«Метро 2033» Дмитрия Глуховского — культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж — полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают Вселенную «Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитой саги. Приключения героев на поверхности на Земле, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
Владимир Березин — один из самых интересных современных фантастов. Его «Путевые знаки» — первая и главная книга Вселенной «Метро 2033». Ее герои выберутся наконец за пределы Метро и выяснят судьбу Петербурга…
В школе я просто обожал фантастику. Когда мне особенно нравилась какая-то книга, когда меня покорял выдуманный кем-то мир, мне хотелось читать и читать про него — читать бесконечно.
«Было бы здорово, — думал я тогда, — если бы несколько писателей, объединившись в клуб, вместе придумывали и создавали книги об одном и том же мире. Это позволило бы превратить такой воображаемый мир в живой, детально продумать его, сделать безграничным».
И вот в моей жизни наступает момент, когда я могу воплотить свою детскую мечту. Могу открыть двери во вселенную моего романа «Метро 2033» для других писателей. И теперь вместе с ними творить этот мир.
А это значит, что тебе не нужно будет ждать еще несколько лет, чтобы узнать, что творится в других уголках вселенной «Метро 2033». Среди авторов, которые уже присоединились ко мне, есть те, кто пишет про Питер, и те, кто пишет про Минск, и те, кто собирается написать про Новосибирск. И даже такие, кто будет рассказывать историю постъядерной Софии — на болгарском языке. Ну и конечно, Московское метро останется главным убежищем человечества, а значит, самые драматичные события будут разворачиваться именно в нем.
У тебя в руках — первый роман нового большого проекта «Вселенная Метро 2033», который мы запускаем.
В этой серии будут выходить книги о жизни после Апокалипсиса, о мире моих романов «Метро 2033» и «Метро 2034». Писать их будут самые разные люди — но все яркие, интересные, талантливые.
«Метро 2033» писателя и критика Владимира Березина — очень необычный роман. Я решил начать серию именно с него, потому что Березин знает толк в хорошей фантастике и потому что книга получилась очень увлекательной.
В январе 2010 года выходит в свет «Метро 2033: Питер» Шимуна Врочека — головокружительный постъядерный роман о Петербурге.
В феврале — «Метро 2033: Темные туннели» Сергея Антонова, на этот раз снова о Москве. И о молодых бунтарях.
Есть планы и на март, и на апрель. Но самое интересное — автором одной из книг «Вселенной Метро 2033» можешь стать и ты! На портале Вселенной — на сайте Metro2033.ru — мы проводим конкурсы и отбор лучших романов, написанных читателями. Заходи на сайт, чтобы постить там свои рассказы, повести, романы, — и тебя могут напечатать!
2033-й год… Мир уже разрушен до основанья. Давай строить наш новый мир вместе!
Автор выражает чрезвычайную признательность М. Кагановой, Е. Розановой, И. Синдерюшкину, Е. Сирик, Е. Пероновой, Д. Фаррентес, Enigma, MegaVolt, Djtonik, а также авторам сайтов metro.vpeterburge.ru, anticaves.ru и многим другим за консультации и помощь.
Все совпадения с реальными именами и событиями носят случайный характер и не имеют ничего общего с действительностью.
У главных путей устанавливаются сигнальные и путевые знаки. Это постоянные знаки, указывающие план, профиль, протяженность и границы участков пути. Сигнальные знаки устанавливаются с правой стороны по направлению движения, а путевые — с правой стороны по счету километров.
Прежде чем принять какое-либо решение, сначала успокойтесь, соберитесь с мыслями и оцените создавшееся положение. Вспомните всё, что вы знаете о выживании в подобных условиях. Действуйте в соответствии с конкретной обстановкой, временем года, характером местности, удалением от населённых пунктов, состоянием здоровья членов экипажа. Ваши воля, мужество, активность и находчивость обеспечат успех в самой сложной обстановке автономного существования.
Не рассказывайте никому своих снов — что, если к власти придут фрейдисты?
Я стоял на краю лётного поля среди высокой травы, колыхавшейся на ветру. Волны шли вдоль взлётной полосы, расходясь то в одну, то в другую сторону, будто поле кто-то гладил огромной ладонью. Я ждал отца, и вот он появился — большой, сильный, и взял меня за руку. Я чувствовал его ладонь и торопился за ним, когда он повёл меня через ограждение к ангарам. Часовой лихо откозырял нам, но мы все знали друг друга давно, и всё было формальностью: и движение часового, и ответ отца, и пропуск, который он так и не достал.
Аэродром был маленький, спортивный, и машин на нём было мало. Всего было мало — и самолётов, и лётчиков.
Отец, прищурившись, посмотрел вдаль и произнёс:
— Чудесный день: видимость миллион на миллион.
Он сказал техникам что-то, те ответили неразборчиво, помахав какими-то бумагами. Вместе они уткнулись в эти бумаги и, наконец, отец поманил меня за собой.
В кабине учебного самолёта было жарко, пахло бензином и нагретым металлом. Я любил эти запахи, но ещё больше любил, как пахнет в кабине, когда нет жары, — каким-то особым запахом электроприборов. На реактивных самолётах топливом почти не пахнет, а вот тут ты ощущаешь себя почти как в автомобиле.
Отец говорил, что завод разрешает им летать на девяносто втором — автомобильном бензине, оттого мне так и кажется. А мать недовольно говорила, что я люблю нюхать бензин, потому что у меня в организме не хватает железа.
Я сижу справа, уткнувшись носом в панель автоматического радиокомпаса, пока отец готовится к вылету.
Я помню тот фильм, где мальчик спас отца и вёл самолёт над пустыней. «Если что, я спасу его, — думаю я, проведя пальцем по шкале коррекционного механизма. — Вот он попадёт в беду, а я доставлю его в госпиталь… Нет, пусть не он, а кто-нибудь другой попадёт в беду, и мы с отцом спасём его. Мы сядем в далёкой горной местности, вокруг будет война и взрывы, а мы погрузим раненых и в последний момент взмоем в небо. Он будет так же, как и сейчас, спокойно и строго смотреть вперёд, а я буду штурманом».
И я проверяю, выставлен ли коррекционный механизм на ноль перед взлётом.
Отец не смотрит на меня, но я знаю, что он всё видит.
Я рассказываю ему школьные новости, чередуя хорошие и плохие, и чувствую, что ему всё это очень интересно, но немного не к месту, не вовремя — ведь сейчас ему лететь.
Что-то ещё я хотел спросить у него, но не помню что. Отец подмигивает мне, будто намекает, что он тоже хотел что-то рассказать, но не сейчас: видишь, работа.
Мы ещё некоторое время сидим с отцом в кабине, и он, внимательно проверив, как я застегнул ремни, прибавляет газу. Самолёт двинулся вперёд, и мы, раскачиваясь, выписали квадрат на двух разогретых солнцем асфальтированных полосах аэродрома. Потом он остановил самолёт, сбросив обороты двигателя.
Я выбираюсь наружу, и воздушный поток тут же срывает у меня с головы пилотку. Это отцовская пилотка, а отец говорит, что головной убор — самое главное в форме. Пилотка мне велика, но я берегу её пуще коллекции вкладышей от жвачки. Пилотка скользит по шершавому бетону, и я бегу за ней, упуская тот момент, когда отец тронул машину и стал набирать скорость. Крылья начинают двоиться и троиться в мареве, которое висит над нагревшейся уже полосой, и вот, наконец, далеко-далеко чёрточка учебного самолёта отрывается от земли, покидает это дрожащее над бетоном марево и поднимается вверх. Отец закладывает вираж и проходит над аэродромом обратно, сделав бочку, а потом крутит прямо у меня над головой фигуры по списку своего полётного листа.
Я иду к ангарам и, стоя в тени, хочу только одного, чтобы это длилось бесконечно: меняющийся на виражах тон работающего двигателя, самолёт, кувыркающийся в воздухе на фоне нестерпимой синевы, и моё счастье.
Надо было что-то спросить, что-то очень важное, и я знаю, что отец мне всё объяснит. И я, наконец, вспоминаю, что именно… Но отец далеко, и его самолёт, сделав петлю, уходит в сторону солнца. Я читал одну книгу, повесть про лётчиков времен войны… И там, в этой повести, один из наших пилотов всегда уходил в сторону солнца после атаки, поэтому его никто не мог сбить. Он потом садился на аэродром, где базировались американские лётчики, тогда мы воевали вместе. И вот американцы пили своё виски, а он всегда просил в столовой немного солнца с газировкой. Я уже не помню подробностей и что там было ещё в этой книге, но потом этот лётчик улетел в сторону солнца после воздушного боя, но не с американцами, конечно, а с немцами, которые на нас тогда напали. Он улетел, и больше его никто не видел. Он растворился в этом солнце… Потом американцы спрашивали про него, а им предлагали только выпивку… И американцы плакали, потому что мы тогда дрались вместе, и когда твой друг не приземлился, то как же тут не заплакать?
Поэтому когда отец пьёт с друзьями, они поднимают тост за то, чтобы количество взлётов совпадало бы с количеством посадок. У них много ещё тостов, и ещё было правило не говорить «последний», а говорить «крайний».
И вот я смотрю, как отец ушёл в сторону огромного солнечного диска, который начинает клониться к закату, и жду. Я жду очень долго, кажется, жду вечно….
В этот момент я всегда просыпаюсь.
Когда мне снится отец, я всегда просыпаюсь на этом месте, и моё одеяло оказывается совершенно мокрым от пота. Я просто плаваю в луже пота, и давным-давно, то есть в детстве, мне казалось, что это были слёзы. Но это, конечно, не так, а какая-то физиологическая реакция. Эти сны приходят ко мне раз в месяц, а иногда чуть чаще. Давным-давно я советовался с нашим доктором, и он говорил, что это, наверное, реакция на полнолуния и новолуния. Доктор говорил, что у женщин тоже так бывает, и смеялся.
Это не как у женщин. Я теперь понимаю эту шутку.
Такие сны мне снятся уже двадцать лет, и доктор у нас новый, а старый уже умер.
Ещё мне говорили, что эти сны приходят ко мне из-за того, что во время Катаклизма (это ещё доктор назвал то, что произошло, Катаклизмом) на меня подействовал электромагнитный импульс. Меня тогда лечили от головных болей, от спазма сосудов слабыми токами, и вот одно наложилось на другое и превратилось в ночные свидания с отцом.
Всё бы хорошо, но только очень тяжело просыпаться — и не из-за того, что совсем мокрый, а из-за того, что сон кончился. Об этом надо помалкивать, потому что и так на меня смотрят как на ненормального.
Я перевернул матрас мокрой стороной вниз и перестелил одеяло.
Отец уехал к родственникам в Питер за несколько дней до Катаклизма. Он должен был прилететь через неделю, и вот уже двадцать лет его нет со мной. Мне хочется думать, что он тоже там, в городе на Неве, спит и видит странные сны, где я с ним говорю и где мы вместе сидим в кабине его самолёта.
Мать умерла десять лет назад, но не из-за лучевой болезни, не от всей этой дряни, которой мы болели сразу после Катаклизма, а совершенно непонятно из-за чего. Я иногда думаю, что она умерла из-за того, что ей не хватило света.
Её нашли утром отвернувшейся к стене с совершенно спокойным выражением лица. Очень спокойным, я бы сказал.
И она ни разу мне не снилась.
А жизнь моя шла в подземельях между «Соколом» и «Динамо». Я родился в Петербурге, когда он уже опять стал Петербургом, но прожил в этом городе совсем недолго. Родители давным-давно переехали в Москву. Мы жили рядом с «Белорусской», и жить бы мне на богатой ганзейской станции, но судьба, что занесла меня под землю, повела меня дальше. Судьба поволокла меня дальше, за ганзейский барьер.
Туда, где на трёх станциях метро мы занимались самым нужным делом. Как говорил начальник станции «Сокол»: «Мы выращиваем зерно, разводим свинью и консервируем слизь». Это он говорил — как настоящий начальник — на праздниках. Наш начальник произносил это, взмахивая рукой, как взмахивали все прежние начальники, и будут ораторствовать будущие, если у нас, конечно, есть будущее в этом подземном мире. Я заметил, что все они говорят «свинью», а не «свиней», отчего-то они чувствуют себя увереннее, если слово свинья употребляется в единственном числе. Так им намного спокойнее.
Я свиней тоже не любил, свиньи меня всегда пугали, но деться от них было никуда не возможно. Не пчёл же в тоннелях разводить.
А начальник станции «Сокол» Бутов был крепким хозяйственником. Никто, кроме него, не удержал бы в повиновении своевольных свинарей, угрюмых собирателей грибов-слизней и техников типа меня. Власть начальника «Сокола» простиралась до самой станции «Динамо», где, впрочем, на швейном и кожевенном производстве хватало своих начальников, только пожиже и поменьше. А Бутов был велик и обширен — в обоих смыслах последнего слова. Он даже бак с водой одной рукой поднимал. Я в детстве верил, что значок на картах «забутовано», относившийся к заложенным тоннелям и закрытым вентиляционным шахтам, относится именно к его фамилии.
Слизь, впрочем, была не слизь, а загадочная плесень, помогавшая от многих болезней. Пищевая добавка, сначала вызывавшая ужас, а потом ставшая дорогим экспортным товаром.
День катился своим обычным путём. Да и было это одно название: день-ночь — сутки прочь. При искусственном свете что день, что ночь — всё едино. Раньше говорили, что люди должны автоматически перейти на сорокавосьмичасовые сутки. Но у всех получилось по-разному.
У нас, тех, что работали на плантациях чудо-семян, это были, наоборот, двенадцатичасовые сутки — поработаешь немного, а потом спишь прямо в оранжереях.
А вот у свинарей всё зависело от их подопечных: спят они, так и свинари ходят как зомби, а проснутся свиньи, так и свинари бодро бегают по звероферме.
Друзей у меня было немного, но один стоил десятка.
Главным и лучшим был старый железнодорожник Владимир Павлович. Сперва он мне казался стариком, но это было следствие отношения к возрасту в юности, когда все, кто лет на десять старше тебя, кажутся стариками. Сейчас я понимаю, что дело заключалось ещё и в том, что до Катаклизма он успел прожить какую-то взрослую жизнь, а я — нет. А потом разница в возрасте, как это всегда бывает, стёрлась.
Владимир Павлович ходил в железнодорожной форме. Мне это жутко нравилось, потому что спутать Владимира Павловича ни с кем было нельзя. Где он находил эту форму на смену сношенной, совершенно не понятно.
Всякий помнил наизусть историю метрополитена, на некоторых станциях её даже заставляли учить детей, будто закон Божий. Поэтому все знали, что постановлением Правительства Российской Федерации от 3 января 1992 года № 4 (будто кто-то из нас помнил, что это были за предыдущие три!) метрополитен был передан в муниципальную собственность города Москвы. Был ликвидирован Главметрополитен МПС. То же самое произошло и с метрополитенами других городов, но сейчас до других городов нам не было дела.
И форма старого образца означала как бы прежнюю жизнь.
А Владимир Павлович ходил именно в мундире железнодорожника, и фуражка у него была старинная, с перекрещенными молотками на околыше.
Я как-то спросил у него, что это за второй молоток. Владимир Павлович отвечал, что это французский ключ. Я застеснялся и не стал переспрашивать, просто пошёл в библиотеку. Библиотека была старая, заброшенная, и там я ещё мальчиком проводил время, когда мне было плохо или хотелось спрятаться. Я полистал разбухшие от сырости словари, и оказалось, что по-английски это monkey wrench. Он действительно раньше назывался паровозным, а сейчас его все называли просто — разводной ключ. Я катал на языке это слово monkey. Смешное название, да.
Потом я придумал простое объяснение. Оно заключалось в том, что у Владимира Ивановича где-то было припрятано несколько комплектов старой формы. Именно старой! Может, он обнаружил на боковых ответвлениях путей или в депо тюк со старыми кителями и фуражками, потому что невозможно столько времени сохранять выданный тебе комплект.
Впрочем, нет. Не знаю, тут мистические вещи творятся: одна история про Серебряный поезд чего стоила.
Ещё баба Тома говорила мне, что раз в год по тоннелям проходит Серебряный поезд, и если впрыгнуть в него, то можно уехать из метрополитена далеко-далеко, в страну, где есть небо и живут там совсем по-другому.
У моего старшего товарища была и другая черта — довольно странная.
Владимир Павлович удивительным образом умудрялся напиваться каждый день. Пили у нас редко, но буйно, с драками и долгими разбирательствами. А Владимир Павлович пил тихо и укромно, никому этого не показывая. Я думаю, что он и жил на станциях-факториях оттого, что здесь было налажено производство спирта. Конечно, эта привычка была непростой, обслуживая своё пьянство, Владимир Павлович проявлял удивительную изобретательность, но оставался тайным пьяницей.
«Пьян да умён, два угодья в нём», — сказал как-то начальник станции «Сокол», и точно — руки у Владимира Павловича были золотые. Никто ему не ставил брагу в укор.
Да и я любил с ним говорить после обеда, а вот поутру и вечером я Владимира Павловича не любил.
Но вольно ж мне было ругаться, ибо когда проживёшь полжизни с человеком, особенно здесь, то понимаешь, что только смерть, точь-в-точь как в брачной клятве чуждых нам церквей, только смерть разлучит нас.
Иногда я представлял всё пространство метрополитена: разодранное противоречиями, населённое ожесточёнными людьми, готовыми продать друг друга за горстку патронов, чтобы потом набить ими рожок автомата Калашникова и убить ещё кого-то. Когда я начинал думать так, то всё время себя одёргивал, говорил себе, что ведь там, за пограничным постом на «Белорусской», живут точно такие же, как я, люди, ровно с теми же мыслями. И как только они кончают враждовать, оказывается, что все они сделаны из того же мяса и костей: и какие-то опереточные фашисты на «Пушкинской», и мастеровые на «Кузнецком мосту», и белые воротнички Полиса, и анархисты на «Войковской».
— Куда мы денемся с этой подводной, вернее, подземной лодки, — так говорил уже сам Владимир Павлович об окружавших нас людях.
Я хотел подавить в себе чувство брезгливой ненависти к этим человеческим существам, потому что знал, что оно родилось из страха. Один священник, пришедший из подземных храмов под Елоховской, чтобы проповедовать нам Слово Божье, говорил, что я правильно думаю. И эту ненависть нужно переплавить в любовь! Я кивал в такт его речам, но знал, что ничего переделать в любовь я лично не смогу. Не тот я материал, чтобы оказаться годным для перестройки.
Священник, шелестя ветхой рясой, ушёл в направлении занятой анархистами «Войковской», станции с непростой историей, и с тех пор его никто больше не видел. По крайней мере, мимо нас он обратно не проходил.
Уж не знаю, как и что с ним произошло, обратил ли он кого в свою веру или пожрали его в туннелях слизни. И никто не знал. «Войковскую» вообще у нас считали проклятой станцией — во-первых, из-за названия. Названа она была в честь человека, убившего последнего русского царя. Или человека, велевшего его убить, не помню точно.
Но, во-вторых и главных, про неё рассказывали много нехорошего в плане радиации. Тоннель там был неглубокого залегания, заражение проявлялось сильнее, чем у нас, вот и расплодилось там много странного.
Рядом на поверхности все ещё стояли авиационный институт и заводы, в которых было понапихано много странной электроники, и ходили легенды о том, что эта боевая электроника объединилась в один электрический разум не без помощи оставшихся в живых авиационных инженеров. Эти инженеры якобы окопались в своих бомбоубежищах рядом с «Войковской» и держали оборону против всех, и своих, и чужих, при помощи боевых человекоподобных роботов. Эти роботы гоняли анархистов с «Войковской», которые пытались установить там свою власть и, чуть что, прятались в своих запутанных подземных коммуникациях.
Про роботов, впрочем, врали. Никакого резона в человекоподобии этих терминаторов, я так понимаю, не было. Но инженеров все-таки не жаловали: рядом с нами, к примеру, были гигантские подземные пространства, принадлежавшие научно-промышленному объединению «Алмаз», которое делало когда-то зенитно-ракетные комплексы.
Началось противостояние, как водится, с малого, с пьяной драки. Обпившись брагой, наши начали кричать, что зенитчики не уберегли покой и мирный сон страны, те отвечали без большого покаяния, и в итоге люди взялись за ножи, а потом и за стволы.
И в какой-то момент (я был тогда совсем маленьким и знал всё это только в пересказе) вспыхнула даже маленькая война, окончившаяся худым миром.
После этой короткой войны с зенитчиками войковские анархисты, а вместе с ними и технари из авиационного клана перекрыли тоннели и заложили малые ходы. Мирное соглашение заключалось в том, что мы общались при помощи электрического кабеля. То есть воевать всем было невыгодно, но даже ругаться мы не могли: кроме кабеля, от которого технари были запитаны, никакой связи не было. Я думаю, что за последние лет десять ни один человек с «Сокола», уйдя к технарям, не вернулся обратно. И всё это, повторяю, случилось ещё задолго до моего появления здесь.
Теперь никто ни с кем не общался, хотя теперь мы пропускали по тоннелю всех, кто шёл дальше в сторону «Войковской». Однако большая часть служебных коммуникаций была перекрыта, а то и вовсе заминирована.
Мы могли только гадать, что и как происходит за этими перегородками. Детям говорили, что там и вовсе живут мутанты, которые заберут их в своё царство, если они будут капризничать и плохо кушать питательные грибы и свинину. Умом многие понимали, что за барьерами в этих чужих тоннелях и убежищах сошлись очень толковые люди, но теперь все попытки «Сокола» подружиться с ними были и оставались не более чем мечтой.
Одним словом, наши отношения были обозначены путевым знаком из перечёркнутого горизонтально круга, который говорит, что дальше ходу нет.
Чем дальше, тем больше я любил уходить по боковым коридорам в сторону аэропортовских улиц, где нашёл выход в глубокий подвал-убежище. В этом подвале доживала свой век гигантская библиотека.
Я читал всё: кулинарные книги, по которым уже невозможно ничего приготовить, и жизнеописания людей, о которых все забыли, учебники иностранных языков, тех языков, на которых после Катаклизма, может быть, уже никто больше и не говорил.
Владимир Павлович этого занятия не одобрял, но точно в той же степени, в какой я не одобрял его алкогольных экспериментов.
— Ты знаешь, Саша… — сказал он мне как-то. — Вот гляжу я на тебя и понимаю, что ты наглядная иллюстрация неизвестной нам пока мутации. На вид здоровый кабан. Да, кабан… — Тут он запнулся и после паузы продолжил: — Кабан, это ты наверняка должен был прочитать, что-то вроде наших свиней. Так вот, ты здоровый мужик, а ведёшь себя как ботаник.
— Ботаник? И хочу из оранжереи уйти?
— Я думал, что ты и об этом читал. Ботаник — это такой худенький мальчик, который прилежно учится в школе, слушается родителей и всё время проводит за книжками.
Точно, я вспомнил это слово. Я его видел в книгах, но вот как у нас в школе называли ботаников, я не помнил. Раньше помнил, а потом забыл.
Одно точно — все мы были немножко ботаниками из-за того, что носили защитные очки от яркого света.
Глаза наши давно привыкли к подземельям, где света не то что не было, а просто он был так же редок, как чистая вода: вообще-то вроде бы и есть, но поди найди хороший источник, подземный ручей, наладь от него трубу, обеспечь стоки… Хорошего специалиста по канализации могли выменять на десяток снайперов.
Я давно понял, что иерархия специалистов меняется постоянно: то в цене были бойцы, защитники и добытчики, то инженеры и строители.
Катаклизм нас не просто перетряхнул, он даже не отбросил общество назад, он повёл нас не прежней дорогой, а куда-то вбок. Впрочем, иногда могли пригодиться очень странные навыки. Я, например, с детства хорошо стрелял из рогатки. А лет десять назад начался какой-то массовый психоз — соревнования по стрельбе из рогаток на деньги. И я умудрялся не только быть в числе победителей, но даже не плохо на этом зарабатывать.
Правда, когда мне предложили таким способом охотиться на крыс, я отказался. Не моё это дело. К крысам я испытывал отчего-то уважение. Крысы — очень умный народ, хоть про них наговорили много глупостей. У них прекрасная координация и чувство пространства. С крысой можно подружиться и, легко постучав по стене, вызвать крысу из подземелья. Это всё оттого, что у крыс прекрасный слух и они очень чутки к вибрации.
Но, наверное, я переношу своё уважение к одной крысе на всех остальных, однако об этом после.
Мы с Владимиром Павловичем уже много лет проводили время в разговорах. Вот и сегодня он пригнал тележки в оранжерею, и мы с ним сели за небогатый обеденный стол. Владимир Павлович сразу же отхлебнул из фляжки, и мы заговорили, как всегда, о смысле жизни.
«Смысл жизни» — так я это называл, хотя темы у нас были весьма странные.
Сейчас Владимир Павлович заглянул мне в глаза:
— Ты вот по молодости это не очень хорошо помнишь, а я тебе расскажу. Сразу после Катаклизма множество людей из тех, кто спасся, пребывали в эйфории. Для них это было освобождение. Ведь раньше они мучились, переживали, суетились. В их жизни было начальство, семьи, где часто счастья никакого не было, и, главное, соображения о том, что все они — неудачники. Они недостаточно зарабатывают, у них не сделан ремонт, не достроена дача… И тут — бац! Всё исчезло. Конечно, жизнь теперь была не сахар, и болеть стали больше, но те, кто по-настоящему болел, быстро вымерли.
А вот те, кто пришёл в такое упрощённое состояние, почувствовали себя очень комфортно. Это был второй шанс для неудачников и, главное, никакого офисного рабства. Ведь у нас масса людей занималась не своим делом: люди протирали штаны в конторах, с нетерпением ждали пятницы, чтобы радостно напиться, пить всю субботу и воскресенье, сносить упрёки нелюбимых жён или мужей, с ужасом думать, что дети непослушны, попали в дурную компанию, понимать, что годы уходят, а ничего не сделано. Узнавать с завистью, что сверстники разбогатели, уехали за границу и вообще успешнее тебя. Душевные муки всегда тяжелее физических: к физическим ты привыкаешь или умираешь в зависимости от их тяжести. А тут, после Катаклизма, в одночасье, разом, успех стал осязаем. Успех — это то, что ты жив, что ты получил пайку в оранжерее или выгодно торгуешь с ганзейскими станциями.
Это новое средневековье, о котором так долго говорили. Ну ты не знаешь, но поверь, что говорили. И это гораздо более простая цивилизация, чем была. В ней есть все те же связи начальник — подчинённый, но теперь это хозяин — работник. Марксизм — ты не представляешь, вообще, что такое марксизм, но поверь, моё поколение всё было на нём воспитано… Так вот, марксизм снова стал настоящим, мир — понятным. Вот они, вот мы. Вот еда, а вот одежда.
— Но так нельзя жить долго. И я читал про марксизм.
— Ну почему нельзя? Впрочем, что считать — «долго»? Что для нас это «долго»?
— Если ты говоришь о марксизме, то количество должно перейти в качество.
— Это не марксизм. Это в тебе от невнимательного чтения. Переход количества в качество — это Гегель, диалектика…
— Ну хорошо. Гегель. Но что-то должно случиться.
— Да понятно что, должен случиться выход на поверхность.
— Или нас съедят какие-нибудь монстры.
— Ну вот подумай, зачем монстрам нас есть? Что им в нас? Что такого мёдом намазанного в людях, что спаслись в метрополитене? Отвоевать у них метро? Но если разумные мутанты, да и неразумные, жили двадцать лет у себя, даже в случае дельта-мутации, какой им резон лезть под землю? Я могу предположить, что самые разумные из них ищут с нами контакт. Может, они хотят с нами сосуществовать.
— Мы всегда можем предположить самое фантастичное. Например, что самые разумные нас рассматривают как деликатес. Устроят фермы, будут нас разводить, как свиней…
Потом мы обсудили слухи о Курчатовском институте. Там, рядом со станцией «Октябрьское поле», был целый город, причём с одной стороны смыкавшийся с убежищами и подземными помещениями Главного разведывательного управления на Хорошёвском шоссе, а с другой — с Курчатовским институтом.
Говорили, что вчера на дальних рубежах была стрельба, и кто-то, видимо, хотел прорваться к нам.
