проигнорировать слова продавца.

Тот пожал плечами и назвал трехзначную сумму. Таких денег у Игоря конечно же не было.

— А в патронах? К нему же.

— Сейчас прикинем… — Мужик почеркал что-то на бумажке и объявил: — Двести пятьдесят.

У Игоря было с собой максимум полторы сотни — в двух оставшихся рожках и россыпью в вещмешке.

— А на сто пятьдесят что-нибудь есть?

— Есть, — мужик кивнул на ружья. — А что? Дешево и. сердито.

Это старшину не устраивало никак.

— Я подумаю.

— Подумай, подумай… Только вечером с этим на улицу не суйся. Из местных вряд ли кого на понт возьмешь.

Игорь вышел на улицу в сопровождении старичка, так ничего и не купившего.

— Сожалею, — сообщил провожатый. — Что не смог быть вам полезен, юноша. Что теперь думаете предпринять?

— Ему можно верить? — кивнул Князев на дверь под блондинкой.

— Да. Если Устюжанин сказал — значит, так оно и есть. Весьма информированный, скажу я вам, товарищ. Вы ведь ничего не имеете против слова «товарищ»? Так куда вы сейчас?

— Ума не приложу… — Игорь действительно не знал, куда ему податься, — бездомный, почти безоружный.

— Я бы мог предложить вам работу, молодой человек.

— И что я должен буду делать?

— Давайте обсудим это не здесь. — Старичок кивнул на по-прежнему толпящихся вокруг продавцов и покупателей оружия. — Я знаю неподалеку неплохую закусочную.

Молодой человек почувствовал, как яростно заурчал пустой желудок, и вдруг представил себе дымящийся кусок мяса с гарниром из грибов на тарелке. И кусок… Нет, два, три, четыре куска черного ноздреватого хлеба. И…

Наверное, все это ясно отразилось у него на лице, потому что провожатый весело улыбнулся и, поманив пальцем Игоря, свернул в переулок.

Игорь украдкой огляделся: все столики небольшого кафе, приткнувшегося между двух магазинов, были заняты. Люди, сидевшие за ними, сосредоточенно поглощали разнообразные кушанья и напитки, болтали между собой, флиртовали с женщинами… Между столами сновали юркие официанты, разнося заказы и забирая пустую посуду. Заведения общепита были и на Первомайской и Щелковской, но они ни в какое сравнение не шли с этим.

И еще его поразило разнообразие посетителей. В привычном Князеву мире двух станций преобладал европейский тип внешности. Азиатов или кавказцев было всего ничего. Здесь же эти типы превалировали: отовсюду неслась незнакомая речь, глаз то и дело задерживался то на раскосых глазах, то — на монументальном носе…

— Пока готовят, мы можем обсудить наши проблемы. — Старичок сделал официанту заказ, и тот умчался куда-то.

— Охотно, — кивнул Игорь и вдруг вздрогнул всем телом: за столиком на противоположном конце зала сидел человек с совершенно черным лицом. Что за?..

— Вы меня совсем не слушаете, — рассердился собеседник. — Куда вы сейчас смотрите?

— Вон там, — Игорь склонился к нему через столик и понизил голос, — сидит черный человек. Разве сюда пускают мутантов?

— Где? — Старичок обернулся туда, куда показывал Князев, и расхохотался: — Какой же это мутант? Это просто чернокожий человек. Если хотите — негр. Хотя ему и другим, похожим на него, этот термин не нравится. Так что, если будете с ним разговаривать, не вздумайте его так назвать, он очень обидится.

Игорь со стыдом вспомнил, что когда-то читал в книжках про африканских и американских негров, а Антошка ему объяснял, кто это такие. Но смотреть на непривычного вида человека спокойно все равно не мог. Чернокожий заметил его интерес к себе и улыбнулся ему, продемонстрировав неожиданно белоснежные зубы. Зрелище было жутковатым.

— Какими судьбами, кстати, вы к нам в Черкизон? — вежливо поинтересовался старик.

— Я своего брата ищу. Пропал, — внимательно оглядываясь по сторонам, сказал Игорь.

— Ну что ж, если узнаю о нем что-нибудь, обязательно вам сообщу, — улыбнулся старик. — У меня, знаете, работа такая — все знать. А вам могу предложить другую работенку… Как вы смотрите на то, чтобы стать гладиатором?

— Кем? — удивился старшина: слово казалось знакомым, но что оно означает, он припомнить не мог.

— Гладиаторы сражаются на арене, а зрители за это платят, — пояснил старичок. — Знаете, очень многие готовы заплатить за такое зрелище. Видели, как Лютый разделался с тварью? Так вот: Лютый — тоже гладиатор. В своем роде, конечно.