— Ты ведь знаешь, откуда у нас возможность выращивать чудо-зерно? — спросил меня кто-то.
Это, в общем, все знали, да только никто не говорил. То электричество, что круглосуточно освещало наши плантации, было произведено той же силой, что загнала нас под землю.
Оно приходило из вновь пущенных реакторов Курчатовского института, и у нас на станциях в нём недостатка не было.
А поскольку времени было много, то я пристрастился читать именно в этом дармовом свете.
В Курчатовском институте работало два реактора, и с людьми, жившими там, существовало специальное соглашение. Понятно, что не патронами с ними расплачивались, существовала сложная система взаимозачётов.
Ходили слухи, что рядом с Москвой находятся гигантские склады дизельного топлива, до которых никто не добрался в первые пять лет после Катаклизма. А потом оказалось, что оно испортилось. Его пытались облагородить и фильтровать, да только ничего из этого не выходило. Энергия дизель-генераторов оказалась вещью дорогой, с топливом что-то химичили, да, по-моему, недохимичили.
Топливо расслаивалось на фракции, выпадали в осадок какие-то смолы, забивались тонкие патрубки двигателей, в общем, какие-то сложности все время возникали с этими запасами топлива. Кто-то говорил мне, что дешевле построить нефтеперегонный завод, но для этого нужно было замириться всем москвичам, а воли разом окончить междоусобицу ни у кого не было. Ишь, чего захотел, нефтеперегонный завод…
Говорили, что мифические бауманцы, жители инженерных подземелий на северо-востоке, придумали какую-то технологию оживления не только солярки, но и вконец потерявшего свойства бензина! Да где те бауманцы? Спаслись ли какие инженеры из огромных институтов в районе «Бауманской», никто точно не знал. Были ли они на самом деле? Не известно.
Ничего-то нам было не известно.
Но, несмотря на неизвестность, меня давно не удивлял этот мир, который менялся от километра к километру, наконец окончательно оформляясь на новой станции в мир, иногда внешне похожий, но уже совершенно другой. Например, я легко мог по запахам отличить «Динамо» от «Аэропорта», не говоря уж о мире «Сокола» с его гигантскими пространствами и удивительными зверофермами.
Чистенькие жители «Динамо», бойцы портновского фронта, жили совершенно иначе, нежели свинари с «Сокола». И дело даже не в том, что «Динамо» была станцией глубокого заложения, а, скажем, «Аэропорт» строился открытым способом, дело было не в размерах подземных городов, которые, конечно, не ограничивались перегонами и станциями, а тянулись далеко в стороны, вдоль подземных рек, закованных в коллекторы, по заброшенным коммуникациям, иногда заканчиваясь карстовыми пещерами, а иногда оставленными людьми бункерами и бомбоубежищами. Дело было в стиле жизни, который определяется иногда довольно случайными факторами.
Стиль жизни был связан и с тем, что за люди случайно оказались на станции двадцать лет назад, и с тем, какой путь они прошли за это время.
И если у нас всё было так непросто, то можно было только представлять, как причудлив подземный народ за границами нашей стабильной области. У нас-то мир и спокойствие, мы нужны всем! Мы — закрома метрополитена и его житница, а там волчий вой, зубовный скрежет, и счёт жизни идёт не на часы, а на патроны.
Это там — война, а у нас свинина, да ещё зерновые. У нас куры размером с арбуз. У нас и арбуз растёт, только отчего-то белый внутри, но сладкий, как сахар.
Но арбузы — это так, развлечение, дорогая игрушка.
Владимир Павлович как-то сказал, что мы живём, как Дания во время предпоследней войны. Тогда оккупированная Дания кормила немцев, и никто к датчанам не придирался. Ещё бы, пожжёшь и постреляешь кормильца, так откуда брать масло с хлебом? Как-то так выходило и с нами. Время наше текло, как масло в нагревательных системах.
Я же давно стал специалистом по слаботочной аппаратуре. Да, впрочем, чинил я и аппараты гидропоники, ремонтировал биореакторы, много чем я занимался, потому что не боялся электричества.
Женщина, которая смотрела за хозяйством и условиями проживания, добрая баба Тома, благоволила ко мне и терпела даже визиты Владимира Павловича с его фляжками и бутылками. Я догадывался, что она хотела видеть во мне сына, да только я не был похож на её мальчика, сгинувшего в междоусобице где-то на южных станциях метрополитена. Внешне баба Тома была похожа на классическую русскую бабушку, но я-то знал, что была у неё за плечами какая-то непростая судьба. Я как-то назвал её фамилию в Полисе начальнику по режиму и привёл собеседника в состояние ступора. «Сама Рашидова? Рашидова?!» — бормотал он, хотя подробностей я от него так и не добился. В каких-то непростых учреждениях обреталась она до Катаклизма и явно не на простых должностях.
У неё был очень точный глазомер в отношении людей, иногда беспощадный, а иногда, как в случае со мной, щадящий. Добрый, я бы сказал, хотя слово это дурацкое и ничего не объясняет.
Как-то лет десять назад на звероферме я попал под клык лебёдки, который распорол мне ногу. Виноват в этом был отчасти я сам: не проверив оборудование, врубил электромотор и стал поднимать негабаритный груз. Но трос лопнул, зубья разжались, и стокилограммовый кусок калёной стали рухнул почти точно на меня. Я свалился в загон к свиньям, и пока лежал без сознания, они погрызли мне ногу. После этого я пролежал в лёжку два месяца, а баба Тома буквально выкормила меня.
Поэтому она была мне действительно вместо настоящей бабушки — нет, не матери, а именно бабушки.
Дедушка у меня, кстати, тоже, можно сказать, был — старый кореец Ким, пришедший давным-давно с «Тимирязевской». Ким учил меня корейской гимнастике: про Кима сначала думали, что он владеет особым боевым искусством и может научить убивать человека голыми руками.
Оказалось, что он действительно специалист по гимнастике, но совершенно мирной. Тогда интерес к нему пропал, все разбежались учиться чему-нибудь более кровожадному, и я остался единственным учеником. Под надзором Кима в заброшенной сбойке между тоннелями я оборудовал спортзал и поднимал там куски рельса вместо штанги. Это мне жутко нравилось, потому что было даже приятнее, чем чтение, можно было ровно ни о чём не думать, кроме своего дыхания.
Когда я пришёл на «Сокол», то обнаружил, что наши свинолюбы находятся в каком-то странном смятении. Я зашёл в раздевалку под лестницей и принялся пить чай со свинарями. Оказалось, они тоже что-то слышали о перестрелке на дальних подступах к «Соколу» и ожидали нашествия.
Я на свинарей дивился. С одной стороны, я очень любил людей, которые находятся на своём месте и делают важное и нужное дело. С другой стороны, я был для них чужим, и это ощущали все — и я, и они сами. Я был из «чистеньких», но меня нужно было терпеть, ведь без электричества они не смогут жить. Поэтому мы ели и пили вместе, я смеялся их грубым шуткам, иногда сам рассказывал что-то смешное, но всё равно мы относились друг к другу немного насторожённо.
То есть до такой степени насторожённо, что они меня скормили бы свиньям не задумываясь. Лишь бы свиньям это пошло на пользу. Но свиньи, видать, их об этом пока не просили, а свинари ещё не решили, буду ли я их контингенту на пользу.
Владимир Павлович свинарями откровенно брезговал и вовсе не из-за запаха брезговал. Хотя тонкий, но вполне уловимый запах аммиака на звероферме присутствовал, но не он Владимиру Павловичу был отвратителен.
— Честно тебе скажу, — объяснял он, — я твоих свиней боюсь. И людей, что при них работают, тоже боюсь. Уж больно наши свиньи похожи на людей. У них-то и до Катаклизма был интеллект, как у собаки, а теперь и подавно. Человек, впрочем, менее чистоплотен. И физиология свиньи очень похожа на человеческую, строение сердца точь-в-точь как человеческое, да болезни у нас схожи. Дерьмо даже так же воняет. Но, понимаешь, свинья ещё и социальное животное. Детей, как вырастут, из семьи не отпускают, но если что не так — сожрут… Матриархат ещё…
— Да матриархат-то при чём?
— Не знаю. При том. Я себя плохо чувствую у свинарей, потому что не могу иногда отличить подопечных от попечителей.
Потом к нам пришли сменщики и сказали, что никакого нашествия не будет, зато со стороны «Войковской» к нам приедет посольство на дрезине, запряжённой собаками-мутантами.
— Собаки там говорящие, — заметил рассказчик, как что-то само собой разумеющееся.
Ему возразили, что собак никаких там быть не может, а вот не могли ли они приехать на человекоподобных роботах? В итоге все стали соглашаться с тем, что вряд ли посольство приехало на роботах, скорее всего, это просто сами роботы. То есть нам прислали связных человекоподобных роботов.
Я чуть не плюнул с досады. Не спорить же с ними! Хотя чёрт разберёт этих авиационных инженеров. Говорили, что они, защищаясь от мутантов, пытались через разлом проникнуть в тоннель, сняли с испытательных стендов конструкторского бюро «МиГ», что было неподалёку, реактивный двигатель от истребителя, смонтировали его в тоннеле соплом наружу да и выжгли всех упырей.
Потом окажется, что не человекоподобные, но всё-таки роботы, что не с посольством, а так, с какой-то информацией… Но понять сейчас было ничего невозможно. Хотя то, что авиаторы хотят с нами помириться, само по себе было новостью. Правда, новостью траченной — каждый год все надеялись, что они придут мириться, и каждый раз оказывалось, что никто к нам не пришёл.
Я ушёл проверять автоматические кормушки — там был обрыв, и на дальних рядах не работал лоток автоматической подачи корма. Когда я вернулся, то застал свинарей, сгрудившихся на платформе.
Все ждали гостей…
И вот они появились… К «Соколу» приехала дрезина с тремя пришельцами. Один, впрочем, лежал пластом среди ящиков. Его скосил очередью наш бдительный охранник. Я думал, что охранник получит благодарность, но его чуть не расстреляли.
Оказалось, что пришельцы пришли по каналам Д-6, секретного метрополитена, прямо от Курчатовского института, и подавали все положенные условные сигналы.
Сигналы действительно были. Я помню, когда я ходил в дозор на «Соколе», мне как-то зачитывали список условных сигналов, что могут подать люди с той стороны. Но лет десять никто никаких гостей оттуда не видел, и все забыли, как выглядят эти дробные вспышки фонаря и как звучат условные слова.
И вот охранник с перепугу дал очередь из автомата, нарушив сразу несколько положений Устава караульной службы. А теперь перед нами появилась дрезина с двумя гостями и одним полутрупом.
Седой человек лежал на железном полу и стонал, закрыв глаза. Когда его отгружали в лазарет, я обратил внимание, как непроизвольно дёргается его нога, елозит по металлу каблуком и никак не может успокоиться.
— Не жилец, — подтвердил мою догадку Владимир Петрович. — До завтра не дотянет.
Так оно и вышло.
Несколько раз я проходил мимо конторы, где заперлись пришельцы и говорили с начальником станции.
Потом на наших глазах с тележки разгрузили десятка два ящиков. В одних я безошибочно угадал цинки с патронами, причём было видно, что это не старые запасы, а вполне только что закатанные маслята. Не помню уж, кто научил меня слову «маслята», но оно мне, человеку мирному, ужасно нравилось.
Разговоры шли до вечера, а вот на следующий день случилось самое странное.
Меня вызвали в контору совсем по-другому поводу: что-то непонятное происходило с консервирующей машиной, банки выходили негерметичные. Мы тут были не виноваты — проблема была в дефектной жести, которую мы получали через ганзейский союз. Я дожидался своей очереди, сидя на табурете в коридоре, как вдруг из закутка вышли все трое — наш начальник, лысоватый человек в больших, искажающих лицо очках и невысокий азиат.
— Это всё бессмысленно! — сказал очкарик, причём было видно, что хотя он говорит спокойно, но при этом еле сдерживается. — У нас был пилот, а теперь у нас нет пилота. Вы можете нам найти пилота?
Начальник что-то пробурчал. Я впервые видел начальника станции «Сокол» в таком виде.
Это он, бывало, вызывал к себе и распекал нерадивого работника, а тут какой-то никому не известный тип ледяным тоном, но в бешенстве отчитывал начальника:
— На Кольцевой линии вы будете искать пилота год, а мы перекинем ваш тумблер через месяц. Нет, вы не можете родить пилота, я понимаю. Но откуда он возьмётся?
И тут я сделал то, чему потом сам удивлялся.
Конечно!
Если бы я увидел со стороны, как такое сделал бы Владимир Павлович, то я не удивился бы, а просто подумал, что день уже прикатился от обеда к вечеру и он совершенно пьян. Но Владимир Павлович, как бы ни был пьян, никогда бы такого не сделал. Уж скорее своды метрополитена рухнули бы на нас.
Или я видал женщин с «Динамо», на которых раз в год находила какая-то необъяснимая тоска, и они делали совершенно непонятные вещи. Одна пришила свою руку к свиной шкуре автоматической швейной машиной. Когда её вели прочь наши санитары, то она блаженно улыбалась. И эта улыбка была одной из самых страшных картин, что я видел.
Иногда мы были наблюдателями того, как люди сходили с ума, особенно в первые три-четыре года пребывания под землёй.
Но тут главным действующим лицом был я сам. Какой-то морок вёл меня, и я, будто сбрасывая тяжёлую прорезиненную накидку от защитного комплекта, освобождаясь и делая вдох полной грудью, встал.
Я встал со своей табуретки и сказал:
— Я — пилот.
Отчётливо помню, что я сказал это не очень громко, но тишина, которая сразу же наступила, вдруг больно ударила меня по ушам. Начальник станции глядел на меня довольно ту по, до конца не понимая, что случилось. Я первый раз в жизни удивил Бутова — и это бы я запомнил навсегда. Это стало бы главным событием моей жизни, про меня рассказывали бы легенды, но последующие события были куда круче.
Лысоватый очкарик впился мне в глаза.
Очень нехороший у него был взгляд. Какой-то оценивающий. Так свинари смотрели на наших элитных свиней, перед тем как шарахнуть им электродом в сердце — с любовью и жестокостью, слитыми воедино.
— Сколько. У вас. Часов. Налёта, — выдохнул в несколько приёмов очкастый.
— Десять, — сказал я.
Его лицо набрякло, мышцы как-то поплыли и поехали вниз, как оплывает парафин на жару. Понятно, что «десять» ему не понравилось. Ещё меньше бы ему понравилось, если бы он узнал, что у меня часов самостоятельного налёта нет вовсе. Не было у меня самостоятельного налёта, и по возрасту быть не могло, но возраст после двадцати лет жизни в метро был у нас всех стёрт.
Однако я понимал, что в мире что-то тронулось. Что-то произошло такое, что непоправимо изменило мою жизнь.
— Планеры? Дельтапланы?
— Нет, — ответил я. — Як-18Т. Учебный.
Очкастый вдруг склонил голову набок и, почти положив её на плечо, стал смотреть на меня как бы из положения лежа.
— Где рычаг пуска? — быстро спросил он.
— Кнопка. Не рычаг, а кнопка. Кнопка запуска движка — крайняя слева на панели.
— Что справа?
— Справа от неё манометр воздушной системы.
Он снял очки и принялся их протирать. Спутник его хранил молчание, наш начальник станции тоже. Бутов смотрел на меня как на человека, который на его глазах снял ботинок, вставил большой палец ноги в спусковую скобу и сунул ствол ружья в рот. Лет пять назад я видел такую картину, но тогда все бросились на самоубийцу и вырвали оружие из его рук. Тут никто ничего не сказал, и пауза все тянулась и тянулась.
Очкастый, наконец, вытер стёкла и, обернувшись, бросил:
— Я беру его. И ещё одного, на которого он укажет. Но не очень толстого, — последнее он сказал, уже обращаясь ко мне, и добавил: — Мирзо, идите за ним, и пусть он перенесёт вещи к нам в кубрик.
Азиат, оказывается, откликался на непонятное слово «Мирзо». Пока я шёл вместе с ним, то половину дороги думал, имя это или фамилия. Был у меня знакомый бригадир свинарей, уйгур по национальности, но у него было простое имя Роман. А тут — Мирзо.
Как звали его начальника, я так и не узнал и про себя окрестил его Математиком. Математик был похож на моего учителя в школе, и сказать, что я не любил этого школьного деспота, — значит ничего не сказать.
Однако Владимир Павлович куда-то ушёл. Я ждал его, ждал, но, в конце концов, все же перетащил свой мешок в новое место. Гости остановились у нас в совершенно блатном углу — в специальном кубрике для вип-гостей. У них был свой туалет и столик посреди комнаты — не самоделка, а настоящий антикварный столик ещё сталинских времён, крепкий, прочный, на котором стояло несколько банок тушёнки и лежала буханка свежего хлеба. Не то чтобы я голодал, но тут мне стало ясно, что этим великолепием можно пользоваться без ограничений, вне пайков и распределителей. Так в старинных романах на стол ставили вазу с фруктами.
Мне отвели койку, и я растянулся на ней, глядя в доски второго яруса. Внутри всё дрожало — я сделал свой выбор, а уж к худу или к добру, увидим потом. Это люди из Курчатника, они пришли, чтобы лететь куда-то. Рядом с нами есть развалины Военно-воздушной академии, наверняка они хотят там что-то найти. А может, они не лететь хотят, а просто снять какое-то оборудование? А наши убили их специалиста и вот я вместо него? Нет, не так — они скорее бы искали инженера, если бы им нужно было найти какое-то оборудование. Или наняли бы кого-нибудь. Нет, им явно нужно куда-то лететь.
На следующий день я сходил за Владимиром Павловичем. Выслушав меня, он помолчал с минуту. Клянусь, я считал про себя секунды его молчания, и эти секунды были тягуче-долгими, как старая смазка с подвижного состава… А потом он кивнул.
Собрался он гораздо быстрее меня, и вновь под конвоем Мирзо мы пошли в апартаменты пришельцев.
Самый главный разговор должен был произойти сейчас, хотя я-то понимал, что это чистая формальность. Я согласился давно, и, что бы там ни было, речь шла только о месте назначения.
И действительно, Математик встал со своим спутником перед нами и начал так, как обычно начинал свои праздничные речи на Новый год начальник станции «Сокол».
— Поздравляю вас, — сказал Математик. — Сердечно рад.
Последние слова, по-моему, совершенно идиотские, болтались на конце фразы как ненужный груз.
— Я начальник экспедиции, — продолжил Математик, — которая должна преодолеть примерно семьсот километров и достигнуть с исследовательскими целями города Петербурга.
«Интересно, — подумал я про себя, — с женой он так же говорит? Дорогая, я принужден обстоятельствами и уполномочен заварить чай, а также совершил покупку порции свиного белка в дополнение к пайку… Или как там у них с пайками?»
Стоп. Петербурга… То есть нужно добраться до Питера, до города, где пропал мой отец! До города, который мне иногда снится, где площадь с садиком, камень с всадником, да купол круглый… Сейчас уж, поди, нет купола, наверное, уже и не осталось от него ничего, но всё остальное… До города, где я, в конце концов, родился.
Мысли спутались, как провода под лотками со свиным кормом. Из-за этой путаницы искрящих проводов я как-то провёл несколько часов с голодными свиньями, и меня эти твари чуть не съели. А из-за путаницы в собственной голове я сейчас пропустил один момент в речи Математика. Казалось, в голове у него что-то произошло, будто кто-то переключил некий тумблер и внутри Математика заработал проигрыватель. Математик стоял перед нами и вдруг принялся скрипеть, словно какой-то органчик. Нечеловеческий у него был голос в этот момент, какой-то неестественный:
— Я уполномочен гарантировать вам материальное вознаграждение после выполнения задания. Вам будет предоставлено гражданство одних из самых безопасных станций. Ваш труд будет востребован и хорошо оплачен, а в качестве высшего акта доверия вам будет вручено личное оружие. Если вы будете беспрекословно и своевременно подчиняться нашим указаниям, если вы будете строго хранить внутриведомственную тайну, вас ждёт заслуженная награда. Если же вы нарушите нашу договоренность, то вас постигнет суровое наказание согласно полевым условиям.
Чёрт! Я где-то слышал такое, а может, читал. Он стоял перед нами как вражеский офицер перед пленными, склоняя их к предательству. Или как пират перед пленниками.
— Мы согласны, — быстро сказал Владимир Павлович.
Математик впился ему в лицо своим хищным взглядом, но Владимир Павлович был невозмутим и только обдал пришельца своим смрадным алкогольным выхлопом.
Математик скривился и отступил на шаг, но, надо отдать ему должное, ничего не сказал. А не всякий мог выдержать этот запах, совсем не всякий.
Потом Математик перевёл взгляд на меня. Со мной у него разговор был короткий: я, во-первых, вызвался сам, а во-вторых, без меня ему делать было нечего.
— Я согласен, — небрежно ответил я.
Нам действительно дали оружие. Два новеньких автомата в заводской смазке, но почему-то без номеров. Нет, номера не были спилены, их просто не было. Их никто не наносил на сталь перед воронением.
И это меня сразу насторожило. То есть настораживало, в общем, всё, но такое оружие означало, что Математик не случайный авантюрист, а человек какой-то структуры.
Начальство было вооружено особо. Математик огромным автоматическим пистолетом, а у Мирзо оказалось сразу два ствола, автомат и снайперская винтовка.
Мирзо, как я понял, был чем-то вроде адъютанта при Математике. Адъютанта и одновременно телохранителя.
На следующий день я принялся разбирать автомат, аккуратно заменяя смазку.
Мирзо сидел рядом и чистил свой автомат.
— А ты убивал когда-нибудь? — спросил он вдруг.
— Нет, — с чистым сердцем ответил я.
Он посмотрел на меня с недоверием, как на человека, который вдруг признался, что у него нет ног.
Это все глупости. Я повидал много людей, рассказывавших о своих кровавых подвигах так, будто они замостили трупами весь перегон от «Пушкинской» до «Баррикадной». Один из таких прибился как-то к нашим свинарям. Я не верил его бестолковым рассказам и думал, что он просто набивает себе цену.
Когда наш медиум сказал, что он не врет, я продолжал сомневаться, ведь если несколько лет подряд повторять одни и те же байки, то и сам в них поверишь. Ты будешь болтать о прошлых подвигах как попугай, а через год-другой никакой медиум не отличит придуманную жизнь от прожитой.
Но потом пришли люди из-за кольца и рассказали, что все правда. Стрелял и убивал — руки по локоть в крови и всё такое.
Я очень удивился, так он был похож на безответственного глупого болтуна. Его давно поставили резать свиней, да только «своим» его никто не признал, свинари им брезговали. Да и ничего путного в нем не было.
Бестолковый мужик.
Да и забойщик никакой.
Я тщательно смазал оружие, вытер руки и подумал, что никто, кроме людей, у меня никогда не вызывал ненависти. Я любил подземное зверьё, может быть, потому, что не видел настоящих мутантов. Нет, мутантов я боялся, но это были детские страхи. Так боишься злого Бабая, когда мать пугает тебя им, чтобы вы с мальчишками не выбегали со двора, или так дети боятся темноты.
Я даже любил ручную крысу одной девушки с соседней станции. Крыса эта умела выходить из темноты на стук. Была она слегка мутировавшая, но мутация пошла ей на пользу. В том смысле, что в разум. Ничего кровожадного в этой крысе не было, хотя в швейном цехе на «Динамо» утверждали, что именно она отгрызла какой-то сплетнице палец. Ничего утверждать не могу, хотя сплетниц там всегда хватало.
Я подозреваю, что портняжно-швейный народ, дай им волю, пообъел бы друг другу не только пальцы, а головы.
Так вот, эта крыса была чрезвычайно умной и, как мне казалось, могла понимать человеческую речь. Я её опасался, этой мудрой крысы, хотя, может быть, дело было именно в том, что мне нравилась её хозяйка. А поссоришься с такой вот «домашней питомицей», так и хозяйка к тебе не подобреет.
Совсем не подобреет.
Но эта крыса, казалось, откуда-то знала, что я отказался охотиться на её сородичей, и была ко мне благосклонна.
Одним словом, самыми опасными существами мне всегда казались люди. «На кладбище и в лесу самый страшный зверь — человек», — как бы вторил мне всегда начальник станции «Сокол», когда пограничные дозоры жаловались ему на невиданных монстров. Но вот только лесов, не считая отстойников, заросших какой-то не требующей света мочалой, мы не видели уже лет двадцать, а кладбищ видали ещё меньше — под землёй места для кладбищ не было. Засунут тебя в биореактор или сожрут тебя свиньи, и совершится естественный круговорот белков.
Говорят, что когда-то людей пытались кремировать и хоронить пепел, но как-то с годами население метрополитена стало куда более циничным.
Так мы собирались в дорогу.
Несколько раз мы, не расставаясь, сходили за всеми ящиками, которые привезли наши хозяева, на «Динамо» и заперли их в подсобке за складом амуниции. Где находится мифический самолёт, нам пока не говорили.
Если нарушитель продолжает приближаться к посту или к запретной границе, часовой производит предупредительный выстрел вверх. При невыполнении нарушителем и этого требования и попытке его проникнуть на пост (пересечь запретную границу) или обращении в бегство после такой попытки часовой применяет по нему оружие.
Несмотря на всю секретность, все прознали, что мы собираемся на поверхность. Математик ужасно надулся, Владимир Павлович был невозмутим, а я еле сдерживал радость. Причём умом я понимал, что это какой-то не доигравший в свои игрушки мальчик скачет и веселится во мне и что мое второе «я», взрослый и упитанный мужик, смотрит на этого мальчика снисходительно, тоже втайне радуясь, потому что, наконец, в жизни взрослого человека случится хоть какое-то событие.
От места нашего обитания до искомого бокового отвилка нужно было пройти метров двести. Но все наши знакомые как бы случайно столпились на краю платформы.
Пришла даже баба Тома, посмотрела на нас и смахнула слезу. Она посмотрела снова, отвела глаза и сказала скорбно:
— До свидания, мальчики. Постарайтесь вернуться назад.
Мы шли по тоннелю, и, улучив момент, я спросил Владимира Павловича, почему он согласился отправиться в дорогу.
Он спокойно посмотрел мне в лицо:
— Так выбора-то не было. И жить хочется.
— В каком смысле? — не понял я.
— Так если бы мы не согласились, нас того. — И он едва слышно присвистнул.
— Да ну. С чего это ты взял?
— Видишь ли, наш новый начальник сразу открыл все козыри. То есть он ни о какой внешней или внутренней секретности не беспокоился. Он знал, что ничто вовне не выплывет, а за его подручным Мирзо я внимательно наблюдал: когда мы согласились, его как бы попустило. Он и ствол с коленей убрал. Хотя я думаю, нас бы убрали по-тихому. Ты видел, как Мирзо за нами смотрит? Им ведь важно, чтобы мы сами не сбежали, и видно, что чуть что, чуть мы не нужны, так нас уберут, как камешек с рельса, одним щелчком.
— Да, втянул я тебя в дело.
— Не тревожься. Я и сам хотел: засиделся тут. Интерес к жизни потерял. А наверху ещё посмотрим, чья возьмёт.
— Так вдруг нас всё равно прибьют?
— Ах, друг мой, Сашенька! Помнишь, мы ругались с тобой по поводу войн в Центральном метрополитене и что я тебе говорил?
— Ты много чего говорил.
— А говорил я тебе — они знали, за что умирали. А ты не знаешь, зачем живёшь. Так и здесь, незачем здесь жить овощем. Метро — это колыбель нового человечества. Но не вечно ему жить в колыбели. Это уж ты точно должен знать из своих книжек.
Я, к стыду своему, не помнил, откуда это. Это явно какая-то цитата, но опять — слышал звон, но совершенно не помнил, откуда он. Какой-то лозунг. Пионеры. Дворцы пионеров. Колыбель. Нет, не помнил, да и ладно.
Правда, я хорошо помнил другое, то, как мы спорили о будущем подземных жителей именно в те дни, когда до нас с некоторым запозданием доходили вести о войнах внутри Кольцевой линии.
Владимир Павлович говорил так:
— Ты понимаешь, вот в чём дело — подрастает новое поколение. Сразу после Катаклизма, понятное дело, никто детей не заводил, а потом люди обжились — и понеслось. Детей, конечно, немного, не на всякой станции можно их вырастить, но пойми, растёт смена, что никогда не видела неба. Дети стали устойчивы к тем болезням, от которых умирали мы, они другие. У них два пути — либо стать молодыми волками, что напьются крови в подземельях, или стать людьми, что выйдут на свет. Единственное, что мы можем им дать, — мечту о небе. Чтобы им было куда идти. Ах, Саша, это очень важно — подарить мечту.
— За это можно очень сильно поплатиться.
— За всё можно поплатиться. Но куда нам деваться дальше — выродиться в бессмысленных морлоков, понемногу умереть в своих норах?
— Это никуда не годится. Да, и я знаю, кто такие морлоки, если что.
— Единственно, куда имеет смысл бежать, — на поверхность. Жить в городе, я думаю, нельзя. Но за пределами города всё-таки должна быть жизнь.
— Но можно ли до него добраться, до этого оазиса?
— Понятия не имею. А что тебя тут держит?
— Да ничего и не держит.
Но я врал. Кое-что меня держало. Нет, не сытость и не безопасность, а кое-что другое.
Это случилось не так давно…
Я пошёл на «Динамо» тогда случайно, мы повезли туда груз свиной кожи на дрезине. На «Динамо» шили. Шили много и быстро, на мой взгляд, вещи комичные, но спросом на многих станциях они пользовались большим.
Там, на приёмке, я увидел Катерину. Она была существом из другого мира. Мне она казалась совершенно удивительной — никакой чахлости, свойственной многим девушкам подземелий, в ней не было. «Крепкая девчонка…» — подумал я тогда. Однако потом я узнал, что мы почти ровесники. Мы тогда перекинулись только парой слов, и через несколько дней, когда я снова приехал с грузом, — тоже.
Но потом пара слов превратилась в десяток, затем в сотню.
У неё была одна странность: она дружила с крысой. Крыса была примечательная, жила неизвестно где и приходила на зов. Это была ручная крыса с розовой ленточкой на шее. Крыс в метрополитене не очень-то жаловали, а особенно таких больших, видимо, мутировавших. Но надо было отдать должное этим существам: если с крысой сдружиться, то она становилась дополнительными глазами и ушами. И это были очень чуткие глаза и уши.
Я бывал на «Динамо» всё чаще и чаще, и роман наш развивался медленно, как в анекдотах старого времени. Крыса внимательно и оценивающе смотрела на меня, кажется, именно оценивающе. Она долго принимала решение, а потом всё же сочла меня подходящим на роль друга её хозяйки.
Иногда крыса даже оставляла нас наедине, как будто говоря мне перед уходом: «Смотри, не обидь её, я тебе доверяю. Пока доверяю».
— А ты представь, что живёшь не в тюрьме, а в монастыре. Это очень важно, — продолжил Владимир Павлович.
— В смысле — это лучше?
— Да ты заладил: лучше, хуже. В нашем мире нет никаких «лучше» и «хуже». Просто человек, когда сидит в тюрьме, думает, что выйдет на свободу. То есть большая часть людей, тех, что сидит в тюрьме, думает, что настоящая жизнь начнётся там, на свободе. Они считают дни до выхода на свободу, прикидывают, как и что тогда произойдёт…
— Ну, некоторые сидели пожизненно.
— Некоторые да, и в этом всё дело. Все мы сидим пожизненно, и, осознав это, многие люди, тогда, давно, покончили с собой. Я их понимаю, отчасти. Но представь себе, человек ушёл в монастырь, и это навсегда. И ты понимаешь, что жизнь теплится и здесь, и посвящаешь себя обстоятельствам этой жизни. Это просто состояние, а не отсрочка до какого-то лучшего времени, когда тебя выпустят. Хочешь — выходи, путей на поверхность разведано довольно много, можно уйти наверх десятками путей. Но толку-то? Зачем? Что там делать? Что есть, что пить? Сведения о фауне вообще чрезвычайно противоречивые. Одни дельта-мутации чего стоят.
Про дельта-мутации я, пожалуй, знал. Это был род мутаций, который давал устойчивую картину уже во втором поколении. Например, у ящериц мгновенно отрастали крылья, и они превращались во что-то драконоподобное.
Изучать это, конечно, никто не изучал.
Драконов и птеродактилей, ясное дело, видели, да рассматривать их как объект науки могли только высоколобые Гудвины из Изумрудного города. Да и то непонятно, были ли на свете эти Гудвины. Вот тоже, наряду с бауманцами, одна из городских легенд.
Сродни птеродактилям, выродившимся из голубей. Но птеродактили — точно были, а про Гудвинов ходили только легенды.
И дельта-мутации тоже были под рукой, те свиньи, что росли в подземных ангарах на «Аэропорте», чем не пример? Мы знали, что они мутировали, кто ж этого не знал? Свиньи были действительно необычные, стремительно плодящиеся, гигантские, просто ходячая колбаса. Я даже не знаю, что было выгоднее: наши посевы на гидропонике и чудо-зёрна или эти свиньи.
Правда, про свиней этих тоже ходили легенды.
Свинарей у нас боялись, потому что были они как бы не от мира сего.
Кажется, свиньи им были ближе людей. У нас однажды кто-то из Ганзейского союза сделал заказ на живую свинью. Начальство посовещалось-посовещалось и решило продать. Я пришёл к свинарям и задержался. Поэтому меня позвали помочь, да так, будто делали мне одолжение, и потом мы вместе грузили свинью на тележку.
Свинари вдруг начали плакать, прощаясь с животным.
Потом мне вообще показалось, что они со свиньёй разговаривают. Ну да это не моё дело. Про свинарей говорили, что многих из них не хоронят, а они просят после смерти положить себя в биореактор, чтобы пойти на корм своим подопечным…
И вот наступил первый день выхода на поверхность. Я понимал, что если всё и будет удачно, то мы не улетим сразу, а будем долго готовиться к вылету.
С видимым неудовольствием Математик отпустил меня за вещами. Пуховая куртка мне не особо была нужна, но я устроил чуть не истерику, настаивая на том, что должен взять её с собой на поверхность.
Совершенно непонятно, какая погода теперь наверху, сентябрь мог быть холодным, а мог быть и тёплым, как прежде.
Климат — вещь непредсказуемая, а нас всё время пугали то ядерной зимой, то палящим пеклом ускоренного Катаклизмом глобального потепления.
Я пошёл к Кате, которая обо всём догадывалась. Терять мне было нечего, кроме неё, разумеется, и я рассказал ей все детали.
Она замолчала надолго, точь-в-точь как в тот день, когда мы бродили по ещё не проснувшейся станции «Динамо» и искали на колоннах следы древних существ.
В слабом свете сигнальных ламп наши лица имели цвет стен — серовато-красного тагильского мрамора. Мы тыкали пальцами в пилоны, там, где могли обнаружить окаменевшие колонии кораллов, неизвестных мне беспозвоночных, что остались там как завитушки.
— Вот смотри, это мурекс, пурпурная улитка, — говорил я, и наши пальцы, сплетаясь, скользили по мрамору. — Давным-давно её растирали и получали краску пурпур, которой красили плащи греческих архонтов и тоги императоров. О ней писал ещё Гомер…
На этих словах я сбился и продолжил, вспомнив то, что было написано в какой-то книге:
— А вообще-то её ещё ели…
Любовь наша была как эта улитка, намертво замурована под землёй.
Катя поняла меня сразу, и за короткий миг, когда я слышал её вздох, представила всю нашу жизнь после моего исчезновения.
— Я понимаю. Так надо. Надо — так надо.
— Я вернусь.
Она промолчала, потому что надо было сказать: «Буду ждать». Или сказать: «Я верю, что ты вернёшься». Но так говорить было глупо, я и сам до конца не верил, что вернусь. Даже не так: я не верил, что могу вернуться. Сверху из круглого окошка смотрел на нас фарфоровый футболист с поднятой для удара ногой: мяч его давно улетел, и футболист недоумённо смотрел на мысок своей бутсы.
Это был другой пилон, и от того, с которого на нас смотрела фарфоровая фигуристка, он находился далеко — во всех смыслах.
И я вернулся в наш походный лагерь.
По поводу одежды Джордж сказал, что достаточно взять по два спортивных костюма из белой фланели, а когда они запачкаются, мы их сами выстираем в реке. Мы спросили его, пробовал ли он стирать белую фланель в реке, и он нам ответил:
— Собственно говоря, нет, но у меня есть приятели, которые пробовали и нашли, что это довольно просто.
Мы долго готовились к этому выходу на поверхность. Математик целый день сличал какие-то чертежи с реальными дверями в боковых штреках станции «Динамо». Часть из этих дверей была наглухо заварена, а часть заперта навсегда утерянными ключами. Математик, подсвечивая себе специальным карандашом, сличал номера дверей и их обозначения на своём плане.
Наконец, прихватив несколько его загадочных ящиков, респираторы и очки, мы отправились в путь.
Несмотря на все ухищрения, мы долго петляли, а вылезли, в конце концов, в ста метрах от станции, прямо посреди Ленинградского проспекта. За это время мы, кажется, могли бы дойти и до «Белорусской».
Только Мирзо отодвинул крышку канализационного коллектора, как мы опустили тёмные очки. Хотя солнце заходило, нашим глазам всё равно нужно было привыкать и привыкать к свету.
Проспект оказался пуст. Ветер гнал по нему не то листья, не то траву: так я решил, потому что человеческий мусор должен был быть унесён отсюда ещё двадцать лет назад, и другим ветром.
Математик проверил местность радиометром и дал нам знак, что да, можно…
Мы вылезли и начали озираться.
Действительно, это было как первый секс. Наверное, так чувствовали себя люди, ступившие на Луну. «Первый секс на Луне», как сказал бы мой знакомый, бригадир свинарей уйгур Роман, и обязательно бы неприлично заржал.
Но что правда, то правда: в висках у меня стучала кровь, в ушах звонил колокол и сердце выпрыгивало из груди.
Вокруг было пустынно — проспект оказался удивительно широким, а машин на нём не было. Даже эстакада не обвалилась… Нет, с неё рухнули какие-то блоки, но в остальном транспортная развязка на Третье кольцо выглядела так же, как на фотографиях.
Математик собрал нас в спортивном магазине на углу и прочитал краткую вводную:
— Объект находится на заводе, что расположен за этими домами. Пять лет назад мы пробовали прорваться сюда — даже завезли топливо. За пять лет оно, конечно, могло и испортиться, но, я думаю, сгодится. У нас есть, по крайней мере, надежда. А вы, Александр, крутите головой, как в воздушном бою, — это вам пригодится. Тут места беспокойные.
Мы вышли на улицу, где среди ёршика травы угадывались трамвайные рельсы. И правда, прорваться сюда пытались: невдалеке стоял бронетранспортёр, который, как было видно, приехал сюда совсем недавно.
Так же ясно был виден его экипаж. Из верхнего люка высовывался скелет без головы. Кто-то откусил ему голову с плечами — всё остальное ниже наличествовало, даже оборванный шланг от противогаза, который уходил куда-то в лохмотья.
— О, да это же Хухус. Весёлый был парень, специалист по визуальной пропаганде. Только порывистый всегда был очень, — воскликнул Владимир Павлович.
Второй труп лежал у колёс — совсем целый, а внутри бронемашины, я посмотрел, когда лазил за канистрами с топливом, внутри было ещё двое, но без видимых повреждений. По крайней мере, они были в защитных комплектах без видимых дырок.
Забрав топливо, мы пошли мимо облупившегося дома: на землю рухнули все облицовочные плитки, стены стали серыми и ноздреватыми, будто здание слепили из какого-то тёмного песка. Мне ужасно хотелось залезть туда внутрь — просто так, чтобы посмотреть, как люди жили раньше.
Наконец мы оказались перед заводской проходной. Когда-то стеклянный павильон лишился своих стен, и теперь турникеты на проходной были занесены мусором и пылью. Турникеты выглядели как огромные металлические шкафы — выше человеческого роста. В некоторых из них сработали реле, и они вцепились с двух сторон в пустоту металлическими клешнями точно так же, как это делали когда-то старые турникеты в метрополитене. Сейчас они казались мертвыми и нестрашными, но мало ли что тут кажется.
И когда мы протискивались мимо этих монстров, и я оказался в пространстве, где нужно было нажимать коды и, видимо, получать-сдавать автомату в щель свой пропуск, всё же поёжился: вдруг внутри них окажется невесть откуда взявшееся электричество, щёлкнут рычаги и меня запрёт внутри этого аппарата — запрёт навсегда.
Но ничего такого всё же не случилось.
Мы пошли по широкой асфальтовой дороге между цехами. Поперёк неё стоял автопогрузчик, за рычагами которого сидел жизнерадостный скелет в пластиковой каске. Прямо готовая реклама по технике безопасности — что-что, а череп у него остался совершенно цел, и зубы были просто идеальные — ровные, аккуратные, я такими похвастаться не мог.
Математик вытащил из рюкзака свою чудовищную амбарную книгу и, сверяясь с ней, указал путь к нужному цеху.
В торце цеха были алюминиевые ворота-жалюзи. Как только мы попытались их открыть, они с треском рухнули к нам под ноги.
Перед нами действительно стоял маленький самолёт, и мы несколько секунд восторженно смотрели на него, прежде чем Владимир Павлович задал общий вопрос:
— Э, хозяева, а крылья-то где?
Крыльев не было. Самолёт застыл в узком ангаре — без крыльев.
Кажется, я был единственным, кто не испугался. Математика, судя по его виду, прошиб холодный пот. Он первый раз испугался при мне — беззвучно, но страшно. Я стоял рядом и видел, как у него на лбу выступили крупные капли. Но таджик сразу же побежал к стеллажам, исчез за ними, и оттуда донесся его крик на удивительном и непонятном языке. Жаль, что я его не знаю.
Крылья нашлись — дело было за тем, чтобы их снова навесить на самолёт. Тут я тоже несколько засомневался, хватит ли у нас квалификации. Но квалификации хватило. За три дня мы собрали самолёт, как конструктор.
Я опробовал двигатель. Это, пожалуй, был очередной страшный момент, но двигатель завёлся, как будто и не прошло стольких лет.
Математик привинтил, наконец, на брюхо самолёта камеру слежения.
Его замысел казался вполне себе понятным. Мы разведываем дорогу и стараемся установить контакт. Камера только укрепляла меня в важности моей миссии — за нами, по проложенной мною трассе, пойдут другие. Я в этот момент показался себе Колумбом, который увидел, что ему на каравеллу привезли подаренный королевой бортовой журнал — переплетённый в кожу, с бронзовыми застёжками. Да-да, я знал, что Колумб плыл не на каравелле, и про бортовой журнал мне тоже привиделось. Но ощущения у меня были именно такие.
Этой ночью мне приснился сон про сборы на войну. Что за война, с кем — мне было совершенно непонятно. Отец говорил, что если я пойду туда, то вернусь через двадцать лет нищим и без спутников. Тогда, дрожа от страха, прямо в этом сне, я притворился безумным. Прямо на краю лётного поля, невесть откуда взявшийся, стоял культиватор, и я завёл его и принялся рыхлить ВПП. Странно, что никто не прибежал на звук. Распахав огромную полосу, я стал сеять какие-то зёрна. Я засеял уж половину взлётно-посадочной полосы, когда, наконец, всмотрелся в то, что у меня на ладони. А была там соль.
Я протёр её между пальцами и беспомощно оглянулся.
Отец всё ещё был рядом и сказал, что не надо кривляться. Он при этом напевал старую песню про цыган, у которых в сердце нет следа, а, поглядеть, так и сердца нет.
Только потом отец похлопал меня по плечу и добавил, что цыганам верить нельзя — предскажут-то они правильно всё, а впрок не пойдёт, потому что предсказания и подсказки портят жизнь точно так же, как желание быть первым:
— Не старайся во всём быть первым: зряшное это дело. Вот будешь первым в чужом месте, так вовсе не вернёшься. Путешествие такое дело — будешь первым, можешь стать последним. Будь на своём месте, а вылезешь в первачи, так и сгинешь.
Мы с Катей встретились, как воры, замышляющие недоброе. В её выгородке было пусто и тихо. Крыса куда-то ушла, пропала. Исчезла.
«Из деликатности», — подумал я.
Мы прижались друг к другу и стояли, не двигаясь, прислушиваясь друг к другу, к нашему дыханию и движению пальцев по коже.
Наши пальцы сцепились сами, и я обнял её крепко-крепко.
— Ты замечала, — сказал я ей на ухо, — что когда ты стараешься усилить некоторые слова, то выходит только хуже? Вот если сказать: «Я тебя люблю» — выйдет как надо. А если сказать: «Я очень тебя люблю», то выйдет куда слабее?
Она задышала у меня в руках часто-часто, будто пыталась вырваться и улететь.
— Ты — моя, что бы ни приключилось потом, — сказал я и крепко прижал Катю к себе и почувствовал, как груди её напряглись и округлились под моими ладонями.
— Всё, что у меня есть, — ответила она.
— Не только.
— Потрогай. Нет, не надо, они всегда под рукой, — сказала она и хихикнула. — Погладь лучше… Вот так, хорошо… Пожалуйста, Саша, люби меня. Там, где ты будешь. Пойми, что жизни у нас короткие, и только успеешь понять другого человека, как его уже нет рядом. Остаётся верить, что он там где-то вспоминает о тебе.
Я закрыл глаза и почувствовал на себе ее легкое тело, и что преград между нами стало меньше. Глаза были действительно не нужны, потому что аварийные лампы погасли, а свет из караульных помещений сюда не добивал. Мы стояли, прижавшись друг к другу, не двигаясь, прислушиваясь друг к другу, к нашему дыханию и движению пальцев по коже.
Она двинула рукой вниз — сначала нерешительно, а потом смелее.
И мир преобразился: всё стало совершенно другим, предметы изменили свойства. Её тело было удивительно упругим, таким, что казалось неестественным. Другими стали запахи, холодное стало тёплым, а мягкое — твёрдым.
Я снова почувствовал, как прижались её груди к моей груди и губы к моим губам. Она повисла на мне, и я ощущал на себе непривычную тяжесть ее тела.
— Правда, теперь не поймешь, кто из нас кто? То есть одна сатана, а? — спросила она.
— Да.
— Скажи, ты давно это придумала?
— Не знаю. Ну, давно.
Я поцеловал её так, что мы стукнулись зубами.
Я прижимал Катю к себе всё крепче и про себя думал, что тут уже не скажешь: «до завтра», еще раз «завтра мы…», потому что никакого завтра у нас нет, всё можно только здесь и сейчас, а «прощай» говорить не хочется.
— Хочешь, я буду звать тебя Кэтрин — как в старых романах. В старых романах герой всегда прощался перед путешествием и обещал привезти что-нибудь. Аленький цветочек, например.
— Аленький цветочек — это уже инцест. Ты всё-таки не мой папа. — Она улыбнулась в темноте, но я, хоть и ничего не видел, знал, что она улыбается. — К счастью.
— Не болтай.
А я подумал: «Я скажу „прощай“, и меня никто не услышит. Потому что я не верю, что у нас есть завтра».
И мы снова начали движение, как Серебряный поезд, ночной поезд-призрак, который идёт без огней, которого никто не видит. Не тот, в котором электрический двигатель, а такой, где пыхтит паровоз и стремительно движутся такие длинные стальные штуки, что шуруют взад-вперёд, то и дело входя в цилиндры.
Свежий пар менялся на мятый пар, двигались туда-сюда шатун и поршень, работал золотник, но за этими словами не стояло никаких значений. Вообще ничего не существовало, кроме нас. Ни метрополитена с его разномастным народом, ни загадочной выжженной земли наверху, ни остального мира, в котором не поймёшь, есть ли люди. Нет, пожалуй, нигде никого нет, кроме нас двоих рядом с пилоном станции «Динамо».
Стояла абсолютная тишина, а мне казалось, что звуки нашего дыхания наполняют всю станцию, несутся по тоннелям и прогибаются под их воздействием гермоворота на расстоянии нескольких километров отсюда.
Темнота пульсировала, и мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно.
Но в этот момент всё кончилось.
Мы стояли, прислонившись к станционному пилону, чувствуя, как снова становимся мягкими и вялыми морлоками. Только чемпионка мира 1948 года по фигурному катанию Мария Исакова, подняв ножку и раскинув руки, смотрела на нас с фарфорового медальона.
— Но только высоко-высоко у Царских врат, — прошептала Катя, — причастный к тайнам, плакал ребёнок, о том, что никто не придёт назад.
Я знал, что это какая-то молитва из прежних времён, ещё до Катаклизма. Где-то я её слышал, но думать ни о чём не хотелось.
Теперь надо было понять, где, собственно, взлетать. Нам нужно было метров двести, но это должны были быть полновесные двести метров. Для пространства внутри завода этого было слишком много. Сдвинуть с места автопогрузчик мы не смогли, и пришлось вытолкать самолёт на улицу, благо обнаружилось, что ворота давно упали.
Зато кок винта смотрел теперь в сторону нашей цели — почти точно на северо-восток. Я начал молиться — не вслух, а так, про себя, будто разговаривая с непонятным мне существом, что смотрит за всеми нами и определяет жизнь каждого — от самых лучших, вроде Кати и моего отца, до свинарей, которых я ненавидел, но теперь, уже в кабине самолёта готовясь покинуть их, почти любил. Я просил у этого великого существа удачи, маленькой удачи в моих поисках, в большом нашем отчаянном путешествии.
Задрожал двигатель, пропеллер превратился в сияющий круг.
Мы надвинули очки на глаза, и я стал понемногу прибавлять газ.
Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле.
Я тысячи раз представлял себе, что почувствую, отрываясь от земли, но именно этого мгновения я и не заметил, так был напряжен. С запозданием на несколько секунд я понял, что нужно было, нужно запомнить, но слишком была занята голова, чтобы отметить не только показания приборов, но и своё состояние.
«Да и ладно, — подумал я и, понимая, что следующего раза, может быть, и не будет, прибавил про себя: — В следующий раз».
Я держал штурвал крепко, даже излишне крепко, пока не вспомнил слова отца, что ручку управления настоящий лётчик держит не слишком вяло и не слишком крепко, а как солдат ложку.
Через полчаса я чувствовал себя гораздо увереннее — тон работающего двигателя был ровен, и горючее не подкачало.
Но внезапно радиометры в кабине словно взбесились. Кабину наполнил писк.
Математик перехватил мой взгляд и объяснил:
— А я скажу вам, что это. Не надо паники. Видимо, это сработавшая ракетная защита вокруг Москвы, то есть кольцо ПВО Первой Особой армии. Они сбили большую часть боеголовок, вот они и упали здесь, на полпути между Москвой и Петербургом. Разорвались не все, а вот заражение очень высокое. Я говорил с людьми, знакомыми с этими полками, — там был один майор по фамилии Зелёный. Он рассказывал, что в штатном боекомплекте у них были предусмотрены две ракеты с ядерными боеголовками. Просто для того, чтобы очистить небо в случае массированного приближения целей. То есть противоракетная защита, которая стояла на пятидесятикилометровой отметке, лупила по подлетающим объектам, и они падали (то есть, конечно, те, в которые попадали) в ста — двухстах километрах от города. Сейчас ветер гонит пыль, вот она и влияет на показания. Поднимайся выше, только осторожно.
Но мы быстро пролетели зону повышенной радиации и обнаружили, что за её пределами фоновые значения были в норме.
Хотя что там, на земле, было совершенно неизвестно.
Мне велели идти прямо над автомобильной дорогой, и это было лучшим ориентиром. Время от времени она пропадала, кое-где шоссе заросло травой, но посёлки, что лежали внизу, не давали заблудиться.
Посёлки были повсюду, и я не терял надежды увидеть какие-то следы живых людей, но нет. Ничего, что указывало бы на живых, по крайней мере с высоты, видно не было.
Мы вошли в облачность, но выбранный курс был правильным, и пункт назначения нашего приближался.
Тут, надо сказать, всё пошло не так, как я думал. Я, конечно, промахнулся.
Прямо перед нами показалась большая вода.
Математик уткнулся в карту и сказал, что это залив. То есть перед нами был Финский залив, и сейчас он представлял собою зрелище неописуемой красоты. Нет, я видел море на картинках, кажется, я даже видел его в детстве, впрочем, наверняка видел, но почти ничего не помню. А тут передо мной, летящим в небе, лежала большая вода, гладь которой переливалась на солнце разными оттенками голубого и синего.
Зрелище было фантастическое, но долго мне им любоваться не дали. Математик скорректировал наш почти прямой полёт, и я, довернув вправо, стал заходить на город.
Мы пролетали прямо над устьем Невы, когда со скопища ржавых кранов и каких-то странных сооружений снялась стая чёрных птиц.
Птицы пошли к нам наперерез, и тут я действительно испугался. Это были не птеродактили, а белые гигантские птицы с перепончатыми крыльями, но не менее страшные. Прошла минута, и десятки клювов застучали по крыльям и фюзеляжу, как горох. Было видно, что, если это будет продолжаться долго, машина потеряет управление и просто булькнет в Неву.
Я прибавил газу, сделал вираж, и стая осталась сзади. Математик насторожённо вертел головой, и я понимал, что сейчас он сравнивает этих птиц с московскими. Московские, похожие на птеродактилей разного размера, были, кажется, дельта-мутацией голубей и ворон.
А эти полуптицы-полуящеры странной белизны появились неизвестно от кого.
Потом меня осенило — это же бывшие чайки!
Но, так или иначе, рассуждать на эту тему мне больше было невозможно. Время кончилось — надо было садиться.
Я сразу решил делать это на какой-нибудь из набережных, понадеявшись на их ширину и то, что все городские провода там давно оборваны временем и людьми.
Перед нами лежал великий город, и я понимал, как он велик, особенно сейчас, когда я смотрел на него с высоты, замирая от страха. Я был одной крови с ним, и вместе со всем это был чужой город, таивший опасность.
Мы прошли над мостами, всё ещё золотым куполом Исаакиевского собора, с которого местами была сорвана обшивка, но, чёрт возьми, это был настоящий Исаакиевский собор, который я мог узнать! И он был так же величествен, даже ещё больше крут, чем я его себе представлял. Но его громада осталась в стороне, мелькнули слева Ростральные колонны… Стоп. На фотографиях их было две, а не одна, как здесь, в новой реальности.
Вдали, почти у горизонта, торчала, наклонившись, огромная башня, похожая на веретено. Время или взрыв не пощадили её, выбив все окна и оставив только остов, — башня казалась сотканной из паутины, прозрачной, и сквозь каждый её этаж было видно небо.
Посреди Невы, отброшенный какой-то неведомой силой от берега, стоял полузатопленный корабль с тремя высокими трубами. Прямо из корпуса у него торчали какие-то металлические конструкции — и я догадался, что это сорванный с места своей вечной стоянки крейсер «Аврора». На реях у него болталось несколько человеческих фигур, но что это за фигуры, понять было уже невозможно. Видение мелькнуло внизу, и я стал готовиться к посадке.
Как учил меня отец, я выпустил шасси, сбросил скорость и, выбрав хорошо просматриваемое место на широкой набережной, прижал самолёт к земле.
Коснулись земли мы жёстко, нас тряхнуло, и самолёт снова оказался в воздухе. Я всё же удержал управление, удержал его и тогда, когда машина начала рыскать. Нет, научиться управлять во сне, спустя двадцать лет после того, как ты последний раз сидел в кабине, конечно, невозможно. Но я сел, я сел! И теперь самолёт катился по чужому городу, гася скорость.
Всё получилось, и всё закончилось.
Но… Но, кажется, я сглазил.
Трёхсот, даже двухсот свободных метров набережной нам как раз не хватило. В конце пробега правая стойка шасси вдруг провалилась в дыру. Потом я не поленился посмотреть — большой провал в асфальте был заполнен серой пылью, и увидеть его даже вблизи было совершенно невозможно. Но так или иначе, мы подломили стойку и, скрежеща плоскостью по улице, описали почти полный круг.
Странно, но у меня даже не было радости от того, что мы сели. Я первые минуты думал о том, что мы остались заложниками этого города.