— И с кем сражаться? Тоже с тварями?

— С ними, — кивнул старик, блеснув стеклышками очков. — И не только.

— Не понял.

— Твари — это банально, — вздохнул собеседник, будто сожалея о его, Игоря, непонятливости. — К тому же это — всего лишь животные. А человек охотнее всего платит за то, чтобы на его глазах пролилась кровь ему подобного. Человек — вот кто самая красная дичь в мире.

— Извините, — покачал головой Князев, — но это не по мне. Нас и так осталось мало. Зачем же еще и убивать друг друга? И без этого твари когда-нибудь займут наше место.

— Ну, это случится еще не скоро — поверьте мне, — дробненько рассмеялся, словно рассыпал горстку мелочи, старик. — На мой век хватит. На ваш, думаю, тоже. Если вы будете думать головой. Для чего, правда, нужно сохранить эту самую голову.

Игорь мог поклясться, что в словах прозвучала неприкрытая угроза.

— Вы меня пугаете?

— Что вы! Конечно же нет! Я просто предлагаю вам применить свои таланты на практике. Ваши таланты налицо: бицепсы и плечевой пояс, хе-хе. За хорошую плату применить — уверяю вас. Не хотите сражаться с себе подобными — ваше дело. Это сделают другие — от желающих нет отбоя. Выставим вас против тварей, и резвитесь на здоровье. Против уничтожения тварей вы ведь, надеюсь, ничего не имеете? Я видел вашу реакцию на одну из них.

Игорь шумно втянул воздух. Без денег он отсюда никуда не денется. Ни домой вернуться, ни дальше пойти. И на Черкизоне без оружия, без документов он долго тоже оставаться не может. А если удастся заработать… Но вот получится ли? Старик был склизким, подозрительным. От его дребезжащего учтивенького смеха отчего-то мурашки по коже шли.

— Я подумаю над вашим предложением.

— Я уверен, что мы договоримся, — улыбнулся старик хитро. — Поверьте мне, я умею договариваться!

— Вы заказывали?

Официант со стуком поставил на стол поднос с двумя дымящимися тарелками, кувшином, полным чего-то ядовито-желтого, графинчиком прозрачного… При виде всего этого, при аромате еды рот Игоря наполнился слюной.

Но прикоснуться к исходящему паром куску мяса он не успел…

— Опять человечина, что ли? — взревел кто-то за соседним столиком. — Убью, гады!

— Успокойтесь, господин, — пытался урезонить могучего дебошира с щекой, перечеркнутой узким, стягивающим рот в кривую ухмылку шрамом, чернявый официант. — Это свинина. Обыкновенная свинина.

— Свинина? Что я, свинину от человечины не отличу?

Игорь с ужасом уставился на свою тарелку. Кусок был большим, сочным, с аппетитной корочкой…

«А что, если он прав? Что я о местных знаю?..»

— Что это за мясо? — поднял он глаза на уплетающего свою порцию за обе щеки старика.

— Какая вам разница? — улыбнулся тот лоснящимся от жира ртом. — Выпейте лучше для аппетита. — Он набулькал в стопочку влаги из хрустального графина.

— Человечина?

Вы что, верите этому пьянице?! — Человека со шрамом уже скрутили и выталкивали на улицу дюжие вышибалы, каждый — косая сажень в плечах. — Перебрал и мутит народ, чтобы не платить. Ему, кстати, это удалось, — добавил он, увидев, как привередливого клиента вышвырнули на улицу, наградив на прощанье пинком. — Жуйте и думайте о хорошем. О том, как вы сказочно разбогатеете на гладиаторских поединках. И сможете тогда есть не в кредит, а на собственные средства!

Он снова взялся за еду, но Игорь так и не мог заставить себя прикоснуться к остывающему на тарелке мясу. Старик, в общем-то, ведь даже и не попытался разубедить его. Неужели действительно человечина?

«И в самом деле, — вдруг вклинился в поток его мыслей Антошкин голос. — Ты видел, сколько тут народу? Чем они все питаются? Что-то не верится в огромные свинофермы, которые тут якобы где-то упрятаны… Даже крыс и то на всех не напасешься… Либо тварей с поверхности жрать, либо друг друга…»

Послушавшись воображаемого брата, Князев-младший ограничился хлебом и гарниром, который не был затронут соком, стекающим с соблазнительного куска. Досыта наесться не удалось, но и аппетит всей историей оказался основательно подпорчен. Утерев губы грязной салфеткой, Игорь поднялся с места.

— Вы что-нибудь надумали? — спросил старик, прикончивший мясо.