И кажется, не я один был такой.
Математик с раздражением произнёс:
— Зато все живы.
Было видно, что ему больше бы понравилось, если бы самолёт был цел, а он один остался жив. Нет, пожалуй, он и я — чтобы довезти его обратно.
А я думал, что совершил, наконец, то, что мне всегда снилось, — я полетел сам и полетел за отцом. Но была ещё одна деталь, что нас сближала.
Среди прочих книг отца я прилежно читал чудесную книгу «Памятка лётному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения».
Её чеканные формулировки и советы были в моей душе укоренены навечно.
Итак:
«Оказавшись в безлюдной местности, прежде чем принять какое-либо решение, сначала успокойтесь, соберитесь с мыслями и оцените создавшееся положение. Вспомните всё, что вы знаете о выживании в подобных условиях. Действуйте в соответствии с конкретной обстановкой, временем года, характером местности, удалением от населённых пунктов, состоянием здоровья членов экипажа. Ваша воля, мужество, активность и находчивость обеспечат успех в самой сложной обстановке автономного существования».
И с тех пор я знал, что буду после приземления на парашюте следовать по курсу самолёта, так как командир покидает борт последним. Я клялся себе, что буду высматривать в воде ушастую медузу, как признак близкого берега, на который постараюсь выйти вместе с волной. Я клялся себе, что искусственное дыхание я буду производить до появления самостоятельного дыхания у моего товарища или явных признаков его смерти, коими считаются окоченение и трупные пятна. И поразят меня презрение и гнев членов моего экипажа, если в районе радиоактивного заражения я не стану как следует тщательно освежевывать пойманных животных и удалять их внутренности. Если я не буду варить и жарить мясо этого зверья, избегая при этом использовать в пищу сердце, печень, селезёнку и мясо, прилежащее к костям.
Я был верен этой книге, как присяге несуществующему государству, которой никогда не нарушал.
Это была голубенькая книжица с чёрным контуром звезды посередине.
И вот сейчас у меня перед глазами стояла шестьдесят третья страница Памятки: «Решение остаться на месте приземления или покинуть его — один из самых ответственных элементов вашего выживания».
Надо было вылезать. Я в последний момент решил всё же пойти первым. Уже прыгая, я уцепился за дверцу и приземлился на неё, ещё раньше рухнувшую на ноздреватую набережную. Таджик прыгнул за мной, но вышло так, что он первым коснулся питерского асфальта.
Мы вытащили ящики из самолёта, и только тут я понял, что всё это время за нами наблюдали. Стая собак стояла неподалёку и в полной тишине смотрела, как мы спасаем наш груз. Только время от времени какая-нибудь собака наклоняла голову вбок и продолжала так же молча глядеть своими чёрными немигающими глазками.
Сами по себе эти собаки вовсе не были страшными, выглядели они как обыкновенные дворняги. Я видел таких на картинках, на открытках и в детских журналах. И те и эти собаки были даже симпатичными — взятые по отдельности. Но вот все вместе, собравшись в стаю, вызывали очень странное чувство, будто ты имел дело с одним зверем, сотню раз отразившимся в зеркалах.
Математик велел оттащить ящики в один из угловых домов на площади. Когда мы тащили груз через трамвайные пути, я обернулся на огромную статую, стоявшую перед облупленным вокзалом.
Огромный Ленин махал рукой, стоя на какой-то странной конструкции. Самое удивительное было то, что место пониже спины у него топорщилось рваными краями. Было такое впечатление, что несколько раз ему взламывали зад, потом чинили, потом снова взламывали — будто искали что-то важное.
Но скульптурные диковины северной столицы явно не тронули сердце моих спутников.
Математик остановился и стал рассматривать вокзал, всё более и более хмурясь.
— И что? — нарушая субординацию, спросил я.
Однако наш наниматель, вместо того чтобы пропустить мой вопрос мимо ушей, вдруг ответил, что вон там, слева от часов, должна быть вентиляционная шахта, предмет наших желаний и знак спасения в чужом городе.
Он говорил эту долгую фразу, и только к её концу я понял, что он надо мной смеётся.
Вентшахта должна была быть на крыше, но часть крыши оказалась снесена, а часть — висела на битой арматуре. Всё заполнено бетонными обломками, через которые, может, и проходит воздух к фильтрам и вентиляторам, да вот мы не пройдём. Как искать вход под землю, было непонятно.
Я перевёл взгляд на сохранившийся циферблат вокзальных часов. Где-то я читал, что остановившиеся часы всегда указывают время катастрофы. Может, так и здесь?
Часы Финляндского вокзала, конечно, стояли, но дело в том, что на них вовсе не было стрелок. Поэтического символа не вышло.
Математик посмотрел в свой гроссбух.
— Так. Двести шестая шахта, — сказал он, игнорируя нас и объясняя ситуацию своему таджикскому адъютанту: — Двести шестая недоступна. Вот смотри, есть другой вход, вот тут, на Лесном проспекте. Ориентировочное расстояние полтора километра плюс-минус метров двести. Нет, скорее минус. Там есть характерная примета — вытяжная труба дизельного отсека. Есть соображения?
У Мирзо соображений не было, и мы пошли по солнечному и прекрасному городу, таща ящики нашего господина. Надо сказать, что тащил я груз вполне прилежно, благословляя своего корейского учителя. Дело не в крепких мышцах, а именно в выносливости, которая меня спасала. Только пот застилал глаза, и трудно было дышать через респиратор.
Однако солнце уже закатывалось слева, световое время заканчивалось. И хотя мы почти достигли искомой точки, пришлось искать место для ночлега наверху. Математик опасался (и правильно делал) идти через двор дальше. Там разрослись очень странные кусты, и вообще местность выглядела не очень располагающе.
В угловом доме находился банк, и мы вошли через незапертую дверь в операционный зал. Тут-то мы и встретили первого петербуржца.
Житель северной столицы был, правда, не жителем. Остался от него обтянутый пергаментом скелет в истлевшей форме охранника. Кобура на его поясе была пуста уже лет двадцать — видно было, что пластиковый материал кобуры совершенно не пострадал, а вот пистолет кто-то давно вытащил.
Владимир Павлович присел рядом и поглядел охраннику в то, что было лицом.
— Молодой-то парень, — отметил он, — зубы чистые, ровные, ни одной пломбы. Мне, значит, ровесник будет.
Я задумался над парадоксальностью этой фразы, а Математик с Мирзо, не склонные к поэтике, пошли далеко по коридорам искать наиболее безопасную для ночлега комнату.
Кого-то этот мёртвый охранник мне напоминал. И точно, он мне напоминал такого же, как он, только москвича. Того водителя автопогрузчика, который уже двадцать лет сидел в своём механизме на московском авиазаводе.
В этом угловом доме мы и заночевали, не зажигая огня, благо ночи были тёплые.
Поутру Математик взял меня и Мирзо и пошёл на разведку, оставив Владимира Павловича караулить ящики. Всё оказалось так, как и предсказывал математик. Первым делом мы нашли длинную трубу вытяжки, правда, она была давно повалена и проржавела. Однако именно по ней мы обнаружили серый куб вентиляционный шах ты. Сразу же наш начальник сделал довольно странную вещь: он набрал код на двери, но не стал спускаться по лестнице, а нашёл металлический шкафчик, прикрученный к стене.
Внутри ящика обнаружился оборванный шнур и две кнопки.
Математик вздохнул, выдрал обрывок шнура из гнезда и достал из сумки телефонную трубку с точно таким же проводом на конце. Он вставил штекер в гнездо и несколько раз нажал на красную кнопку.
Прошла минута, и Математик, откашлявшись, сказал в трубку:
— Внимание, код двести. Код двести. Нахожусь в шахте номер… — Он сверился с цифрами на шкафчике и назвал номер: — Повторяю. Код двести. Код двести…
Я совершенно не понимал, что это за код двести. Вот «груз двести» я знал, что такое, но надеялся на то, что ко мне эти слова можно будет применить нескоро. Нужно подождать, решил я, и всё прояснится.
Действительно, трубка ожила и довольно громко, так что было слышно нам, сказала, наконец:
— Что? Кто говорит?
— Говорит Москва, — сказал терпеливо Математик. — Код двести.
Трубка замолчала, но по всему было понятно, что человек на той стороне провода изрядно обалдел. Потом собеседник Математика пришёл в себя и попросил назвать количество единиц. Я клянусь, он так и сказал: «Назовите количество единиц». Если бы не нервное напряжение, я бы расхохотался от этой детской игры.
— Четыре единицы, — невозмутимо ответил Математик.
— Тридцатиминутная готовность, — отозвалась трубка, щёлкнула и отключилась.
Мы вернулись за Владимиром Павловичем и нашим барахлом и начали спускаться вниз по металлической лестнице, набив себе при этом довольно много синяков этими дурацкими ящиками.
Наконец вентшахта кончилась, и, пройдя уже по горизонтали между двумя огромными вентиляторами, мы очутились перед небольшой гермодверью.
Нам открыли, и мы тут же оказались на прицеле у караула. Охрана тут была не чета московской — три довольно чистеньких матроса уткнули автоматы нам в живот. Человек во флотской форме, но уже с мичманскими погонами сказал негромко:
— Старший группы ко мне, остальные — на месте.
Математик вышел вперёд, был обыскан и изучен какими-то приборами, в одном из которых я узнал дозиметр, а другой так и остался загадкой. Математик ответил на какие-то неслышные нам вопросы, был, видимо, признан годным и пропущен. Потом настала и наша очередь.
Станция «Площадь Победы» лежала перед нами, и я чувствовал себя Колумбом, достигшим Америки. Ну ладно, сбавил я, одним из членов Колумбова экипажа. Однако я знал, что много лет назад этого берега достиг мой отец, и надеялся его найти. Я не очень в это верил головой и, скорее, верил сердцем.
Мы прошли вторую зону контроля, и путь нам преградил офицер. Причём не просто офицер, а капитан третьего ранга. Форма у него была старенькая и, как я заметил, самопальная — то есть здесь шили себе мундиры сами, а не пользовались старыми запасами. Видать, много было тут этих военнослужащих бесконечного особого периода.
Кап-три поднял руку, на которой была красная повязка дежурного:
— Только с оружием в санитарную зону нельзя.
— То есть как?
— У нас тут госпиталь, и на территорию госпиталя с оружием нельзя. Оружие вы можете сдать в камеру хранения.
Мы покрутили головами — весомости словам кап-три придавали два матроса с автоматами наперевес, и у меня было подозрение, что это только те, что вышли на свет. А из тёмных углов в нас целят куда больше.
— Есть сдать оружие, — вдруг наигранно весело сказал Математик.
Мы пошли в камеру хранения, которая оказалась чем-то вроде гардероба. Только гардеробщик был в форме — угрюмый мужик в пятнистой форме.
Я чуть не засмеялся, когда он действительно внёс наши имена в книгу и выдал пластиковые номерки с тиснением. У меня было предчувствие, что на них будет выдавлено что-то вроде «Театр юного зрителя», но там оказалась непонятная аббревиатура ВМА.
Наши стволы встали в ружейную пирамиду, и за ними захлопнулась металлическая дверь.
Кап-три сменился с поста и повёл нас к начальнику охраны.
Нас вели довольно долго. И я успел обнаружить, что станция эта огромная, с рационально использованными тупиками и помещениями, с аккуратными надписями и названиями, написанными под трафарет тем самым шрифтом, который бывает только у военных.
И ещё меня удивил специфический медицинский запах. Этот запах приходил не из тоннеля, он пришёл из детства. Что-то пробуждали в памяти эти запахи «Площади Ленина» — поликлинику, очередь к врачу. Разгадка была проста — станцией управляли не просто военные, а военные медики.
Меня всё больше и больше радовала эта станция. В моём детстве военных принято было ругать за тупость, а тут я видел оборотную сторону внешне бессмысленных действий. Вот, к примеру, те же номерки: ты получил этот кусок пластмассы в руку и вспомнил о другой жизни, жизни до Катаклизма. И вот ты ощутил, что есть пространство, где поддерживается порядок, где есть правила, а не анархия драки всех против всех в обесточенном тоннеле.
Нас представили какому-то начальству. Оно, чтобы не терять лица, не стало нас расспрашивать. Всех москвичей поместили в карантинный бокс и придирчиво осмотрели.
Там я впервые увидел электронные измерители степени мутации, которые в просторечии звались «мутометры», а ещё больше подивился тому, что у Математика оказался точно такой же. Только у военных медиков это были большие коробки в зелёных, несколько облезших корпусах, а у Математика гладкий изящный прибор в чёрном пластике.
Впрочем, мы оказались достойными доверия, хотя нас и допросил контрразведчик — больше для формы, чем подозревая в нас врагов. После этого мы расположились в боксе за станцией и устроили себе лежбища из наших собственных ящиков. Так получилось, что Математик и Мирзо сразу сбежали куда-то по своим делам, перетирая что-то с местным начальством, а мы с Владимиром Павловичем отдувались за всех.
Серьёзные военврачи расспрашивали нас, как своих пациентов, только не о болях и недомоганиях, а о жизни в Москве.
Оказалось, что мы не первые, кто добрался до северной столицы, но именно на «Площадь Ленина» последний москвич попал лет пятнадцать назад.
Я почувствовал странное доверие к этим приютившим нас людям, и действительно рассказывал про московское метро подробно и долго. При этих разговорах я заметил за собой странное желание приукрасить нашу жизнь, выставить москвичей в выгодном свете, будто и не было у нас войн и бессмысленных убийств. И даже мои рассказы о мутантах выходили какими-то чересчур весёлыми. Про нас врут, а мы крепчаем, как говорил начальник станции «Со кол», когда на станциях Ганзы начали кампанию против свинины, чтобы сбить цену.
Наконец мы притомились окончательно и уснули точно в соответствии с внутренним армейским распорядком. На второй день повторилось ровно то же самое, а наши хозяева так и не появились. Одно хорошо, предусмотрительный Математик выдал нам массу полезных вещей на обмен. Теперь я понял, зачем все эти ящики, которые мы тащили: Математик, как запасливый купец, оплачивал экспедицию полезными вещами. А в качестве полезных вещей выступали патроны, таблетки и ещё бог весть что.
Мы были похожи на туземцев, которые собрали проданные белыми колонизаторами бусы, зеркала и ножи и начали снова впаривать их купцам в качестве платы теперь уже за их гостеприимство.
Я разговорился с одним военврачом, капитаном первого ранга, что занимался защитой «Площади Победы» от биологической опасности, то есть от мутантов с поверхности.
Меня заинтересовало удивительно доходчивое объяснение, отчего возникали дельта-мутации. Военврач говорил, что в какой-то момент программа развития сбоит, и живое существо превращается в один из тех видов, которые он должен пройти в утробе матери. Поэтому птица превращается в своего предшественника — протоптицу. Поэтому и возникает похожее на птеродактилей отродье. А вот человек, который должен был внутри матери пройти стадии букашки, рыбы, зверька, обезьяны и чего-то там ещё, вдруг срывается с одной из этих стадий в сторону.
Правда, это не объясняло других дельта-мутаций. Вот появление у нас Библиотекарей или Кондуктора в Петербурге. Я впервые слышал о каком-то Кондукторе и навострил уши. Оказалось, что Кондуктором прозвали странного мутанта, который по внешности был похож на кондуктора. Был он существом совершенно не изученным, и никто, к примеру, не знал, действительно ли он носит на голове фуражку, или это просто такая странная форма головы. Собственно, прозвище Кондуктор это существо получило и за внешний вид, и за то, что появлялось оно неожиданно, из ничего.
Не было никаких примет, по которым можно было предсказать появление Кондуктора, ни одной, кроме того, что ты вылез на поверхность. Ты вылез на поверхность, а стало быть, живёшь без билета.
Кто-то видел, как Кондуктор подходит к своей жертве, и даже на большом расстоянии, а свидетельств людей, что находились на малом расстоянии, просто не было, так вот, даже на большом расстоянии человек начинал ощущать отчаяние и панический страх. Причём это был страх перед каким-то страшным и неотвратимым наказанием. Выжившие говорили, что в этот момент они много и обильно потели, мгновенно теряя несколько килограммов веса.
Я сразу вспомнил свои сны, ставшие для меня второй реальностью, и то, что одежда на мне после этих трипов была такая, что прямо выжимай.
Итак, тех, к кому подходил Кондуктор, после этого вовсе никто не видел, а исчезновение тел порождало совсем трагические слухи. Причём трагичность мешалась с глуповатыми народными верованиями. В частности, говорили, что Кондуктор — это просто смерть, которую теперь обострённо воспринимают на поверхности, и что теперь персональный Страшный суд происходит, так сказать, не отходя от кассы. Была идея о том, что Кондуктор — это просто монстр с гипнотическими способностями, который сразу подавляет волю, но работает не персонально, а по площадям. Это тоже было по-своему логично, но не объясняло, как и зачем он выходит на охоту.
— Кондуктора даже Блокадники опасаются, — заключил каперанг. — А уж круче Блокадников у нас никого нет.
Я решил поддержать разговор о мутантах и вспомнил про ту стаю, которую мы встретили сразу по приземлении:
— Собаки у вас странные. Стайные…
— Погодите, товарищ, — каперанг оживился, как-то нехорошо он оживился и тут же кликнул другого офицера:
— Губайловский, они видели собак.
— Точно? Прямо здесь видели? Далеко от входа?
Я отвечал, что в двух шагах, но меня всё равно попросили показать на карте. Я показал, и оба офицера нахмурились.
— Значит, они стали переходить через мост. Дайте, мы вам объясним. Видите ли, товарищ, это так называемые павловские собаки. Была легенда, мы полагаем, что это только легенда, которая рассказывает о том, что в Институте физиологии имени Павлова жили экспериментальные собаки…
— Музейные, — вмешался тот, кого называли Губайловский.
Это был морской офицер, только в меньших чинах, с аккуратной бородкой.
— И вот после Катастрофы…
Я уже понял, что в этом городе называют Катастрофой то, что мы называли Катаклизмом, — тоже, впрочем, никогда не употребляя слов «война» или «нападение».
— И вот после Катастрофы эти собаки разбрелись по Петроградской стороне и живут теперь несколькими стаями. Сама по себе стая бродячих собак — это уже неприятно, но обнаружилось, что у них общие условные рефлексы. То есть не общее сознание, а именно общее рефлекторное поведение. Когда вы контактировали со стаей, не было ли каких громких звуков, не стреляли ли вы?
Я ответил, что нет.
— Это вас и спасло. Дело в том, что по разрозненной информации, которой мы располагаем, при резком звуке — скрежете или автоматной очереди у этих собак просыпается аппетит. То есть они лезут напролом и бросаются на одну цель, что попала в поле зрения стаи. Их можно убивать, косить автоматными очередями — всё без толку. Этот рефлекс оказывается сильнее инстинкта самосохранения. Почему он коллективный, совершенно непонятно. Да и в том, что это собаки из Института физиологии, я тоже очень сомневаюсь. Но название павловских собак укрепилось за ними очень давно, и ничего тут не поделаешь. Но павловские собаки — это ничто по сравнению с тем, что рассказывают про Чёрного Пса.
— Очередная легенда?
— Ничего себе легенда. То есть, конечно, легенда, но очень давняя. Поговаривают, что живёт где-то Чёрный Пёс Петербург. Пёс Петербург очень странное существо — габариты его в разных описаниях колеблются от размера обыкновенной собаки до небольшой лошади. Я думаю, что давняя легенда наложилась на реального мутанта, может быть, даже и не пса вовсе. В общем, это не стайное, в отличие от павловских собак, животное, но очень умное.
— Ну так жрёт, стало быть?
— Жрёт.
— Значит, как у всех, никакой мистики.
— Мистики вообще в мире нет. Но Пёс Петербург опасен даже на расстоянии, когда на кого-то падает его тень. Согласно легенде, когда тень этого пса, которого ещё называли Всемпсампёс, падала на дом, то и дом приходил в запустение, и люди в нём чахли. Остряки говорят, что не тень падала, а это такой эвфемизм того, что Чёрный Пёс Петербург метил дом, попросту задирал ногу, но острить по этому поводу у нас всех отучили. Что-то подобное происходит и сейчас — мы сначала думали, что это просто мощное излучение, разрушающее клетки, а потом решили не умножать смыслов. Вон на «Автово» даже водяную лошадь видели, что это обсуждать, всё равно мы отсюда не видим, что там на самом деле.
— Водяную лошадь? Бегемота?! А что там на «Автово»?
— На «Автово» сумасшедший дом. Или был сумасшедший дом — но с этой станцией вовсе ничего до конца не поймёшь. Только перед «Автово» ещё и «Кировский завод», а там есть «Кировская бригада», с которой не шути. Они безо всяких псов порвут, как Тузик грелку.
Губайловский довольно толково рассказывал мне, как и что устроено в подземном Петербурге. А были в нём несколько подземных городов и десятки автономно живущих станций.
Гигантский город был под Смольным с ответвлениями в сторону Большого дома и огромных подземных убежищ. Был торговый город на Сенной-Садовой, довольно бестолковый, — это в терминологии Губайловского звучало как непонятно кем и нечётко управляемый. Был полувоенный город на «Площади Восстания» на базе бункеров и штаба МЧС и был технократический город на «Техноложке».
Весь этот подземный мир был почти как московский — так, да не так. Немного другие здесь были порядки, несколько другая интонация. Лексические различия: катастрофа и катаклизм, поребрик и бордюр, булка и батон — все эти нюансы никуда не делись. Только понимать, что они существуют, было некому. Москвичей в этом городе давно не видали.
Губайловский, впрочем, говорил, что экспедиции в Москву регулярно отправлялись, да ни одна не вернулась. Люди с «Техноложки» построили передатчик с антенной на поверхности, но случился локальный конфликт, передатчик пожгли, и снова всё остановилось. Логика жизни подталкивала два города к контакту, да только он отодвигался, будто злой рок довлел над расстоянием, что их разделяло.
Впрочем, была и смешная история — на юге, кажется в «Купчино», возникла утопическая коммуна, которая, используя старую технику, стала рыть тоннель в направлении Москвы. Это был проект почище сталинских планов переустройства географии, и чем он закончился, Губайловский не знал, — связь с утопистами прервалась. Возможно, их постигла участь всех утопических коммун.
Появился Математик со своим оруженосцем и долго совещался с начальством. О чём-то они там договорились, но не ведомо, о чём. Потом Математика перепоручили уже известному мне Губайловскому. Начальник подсунул ему раскрытый гроссбух, в котором была воспроизведена записка. Я, пользуясь тем, что меня никто не отгонял, прочитал текст через плечо Губайловского. Это был телефон какой-то Лены, адрес, несколько непонятных слов, видимо, относившихся к какому-то Ваське.
Кажется, Математик был похож на меня — он тоже искал кого-то, очень для себя важного. Может быть, это сестра? Или мать? А Васька — брат?
Губайловский улыбнулся мне, видимо, я забылся и задал последний вопрос вслух.
— Добраться по тоннелям через центр у вас не получится. Максимум, куда вы дойдёте, так это до «Чернышевской». В центре там у нас вооруженное противостояние. Стыдно сказать, почти война. Вам придётся добраться до «Горьковской», что там сейчас, я не знаю. Её долго ремонтировали, и вряд ли там вам помогут, но попробуйте. Тогда доберётесь до «Невского» и «Гостинки», а оттуда дойдёте куда-нибудь. Скорее всего, там и обнаружите концы вашей Лены. Копию карты мы вам сделаем.
Губайловский поправил форменный галстук, задумался, а потом, видимо, сдержавшись, ничего не сказал. Но всё же военврачи обещали нам помочь, судя по всему, у них был какой-то интерес, который сочетался с интересом Математика. Да впрочем, откуда мне знать? Мы с Владимиром Павлови чем могли только гадать о механизме, в котором крутились эти шестерёнки. Нас несло по земле, и пока мы были живы. А уж у меня-то была своя цель, о которой я старался не болтать. О ней догадывался только Владимир Павлович, да и ему болтать было не с руки.
Мы прожили на станции три дня, и я подружился с Губайловским. Мы стали на ты, и я большую часть времени проводил в его лаборатории.
— Слушай, а вот что за засада со свиньями? — как-то спросил я его.
— Засада очень простая. Мы изучали дельта-мутации и удивились тому, что происходит со свиньями, они начинают поступать коллективно. Они и раньше-то были животными очень умными и к тому же социальными, а тут мы начали обнаруживать у них коллективное мышление. У нас есть один биолог, так он и вовсе считает, что дельта-мутации — это штука, которая останавливает восхождение по ступеням эволюции, и начинается спуск. То есть идет не эволюция, а инволюция, и животные, в том числе и человек, деградируют. Нормальный такой завиральный вывод, но вот у свиного зародыша видны зачатки пяти пальцев, и голова с лицом у эмбриона точь-в-точь совпадают с лицом обезьяны.
— И что, свиньи превратились в людей?
— Скорее, люди в результате ураганной инволюции превратились в свиней, — возразил Губайловский. — Мы на всякий случай свернули работы по мутациям свиней. Не надо этого, не стоит будоражить народ. Не говоря уж о том, что мы пытались ураганными, или, как вы говорите, дельта-мутациями приспособить людей к выживанию в экстремальных условиях: при повышенной радиации, в местах локальных пятен химического заражения, при плохой воде и пище. Что-то стало получаться, да только цена неимоверно высока. Мне кажется, некоторых монстров мы наделали именно тогда.
— Что, прям наделали? И Кондуктора вашего?
— Кондуктора! Да ну тебя на хрен.
Он отчего-то жутко разозлился. Наверное, так разозлились бы на «Петроградской», если бы я плюнул в Царицу ночи или пообрывал ей цветки. Нет, про Кондуктора не на до было говорить, Кондуктор был тут, как они говорили, темой стрёмной.
— Иди-ка ты отсюда, — сказал Губайловский. — У меня ещё полно работы.
И он, не говоря больше ни слова, выставил меня за дверь.
Больше мы с ним не виделись.
Я понял, что нам предстоят большие трудности, когда увидел, сколько всего мы должны тащить на себе — практически весь наш груз, доставленный из Москвы. Но тут уж слугам выбирать не приходится: именно так я определил наш с Владимиром Павловичем статус, хотя он никогда и не обсуждался. Груз аккуратно вошёл в зелёные капроновые рюкзаки, выменянные на что-то Математиком.
Математик вёл нас дальше по пути, указанному военными, через недостроенный перегон между станциями «Сампсониевская» и «Ботаническая». Военные дали добро на проход по контролируемой территории, но не дали никаких гарантий проходимости тоннеля.
Тоннель был нормальным, типичным для такого сооружения, да только долго по нему пройти не получилось — мы упёрлись в завал.
Математик сверился с уточнёнными картами и повёл нас в коллектор. Получалось так, что здесь рядом идёт гигантская труба глубокого залегания — от сорока до девяноста метров — с выходами в ливневую канализацию и стоки. Мы переоделись и двинулись дальше.
И правда, карты не врали. Тоннель был большой, в форме восьмигранника, отделанного металлокерамикой. Воды было мало, по щиколотку, да только фон мне не нравился, в отложениях на полу он был ощутимо больше, чем я ожидал.
Было понятно, что вся радиоактивная супесь сливалась сюда с поверхности. Желание безопасности обернулось против нас — счётчики взбесились и пищали, как котята в мешке. Уж лучше б мы шли в сторону «Ботанической» по путям от «Горьковской», добравшись до самой «Горьковской» поверху.
«Это было бы так несложно, — думал я. — Рукой подать — по набережной через Большую Невку поверху, через Сампсониевский мост. Может, никаких собак вокруг бы и не было, а там…»
И я с грустью вспомнил прозрачное нежно-голубое небо. Я уже приучил себя настораживаться, когда всё идёт как по маслу. А тут «как по маслу» уж точно не было.
Мы шли и шли, наблюдая в свете налобных ламп боковые ответвления и изменения в окраске стен тоннеля. Такие тоннели я ненавидел — узкие, с тяжёлым давящим запахом. К строителям я был не в претензии, всё же их строили не для людей.
Но кой чёрт занёс нас на эти галеры? Неужто надо было именно так и здесь схватить свою дозу? Хотя мне не нравилась не только радиация, мне не нравилось всё.
Мне как-то говорили, что тревожность в человеке, особенно в том, кто много лет живёт в тоннелях, вызывает сущий пустяк. Например, небольшой скачок давления или малые колебания температуры.
Организм привык к жизни без перемен, а когда что-то меняется, то всё в организме сбоит. А когда что-то происходит, то есть происходит какая-то дрянь, то сознание связывает сбой организма с происшествием и называет всё это предчувствием.
Сейчас я обливался потом, ноги в защитном комплекте промокли, причём промокли изнутри от стекающего пота. Предчувствий было хоть отбавляй, и они меня, увы, не обманули.
Я начал было успокаиваться, и когда мы прошли довольно далеко, то сзади раздался странный звук. Математик с Мирзо отчего-то не обратили на него внимания, а вот мы с Владимиром Павловичем обратили, и ещё как обратили, потому что ходили в Москве по коллекторным системам, а вот они, видать, нет.
Звук нарастал, и это был звук падающей воды, он усиливался и усиливался, переходя в грохот.
Вода стала бить по ногам, стремительно поднявшись до колена, и мы стремительно побежали к шахте слияния.
Откуда только силы взялись! Я нёсся по тоннелю, почти не ощущая за спиной тяжёлого рюкзака с ящиком, автомат мотался у меня на груди, норовя выбить зуб пламегасителем. Владимир Павлович тоже драпал во все лопатки, да так, что даже наши хозяева, люди тренированные, чуть подотстали.
Вода неслась мимо нас, обдавая вонью и пеной. Мы всё равно бежали медленнее потока, и поднимать колени в нём становилось всё труднее. Вот уж точно, чего я не сумею, так это плыть в нём. Печень ныла у меня в боку. Старый Ким прививал мне дыхательную гимнастику, но бегать никто меня не учил. Никто никого не может научить бегать в тесных тоннелях в окрестностях станции «Сокол», нет там места. А теперь мне приходится помирать из-за этой слабости. Даже ругаться сил у меня не было, а вода дошла уже до пояса, и я слышал только её шум, заглушавший и тяжелое дыхание, и сумасшедший писк дозиметра.
Наконец мы вбежали в шахту и, как обезьяны, полезли на железную лестницу.
Прямо под нами стремительно неслась вода, поднимая зелёную пену. Дозиметр продолжал пищать, я понимал, что это радиоактивный ил, слежавшийся было, но взбаламученный потоком воды. А вода прибывала, вскоре заполнив почти весь тоннель. Определить, где граница жидкости и пены, я не мог.
Мы привязали ящики к лестнице и уселись на жёрдочках, будто воробьи. Правда, рано мы успокоились, нас чуть не сдуло воздушным ударом из тоннеля, а потом всё успокоилось. Шум стих, вода продолжала нестись внизу, невидимая под слоем пены, но нас немного попустило.
Что было делать дальше — непонятно, тем более что вода прибывала.
Но не было печали… Я почувствовал, что на меня ещё и льёт сверху. Господне наказание какое-то! Долго так сидеть никому из нас не хотелось, потому что время работало против нас.
Можно, конечно, мокрыми печальными птицами сидеть тут, ожидая момента, пока вода спадёт, но, во-первых, она реально фонила, а во-вторых, неизвестно ещё, кто к нам приплывет снизу. Одна отрада, дыхание у меня нормализовалось, сердце больше не кололо, а печень уже не ныла. Это то, что называется «перевести дыхание».
Наверху страшно, но тут страшнее, и мы полезли наверх, на свет. Лестница была когда-то крашена красной краской, и прямо перед глазами я видел её уцелевшие кусочки, ржавчину, маленькие кусочки цемента, оставшиеся на внутренней стороне лестницы, наверное, со времён строительства.
«На свет, на свет», — бормотал я, как заклинание. Единственно, куда стоит двигаться в подземелье, так это на свет.
Я был на самом верху, и именно мне пришлось высаживать тяжёлую чугунную крышку. Было бы обидно сдаться бушующей воде, будучи уже почти на поверхности, но крышка в последний момент поддалась, и мы друг за другом вывалились на мостовую. Все мы лежали в лёжку, тяжело дыша. Нам повезло несказанно, ведь над колодцем мог стоять автомобиль, крышка вообще могла быть завалена обломками, за эти годы железо могло намертво привариться к своей обечайке, да мало ли что могло быть.
Ничего себе денёк, мы побыли и обезьянами, и птицами, и жабами, вот только не стали рыбами — и то дело! Было видно, что тут, на поверхности, только что прошёл дождь, — потрескавшийся асфальт быстро высыхал, парило.
Отдохнув, мы вытащили из шахты рюкзаки и принялись озираться. Что это было за место, я так и не понял, да и Математик не смог определиться по карте. Таблички на домах отсутствовали, и оставалось только ориентироваться по компасу.
И вот мы снова двинулись, не очень понимая куда, через какие-то дворы.
Математик вёл группу особым зигзагом, стараясь идти так, чтобы видеть перспективу, а самим укрываться в тени.
Я внутренне согласился с Математиком. В незнакомом месте нужно иметь наилучший обзор, прощупывая пространство взглядом на дальних подступах. А самому необходимо держаться стен, чтобы использовать последний шанс и в случае чего юркнуть в подъезд или подворотню. В подъезде, конечно, может, тебя тоже схарчат, но ведь ты всё равно проживёшь несколько дольше, чем в когтях этих квазичаек, которые могут подкараулить тебя в темноте.
Мы повернули направо, потом налево, миновали какую-то церковь и вдруг очутились прямо на пустынном Каменноостровском проспекте. Тут-то мы и рухнули на мостовую, которая, кстати, здесь сильно потрескалась и проросла жёст кой жёлтой травой.
И тут я увидел чёрную фигуру одиноко бредущего человека. Мы ощетинились стволами, но человек удалялся прочь, будто не замечая нас. Очень мне не понравился этот человек, был в нём какой-то ужас, и я подумал, а не мифический ли это Кондуктор? Но фигура исчезла, и нас как-то попустило.
«Горьковская» оказалась станцией брошенной. Вестибюль был заложен мешками с песком, которые, правда, уже сгнили, развалились, и баррикада осела. На нашу удачу, эскалатор не развалился, и мы осторожно спустились вниз по покрытым плесенью ступеням. Чем ниже мы спускались, тем более влажным был воздух. Это был даже не запах склепа, а запах заброшенной штольни под плывуном.
Однако электричество тут было. Время от времени вспыхивала одинокая лампа в середине наклонного хода, а когда мы достигли перрона, то увидели, что он, хоть тускло, но освещён. Только ступить на него было невозможно — платформа была залита чёрной водой вровень с путями.
Мы молчали, и в тишине было слышно, как гулко падают с потолка большие, налитые мрачной силой капли. Идти было некуда — разве что плыть.
Хорошо, что мы оставили ящики наверху, а то пришлось бы с ними подниматься обратно. Из темноты донёсся новый звук, и, кажется, это был плеск вёсел. Я представил себе, как сейчас из темноты, будто Стенька Разин на челне, вырулит суровый и непреклонный питерский житель.
Но нет, из темноты никакая лодка не выплыла, зато мы увидели то, из-за чего, стараясь не шуметь, но очень быстро, стали подниматься на поверхность. Всё дело в том, что по станции плыла гигантская водяная змея. Да что там, вся чёрная вода оказалась Шивой, что-то там плыло и копошилось, шла какая-то внутренняя, скрытая водою жизнь. Сами не понимая как, мы взлетели наверх за минуту и повалились прямо на толстый слой пыли в вестибюле.
Вдруг наш таджик беззвучно вскочил с пола и тенью метнулся в сторону. Обернувшись, он показал Математику один палец: дескать, там, за баррикадой, один человек.
У меня заныло в животе, и я с тоской подумал, что Кондуктор всё-таки пришёл за нами.
Оказалось, однако, что рядом со станцией на поломанной скамеечке сидит весёлый маленький человечек и машет нам рукой. Он не был вооружён, вернее, его карабин был прислонён к скамеечке, а при такой беспечности я бы скорее приравнял человечка к безоружному.
Человек оказался каким-то Семецким. Он произнёс своё имя с гордостью и зыркнул на нас глазами: дескать, что скажете?
Мы переглянулись и пожали плечами. Никакого такого Семецкого мы не знали.
— Ну как же, я ведь поэт. — Семецкий почти пропел последнее слово.
— Поэт — это хорошо, это чудесно, — примирительно сказал Владимир Павлович. — Ну а в миру-то вы кто?
— Я был сторожем в зоопарке.
Это нас насторожило. Во-первых, сторожа в зоопарке нечасто встретишь, не говоря уж о том, что никакого зоопарка, поди, тут двадцать лет не было. Во-вторых, этот наш поэт мог бы нас и предупредить, куда мы лезем. Как оказалось, он давно наблюдал за нами, ещё с того времени, когда мы только вышли на проспект.
Но как-то разбрасываться таким знакомством нам не приходилось. Живой человек, к нам расположенный, и не мутант — это дорогого стоит в чужом городе.
Семецкий объяснял:
— Делать вам на «Горьковской» нечего. Там прям до «Невского проспекта» озеро, раньше были гермоворота, да потом просто тоннель заложили, уж два года прорыва не было. Это при том, что там наклон шестьдесят тысячных.
Владимир Павлович поправил на себе свою железнодорожную фуражку и саркастически улыбнулся:
— Да уж догадываемся… Спасибо, дорогой товарищ.
— Ну так с обеих сторон и заложили. А тоннель в сторону «Петроградской» просто взорвали, когда у них там стало подтекать, это как Размыв. Вы про Размыв наш знаете? У нас три Размыва было.
Математик прервал его:
— А вот как нам на «Ботанический сад» попасть?
Семецкий осёкся и как-то удивленно выпятил нижнюю губу.
— «Ботанический сад» я знаю хорошо. Только место стрёмное. Оно вам надо? — сказал бывший сторож.
Мы спросили, что, собственно, там такого?
— Да уж непросто в «Ботаническом саду», там война трав была, — отвечал Семецкий.
Было впечатление, что это поэтическая метафора, но нет, оказалось, что после дельта-мутации растительные обитатели «Ботанического сада» стали драться за место под солнцем буквально.
Причём ходили слухи, что эти растения стали разумными. Семецкий в это не верил, но говорил об этом с гордостью: вон, город у нас какой, даже кусты своё мнение имеют. Я было хотел прямо сказать ему, что мы с ним одной крови и я тоже родился в этом городе, но промолчал. Главное, он знал смотрителя, оставшегося в живых.
Мы продвигались дальше, и я понял, отчего «Ботанический сад» казался Семецкому местом стрёмным. Да потому что никакого сада уже не было, но, что ещё удивительнее, не было речки Карповки, обозначенной у Математика на карте. С одного берега на другой протянулись огромные стволы каких-то растений, похожих на ползучие лианы. На открытых местах расположились гигантские кувшинки, метров десяти в диаметре.
Я представил себе, как вытянется такой стебель, проползёт змеёй и схватит кого-нибудь из нас за ногу. А потом эти диковинные растения по очереди засунут нас в зев какой-нибудь росянки с дельта-мутацией. Тут-то всё и кончится.
Мы спустились в «Петроградскую» и стали искать смотрителя. Сначала, правда, мы ждали его на станции, потому что смотритель, как нам сказали, ушёл к Царице ночи. Это было немного странно, потому что нас несколько раз предупреждали, что по ночам на поверхность соваться опасно. Но оказалось, что главным растением в «Ботаническом саду» после войны трав стала Царица ночи.
Тот английский пейзажный стиль, которым гордился «Ботанический сад», исчез безвозвратно. Не знаю, как война трав, но напоминало это всё результат страшного цветочного взрыва — растения были разбросаны в разные стороны, они причудливо сплетались друг с другом, будто продолжая участвовать в неоконченной битве.
И посреди всего этого жил тропический кактус Селинецериус, который раскинул стебли по остаткам разбитой оранжереи. Теперь кактус не боялся ни холода, ни ветра и цвёл не одну ночь в году, как раньше, а каждый вечер с наступлением темноты начинал шевелить буро-жёлтыми лепестками, обнажая бело-желтый гигантский цветок больше метра в диаметре.
Тогда всё пространство «Ботанического сада» наполнялось запахом ванили и корицы. Этот запах распространяется по всему Аптекарскому острову, плывёт над водой и безлюдным городом. И всякий, кто снимет противогаз или респиратор, пробираясь среди развалин, может его почувстовать.
А если почует его человек, живший до Катастрофы, так и вспомнит на мгновение всё, что было у него в детстве: и уют дома, и тепло детской постели, и то, как гремят посудой на кухне, и как идут оттуда запахи безмятежного счастья, пирогов и плюшек.
Вот что такое была Царица ночи — великий кактус вели кого города.
Жители «Петроградской» молились ей, как божеству, считая, что она не только дарует им в пищу своих подданных, но и спасает от бед и напастей. Далеко не все из них видели сам цветок, но, как нас предупредили, ни в коем случае нельзя сказать о нём ни слова в пренебрежении. Тут-то ваши земные дни и окончатся.
Вместо погибшего когда-то при пожаре, ещё задолго до Катастрофы, витража с комсомольцами и прочей советской символикой жители станции выложили на стене самодельную мозаику, изображавшую Царицу ночи.
Я чуть было не ухмыльнулся, увидев это народное творчество, да вовремя сдержался — во-первых, кому ж хочется сгинуть за неуважение к чужим святыням, а во-вторых, нечего смеяться над людьми, что живут себе, другим жить дают, пригрели тебя и приютили. А уж кто во что верит, нам до того и дела нет.
Один из жителей «Петроградской» уверял нас, что на юге и вовсе почитают как бога Сталина, а первого строителя метрополитена Кагановича как пророка его.
И что нам делать? Пальцы гнуть, хамить хозяевам? Ни к чему.
Смотритель явился наутро, видимо, после бесед и молений. Он оказался мальчиком лет семнадцати. Семецкому это, впрочем, казалось естественным. Обернувшись к нам, он объяснил, что тут давно сложилось наследное служение — это уже внук того смотрителя, что застал Катастрофу. Должность смотрителя заключается в том, чтобы быть посредником между растениями и людьми.
Оттого на близлежащей «Петроградской» жизнь поставлена крепко и прочно. И с поверхности подземный народ снабжается растительной пищей. Причём вполне себе годной, не активной. Мы попали на станцию как раз во время заседания Станционного Совета — лучшие люди подземного городка решали вопросы жилищно-коммунального толка в кружк
Станционный Совет поэтому напоминал мне собрание кардиналов во славу могущественного кактуса.
Я попросился посмотреть на оранжерею, и смотритель с видимым удовольствием сказал, что ночью это могут делать только посвящённые. Но вдруг оказалось, что смотрителя стал просить за нас начальник станции и Станционный Совет. Я догадывался, что дело не во мне, а в Математике, он нажал на какие-то свои хитрые рычаги, и смотритель, скрепя сердце, повёл нас в сумерках наружу.
По дороге я спросил его о мутировавших росянках. Очень мне хотелось понять, не едят ли дельта-мутировавшие растения людей вместо мух, хотя из книг я знал, что на самом деле они-то и мух по-настоящему не ели.
Мальчик страдальчески закатил глаза, всем видом показывая, что вот послал Бог первого в жизни москвича, да и тот оказался идиот.
— Отчего нам всё время видятся растения-людоеды?! Это всё городские легенды, это всё от невежества. У нас симбиоз! Симбиоз, понимаете? Нет ничего прекраснее, чем симбиоз человека и растения. У меня ведь и должность такая: не надсмотрщик, а смотритель. Я смотрю и наблюдаю, но никогда не позволил бы себе думать о растениях как о людоедах. Симбиоз — вот что главное, это и позволяет нам прокормиться…
— Ну да, — пробормотал про себя Владимир Павлович, — сбор грибов по всему телу.
Смотритель не расслышал его фразы и оттого сказал не что странное:
— Нет-нет, с грибниками мы боремся.
Мы церемонно сели в оранжерее, опутанной стеблями, и смотритель зажёг старинную лампу.
Огромное растение действительно медленно открывало свои цветы, похожие на большие белые солнца, те, что я видел в книжках на детских рисунках, — с лучиками вокруг, редкими и острыми.
Математик достал из мешка странный прибор и поводил им близ основания кактуса. Смотрителя несколько повело от такого святотатства, но он смолчал.
Вдруг Ночная красавица выпустила какое-то восьмигранное щупальце, и меня обсыпало ванильной пыльцой. Я вскочил, отряхиваясь.
Смотритель поражённо посмотрел на меня. Но он смотрел на меня не как на безумца, осквернившего храм, а как на избранного. Оказалось, что это великое счастье и метка на всю жизнь. Я только ухмыльнулся.
Математик был чёток и непреклонен — я в который раз подивился его умению вставить свой вопрос, просьбу или требование в нужный момент. И сейчас он придвинулся к смотрителю и вкрадчиво начал:
— Мы ищем женщину по фамилии Сухова. У неё должна быть ещё дочь лет двадцати.
Он сказал это так, что все поняли: таким важным людям, как мы, просто необходимо найти неизвестную женщину.
— Сухова? Сухова у нас точно была, но она умерла лет пять назад.
— А дочь?
— Дочь жила у нас на «Петроградской», да потом её сманили грибники.
— А что за грибники?
— Да наркоманы. Они тоже пытались договориться с Садом, но ничего у них не вышло. Для разговоров с Садом необходимо не просто знать язык, а понимать ритуалы разговора. Но грибники все живут на Дыбенко. В смысле на станции «Улица Дыбенко». Стойте… А вам зачем? С какой целью спрашиваете? Грибами интересуетесь?
— Вы меня удивляете, — жёстко сказал Математик и повторил: — Вы. Меня. Удивляете.
И было понятно, что это не просто «нет», но и «как вы могли подумать?».
— Ну ладно, — сдал назад смотритель.
— Девочка ушла к грибникам, а это значит, что ей осталось жить года два-три. Впрочем, я её с зимы не видел. Может, её уже остановил где-нибудь Кондуктор. — При этих словах смотритель зябко повёл плечами.
«Эк они боятся этого своего Кондуктора», — подумал я.
— А где сейчас эта девочка? — опять очень вежливо, но твёрдо вернулся Математик к теме разговора.
— Есть одно место к югу отсюда, в сторону «Горьковской». Там, около Австрийской площади, они и живут. Вот здесь… — Он ткнул веточкой в карту. — Только там убежища слабенькие, место гниловатое, и вам девушку уже не спасти.
— Спасибо, нам очень важно было услышать ваше мнение, — с некоторым чиновным безразличием подытожил Математик разговор, и не понятно было, к чему относится эта фраза, то ли с иронией к «не спасти», то ли ко всему, что рассказал смотритель «Ботанического сада».
Возвращаться на «Петроградскую» мы не стали. Семецкий сначала думал остаться у дендрофилов, но после недолгих размышлений увязался с нами. Я ещё думал, не предупредить ли его, какой опасности он подвергается со стороны Математика. Уж если мы побаивались, не уберут ли нас в конце пути, если мы увидим что-то лишнее, то уж его, случайного попутчика, точно не пожалеют.
Но Математик отнёсся к Семецкому с одобрением, он явно хотел использовать его как одноразового проводника. Правда, когда Семецкий решил прочитать ему в качестве подарка свои стихи, посмотрел на него таким взглядом, что поэт стушевался и забормотал что-то обиженно под нос.
Мы стали собираться в путь и прощаться со смотрителем.
— Слушайте, а где вы покойников хороните? — спросил я между делом.
— Что?
— Ну, типа, где у вас кладбище?
— Кладбище? Зачем? Мы их относим в Сад.
И я постарался больше ничего не спрашивать.
Вдруг зарядил скучный серый дождь. Интуитивно я дождь любил — вода прибивала радиоактивную пыль, если она где и была. К тому же глаза мои ещё не до конца привыкли к изобилию света.
Вообще за последние несколько недель я изменился и с удивлением замечал за собой новые повадки.
Автомат уже не казался мне чем-то необычным, и меня не тяготила его тяжесть. Прошёл адреналиновый шок первых дней после предложения Математика, сделанного в тусклом свете лампочки на станции метро «Сокол». Я стал спокойнее, но при этом быстрее реагировал на опасность. Иногда меня пугало то, как быстро я приспособился к новой реальности, ведь раньше я думал, что от одного перехода между станциями в Москве я буду долго приходить в себя, буду всматриваться в каждую деталь и медленно обдумывать любое изменение. Ан нет, жизнь стремительно неслась вокруг меня, а я ничуть не удивлялся.
Математик раскрыл на скамейке гроссбух, чтобы ещё раз рассмотреть подклеенную в него карту. Мы определили направления по уцелевшим зданиям и рекомендациям нашего поэта.
Где-то здесь, в районе Австрийской площади, должны были обитать асоциальные люди, как выражались на «Петроградской», «грибники», как их назвал смотритель, и, видимо, те, кого зачем-то искал Математик.
Дома тут не были разрушены, но стёкол не было ни в одном окне. Мы вышли на площадь как настоящий спецназ, ощетинившись стволами. Впереди Мирзо, прикрывая корпусом своего босса, за ним Математик с пистолетом, дальше мы с Владимиром Павловичем по бокам, и сзади Семецкий со своим карабином. Семецкому я не очень доверял. Он человек хороший, да вдруг пальнёт куда-нибудь раньше времени. Но стрелять нам ни в кого не пришлось, и как раз от стрельбы-то нас Семецкий уберёг.
На проспект с Большой Монетной выкатились большие грязно-серые шары и, будто влекомые ветром, стали удаляться, исчезая за угловым домом. Шары были небольшими, примерно по колено взрослому человеку, но что-то в них было угрожающее, как в змеях, во множестве переползающих пути. Такое я видел в старой выработке около подземной реки Песчанки.
За секунду до того, как мы открыли бы огонь, Семецкий театрально закричал:
— Не стреляйте-е! Это же шары! Шары-ы-ы!
Его тон был таким, будто Семецкий стоял на эстраде во фраке и читал свои стихи публике. Тьфу, дурак! Я даже прыснул от смеха. Не смеялись только Математик и Мирзо.
Математик повернулся к поэту и недовольно заметил:
— Семецкий! Я сам вижу. Что это шары. Шары, а не цилиндры или пирамиды. Вы объясните, что это за шары.
— Что это за шары, никто не знает. У нас нет никакого знания о шарах. Но это не просто шары. Это — шары-ы-ы!
Вот бестолковый! Он был в плену каких-то образов, и Математику потребовалось минут пять, чтобы, тряся его за грудки, выяснить, что шары — очень странное явление. Псевдоплоть, одним словом. Перераспределяемая биологическая масса, которая могла принимать разные формы, но путешествовала, так сказать, методом качения. Опасность была в том, что шарам время от времени требовался живой белок. В принципе им было всё равно, что интегрировать в себя: кусок мяса, кошку или человека.
Семецкий их боялся панически, причём даже не боялся, а благоговел, то есть он относился к шарам как к поэзии, непонятному, но персонально к нему относящемуся божеству.
Мы переждали немного, но никто больше из-за угла не выкатился.
Довольно быстро мы нашли тот дом, о котором говорил смотритель. Тут действительно были следы людей и уж точно не двадцатилетней давности.
Мне место это не нравилось. Какая-то нечистота тут была, хотя никто и не нагадил в пустом облупленном парадном, да и пахло тут не затхлостью, а, как везде, пылью и спрессованным временем.
Семецкий, чуя, что дело пахнет жареным, сказал, что будет спать в дальней комнате, потому что оттуда лучше вид. Вид, как же! Поверил я в этот вид, наверняка он просто рассчитывал удрать, спрыгнув вниз, на ржавые крыши пристроек. Будь моя воля, я посоветовал бы ему это сделать, не дожидаясь оказии, просто так, профилактически. Мне не хотелось ничего спрашивать, и я ждал неизвестно чего. Так прошёл день, и я заснул, просыпаясь несколько раз в темноте и осоловело посматривая по сторонам.
Надо было собираться, но Математик велел нам не разговаривать и ждать. Нужные ему люди появились только к следующему вечеру.
Мирзо услышал шорох в доме раньше нас. Математик тут же припёр дверь в ту комнату, где спал Семецкий, здоровенным брусом.
Но звук этот тут же и стих. И мы провели день, тихо перемещаясь по комнатам и говоря шёпотом.
От нечего делать я тоже бродил среди поломанной мебели и обнаружил, что в одной из комнат, ровно посередине неё, пол пробит. Я чуть было не полетел вниз, куда вместо меня ливанул дождь старых газет и журналов.
Сто лет назад это были, наверное, книги в твёрдых переплётах или сборники по статистике какого-нибудь профессора экономики, а я отправил вниз подшивки «Знамени» и «Нового мира» — тех журналов, что я читал когда-то в заброшенной библиотеке близ метро «Аэропорт». Времена поменялись и ценности тоже. Я заглянул вниз и увидел, что на нижнем этаже дыра тоже симметрична моей и в темноте вовсе не видно, в какую преисподнюю отправилась настоящая литература прошлого века.
Потом я нашёл шкаф, в котором обнаружился труп крысы — высохший и мумифицированный. Рядом были пластиковые корытца, и в них, наверное, раньше была еда, превратившаяся в серый прах. Наличествовали даже бутылки — одна разбитая и вторая просто пустая с выкрошившейся пробкой.
Ничего больше тут не было, только в дальней комнате я нашёл настоящий письменный стол, заваленный пыльными книгами. Рядом на стене было написано непонятное: «Лукас, я на Ваське», какая-то белиберда и странные каракули.
Там были изображены два человечка друг на друге и странное существо с поднятыми руками справа от них. Этот рисунок явно изображал ядерного мутанта, пришедшего пожрать спящих селян. Для полноты картины неизвестный художник пририсовал ко рту мутанта воздушный пузырь с какими-то стёршимися уже от времени словами в нём.
На столе стоял старинный телефонный аппарат с диском.
Машинально я поднял трубку, и вдруг в ней затрещало.
«Чёрт, что это, — подумал я, — неожиданная электризация, что ли? Какие-нибудь слабые поля?»
И я очень аккуратно положил трубку на рычаги.
Утром заявился Семецкий. Как я и думал, предчувствуя стрельбу, он спрыгнул на жестяную крышу и, обежав вокруг дома, нашёл себе индивидуальную нору. А теперь снова поднялся по лестнице, идя на звук наших голосов и запах разогретых консервов. Вот начисто не было у этого человека чувства самосохранения, вот что я скажу.
Мы вышли и безо всяких приключений добрались до реки. Немного пугало меня только то, что обсыпанная цветочной пыльцой голова моя странно чесалась. Выходило, что идти нужно через Троицкий мост к Марсову полю, чтобы пройти на ту сторону. Так мы и пошли.
Семецкий приставал со своими разговорами к Математику, Мирзо молча шёл рядом, а мне Владимир Павлович тайком сделал знак поотстать.
Когда мы чуть притормозили, Владимир Павлович тревожно сказал:
— Ты пойми, мы им больше не нужны. Мы были им нужны, когда ты был пилотом. Теперь самолёт у нас разбит, и деваться нам некуда. Пилот им не нужен.
— Почему? Шасси можно починить. Нанять питерцев…
— А что им тут пообещать? Проживание в Изумрудном городе? Не смеши. К тому же всё равно придётся одного, а то и двоих из нас грохнуть. Мы все не поместимся в кабине. Ты посмотри на Семецкого, у него интуиция звериная, чистая, потому что он и сам по себе просто зверёк. Все поэты, говорят, звери. Математический наш начальник оттого так и ходит за нами, что звериным своим чутьём понимает: ему нужна защита. Он думает, что мы заменим ему друзей. Но мы исчезнем, а он останется здесь, живой или мёртвый. Тут его дом. А вот по дороге в Москву, если у нас, конечно, будет шанс отправиться в Москву, отдуваться в любом случае придётся нам с тобой. Или мы станем просто не нужны. Стреляные гильзы и то нужнее, чем мы, из них можно сделать массу полезных предметов. Можно, конечно, стать заправскими слугами-носильщиками. Вот утром они проснутся, и мы по бежим и подадим им кофе в постель. Слыханное ли дело, чтобы взрослым мужикам подавали кофе в постель?