— Мне это не по нутру, — честно ответил молодой человек. — Попытаюсь найти другую работу

— Попытайтесь, попытайтесь… — Интерес собеседника к Игорю угас окончательно. — Если что надумаете — где меня найти, вам скажет каждый. Только спросите Ланисту.

— Ланиста? Это имя или фамилия? — переспросил парень: слово больше всего походило на кличку.

— Это профессия, — сухо улыбнулся старик. — А зовут меня просто — Михаилом Сергеевичем.

— Сколько я должен? — Князев кивнул на стол с нетронутым мясом.

— Я угощаю, — сверкнули очочки.

А сам про кредит говорит. Придется еще потом с набежавшими процентами в рабство отдаваться, чтобы расплатиться за тарелку дымящейся человечины…

— Не люблю быть должником.

Игорь выщелкнул из початого уже рожка три патрона и бросил на скатерть — по его мнению, за съеденный хлеб и горстку сомнительных овощей этого должно было хватить с лихвой. А потом вышел из кафе, не прощаясь.

Игорь бродил по подземному городу, казавшемуся необъятным и неисчерпаемым на разные чудеса, до тех пор, пока не почувствовал, что еще один шаг, и ноги окончательно откажутся его держать. Сам того не заметив, он забрел на немноголюдную двухэтажную улочку, по обе стороны которой дома были украшены красными фонариками над дверями.

Вывеска состояла из двух частей: верхняя надпись была совсем бессмысленной, а три буквы — совершенно дурацкими.

HOTEL L'AMOR

Ноте… Ноте… Амо… Запятая какая-то. Может, по-американски? То есть, по-английски? Зато нижняя казалась предельно попятной.

«Здесь за небольшую плату вам помогут скоротать ночь!»

— Это что такое? — спросил он прохожего. — Гостиница?

— Ага! — ухмыльнулся тот, оглядев старшину с ног до головы. — Заходи — не пожалеешь!

Провести ночь в постели, может быть, даже на чистом белье — о чем еще может мечтать усталый путник? И он решительно толкнул дверь.

— Добро пожаловать! — подскочил из-за стойки, перегораживающей крохотную прихожую, маленький, прилизанный человечек в темпом. — Спасибо. Что остановили свой выбор на нашем первоклассном заведении. Мы можем предложить…

— Можно у вас ночь провести? — перебил Игорь словоохотливого хозяина.

— Конечно! — расцвел тот в улыбке и выложил на стойку пачку фото, на которых были изображены девицы в весьма легких одеяниях, распластанные на простынях в фривольных позах. — Вот, извольте выбрать. Лично я советую вот эту, — тонкий пальчик с маникюром ткнул в фото с пышной брюнеткой, возлежащей на роскошной кровати. Вся одежда красавицы состояла из лоскутков собачьего меха, случайно прикрывающих самые занимательные детали. — Огонь! Настоящий огонь!

Но Игорю было не до того. Сейчас не до этого. Да и страшно как-то было отдаваться страсти в этом вертепе. Не обжечься бы на этом огне… Любовь-не любовь его к Лариске сейчас не играла большой роли: Первомайская и ее окрестности были вроде бы как на другой планете, в другом мире, и его возможные нынешние приключения на их отношениях никак бы не сказались. Но вот сил, ей-богу, на эти приключения у Князева не было.

— Мне, если честно, девочки как раз не очень интересны, — попытался объяснить он. — Нельзя бы мне…

— Вы что, уважаемый, из этих? — перебил прилизанный. — Тогда, простите, не по адресу. У нас только мальчики плюс девочки, другими форматами мы не занимаемся. Тогда вынужден…

«Черт с ним, — подумал Игорь. — Лишь бы в постель».

— Вот эту, — не глядя, ткнул он в фото, оказавшееся сверху, — худенькая девушка со светлыми, почти белыми волосами и огромными прозрачными глазами на полупрозрачном личике больного ребенка, напряженно вглядывающаяся в объектив камеры.

— Неплохой выбор, — одобрил прилизанный. — И имя редкое, — хмыкнул он. — Инга.

— Мне без разницы. Сколько будет стоить?

— Чем изволите платить? Мы принимаем любую валюту. По своему курсу, извините.

— Вот этим. — На стойку со стуком встал оливково-зеленый патрон с медной головкой. — Устроит?

— Конечно! — Хозяин пошуршал чем-то невидимым за стойкой и сообщил: — Десять за час, тридцать — за ночь.

— А за сутки?

— Изголодался, солдатик? — ласково спросил прилизанный, перейдя на «ты». — Отчего же? Для таких клиентов у нас скидка… Пятьдесят за сутки — резвись.