— Чё ты гонишь? Какой кофе? Это цитата какая-то, я не знаю, — пытался я его перебить.
— Всё равно, ты умеешь что-нибудь незаменимое делать? Вот то-то. Я — нет. Кажется, нет. А ты?
— И что делать?
— Думать, Саша. Молча и тихо думать, как мы можем с ними сжиться. Пока сила на их стороне, и бунт на корабле я не устрою, да и тебе не советую. Надо вступить с ними в симбиоз, сделать так, чтобы нашим упырям было выгодно быть вместе с нами, а не пустить нас в расход при первом удобном случае.
Я сопел, думая, как это я могу быть ещё полезен, кроме как бессмысленное вьючное животное. Кофе, что ли, по утрам варить? Да нет тут никакого кофеина, кроме как в таблетках.
— К тому же, — Владимир Павлович, видимо, решил меня добить, — а с чего ты решил, что он из Изумрудного города?
— Он сам сказал, что… — начал было я и осёкся.
Ну да, я всё время принимал это как само собой разумеющееся. Откуда ещё может быть этот человек с его знаниями, с его экипировкой. Вон даже бензин у них свежий, и приборы эти… Откуда такое может быть, где всё это может, нет, не храниться, а производиться?
А Владимир Павлович прав, ходили разные слухи. Например, у нас в Москве говорили, что есть такая реальная сила — бауманцы. То есть на станциях метро и в подземных бункерах рядом с Училищем имени Баумана, которое давно стало университетом, собрались не учёные, а инженеры и образовали свою технократическую коммуну. И в отличие от «чистеньких» университетских, бауманские занимались реальной инженерией, прикладными работами, многажды выходили на поверхность и незримо боролись с «университетскими» за власть. Впрочем, это были только слухи. Мы уже целую вечность жили в мире, в котором всё было построено на слухах, да только целую вечность мы научились этим слухам не доверять.
Я почесал голову и понял, что у меня активно вылезают волосы.
Я лысел, как облучённый, но облучённым точно не был. Более того, я чувствовал себя гораздо лучше, чем в первые часы на поверхности, и уж куда лучше, чем когда приземлился на нашем спортивном Яке на набережной близ Финляндского вокзала.
А потом я с тревогой подумал: «Вдруг мне придётся прожить всю жизнь здесь? Что тогда?» Но я утешил себя тем, что жизнь на поверхности, да и в петербургском метро при этих раскладах у меня будет не очень длинная.
Вертя головами, мы перешли мост. И опять ничего опасного мы не увидели: всё та же Нева, та же тихая погода и почти стеклянно-ровное течение воды. Мы двинулись к дворцу не по набережной, а по Миллионной, сверяясь с номерами домов. Что-то не понравилось на набережной Математику, и никто с ним, даже наш поэт, не спорил.
Потом в просветы переулков я увидел, в чём дело. Весь берег, набережная и дома были покрыты какой-то переливавшейся на солнце серой слизью, причём слизь эта дышала и пузырилась.
— Что? Да обычная серость! — сказал Семецкий, заметив наше недоумение. — Это ладно, а вот у нас на Марсовом поле огонь двадцать лет подряд горит, и это вам отчего-то не интересно. Или вот слева дом, где Пушкин умер. Хотите посмотреть, где Пушкин умер? Я там, кстати, ночевал, и во мне открылся поэтический дар. Именно там открылся. Ну что, хотите посмотреть?
— Нам это жутко интересно, но давайте мы, дорогой друг, поговорим об этом позже, — ответил Математик.
А Владимир Павлович тихо пробормотал:
— Ему Пушкин лиру передал, а мы отдувайся.
Впрочем, мы тут же перестали болтать, потому что вышли на Дворцовую площадь и остановились, крутя головами и озираясь. Посреди площади стояла удивительной красоты колонна. Я был подготовлен к этому виду книгами, но что-то в пейзаже изменилось относительно многочисленных открыток. Колонна-то сохранилась, хотя отчего-то несколько оплыла, как свечка. А на вершине колонны стоял, как сказал бы начальник станции «Сокол», «ангел в натуральную величину». Ангел, правда, несколько наклонился, будто раздумывал, прыгнуть вниз или нет.
А, вот оно в чём дело! От какого-то нестерпимого зноя крест оплавился и выпал из рук «ангела в натуральную величину», а крылья у него сложились. И не ангел теперь стоял на вершине, а непонятно кто, причём попирая торчавший вниз головой крест.
Вся площадь вокруг колонны заросла ровной зелёной травой. Эта трава была совершенно зелёная, какая-то неестественно зелёная. Но, впрочем, что я понимал в траве? С чем её сравнивать? С рисунками в книжках, что ли? Однако трава всё же была какая-то удивительно неестественная, будто подстриженная.
И вот тут мы встретили настоящего мутанта, и я понял, что все эти павловские собаки были просто семечки. К нам приближался какой-то повар-переросток. Будь он, как и положено мутантам, слеплен из одних костей и сухожилий, снабжён клыками и всё время пускал как бы слюни, тут всё было бы понятно.
Но это был вполне похожий на человека персонаж, только ростом он вышел знатно — метра два. А то и больше, да. Он был скорее толст, а на лице застыла удивительно неприятная улыбка. Когда он подошёл ближе, я понял, что меня настораживает. Он был как бы цельнолитой, одежда на нём, колпак, брюки, ботинки — всё представляло одно целое с телом, хоть и было разных цветов. При этом это был не человек, а как бы пародия на человека, кукла с гипертрофированным носом и пухлыми руками.
В четыре ствола мы ударили по нему из автоматов, но он только радостно помахал нам рукой. Переваливаясь с ноги на ногу, он шёл к нам, отсекая от Дворцового моста.
И тут уж не до жиру, быть бы живу. Мы бросили рюкзаки и ломанулись вперёд по высокой траве.
— Давай, поэт, давай скорее, — орал Владимир Павлович Семецкому, да всё без толку.
Наш спутник, видать, уже и сам был не рад, что отправился с нами. Бежать быстро он не мог, а только махал руками.
Мы перебежали на другую сторону площади к Адмиралтейству, где начинались какие-то джунгли — разросшийся сквер был почти монолитен, но между ним и стеной Адмиралтейства оставался проход.
Мы обернулись и снова дали очереди по псевдоповару. Было видно, как пули входят в студенистое тело и застревают в нём. Псевдоповар вдруг повернулся в сторону, и я увидел, как со стороны Дворцового моста к нам подбегают несколько собак.
Я сразу же вспотел и почувствовал, что по ложбинке вдоль позвоночника, как в страшных снах, вернее, при пробуждении, у меня ливанул холодный пот. Но уже через минуту мы поняли, что собаки не видят нас, что-то влекло их к псевдоповару. И точно, странный у него был запах, запах, который я когда-то помнил.
А пока собаки начали лаять на псевдоповара, будто на слона. Повар приплясывал и притоптывал на месте, как юмористический персонаж, да только вдруг внешне неловко, но очень точно наступил на одну из собак, и та мгновенно приклеилась к его телу. Потом ещё пару он сграбастал руками и с размаху сел на задницу.
Подобрав собак, он своими мягкими на вид руками мгновенно сломал им хребты. Поглядел на них, поднял над головой и начал их месить как тесто, по крайней мере, так это выглядело со стороны. Собаки болтались у него в руках как безвольные тряпочки, будто сразу перешли в другое агрегатное состояние.
Тихо сидели мы у края сквера и наблюдали за процессом, опасаясь привлечь к себе внимание. Мутант сидел на Дворцовой площади и жрал собак Павлова. Это было бы смешно, когда бы нам не было так жутко. Сейчас это была замкнутая и связанная система — псевдоповар кушал, а остальные собаки смотрели на него, почему-то опасаясь и не решаясь броситься. Какая-то у них была связь, и нам совершенно не хотелось её нарушать и входить третьей точкой, новым углом в эту линию.
А мутант сидел и ел. Причём делал он это ужасно деликатно, будто в руках у него были нож и вилка. Мутант копошился, изысканно подносил собачью ногу ко рту, облизывался и поправлял колпак на голове. Псевдоповар потянулся и снова принялся за трапезу. Если бы ему сейчас повязать салфетку, это только дополнило бы картину — это был настоящий питерский мутант.
— Знаешь, — сказал я Владимиру Павловичу, — был такой анекдот про питерских — ещё до Катаклизма. Про то, как интеллигентный московский программист познакомился через Интернет с питерской девушкой. Ну, они там по десять писем друг другу в день отправляют, уже жить друг без друга не могут, и вот он отправился в культурную столицу к своей суженой. Жутко нервничает, приехал рано утром, слонялся по городу, чтобы не заявиться слишком рано, а потом, всё же собравшись духом, входит в её парадное. Там темно и гулко, пахнет кошками, он открывает грохнувшую дверь лифта и прямо там понимает, что у него дрожат руки. Ну, тут он закуривает и доезжает до нужного этажа. Открывает дверь, выходит и видит, что прямо на лестничной площадке сидит бомж и гадит. Программист, выпучив глаза, смотрит на него и не может и слова вымолвить. Тогда бомж, не вставая, спрашивает его ехидно, а вы, дескать, молодой человек, наверное, из Москвы? Ну да, отвечает тот, а как вы догадались? Очень просто, отвечает бомж, у нас в городе воспитанные люди в лифтах не курят.
Я посмотрел на Владимира Павловича с некоторым ужасом. Мы оба были циниками, но как-то анекдотов при таких обстоятельствах пока не рассказывали. Но с ещё большим ужасом я понял, что мне это кажется вполне естественным.
Мы помолчали и снова посмотрели на мутанта. Тот уже почти завершил трапезу. «Сейчас он достанет откуда-то из складок тела пачку сигарет, вытащит одну и закурит», — подумал я.
У нас давно никто не курил, да и в Петербурге я пока встретил только одного курящего, да и то коноплю. Я помнил десятки книг, где полагалось так сделать после сытного обеда. Но псевдоповар просто аккуратно сложил плоские шкурки, завернув в них остатки еды, как в салфетки, засунул под мышку и стал удаляться.
В этот момент собаки перестали смотреть на него и все как по команде повернули головы в нашу сторону.
Этого нам ещё не хватало! И, тяжело дыша, мы пустились бегом дальше.
— Я думаю, — сказал Швейк, — что на всё надо смотреть беспристрастно. Каждый может ошибиться, а если о чем-нибудь очень долго размышлять, уж наверняка ошибешься. Врачи — тоже ведь люди, а людям свойственно ошибаться. Как-то в Нуслях, как раз у моста через Ботич, когда я ночью возвращался от «Банзета», ко мне подошел один господин и хвать арапником по голове; я, понятно, свалился наземь, а он осветил меня и говорит: «Ошибка, это не он!» Да так эта ошибка его разозлила, что он взял и огрел меня еще раз по спине.
Мы пробежали мимо очень странного памятника Сталину — так, впрочем, и было написано на фанерке со стрелочкой «К Сталину». Отчего-то это был памятник одновременно Сталину и верблюду.
— От благодарного калмыцкого народа, — сказал потом Владимир Павлович.
Но что нам было до Сталина, когда за нами погоня, как за зеками старинных времён, по следу которых лагерная охрана спустила служебных собак.
Эти собаки приближались, мы старались не смотреть назад, а слышали только треск сучьев. Оторвавшись, мы припустили вдоль набережной и свернули к площади с Медным всадником.
Владимир Павлович махнул нам рукой, и Математик первым принялся карабкаться на постамент. В задней части лошади обнаружилась довольно большая дыра. Мы, подсаживая друг друга, забрались внутрь всадника и замерли, переводя дыхание.
Математик тут же проверил окружающее пространство дозиметром: всё было почти в пределах ожидаемого. Видимо, дожди вымыли радиоактивную пыль. Мы принялись подсматривать в дырочку за происходящим снаружи.
Собаки дошли по нашему следу почти до самого камня и, тяжело дыша, топтались внизу. Кажется, у них не хватало не то соображения, не то ловкости, чтобы продолжить преследование. Но вдруг что-то переменилось. Пришёл кто-то другой, и собаки испуганно заскулили. Пришёл кто-то, для собак страшный. Авторитет пришёл — строить и наказывать.
Это точно не был деликатный повар или какие-нибудь его не менее деликатные товарищи. И непонятно было, хорошо это или нет.
Стараясь не дышать, мы ждали. Но ровно никаких звуков, кроме ветра, что пел в дырах статуи, мы не услышали. Так прошёл час. Понемногу мы успокоились, устроились поудобнее и попробовали заснуть. Владимир Павлович заснул сразу, Математик долго ворочался, но тоже скоро засопел, а я всё думал и думал о странных поворотах судьбы, что привели меня сюда, в другой город, и засунули в чрево медного коня. Семецкий прижался ко мне и зачмокал во сне, как большой ребёнок. Тут человека сожрали, как банку консервов, а тут ты сидишь, как древний герой внутри полого коня, где боишься не то что совершать массу суетливых движений, но и просто неловко дёрнуться. Было, кстати, довольно холодно в этом дырявом звонком корпусе, и если бы не то, что мы лежали навалом, заснуть бы я не мог.
Я представил себе, как на нас будут смотреть друзья, когда мы расскажем им то, что видели. Я тоже видел людей, вернувшихся с дальних станций. Например, людей, что говорили о страшенной битве с монстрами где-то в «Ботаническом саду». Бред это был, какой-то жуткий бред. И человек, что рассказывал нам эти страсти, вдруг сбился и начал вставлять в рассказ какие-то подробности, подвирать, чтобы было понятнее и проще. То есть становилось совсем уж непонятно, где правда, а где вымысел.
Я сам как-то, рассказывая про наших свиней, которые наверняка обладают коллективным разумом, начал фантазировать, добавлять детали, чтобы сделать рассказ более правдоподобным. И ведь он вышел правдоподобным, те две девчонки с «Белорусской», которым я это рассказывал, повелись и мне поверили.
Я даже сам себе стал верить и с удивлением потом поймал себя на мысли, что, может, это как раз укладывается в схему, которую предложил один средневековый философ — Оккам. Я как-то прочитал в библиотеке рассказ про двух американцев, которые сделали чучело миллионера, обладавшее особенностями инопланетянина, и начали разводить его наследника, что этот миллионер-инопланетянин специально губит природу и атмосферу на Земле, чтобы сделать планету пригодной для инопланетян. Наследник повёлся, но тут эти двое смотрят друг на друга и понимают, что если действительно из всех объяснений нужно выбирать самое простое, как этот Оккам и учил, то миллионер действительно был из Космоса. Знали бы эти герои, как с природой и атмосферой всё обернётся на самом деле! Я после этого с уважением стал смотреть на свиней. Ну и на свинарей — тоже.
Но вот слушал я истории про другие станции с большой осторожностью. Даже когда кто-нибудь приносил фотографии. Вот, к примеру, чума, что была где-то на юге, кажется, в «Новогиреево». К нам пришли несколько человек оттуда, и я видел фотографии, где по станциям идут люди в чёрных плащах и странных масках с длинными клювами. Потом я увидел такую картинку в книге и долго тупо смотрел на страницу. Это был какой-то средневековый наряд врачей.
Откуда на «Площади Ильича» средневековые доктора? Но никто ничего не объяснял. Всё это была какая-то обманка. Я тогда бросился переспросить, но беглецы уже ушли в сторону «Войковской», и спросить было некого. Тут самое верное решение вовсе не думать, что и как. Думать надо, когда провода искрят на вверенном тебе участке. Или из тоннеля потянуло дымом. Причём думать быстро и качественно. А так-то что? Голова заболит — а у меня и так из неё волосы сейчас вылезают.
Или вот я был маленький, и меня повели в зоопарк. Прямо рядом с кассами бродил человек, и в его руках бешено крутились две проволочки. Человек этот кричал страшно и протяжно: «Сейчас рассказывают про крыс-мутантов в метро! Зашибись! Диггеры приняли это существо сначала за капибару, сбежавшую из зоопарка! Биолокация на „Краснопресненской“ говорит, что в тоннеле множество животных! Территория Краснопресненского тектонического узла! Здесь здоровые люди превращаются в развалины! Тут часты автомобильные аварии! Но в зоопарке есть белый тигр! Лучшего защитника не найти! Животные нейтрализуют негатив!»
Мать закрыла мне глаза и провела мимо. Сейчас я, человек, который видел вживую результаты дельта-мутации, уже не смеюсь над этой историей. Я таких капибар в тоннелях видал, что только держись.
Голова всё ещё чесалась, и я с оторопью почувствовал, что на пальцах действительно остаются клочки волос. Это был не сон.
Мы и так-то из экономии воды привыкли стричься коротко, а тут оказалось, что мои короткие волосы стали выпадать. Меня это пугало, я помнил, что выпадение волос — один из признаков переоблучения, но чувствовал я себя прекрасно, как только может чувствовать себя житель подземелий, крыса метрополитена на улицах незнакомого города.
Мы проснулись от утренней промозглой сырости и насторожённо осмотрели местность. Никого вокруг не было, только возле памятника лежал кучками какой-то странный помёт. Помёт, может, и собачий, но будто пришла собака втрое больше несчастных павловских собак.
Вернувшись на площадь, к мрачной громаде Исаакиевского собора, мы обнаружили, что все наши вещи были там, где мы их бросили. Никаких следов вчерашнего обеда не было видно. Да и ладно, мы достаточно очерствели, чтобы относиться к таким вещам спокойно. Тут, главное, позаботиться о себе. Вряд ли новый повар караулит нас на прежнем месте или павловские собаки пришли поквитаться с ним или с нами.
Мы совершенно спокойно добрались до станции «Адмиралтейская» и вошли внутрь по паролю. Дальше всё было проще. Отсюда отправляли каждый день дрезину на «Невский проспект», в гигантский подземный город, откуда Математик хотел добраться обратно к «Технологическому институту». Но дрезины не было, и мы пошли пешком.
Мы пошли в сторону «Невского проспекта» и сразу же услышали пение. Это было необычно, да не более необычно, чем увидеть фальшивого повара. Оказалось, что под Исаакиевским собором находился огромный подземный храм. Там, под настоящим собором, что был сверху, под плотным лесом превратившихся в камни деревянных колонн в его основании, под Петербургом земным, был Петербург подземный, и священники молились о возвращении наверх, что когда-нибудь будет послано жителям в награду за праведность.
Этот нижний город болел насморком. Так, наверху было белёсое чухонское небо, описанное лучшими писателями империи, а здесь — леса, беспорядок и щебень, мешки с бетонной смесью, мокрые доски, решётчатые стальные фермы.
Семецкий громким шёпотом пояснил, что три поколения подземного Петербурга строили этот симметричный храм, и в одном месте есть специальная лестница, на верхней площадке которой можно приложиться к одному из брёвен основания Исаакиевского собора. Три поколения немногочисленных прихожан из числа жителей метрополитена ходили мимо этого строительного мусора и молились о том дне, когда они поднимутся сквозь толщу земли, сквозь болотистую почву, а если не они, так их души вознесутся наверх, в пустое пространство между выборгским гранитом и рускеальским мрамором.
Мы оставили оружие на подобии паперти, но в этот момент оказалось, что ни Математик, ни Мирзо за нами не идут. Всё же мы с Владимиром Павловичем настояли на том, чтобы поглядеть, что там внутри. Спорили мы недолго. Математик углубился в свою книгу, а Мирзо не пошёл по понятной причине разницы вер.
Семецкий указал нам, куда встать, и мы полчаса простояли в храме под печальное и негромкое пение. Подземный ветер колебал немногочисленные свечи и провода с электрическими лампочками. Священники правили службу, прихожан почти не было, да и интересно, какие тут могут быть прихожане?
Подняв глаза, я вдруг увидел в вышине, на границе закопченного свода, среди икон, покрывавших большую стену, маленького деревянного младенца. «Но только высоко-высоко у Царских врат, — вспомнил я, — причастный к тайнам, плакал ребёнок о том, что никто не придёт назад».
— Это что, — сказал громким шёпотом Семецкий, — видали бы вы храм под Лаврой. Ты стоишь там и понимаешь, что духи великих плывут над тобой, потому что их бренные тела выше уровня свода. Оттого и говорят, что эти храмы последнего дня, дальше всякого раба Божьего ждёт только вознесение наверх. Два храма на подземной оси об этом нам и говорят.
Не дожидаясь конца службы, мы вышли и подошли к своим хозяевам. Ни слова не говоря, мы взвалили на себя рюкзаки и пошли дальше.
Математик вёл нас к «Невскому проспекту», и план начальника становился мне всё понятнее. Математик хотел не просто установить связи между городами, он, видимо, искал подходы и информацию для своих товарищей или начальников, если такие у него были. Он хотел зайти с козырей в разговоре с питерскими. Найти координаты нужных людей в обход долгой цепочки, когда тебя передают из рук в руки и ты путешествуешь между людьми, завися от чужой воли. Или даже ещё хитрее, если его, нашего хитрого Математика, погонят взашей, то чтобы уйти не с пустыми руками.
Но от таких раскладов голову сломаешь. «Математик, — думал я про себя, — сделал главное. Он дал мне крылья в разных смыслах этого слова. Он довёз меня до города, где, может быть, всё ещё живёт мой отец…»
После «Невского», который нам ужасно не понравился своей напряжённостью и насторожёнными жителями, мы остановились в странном месте. В сбойке между тоннелями я увидел странный свет. В начале коридора стоял маленький, будто собранный из щепочек домик. Но он только напоминал кукольный домик, а на самом деле это была выгородка, из маленького окошка которой лился жёлтый свет слабой лампы. Там, за окошком, спиной ко мне сидел в кресле человек и не обращал никакого внимания на шум за своей спиной.
Я громко окликнул его, но человек даже не шелохнулся. Присмотревшись, я понял, что на голове его — наушники. Он не слышал ничего. Из глубины коридора выглянула бабушка в платке и широко улыбнулась. Я, честно говоря, отвык от того, что люди так улыбаются.
Бабушка, продолжая улыбаться, произнесла:
— Это Филемонов, муж мой. Он всё время музыку слушает, до сих пор ходит за дисками в Публичку, ничего не боится. Мы и перебрались сюда специально, чтобы быть поближе к подвалам Публички.
Филемонов снял наушники и посмотрел на меня заинтересованно.
— А хотите чаю? — спросила бабушка. — Да садитесь же скорее, у нас есть чудесный концентрат. И чай как раз я поставила.
Мы с Владимиром Павловичем сели, а Математик с Мирзо пошли вперёд, к начальству, в какие-то более обустроенные помещения.
Владимир Павлович тоже расчувствовался и достал банку свинины и неприкосновенную бутылочку.
— Нет-нет, — слабо улыбаясь, замахала руками старушка. — Нам ничего этого нельзя, а вы пейте, пейте.
Филемонов извинился и, снова нацепив наушники, сел в глубокое кресло.
А я думал, как удивительно то, что эти два старика живут здесь, будто в остановившемся времени. Ничего для них, видимо, не менялось, неудобства не пугали их, жили они с наушниками на голове, и горе текло мимо них по тоннелям.
Умом я понимал, как непрочен их мир, и вдруг сердце моё сжалось, пропустило удар. Чуть не навернулись мне на глаза слёзы. Чёрт, чёрт, чёрт! Это чувство мне было совершенно некстати. Как-то неприятно это было, одно дело, когда понимаешь, что твоя жизнь конечна, а вот когда ты понимаешь, что перед тобой люди беззащитные и каким-то чудом выживающие среди исторического безумия, тут-то тебя и подпирает ужас. Бояться только за тех, кто дорог тебе и одновременно беззащитен. А такими беззащитными могут быть только старики и дети. Детей у нас рожали мало и чаще всего случайно. А вот до старости доживали редко, эти дожили, и вот за это чудо мне и было страшно.
Однако же я быстро выпил чудовищного спирта, что был выставлен Владимиром Павловичем, и только это отогнало от меня какой-то сентиментальный ужас.
Потом мы пришли на «Садовую», огромную разветвлённую станцию, которая действительно стала городом. И город этот был торговый, базарный. Туда и сюда шныряли по нему коробейники, а самыми ходовыми товарами были патроны, таблетки и батарейки. Да что там! Тут можно было купить всё: еду, и одежду, и посуду, и книги. Даже мотовоз можно было купить, так говорили, но не нам было это проверять.
Обманывали все, да только обманывали ловко, незаметно, а если ты и замечал обман позже, то только разводил руками, чуть ли не улыбаясь.
Но вот за воровство наказывали строго. При нас поймали женщину, укравшую несколько упаковок аспирина. Её раздели, привязали к столбу информатория да избили медным проводом, залив кровью полстанции.
Впечатлило это нас несказанно, однако Семецкий решил остаться на этой станции. Какой-то поэтический порыв овладел им, и наш спутник скрылся в хаосе этого базара.
Мы тоже разделились, как только добрались до «Техноложки». Кажется, у Математика действительно был какой-то интерес на «Технологическом институте», вернее в стороне от него, в лабораториях, и всё согласно указаниям его удивительной книги. Причём этот интерес был такой, что, дойдя до «Техноложки» и поселившись в гостевом углу, они тут же пустили нас с Владимиром Павловичем на вольные хлеба. Не нужны мы им там были ни как носильщики, ни как свидетели. Так что хозяева на удивление спокойно отпустили меня сходить на соседнюю станцию.
А вольные хлеба и соседние станции давали мне возможность искать отца, а это много для меня значит. И вот с чем это было связано: на «Сенной», посреди зала, я встретил цыган. Вообще, в метрополитене было довольно много цыган, и я видел их почти на каждой станции. Этот кочующий между станциями народ утерял большинство атрибутов своего племени, и цыганок можно было увидеть не в цветных юбках, а в чёрных штанах, заправленных в берцы. Впрочем, иногда такой наряд дополняли красная бандана и монисто.
Заметив, что я пристально рассматриваю их, одна молодая цыганка, она была в юбке, из-под которой торчали мыски кирзовых сапог, поманила меня рукой. Глядя мне прямо в глаза, она предложила погадать.
— Ай, дай погадаю, — произнесла она низким, прокуренным голосом, — счастье тебе будет, что хочешь, скажу, мысли узнаешь, хорошо жить будешь!
Это всё было не очень интересно, но пыльца Царицы ночи ломилась, стучала мне в виски злыми молоточками. Я слышал, как перешёптываются друзья цыганки, обсуждая меня, как свинью, годную к разделке. Поэтому я вдруг сказал:
— Гадать? Ты хочешь гадать? А чем берёшь в уплату, красавица? Ну сколько тебе нужно заплатить за это?
— Заплатить, — ответила цыганка, — заплатить, лысенький, можешь, чем твоё сердце захочет. Хоть антибиотиками, хоть патронами автоматными. Мало дашь — хорошо, много дашь — спасибо скажу!
— Что же, погадай, — сказал я, — впрочем, давай я тебе сам погадаю. Иди сюда!
Я взял её за маленькую, грязную руку, действительно грязную, с пятном от солярки, и одновременно резко пахнущую рыбой. Такое впечатление, что она только что стащила, не боясь наказания, пайкового леща у стоявшего неподалёку пьяницы. Она дала руку охотно, смеясь и говоря что-то по-цыгански своим товаркам, которые тут же нас окружили со всех сторон.
— Позолоти ручку, счастье тебе будет! — сказала она уже по-русски и, вытащив колоду черных от грязи карт, послюнила большой палец.
— Цыганки! — сказал я. — Гадать вы будете после меня. Первый гадаю я.
Я взял руку молодой цыганки и стал притворно-сосредоточенно всматриваться в линии смуглой ладони.
— Вот что скажу тебе: ты увидела меня, но не знаешь, что тебе придется сделать в самое ближайшее время.
— Ну, скажи, будешь цыган! — захохотала она.
Я же произнёс:
— Ты скажешь мне… — и тихо продолжил, — как найти человека, которого зовут здесь… Лётчиком.
Я не ожидал, что это имя подействует с такой силой. Вдруг изменились лица цыганок. Старик, стоявший у колонны, отшатнулся. Какая-то старуха, сдернув платок, набросила его на себя, закрыв голову. Девушка выдернула руку и заслонилась ею от меня. Со стороны могло показаться, будто я собирался ударить молодую цыганку.
Но я не шевельнулся, и, видя это, цыганка крикнула:
— Молчи! Все скажу, ожидай здесь; тебя не знаем, толковать будем!
Не знаю, струсил ли я, когда так подтвердилась магия клички, но мучил меня и обострившийся слух — я услышал все слова цыган, хотя они совещались тихо и испуганно. От этой необычной остроты слуха звенело в ушах, и я даже застонал.
Наконец ко мне подошёл старик-цыган. Я разглядел, что под распахнутым пальто за широким цыганским поясом у него заткнут большой пистолет Стечкина.
— Зачем такое слово имеешь? — произнес он. — Что знаешь? Расскажи, брат, не бойся, свои люди. Расскажешь, мы сами скажем; не расскажешь, верить не можем!
Я сказал, что я родственник Лётчику, и цыгане сделали ещё один шаг назад. Старик, однако, вздохнул и поманил меня пальцем.
И меня провели в странное место за «Сенной», где образовался рынок вещей тайных и запретных. Цыган подвёл меня к странному человеку с южных окраин. Этот тип был не цыган, но вид имел странный.
Был этот южный человек маленький и шустрый, весь какой-то не питерский. Оказалось, что он действительно с южных окраин и с юга Петербурга, а так вообще-то из Харькова.
Звали его Убийца Кроликов. Я сначала подумал, что он — убийца, но нет, он был всего лишь вором. Потом я спросил, в чём дело, у него фамилия, что ли, Кроликов? Но нет, фамилию свою он и вовсе забыл. Что-то у него было связано с кроликами, может, он их воровал и забивал, не знаю. Да это и не важно, главное, людей не убивал. Или убивал так, что не любил рассказывать, а в наше время стыдиться рассказывать об убийстве — это уже о многом говорит, уже некая индульгенция.
Убийца Кроликов сказал, что он свой в одной банде, где главным — один лётчик. Убийца Кроликов хвалил его за хитроумие и смелость, и я сразу поверил, что этот лётчик и есть мой отец. Я ждал, что мне приснится, и искал в сонных видениях указателей пути — путевые знаки. Но мне не снилось ничего. Совершенно ничего! Мне не снился ни отец, ни аэродром, ни вообще хоть что-то, что могло показаться путевым знаком.
Никаких указаний не было. Каждый раз я просыпался с ясной головой. Совершенно бодрый. Во сне я не потел и никаких пророчеств из экскурсий на тёмную сторону сознания не приносил.
А пока мы шли по туннелям на юг с долгими остановками, и мой новый товарищ рассказывал о том, как попал в Питер:
— У нас, как ты помнишь, в державе украинской перед Катастрофой была вялотекущая гражданская война. А когда всё рвануло, мы поняли, что наши проблемы ещё семечки. Конец света пришёл с той стороны, откуда его никто не ждал. Вот это и была настоящая руина, а не та, о которой наши доморощенные политики кричали на каждом углу. В итоге спастись удалось тем, кто успел спрятаться в киевском метро, керченских катакомбах и в подземных укреплениях Севастопольской военно-морской базы. Ну, и у нас в Харькове, конечно. У нас же там школа когда-то была инженерная, очень сильная. Метро харьковское после Катастрофы держалось, но наружу, за пределы города, мы особенно соваться боялись. Что было на большой земле, никто не знал, конфликт уничтожил все мало-мальски мощные передатчики, и мы питались слухами. Однако радиация умеренная была в отличие от остальной Украины. Обычных мер противорадиационной защиты хватало — не более страшные были, чем те, что помнил мой отец, живший в детстве между Киевом и Чернобылем. И вот я вырос, уже заканчивал начальную школу, когда связался, как говорила моя мать, с дурной компанией. Появились какие-то пацаны в городе, чужие. Везли они якобы с самого Питера, а это даль какая и риск, специальные грибы, которые выращивали где-то в оранжереях чуть ли не под Мурманском, там вроде бы АЭС какая-то уцелела. Так вот на ее энергии и организовали производство этой фигни. А в Украине после нашего Армагеддона всё в природе поменялось, и флора стала вести себя по-особенному, не так, как раньше. Скотина вся передохла наперегонки с людьми, даже свиньи. Представляешь, Украина без сала! Ну, народу, понятное дело, чем-то надо себе жизнь скрашивать.
На рынках из-под полы продавали питерские грибочки, закатанные в баночки с надписью «Опята». Я был в цепочке и быстро дорос до начальника всей локальной нитки продаж. Родные смотрели на это одобрительно, да и вообще понятия добра и зла, равно как и прочих представлений о приличиях, размылись. Несколько лет я готовился к броску на север. И вот, наконец, поставки затормозились, кто-то крысятничал в питерском проводе. Провод собрали, ребята заседали неделю, пропустили сроки, да так ничего и не нашли. Я мог бы приостановить работу, мог бы послать кого-то разобраться, этот кто-то передал бы указание другому, тот — кому-то ещё дальше, и с каждым шагом ответственность стала бы падать, а риски исполнителей расти. Но исполнителей в нашей системе никто за людей не считал. Во-первых, их никто не видел, и мы только принимали товар через окно на границе, во-вторых, это были не наши, а русские работники. Впрочем, Саша, в остальном наш бизнес не отличался от обычного сельскохозяйственного, который стал не менее криминальным, чем наш, из-за того, что посевы сократились почти до полного исчезновения. И вот я поехал налаживать бизнес на Север. Сам вызвался, братва напряглась, все крутили пальцами у виска, но помогли и отправили. Аэропорт Пулково превратился в стеклянную воронку, жители города уже который год жили под землёй, как кроты. Те, кто остался на поверхности, напоминали обезьян, прыгающих в пустынном здании нашего Госпрома во время предыдущей войны.
— Газпрома? — переспросил я.
— Госпрома. Не важно, долго объяснять. Так вот, мы быстро расстреляли одного из поставщиков, который хотел повернуть поток грибов с Харькова. Ну, поменять потоки товара и выплат, конечно, тоже. Дело было сделано, но я опоздал вернуться. Подельников моих порешили местные, и связи не стало. Не с кем было возвращаться, и пришлось отсиживаться тут на дальних станциях. Пришлось жить здесь, у ленинградско-питерских. Слушая Кролика, я делал новые для себя открытия. То, что было гордой культурной столицей, оказалось нормальным городом. И к югу от центра, от станции «Нарвской», ходили по тоннелям какие-то головорезы. Нормальный криминальный быт, куда ж без него… Мы пришли на «Балтийскую», где уже давно и плотно сидели менты, потому раньше здесь было Управление внутренних дел метрополитена. Менты были как бы сами по себе, особо охраной они теперь не занимались, но как пробка закупоривали выход кировской бригаде к центру. На станции я между делом попросился в санузел. Я купил себе туалетное право за одну таблетку обезболивающего. (Владимир Павлович рекомендовал носить с собой несколько блистеров, чтобы менять на услуги, патроны в чужом месте нужны самому.)
Как только я расположился в интересной позе над дыркой в полу, отчего-то стыдливо именуемой Чашей Генуя, одну из дырок рядом сразу же занял молодой парень в фантастическом милицейском мундире с немыслимой широты погонами.
Я не очень переживал из-за того, что в этом интимном процессе у меня есть свидетель, но дальше началось самое интересное. В туалет вошёл крепкий человек в лётной куртке с пистолетом в руке. На ствол был наверчен длинный чёрный глушитель. Человек аккуратно выстрелил милиционеру в лоб. Что-то чавкнуло, и стенка рядом со мной окрасилась красным. И, как мне показалось, спустя вечность гильза ударилась об пол, подпрыгнула и покатилась, звеня, мне под ноги.
Липкая волна страха залила меня. Лихорадочно озираясь, я понял, что до автомата мне не дотянуться никак, даже если бы я не был в этом срамном положении. Автомат слишком далеко. Чтобы схватить его и направить куда нужно, мне понадобится две или три тягучие, липкие, как холодный пот, секунды, но мне не дадут даже одной. И за одну секунду киллер положит меня симметрично этому неизвестному милиционеру, и буду я со спущенными штанами сидеть над Чашей Генуя.
Человек посмотрел на меня и добродушно сказал:
— Ничего-ничего, пацанчик. Сиди, какай спокойно.
Чёрт-чёрт-чёрт! Больше всего меня возмутило это «сиди и какай!». Он говорил со мной как милый дядя с маленьким мальчиком, обгадившимся в детском саду! Ишь ты!
Убийца ушёл, будто его и не было. Только милиционер лежал рядом, подтекая кровью.
Я лихорадочно оделся и крикнул туалетному сторожу. На моё удивление, он меня не задержал, а только двинул кулаком в спину, мол, уноси ноги, дурак, пока цел.
Видно, у них тут были свои порядки. Или сторож был ко мне просто милосерден?
Никем не задерживаемый, я прошёл вдоль перрона, спрыгнул на пути и уже через пять минут догнал Убийцу Кроликов.
И вот мы с моим провожатым уткнулись в заставы, на которых крепкие братки с зелёными от недостатка солнца лицами держали оборону от таких же, как они, боевиков. Их действительно звали летунами, да и сами они подчёркивали свою принадлежность к особому братству, придерживаясь в одежде стиля «пилот». Главным у них был действительно какой-то лётчик.
Но попал я в подземелье в неприятный момент, у летунов, чьи владения начинались от давным-давно закрытой на вечный ремонт «Нарвской», шла война с кировской бригадой. Шла она и на поверхности, и в тоннелях и проходила довольно кроваво. У слабообученных кировских было два преимущества — численное превосходство и особые соглашения с военными, что сидели рядом на своих подземных заводах.
Я увидел, как это делается здесь, а не в нашем огромном, похожем на муравейник городе. Одетые в телогрейки кировские давили противника мотовозами, а летуны клали кировских на рельсы и сосредоточенно смотрели, как отрезанные головы валятся под колёса.
Мне повезло, я благополучно миновал случайных упырей-охотников из «Автово», что доходили до самого «Технологического института», прошёл сквозь разведку кировских и через несколько дней скитаний по нерабочим тоннелям и ночёвок в сбойках вышел к банде летунов.
Летуны оказались небольшой, но хорошо сплочённой бандой. Выглядели они опрятно и все, будто форму, носили коричневые лётные куртки на молнии. Я сказал, что мне нужен Лётчик.
— Лётчик? Ты откуда знаешь Лётчика? — спросил меня сурово его заместитель.
На всякий случай я не стал признаваться и объяснил, что попал в беду по пути домой. Версию про то, что у меня есть весточка с родины для самого Лётчика, я приберёг как промежуточную. А уж о родственных связях я и вовсе не заикался. Но оказалось, только что Лётчика вместе с небольшим отрядом заперли в каких-то тупиковых тоннелях враги. Летуны жили между отчаянием и желанием отбить атамана.
Сидеть в этом дальнем тоннеле можно было несколько дней. Это напоминало старый анекдот, что рассказывал мне Владимир Павлович про ловлю сбежавшей как-то на «Соколе» живности:
— Я борова поймал!
— Так веди сюда!
— Не идет.
— Так сам иди!
— Да он меня не пускает!
Класть половину бригады при штурме тоннеля кировские явно не хотели. Они ждали, пока у Лётчика кончатся еда, вода и патроны. А подчинённые Лётчика уныло переминались в своих схронах, тоннелях и технологических тупиках.
Разумное, я считаю, поведение. Как было написано в одной из книг, что я читал в заброшенной библиотеке: «Нужно достаточно долго ждать, и тогда всё будет в ажуре: друзья поднимут тебя на руки, и мимо тебя проплывёт дом твоего врага».
Так прошло два дня, и это ожидание было на руку только одному человеку — мне. Летуны были на грани анархии, и хоть это мне не понравилось, только благодаря этому здесь терпели чужака. У меня была всего одна рекомендация — от Кролика. Да, тут его звали просто Кролик, и я только улыбнулся при мысли о том, что он сам носит имя зверушек, которых когда-то забивал. Если, конечно, именно в кроликодавстве заключалась история его прозвища.
До оружия меня не допускали, видимо, выдерживая в карантине и наводя справки. Но через пару дней у меня появился ещё один товарищ, приятель Кролика из контингента грибного провода, похожий на дьячка. Он подтвердил, что я хоть и москвич, но надёжный товарищ, мол, кроме водки, — ничего. А две рекомендации это было уже что-то.
Меня спросили, что я умею, и я ответил — электрику. Я наладил освещение периметра станции, меня поставили на довольствие и вернули ствол.
Прошло уже несколько дней, а я ошивался среди летунов без особого дела и даже выменял на таблетки такую же кожаную куртку, что служила им всем униформой. Я поймал себя на мысли, что оттягивал встречу с отцом.
Я уже проигрывал в голове, как мы обнимемся, как начнём рассказывать друг другу о жизни врозь. Тупиком было то мгновение, когда я скажу, что хорошо бы вернуться домой. Вдруг он ответит, что его дом здесь?
Да только всё равно в жилах у меня кипела кровь, сердце распирал адреналин. Я столько лет предчувствовал встречу с отцом и всё равно никак не мог представить, что я ему скажу, когда окажется, что он тут, в этих бандитских тоннелях, навсегда.
Первое, что я увидел у «Нарвской», был висевший в проёме тоннеля человек. На нём была та приметная телогрейка, которую носила братва с Кировского завода. Под трупом натекла непонятная лужица, и висел он как путевой знак, что-то вроде совмещённых: «Начало торможения первого вагона» и «Стой! Стреляют без предупреждения».
Тут бы мне, прежнему, заломить руки, начать жаловаться, зачем я, типа, посмотрел, да потом рассмотрел, шёл бы и не обращал внимания. Но в тоннеле очень сложно не увидеть повешенного. Нужно очень захотеть, чтобы не увидеть повешенного, нужно себя ослепить, чтобы его не увидеть, и всё равно он полезет тебе в нос, ты почуешь его по запаху у входа на галерею.
Или мне надо было возопить о том, что пепел всего класса стучит мне в сердце, и я не имею права отворачиваться, раз уж отправился в такое странствие. Наверное, это был мутант. А вероятнее всего, это был бандит. Бандит, который убивал людей, а вот теперь смерть изуродовала его самого. Или жизнь под землёй его изувечила. И я тут такой же буду, и меня изуродуют, от этого никуда не денешься, и не надо сопротивляться, надо привыкать. Может быть, впереди у меня тоннели за тоннелями, увешенные жертвами разборок.
После этих фраз я должен был бы тяжело вздохнуть и продолжить странствие.
И я, вздохнув, пошёл дальше, бормоча: «А вот хрен вам в грызло! Я ищу отца и найду его во что бы то ни стало…»
Но, положа руку на сердце, всё происходящее мне нравилось меньше и меньше. Нет, я не был ангелом, но та война, которую я увидел здесь, вовсе была ни на что не похожа — звериная и страшная, под девизом «Умри ты сегодня, а я — завтра».
Жестокость сочеталась со странной заботой о своих. Кролик подарил мне беруши, сказав:
— Носи всегда с собой. Пригодится ведь, причем в самый неожиданный момент.
Я не понял, зачем это мне, а догадался, отчего нужно носить с собой затычки для ушей, гораздо позднее. Со слухом у меня вообще творилось что-то странное — временами на меня накатывал особый психоз, мне казалось, что я слышу происходящее в дальних тоннелях, причём звуки обычные, например, падение капли с потолка, шорох ящерки в породе.
Это началось с того момента, когда я посетил Царицу ночи. В Москве за собой я такого не замечал. Но пока мне это не мешало, и я не паниковал, но беруши взял с благодарностью. Действительно на всякий случай. Случай представился, и раньше, чем я думал. А пока я наблюдал противостояние в тоннелях, понемногу превращаясь из свидетеля в участника.
В моей родной Москве всё же было понятие долгосрочной выгоды — живи сам и дай жить другим. Правда, одного маньяка как-то повесили на остатках колеса обозрения, и всякий мог увидеть тело в бинокль. Ни одна нечисть его не ела, и он провисел там, пока не истлел. Но это-то было дело житейское, а тут убивали часто без всякого смысла и выгоды. Климат у них, видать, был такой.
Но я тут же остановил себя: ведь есть и другой Петербург.
Петербург военных медиков со станции «Площадь Ленина», отчаянных технарей с «Техноложки», весёлых торговцев с «Сенной». Они ведь тоже есть и, наверное, никуда не денутся.
Меня занимало то, как летуны, да и прочий криминал договариваются с богами. В религии всё перепуталось, возникли новые причудливые культы.
Я всё больше держался Кролика. Кролик был вор с мистическим уклоном. Жулик и вор он был, впрочем, вполне нормальный. А вот его дружок по грибной тематике был человек особенный. Его все звали просто Хаммер. Я знал, что «хаммер» означает «молоток», но ни видом, ни характером этот человек ни на какой молоток не походил. Он всё-таки меня рекомендовал здешним жителям, отчего я чувствовал себя обязанным. Ну а если честно, то потом он довольно сильно заинтересовал меня своими путаными странными речами. Этот персонаж не просто увлекался мистикой, он и похож был на какого-то сектанта, с жиденькой своей бородкой и длинными волосами, рассыпанными по плечам. Какой уж тут молоток… Благообразный вид, впрочем, не мешал ему разбойничать в тоннелях.
Мы однажды поднялись в верхний вестибюль «Нарвской», и он принялся молиться вслух, как будто в храме. Оказалось, что он молится Отцу нашему Сталину и Брату его Кагановичу. Я спросил, обводя рукой полуразрушенное помещение:
— А это вообще что?
— Это капище. Тут стоял Сталин. Ты посмотри. — Он жестом гида повел рукой по кругу, и я увидел, что все изображенные здесь у стен персонажи смотрят в центр, в зияющую пустоту, на месте которой явно раньше что-то было.
— И что? Тут был Сталин?
— Ну да. Только Сталин не был. Он всегда есть. Он в своей книге так и написал: «Если люди доброй воли соберутся где-нибудь на митинг, то я буду между ними». А тут ещё и место удобное, сюда приходят молиться.
Приходят ещё в центр. У нас там ещё один памятник Сталину стоит.
— С верблюдом?
— Ну да, видишь, сам об этом знаешь. У нас есть ещё место для молитв на Ржевке, но туда сложно добраться. А оттуда молитвы вернее доходят.
— Сталину? — Я перестал понимать Хаммера.
— Ну а что ж тут такого? И Ленину молились. Где-то церквей полно, а у нас это. Сталин вообще любил рабочих людей, а у нас тут пролетарские районы.
— Да человек-то был так себе.
— Много ты понимаешь! Я-то знаю, что ты просто не в теме, из дальних московских краёв. Но ты это нашим верующим скажи, я погляжу, что от тебя останется. Ты вот был на «Новокузнецкой»? А на «Кропоткинской»?
— На «Кропоткинской» был только в детстве. А на «Новокузнецкой» я был, но недолго. Ничего особенного, но темно очень — освещение там тусклое, а народ странный. Говорят, что станция эта очень нехорошая, да только я не знаю, в чём дело.
— Так я тебе, Саша, скажу, в этом и заключена разница между Московским метрополитеном и питерским. Они раньше оба были имени Ленина, но внутренне они совсем разные. И не верь тем, кто скажет, что вся разница в том, что у нас, в Питере, метро более глубокое, чем в Москве. Это всё правда, конечно, но дело не только в глубине. Несмотря на то что у нас все станции, как правило, глубокого заложения, мутантов у нас не меньше, и проблем из-за плывунов гораздо больше. Вон инженеры как рэкетиры нас постоянно доят, разводят на плановые и внеплановые услуги. Хаммер пустился в рассуждения: дело, дескать, в том, что весь их метрополитен построен после Сталина, а московское метро пережило перемену идеи. — Ты пойми, Саша, каждая из значимых исторических эпох оставляет после себя сооружения, присущие только ей одной, — вдохновенно вещал он. — Пирамида Ленина, сталинские барочные дворцы и высотные здания суть сооружения, привязанные к определенному стилю, немыслимому в другой эпохе. Московский метрополитен — тоже мистический символ. Люди десятилетиями ездили в нём, не понимая, как они пропитываются мистикой архитектуры метрополитена, не понимая, что они начинают говорить не с попутчиками, а со статуями на станциях… По-моему, обычно на стены станций пассажиры не смотрели, у пассажиров других забот более чем достаточно. Я вот видел старые фотографические альбомы со снимками, сделанными ночью на станциях. Ночью снимали, чтобы было поменьше народу и можно сделать выдержку побольше. Но такая съёмка с большой выдержкой сыграла странную шутку со зрителем — на фотографиях там повсюду странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн. Для нас остаётся загадкой, кто они? Но, быть может, именно эти прозрачные существа — символ социалистического человека?
Я стал сомневаться в здравомыслии Хаммера. Глупости какие-то, призраки… В автомат Калашникова я верил. В электрогенераторы — тоже. А вот верить в призраки мне не было никакой нужды.
— Слушай дальше, — продолжал приятель Кролика. — Ты должен помнить, что символом нового мира стало именно это транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Темнота густа, не видно света, ни вперед, ни назад нельзя ему видеть. На десятом поприще стал выход близок, на одиннадцатом поприще пред рассветом брезжит. На двенадцатом поприще свет появился. Поспешил он, рощу из каменьев увидев: сердолик плоды приносит, гроздьями увешан, на вид приятен. Лазурит растет листвою. Плодоносит тоже, на вид забавен.
— Что это?
— Это сказание о Гильгамеше, который проходит подземным путем бога Солнца Шамаша. Ты понимаешь, что это о предчувствии выезда метропоезда из тоннеля к перрону станции? Ну, помнишь это ощущение?
— Смутно помню.
— Но ещё важно и другое: в московском метро всюду следы древнейших цивилизаций. Первый из них — это тема зиккурата, ступенчатой башни, которая отводилась главному сооружению страны — асимметричному зиккурату-мавзолею на Красной площади. Ты помнишь, что он асимметричен?
Я ничего такого не помнил, но на всякий случай кивнул.
— Черты ступенчатой пирамиды есть и в высотных зданиях Москвы. Здания-то сохранились?
— Некоторые точно сохранились. За все не скажу.
— Так вот, сталинские высотки по форме, точь-в-точь как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Такой же силуэт имеет наземный вестибюль «Динамо»…
— «Динамо», — ностальгически протянул я, вспомнив всё то, что у меня было связано с этой станцией.
— А ты всматривался в барельефы и узоры станций с древней глиптикой? Это ведь парчовый узор вавилонских печатей-валиков. Если попадёшь ещё раз на «Новокузнецкую», то увидишь, что станцию будто прокатали гигантским валиком, фигуры там повторяются периодически из сюжета в сюжет. Ведь ты не будешь спорить, что древний тип шумерского государства — это, конечно, прообраз государственно го устройства СССР накануне Второй мировой войны. Папирусообразные колонны станции «Кропоткинская» точно повторяют колонны в Египетском дворике находящегося рядом музея. Но тут начинается самое интересное: прямо угольное пространство островных станций первой очереди — это внутренность, интерьер погребальной камеры. Только к погребальной камере приделаны рельсы и открывается дорога к светлому будущему. То есть в страну мёртвых! А наши гермоворота? Это вообще символ перехода из одного царства в другое, очевидно же! Но тут-то и произошёл излом. Я даже скажу, когда именно это случилось, — в 1943 году. Тогда у нас в армии были введены погоны и, да будет тебе известно, чуть было не ввели эполеты. Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель и стал похож на нашего последнего императора.
— Ну да, — встрял я, — а людей, которых судили до войны за русский национализм, после неё начали брать повторно с формулировкой низкопоклонство перед Западом.
Но Хаммер меня не слушал и не услышал.
— Всё дело в Коминтерне! — запальчиво воскликнул он. — С исчезновением Коммунистического Интернационала исчез и старый дух метро. Свершился, так сказать, переход со станции «Комсомольская-радиальная» на станцию «Комсомольская-кольцевая». Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по духу. Зато «Киевская» и «Белорусская», названные так по одноименным вокзалам, то есть станции, открытые после войны, уже украшены украинским и белорусским орнаментами, панно с соответствующими сюжетами, плафонами и скульптурой. Империя как наследница прежних империй, вот что там было. А вот у нас в Питере всё открылось после смерти Сталина, и оттого никакого перелома не было, у нас всё проще. У нас город строгий и простой. Всё, что нам осталось, — это место…
Не только Хаммер, но Кролик рассказывал мне и куда более странные вещи. Рассказывал он о том, что все боятся выходить на поверхность в «Автово», потому что там живут мутанты особого рода, похожие на боевых бегемотов. Я переспросил, и Кролик настаивал на том, что они походят именно на «боевых бегемотов», беспощадных и страшных. Самое ужасное в них было то, что никто не знал их повадок, никто так и не выяснил, что нужно этим существам, которые могут довольно долго сидеть в развалинах, а потом вдруг срываются с места и несутся по улице, давя своих и чужих.
Рассказал он и о том, что недавно возникла в Питере группировка «северных ниндзя», что они обчистили Кунсткамеру и пытались драться с автоматчиками кировской бригады с помощью антикварных мечей. Ниндзя тут же выкосили, но мечи, которыми все заинтересовались, пропали бесследно. Война с кировскими разгоралась. В какой-то момент они решились на наступление. Кировские договорились с военными с секретных объектов под заводом. Военных я понимал, кировские у них были под боком и вполне предсказуемы, а летуны мешали всем.
Поэтому военные, обдумав ситуацию, вошли с рабочими бригадами в альянс и пропустили кировских через свою территорию. Днём раньше я был в этом заложенном тупике и обратил внимание, что между камнями кладки там отсутствует цемент. Но я был никто, да и бандитов особенно не считал своими. Только имя отца держало меня здесь, а не товарищеские чувства. И ни с кем я не поделился сомнениями.
И вот ночью кировские аккуратно разобрали кладку и пошли вперёд. После короткого боя нас прижали к границе станций, и даже мне, человеку стороннему, пришлось взять в руки оружие.
Я с моим обострившимся слухом мгновенно оглох бы от выстрелов, если бы не беруши. И про себя я сказал спасибо Кролику, улестил. Вокруг грохотало и визжало железо — это был нерабочий тоннель, в котором не было ничего, кроме мусора и мотовоза с платформой. Прикрываясь этим мотовозом, кировские пошли на нас в атаку. Там стояли старые самодельные гермоворота, запертые каким-то предателем.
Кролик было попытался их открыть, но механизм заело. Кабели тут давно сгнили, да и вряд ли электропривод был запитан. Кролик начал крутить баранку ручного привода, но тут-то его и достали. Я стоял совсем рядом и увидел, как разрывается его лётная куртка на спине, — будто изнутри кто-то хочет пролезть наружу через коричневую кожу. Только потом мне в глаза плеснуло кровью, а в ноздри дало горелым.
Кролика мне не очень было жаль, но всё же он был одним из немногих, с кем я мог говорить о чём-то, кроме жратвы и быта. И теперь стало ясно, что в чёрную тьму тоннеля пролез маленький для всего человечества, но огромный для всех для нас пушной зверёк и, поводя носом, выбирает, с кого из нас он начнёт.
Пришло время убивать, и мне нужно собраться. Я лёг за стопку каменной плитки и выцелил медленно идущих к нам победителей. Вот как я изменился с момента начала путешествия. Плавно, как меня учили, я подвёл мушку к шее идущего вторым. Именно вторым, потому что первый обязательно обернётся на звук.
Так и вышло, и вторая пуля была для него. Но тут я немного не рассчитал, и она вошла чуть ниже, чем я хотел.
Вот я и убил человека, даже двух. Я думал, что буду долго прислушиваться к этим ощущениям внутри себя, к тому, как изменяется сознание после того, как впервые убиваешь. Но ничего я не почувствовал, кроме удовлетворения от точного попадания. Так я радовался, когда точно попадал в цель из рогатки. И тут то же самое, это были враги, мы сошлись в бою, и я их положил. А сейчас, может быть, положат меня и потом меня съедят тоннельные крысы, у которых не будет на шее розовой ленточки.
Я попал, попал, попал! И два тела создали помеху для наступающих, а это нам и было нужно. Вот только летуны, может, когда-то и поднимались в воздух, во что я не верил, но стреляли они отвратительно.
Стрелять в тоннелях всегда очень страшно — пули рикошетируют от ячеистых тюбингов, совершенно невозможно понять, откуда стреляют. И летуны били очередями, особенно не целясь. Воздух наполнился свистом пуль и треском крошащейся тюбинговой крепи. Страшно представить, что было бы, если бы тюбинги были чугунными.