— А пожевать чего-нибудь перед сном? — осведомился Игорь.

— Всегда пожалуйста! За дополнительную плату. Два патрончика. За сервис.

— Только без мяса, — вспомнил кафе старшина.

— Вегетарианец, что ли? — насупился хозяин. — Тогда еще двадцать патронов.

— За что? — Игорь вытаращил слипающиеся глаза. — За что двадцать-то?

— За страховку. Вегетарианцы все сплошь больные на голову, с причудами, мягко говоря. Это я из практики говорю. Поломаешь мне девочку — что я с ней потом буду делать? Так что двадцатку за страховку — иначе нельзя. Надо в нашем бизнесе учитывать риски. Все в порядке будет — утром назад получишь. У нас без обмана.

Изрядно полегчавший — половину его боекомплекта как свинья сожрала, — Игорь поднялся на второй этаж.

— Какой номер? — буркнул дремавший в кресле в конце длинного коридора толстяк: на коленях у него лежал обрез помпового ружья.

— Семнадцатый.

— По правой стороне. Давай, солдат, порезвись там за нас за всех. А то знаю я эту службу… И вечный бой, а герл нам только снится… — Тот снова смежил веки.

«Надо лычки снять, что ли, — думал Князев, шагая мимо одинаковых дверей с номерами. — А то каждый встречный-поперечный военного во мне угадывает. Нарвусь еще…»

Искомый номер не был заперт.

— Можно? — вежливо постучал он костяшками пальцев по косяку и, не дождавшись ответа, вошел.

Внутри царил полумрак, пахло чем-то незнакомым, но приятным и кружащим голову. Девушку в уголке огромной — он и не видел такой никогда — постели Игорь заметил не сразу. А она молча шевельнулась, словно освобождая место рядом, хотя места хватило бы еще на двоих таких, как Князев. Она была укутана покрывалом до подбородка. Легкая ткань мягко обрисовывала очертания ее тела.

Поднимаясь по лестнице, Игорь твердо знал, что рухнет, уснет сразу и проспит все сутки кряду. Но тут… Тут он вдруг пробудился. Сердце бухало тяжело, в висках молотило, а сладкого воздуха вдруг перестало хватать. Под покрывалом, льнущим к телу, она была совсем нагой. И Игорь больше не мог думать ни о чем другом. И уснуть он тоже теперь не сможет.

Он ведь… Он ведь купил ее. Купил эту ночь. Купил целые сутки. Отдал пятьдесят патронов. Теперь на долгие двадцать с лишним часов эта девчонка — его законная собственность. Так ведь?

Лариска все откладывала их близость. Стань офицером, потом женишься, потом… Потом дослужишься и до ласк. А тут вроде как внеочередное звание, тупо сказал себе Игорь. Вроде как в нарушение иерархии… Сколько раз ему снилось такое — горячечное, невнятное, — но всегда именно с Лариской.

И вот он всего в шаге от этого. От такого. Может прямо сейчас. Имеет право. А Лариска… Не узнает она никогда.

Но только здесь, рядом с кроватью, глядя на чистые простыни и девушку, ждущую его с непонятным выражением огромных, кажущихся черными в неверном свете ночника глаз, он вдруг подумал о другом: как неимоверно грязен, как воняет заношенное обмундирование… Стало стыдно и неловко. Вот так все случится?

— Вымыться тут можно где-нибудь? — буркнул он, отворачиваясь: лечь в чистую постель в таком виде показалось ему кощунством.

— Да, там слева от двери… И кувшин с водой есть…

Голос девушки напоминал звук серебряного колокольчика…

Сбросив грязную одежду прямо на пол, пристроив автомат и шпагу в уголке крошечного помещения, до потолка выложенного кафелем, Игорь с наслаждением плескался, не обращая внимания на то, что вода ледяная. Главное — ее было много: кувшин больше походил на ведро, а на полочке под небольшим зеркальцем нашелся кусок мыла…

— Я сейчас, — буркнул он, со скрипом сбривая неопрятную бородку, но оставив неуставные усы найденной там же туповатой бритвой, когда дверь приоткрылась и в щели появился любопытный девичий глаз: слава всевышнему, он уже успел обмотать бедра полотенцем.

— Там ужин принесли, — сообщил глаз и скрылся.

Игорь придирчиво осмотрел в зеркальце свою свежевыбритую физиономию и решил, что выглядит вполне прилично. И пахнет — неведомые доброхоты оставили рядом с бритвой флакон с ядовито-зеленой жидкостью. Полустертая этикетка обещала одеколон «Шипр».

Постояв немного перед дверью, молодой человек набрался смелости и шагнул в пряный полумрак спальни.