Вот кировские были куда более страшными бойцами — хуже вооружёнными, отвратительно подготовленными, но удивительно бесстрашными. Летуны стреляли куда меньше, сразу распределив цели, но кировских всё же было куда больше.
Нормальный такой Сталинград происходил вокруг меня, и бойцы той стороны были в таких же коротких ватниках, что я видел на картинках в старых книгах. На правильной ли я стороне? И вообще, есть ли тут правильная сторона, вот это мне было совершенно непонятно. Ясно только одно: нужно увидеть отца, а там всё станет понятно.
Потом они двинули вперёд мотовоз, откуда в нашу сторону сразу же забил короткими очередями пулемёт. Тут, понятное дело, всё стало просто: кто кого подсветит первый, тот и выиграл. Яркий свет фар слепит, и ты превращаешься в жалкого зверька, мечущегося в луче прожектора.
Двум летунам, что выбежали вперёд, тут же разнесли их бестолковые головы. Я впервые видел, как разлетается человеческая голова. Как мяч с водой, который лопнул при ударе.
Тут кто-то из более или менее хладнокровных летунов ослепил мотовоз очередью по фарам.
А я пока прятался. «Спокойно, ещё спокойнее, я, конечно, уже не тот мальчик, что бредил об отсутствующем отце, но всё же это ваша кровавая бойня, а не моя кровавая бойня. Ну, бойня, но не надо уж увлекаться. „Всякая критика должна быть в меру“, как сказал начальник станции „Сокол“ на встрече со свинарями», — уговаривал я сам себя.
Но всё кончилось довольно быстро — летуны, наконец, застрелили машиниста чужого мотовоза, и, падая, тот нажал на реверс. Мотовоз пошёл понемногу обратно, и кировские побежали. То есть они как бы побежали, но в тоннеле сработали заложенные накануне осколочные мины, и те, кто бежал быстрее всех, уже веря в спасение, превратились в решето.
Летуны побежали по тоннелю на соединение со своими товарищами, среди которых был и мой отец, разумеется. Наконец я увидел отца издалека. Я смотрел в его спину, обтянутую форменным кителем гражданской авиации. Я узнал его сразу. Но вот он повернулся и, увидев его в профиль, я вдруг засомневался. Зачем это всё, вдруг это не он? Я всегда верил, что смогу найти отца. Отец был большой и красивый, так я думал о нём в детстве. Сейчас я понимаю, что он не был по-настоящему красив, рост был у него небольшой, но главное, он был очень умный. Ума ему было не занимать, и я не верил, что такой хитрый человек, как мой отец, может пропасть — даже в этом аду.
«Но нет, это обязательно он», — решил я наконец.
Ведь об этом я молил несколько лет тех богов, что были под рукой. Сбылись все мои мечты, но я не был счастлив, потому что то, что началось потом, было хуже войны.
Расправа над кировскими вершилась прямо в тоннеле, у незримой демаркационной линии между станциями, превращая врагов в путевые знаки для вероятных гостей. Я так понял, что место было выбрано именно в показательных целях. Для удобства пленных поставили на колени. Лётчик сам стрелял в затылок побеждённым. Я привык, что в подземных войнах пленных не берут, но в жизни такое видел впервые.
— Банг! — и новый пленный валился на сторону.
— Банг! — падал другой.
Но нет, это не мог быть он! Отец был хитрым, он любил розыгрыши, но никогда не был жестоким убийцей.
Я смотрел на предводителя в синем кителе с золотыми шевронами, и узнавание понемногу покидало меня, как отступает вода в море при отливе. Теперь он сидел на передней площадке трофейного мотовоза, свесив ноги, и курил какой-то невообразимый их местный самосад.
Нет, это был не он! И счастье заполнило меня. Нет, это не отец, и поиски мои снова будут казаться бесконечными. Нет, даже наверняка я ничего не найду, да только это лучше, чем иметь отца-людоеда.
Надо было уходить, но оказалось, что это не так просто. Я бежал на север по тоннелю, но успел дойти только до знака «Граница станции». Меня поймали там, и огромный сибиряк, с которым мы только что плечом к плечу дрались с кировскими, связал мне руки за спиной. Он ухмыльнулся: «Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству, прыжок на контактный рельс — провокация».
И меня погнали к Лётчику.
— А с этим что делать?
Лётчик недоумённо посмотрел на своего подручного.
— Ну, типа, новенький на волю хочет. Без спросу ушёл. Я объяснил, конечно, что от нас не уходят, но он…
— Пусть идёт, — и снова затянулся своей вонючей папиросой.
Нет, это был не он. Точно-точно.
И я пошёл в сторону «Балтийской» без всякой надежды встретить своих. Собственно, совершенно было непонятно, кто теперь для меня «свои». Владимир Павлович наверняка свалил, а уж в том, что Математик с Мирзо уже на пути к Москве, у меня не было никаких сомнений.
Да только на деле оказалось всё по-другому. Я увидел странный, еле угадываемый в темноте силуэт человека, выглядывавшего из сбойки. Это был Владимир Павлович, он помахал мне рукой. Математик со своим адъютантом пошли на разведку наклонного хода, а Владимир Павлович остался ждать меня в сбойке между тоннелями. Наши наниматели предложили было трогаться без меня. Я им действительно был не нужен, это Владимир Павлович был у нас железнодорожный спец, а моя лётная карьера кончилась, ни к чему я им был, разве что кинуть врагам под ноги, если нас кто-нибудь будет преследовать. «Вперёд!» — кричал наш лысый математический друг. А я ему так: «А пошёл на…», — и сам себе удивился, ведь я отвык ругаться за двадцать лет. Причём я-то знаю, что ругань просто не приводит ни к какому результату. Я понимал, о чём говорит Владимир Павлович. Бывают минуты усталости и напряжения, когда люди забывают обо всем, чему их научила цивилизация, и такая минута наступила у Владимира Павловича, хотя ни разу я не видел его раздражённым.
— Они ещё помахали у меня перед носом стволами, но я сказал: «Стреляйте! Наконец-то мне представился случай разбить вам нос, прежде чем меня пристрелят. Начинайте, слюнтяи поросячьи!»
Последние слова совершенно не вязались с видом Владимира Павловича, и я решил, что они откуда-то из его прошлой жизни. Мы как бы почуяли волю, словно двое слуг, что понемногу поняли слабые места господ.
Одним словом, Математик с Мирзо проглотили бунт на корабле и ждали меня, чтобы идти на Васильевский остров.
Мой товарищ замолчал, видимо, ожидая, что я расскажу. Но я, медля, сел прямо на бетон, придумывая ответ на понятный, но неозвученный вопрос. Но никто ничего не спрашивал. Владимир Павлович, видимо, догадался, что если я ничего не говорю, всё так плохо, что и рассказывать больно.
И он был прав. Как было написано в каком-то журнале, что я читал в детстве: «Лучше жевать, чем говорить». Эти слова вылетали на картинке у человека изо рта, и его выбор был ясен.
И, вспомнив этот рисунок, я произвёл осмотр консервов в мешках и в одной из них обнаружил банку с холодными бобами, перемешанными с большими кусками свинины. Я поманил Владимира Павловича и начал молча жрать. Ложка была с длинной ручкой, одна на двоих, и мы поочередно запускали её в кастрюлю. Я был совершенно убежден, что никогда в жизни не пробовал ничего лучше, и это тоже было по вкусу похоже на рассказ в одной из тех книг, что я читал в детстве.
— Мамой клянусь, — с полным ртом пробормотал я, — только тут стало понятно, что такое настоящая «большая жратва».
Математик и Мирзо появились в самый разгар нашего приятного занятия.
— Что нас задерживает? — спросил Математик недовольным голосом. — Тронемся мы когда-нибудь или нет?
Вместо ответа Владимир Павлович зачерпнул ложкой бобы, облизал ее и передал мне. Мы не произнесли ни одного слова, пока банка не была вылизана дочиста.
— Ну, ясно, мы тут балду пинали, — сказал я, утирая ладонью рот. — Ничего не делали. И конечно, мы опаздываем. И все это по моей вине. Правда-правда, я понимаю.
Пока мы шли вдоль путей, Владимир Павлович объяснил ситуацию.
Оказалось, что Математик с товарищем так и не нашли девушку, что искали, а девушка была им нужна позарез. Всё-таки чувство родства было у Математика, зря я в нём сомневался.
Мы жили в странных помещениях «Технологического института», сразу за мастерскими, поэтому сквозняки всё время доносили до нас запахи пайки, горячего металла и какой-то химии. Место было — неважнец, сырое, да и питание скудное. И дни шли не слишком весёлые, хоть я и радовался каждому. Дни страшные, голодные, когда дневная пайка сводилась к заметной горстке отвратительной толокнянки на ладони. Но я любил, горько любил эту ужасную, хрен откуда взявшуюся, с каких йодистых и илистых берегов появившуюся невскую сырость.
На стене Владимир Павлович указал мне табличку с указаниями. Там, на картонке с жёлтыми пятнами, значилось:
«15 СВК в составе ГРД, ООД, 1/2СГ 2АЦ (это 2/7 КПТ), ГМЕХАТ и 1 СГ без 1 зв. следует для выполнения СНАВР на ОНХ МАШ 32 в районе КПП 11, 12, 8 по выводу людей из ПРУ13 и убежищ 10, 11 и дальнейшей работы в ОП ОМП согласно приказу НГО ОНХ-2».
— Что это за галиматья? — спросил я.
— Это не галиматья, — отвечал Владимир Павлович, — это совершенный новый язык, сейчас почти утерянный. Я и то не помню все слова. Вот ОНХ — это объект народного хозяйства, ПРУ — противорадиационное укрытие, СВК — сводная спасательная команда. СНАВР — срочные и необходимые аварийно-восстановительные работы. А вот из чего у них состояла команда, я и не понимаю. Вот ГМЕХАТ — это что-то механизированное… Нет, не помню. В общем, «в восемь радиационная тревога, в девять начинаем полную эвакуацию». Двадцать лет, значит, висит, а может, и все сорок, судя по «народному хозяйству». Никуда не делась, а где эти спасательные команды, где этот объект народного хозяйства номер два?
Но за то время, пока я вёл свои, слава богу, неудачные поиски, Математик вёл свои, и они были куда более перспективны.
Оказалось, что Математик нашёл ссылку на какого-то Ваську, который мог знать таинственную девушку. Ему объяснили, что Васька — это Васильевский остров, да только и тут он проявил настойчивость и нашёл возможный адрес девушки. Ему кто-то помогал из местных, и сдаётся мне, небескорыстно.
Владимир Павлович демонстративно поинтересовался местом, куда предстоит держать путь. Я его про себя одобрил, теперь я уже много чего узнал о подземном Петербурге: и об огромных городах, и об анклаве мусульман на севере, которые жили у Озерков и Коломягах. В Курбан-байрам, кстати, запах баранины доходил до «Петрогадской». Я узнал о войнах за запретный товар на «Улице Дыбенко» и о мрачных Блокадниках, существах, что жили вечно и понемногу стали оракулами и судьями. В общем, довольно я узнал, например, что есть масса мест, куда чужак, едва сунется, сразу превратится в экспонат Кунсткамеры. Только плавать будет не в спирте, а в подземных реках.
И Владимир Павлович настойчиво спросил:
— Какой точно адрес?
Математик показал ему какую-то бумажку:
— Пятая линия, девяносто семь, одиннадцать.
И вот мы поехали на «Василеостровскую», долго и путано пробираясь вперёд. Утром Математик снова сверился с бумагами и картами. Он несколько раз всмотрелся в магическую бумажку, на которой по-прежнему значилось «5-я линия (тут была непонятная закорючка), 97 11». Но, скосив глаза, я видел, как недоверчиво он на неё смотрит, будто цифры за ночь могли поменяться местами.
Мы вышли с «Техноложки» и, когда начали торговаться за дрезину на «Сенной», прямо из тоннельной темноты к нам вышел Семецкий. Лицо у него было одухотворенное, и я понял, что он рвётся прочитать нам новое стихотворение. Читать ему не дали, но на дрезину взяли.
Дрезина ехала медленно, и я лениво смотрел, как вьются по стенам десятки проводов — толстых и тонких, да мелькают путевые знаки.
Всю дорогу сюда я двигался сначала по путевым знакам своих снов, а потом по путевым знакам метрополитена, да всё счастья не нашёл.
И знаки-то оказывались фальшивыми — я вспомнил перечёркнутый круг в тупике перед заложенным тоннелем, говорившим, что это, собственно, тупик. А потом тупик оказался как раз проходом, из-за которого пошла вперёд кировская братва.
Владимир Павлович сидел рядом, нахохлившись, как больная птица.
Вдруг он встрепенулся и сказал:
— А знаешь, в чём главное сходство Москвы подземной и подземного Питера? А вот в чём — тут воздух один и тот же. На поверхности он разный, там всякие бордюры с поребриками, подъезды с парадными, а внутри — так одна атмосфера. Это, Саша, социальная атмосфера осажденного города, где разница между богатством и нищетой заключается в обладании куском конины…
Это были странные слова, ну откуда взяться у нас конине? Наверное, он хотел сказать — свинины.
Но, несмотря ни на что, мы передвигались с удобствами и добрались до «Василеостровской» довольно быстро и вот уже стучали в двери внутреннего периметра перрона. С официального разрешения хозяев поднялись на поверхность, никого не таясь.
Мы сразу же нашли гигантский заброшенный супермаркет, где разжились двумя тележками на колёсиках. Рюкзаки были погружены в тележки, которые по разбитой мостовой ехали плохо, но всё же это было лучше, чем тащить эту тяжесть на себе.
Мы дошли до конца 5-й линии, но обнаружили, что никакого 97 дома на ней нет и быть не может. Нумерация домов обрывалась раньше, и последним было здание какого-то завода, видимо, оборонного, судя по огромным металлическим бочкам, раскатившимся из его ворот. Бочки были из нержавеющей стали, почти не тронутые временем. Они лежали посреди улицы, похожие на секции секретных ракет.
— Стойте, — вдруг осенило меня. — А не может быть так, что это дом одиннадцать, а квартира девяносто семь. То есть наоборот, понимаете?
Математик понял меня мгновенно.
— Собираемся, — скомандовал он.
И мы, поднявшись, безропотно потрусили обратно. Наконец мы остановились перед искомым домом, огромным, уходящим в глубь квартала, с каким-то внутренним двориком.
Дом выглядел удивительно обшарпанным и даже оброс неприятным фиолетовым плющом. Я вообще заметил, что тут довольно много было этого плюща, что рос он непонятно откуда, но опутывал целые кварталы. Но мне-то, обсыпанному пыльцой Царицы ночи, было не привыкать.
Мы поднялись на четвёртый этаж и нашли квартиру. Оказалось, что какие-то гигантские апартаменты тут были нарезаны на крохотные комнаты. Оттого-то в адресе значилась цифра 97. Да только одна фальшстенка обвалилась, и дыра вела в соседнюю квартиру, совсем иную по стилю.
Это было жилище довольно странного человека, украшенное многочисленными пластмассовыми финтифлюшками, лепниной и позолотой такого радикально-химического свойства, что двадцать лет безвременья её не брали. Даже ванная на гнутых разлапистых ножках была золотой. Но тут я уж не знаю, что это было за золочение.
Семецкий опять сбежал в дальнюю комнату, как в доме на Австрийской площади. Ситуация повторилась в точности. То есть расстановка сил была та же: мы в засаде, а неизвестные аборигены были потенциальной добычей. И Семецкого точно так же заперли в дальней комнате, чтобы никого не спугнул, только тут он не мог вылезти в окно. В скалолазании он не был ещё замечен. Меня поставили в угол на кухне, чтобы не мешался, а мне только это и было нужно. Я там как школьник, чуть ли не ковырялся в носу — это Математик искал своего родственника, а не я — отца. Не мой был это праздник.
Хоть сидение наше в засаде повторилось, но совершенно с другим результатом. Не навалился ещё вечер, как мы услышали шаги. Те, кто поднимались по лестнице, явно ничего не боялись. Компания молодых людей ввалилась в квартиру, и как только они зашли все, Мирзо тихо прикрыл входную дверь.
Перед нами, притаившимися в разных комнатах, бродили довольно странные аборигены. Были они молоды, вовсе не на какие отбросы общества не похожи, а напоминали скорее музыкантов из симфонического ансамбля. Все в чёрном, то есть в длинных чёрных плащах и широкополых шляпах. Они принесли в эту пустую квартиру какие-то мешки и, судя по всему, собирались тут ночевать. Кто-то зажёг папиросу, и я понял, что это не табак, а какая-то трава. Плохо я знал, как пахнет конопля, а наверное, это всё же была она.
И вот тут Математик вышел из своего укрытия и спокойно, но довольно громко позвал:
— Лена!
Одна из девушек сдавленно вскрикнула, а её спутники замерли на месте. Один из чёрных стал выдирать из-под пальто какое-то оружие, но Мирзо прямо от живота дал короткую очередь, которая снесла молодого человека в сторону. Он упал на колени, из груди его бил прямой фонтанчик крови. Сердце выталкивало жидкость порциями, и оттого казалось, что он плюётся на грязный пол. И вот он завалился, потеряв свою странную шляпу.
Видимо, я засмотрелся на это, потому что один из чёрных оказался неожиданно близко от меня. Ба! Да это была девушка, я сначала этого не понял, потому что она была высока ростом, а длинное пальто скрадывало фигуру, Своей шляпы она тоже лишилась, да только это её не смущало. Она не подбежала, а как-то подпрыгнула ко мне и с размаху треснула мне кулаком в подбородок. «Вот это удар», — подумал я, прежде чем она кулаком впечатала меня в стену. Сознания я не потерял по совершенно непонятной мне причине.
Эта сумасшедшая девка напоследок пнула меня ногой, рванула на себя дверь, оказавшуюся рядом, на которую я, признаться, не обратил внимания. Треснули ветхие обои, посыпалась штукатурка, и девушка, дробно стуча ботинками, ринулась вниз по лестнице чёрного хода.
«Ну ни фига себе, сходил за хлебушком…» — как обычно говорил начальник станции «Сокол», рассказывая анекдот о том, как из-под мотовоза выкатилась окровавленная голова.
Голова у меня и правда почти отваливалась. В комнате ситуация между тем изменилась. Девушка рвалась из рук Мирзо и кричала непонятное:
— Лукас! Лукас!
Обращалась она, видимо, к убегавшей. Один из чёрных валялся, как и прежде, в центре комнаты, и под ним уже натекла довольно большая лужа чёрной жидкости. Второй полулежал в углу, не дёргаясь, а Владимир Павлович стоял у стены, меланхолично насвистывая, будто всё происходящее к нему никакого отношения не имеет. Математика не было видно.
Я осмотрелся: мой затылок оставил на штукатурке небольшую, но хорошо видимую вмятину с расходившимися от центра трещинками. Потирая голову, я пошёл к остальным и чуть было не стал очередной жертвой этого весёлого мероприятия.
Находившийся в прострации юноша, что сидел, скрючившись, вынул-таки ствол, какой-то старинный, изящный пистолетик, и пальнул не целясь. По странному стечению обстоятельств все сегодня хотели моей смерти. Пуля просвистела у меня над головой и сбила здоровенный кусок лепнины с карниза.
Мирзо, практически не глядя, выпустил назад очередь, и молодого человека отбросило к стене. Он раскинул руки, как пришпиленная букашка крылья.
Таджик подошёл к нему и сделал контрольный выстрел. А потом повторил это с другим аборигеном. Не сказать, что мне это нравилось, но выбирать сторону в этой перестрелке не приходилось.
После всего этого Мирзо вдруг резко и коротко ударил девушку по затылку. Она обмякла, и он туго спеленал её шнуром, который достал из одного из бездонных карманов своей разгрузки. Мирзо вскинул девушку себе на плечо, как безвольную добычу, и понёс через пролом в соседнюю квартиру.
Там, в пустой огромной комнате, нас ждал непонятно как сюда переместившийся Математик. Он сидел на табуретке. На коленях у него был всё тот же гроссбух.
Он внимательно всмотрелся в лицо девушки, держа её двумя пальцами за подбородок. Девушка, очнувшись, вертела головой и попробовала укусить Мирзо, но он коротко и точно хлестнул её по лицу ладонью.
— Что мы в нём нашли? Чем мы виноваты, что с ними связались, — пробормотал, глядя на меня, Владимир Павлович. — Эсэсовец, животное, я сам видел, что он смотрит на людей, как на мясо.
Я промолчал. Какие эсэсовцы, о чём это он? Выглядело это так, будто на чистом воздухе и солнечном свете из глубины сознания Владимира Павловича стали всплывать какие-то старинные книги, и он беседовал не со мной, а с их персонажами.
— О господи! — сказал Математик. — Сколько на ней всякой гадости. Так и ползают…
— Кто ползает? — удивленно спросил Мирзо.
— Да вши. У нас их не было, двадцать лет, нет, тридцать лет их никто не видел. Прежде чем с ней говорить, надо сначала ее вымыть, продезинфицировать…
«Вот и ещё одно дело», — подумал я.
Математик, словно угадав мои мысли, добавил:
— Ничего, что времени нет. Пусть её. Только бы она не сдохла с непривычки.
«Нет, — печально подумал я, — это не его родственница…».
Мирзо, повинуясь его указаниям, разжёг на выложенном кафельной, удивительной красоты плиткой полу прихожей костёр. Когда обломки двух кресел весело затрещали в огне, Мирзо поставил в центр композиции ведро и стал греть воду. Девушка затравленно глядела на нас, а особенно на Математика, который придвинул свою табуретку к пламени. Она своим звериным чутьём чуяла в нём главного.
Мебель стремительно превращалась в угли, было спокойно и страшновато. Говорить ни о чём не хотелось.
Затем Мирзо налил воду в большой таз. Он подтащил девушку к тазу и вытащил свой большой и, как я знал, острый как бритва нож. Девушка забилась мелкой дрожью, ровно настолько, насколько позволяли верёвки. А верёвки позволяли ей совсем немного.
В этот момент я понял, что такое родовая память. Мирзо действовал так же, как и его предки до Катаклизма, и предки его предков. И я представил себе, как он режет горло этой девушке, — точно так же, как и его сородичи резали баранов, быстрым и резким движением, а потом, поддёргивая вверх тушу, чтобы дать стечь крови. Я даже замотал головой, что бы отогнать это видение.
Между тем Мирзо макнул замычавшую девушку головой в тёплую воду и принялся её брить, время от времени швыряя на бетонный пол шматки волос неопределённого цвета.
Она уже не мычала, не билась под его рукой, а только мелко-мелко дрожала, и я опять вспомнил, что в тех книгах, что я читал, бараны, в конце концов, обмякали, поняв, что сопротивление бесполезно. Мирзо выбрил девичью голову, и тогда я понял, зачем это всё затеяно.
Прямо на макушке были видны очертания странной татуировки — линии и цифры, причём татуировка оказалось выполненной в два цвета. На макушке, на серо-белой коже выступили причудливые линии, и видно было, что за много лет, прошедших со времени нанесения татуировки, карта расплылась.
Я лишних вопросов не задавал, ясно было, что это. Ну и хорошо, подробностей мне знать не надо, хотя и так было понятно, что на девичьей голове находится часть схемы Ленинградского метрополитена с какими-то цифрами.
Математик всмотрелся в них и скомандовал своему адъютанту:
— Ровнее держи, ровнее, я сказал!
Несколько раз щёлкнул фотоаппарат, а потом Математик стал перерисовывать схему себе в книгу.
Я понял, что он до конца не доверяет электронной технике: сядут батареи, мы попадём в мощное магнитное поле, мало ли что может случиться. А рисунок останется, и с ним всегда можно свериться. Если ты, конечно, не ослеп. Ну, или сам рисунок не пропал, не порван и не сожжён.
Мне много раз жизнь доказывала, что самыми долгоживущими оказываются наиболее простые методы записи. Кто-то рассказывал, что после Катаклизма остались чертежи опреснительных машин, по которым изготовили эти аппараты, безотказно снабжавшие водой население метрополитена. А вот руководства, что были сохранены на электронных носителях, никто не смог прочитать, сказалась какая-то несовместимость форматов. Они просто не открылись на уцелевших компьютерах, которые задорого были куплены на других станциях. Компьютеры оказались бесполезными, а жалкая и ветхая бумага жила себе и хранила всё, что нужно.
Математик меж тем закончил перерисовывать картинку и захлопнул свой гроссбух.
— Всё, можно развязывать, — сказал он и встал со своей табуретки.
Лысую девушку развязали, и она обескураженно села на пол, не делая попытки куда-нибудь бежать. Математик был доволен, и это можно понять: что-то важное он уже сделал, записал в свою книжищу и улучшил свой сволочной мир. Я вот только беспокоился, не уберёт ли он девушку как лишнего свидетеля. Но, кажется, Математику было сейчас не до неё.
Он весело велел достать припасы, и мы разложили их на безумной красоты резном столе, во многих местах уже порезанном чьими-то ножами. Мы дали кусок и лысой девушке, и та молча жевала свиной концентрат, будто позабыв, что внизу лежали, ещё не до конца остыв, два её товарища. Мы, впрочем, позабыли и о Семецком, и он явился сам, раскачав свою дверь и припёртую к ней деревяшку.
Я думал, что Семецкий будет расспрашивать, как и что произошло. Но нет, как только он увидел девушку, так радостно и заблажил:
— Лысенькая… Иди сюда, лысенькая.
Девушка покорно прижалась к нему, и я только теперь прилежно её рассмотрел. Мне она показалась несколько безумной. Я видал таких в Москве среди беженцев, что попали под удар психотропного излучения. Человек не то чтобы сходит с ума, но становится слишком покладистым и доверчивым, точь-в-точь как молодой щенок, постоянно рассчитывающий на заботу и ласку. Не знаю, может, тут от грибов такое же происходит, но я и думать в эту сторону не стал.
А вот поэт своего не упустил и даже не ушёл побыстрее в глубь квартиры, а бочком уполз вместе с лысой девушкой.
Математик смотрел на это хмуро, но не препятствовал. Девушка была, видимо, чем-то вроде зверька бессловесного, но ему пока нужного. Я думал, что он её застрелит или отдаст Мирзо, чтобы тот прирезал её, как овцу. Ведь живая девушка угрожала тайне, тем рисункам и снимкам, что сделал Математик. Но ожидавшейся зачистки почему-то не воспоследовало.
Это подрывало логику событий в моих глазах, но ничуть меня не печалило. Печалило меня то, что я второй раз оказался на стороне зла, навеки став его соучастником. Уж потом никакому Кондуктору не расскажешь, что не хотел, что такова логика жизни после Катаклизма, или, как здесь говорят, Катастрофы.
Отчего-то Математик принял решение не возвращаться прежним путём. Но и прежний путь изменился. Когда мы вышли из дома, страшный ветер просто вырвал у нас из рук входную дверь и с размаху ударил ей так, что сверху на меня упала жестяная табличка «Берегите тепло». Табличка была актуальная — холод пробирал меня страшный. Мы вышли на набережную.
Мирзо первым увидел блеск оптики в окне и шмыгнул за обломок фонарного столба. Мы тоже мешками повалились у решётки. Я понял, что странного было в этом доме, — везде окна были выбиты, а тут аккуратно вставлены. На первом этаже они были закрыты аккуратно прибитыми досками, а вот наверху были настоящие стёкла. Одно окно осталось открытым, и там я увидел фигуру человека, который помахал нам рукой. Посовещавшись, мы пошли в этот этнографический музей прятаться от ветра.
Хозяин в кофте с галунами встретил нас у подножия лестницы, и это оказался довольно крепкий, я бы сказал, упитанный человек с китайской бородкой. Да что там говорить, хранитель Кунсткамеры был настоящий китаец. Я немного видел китайцев в жизни, вот корейцев — да, корейцев у нас на «Соколе» хватало. И дедушка Ким, что учил меня дыхательной гимнастике, был настоящий кореец, но человек, стоявший передо мной, имел совсем иной разрез глаз. Ким учил меня, что отличать восточные нации нужно именно по разрезу глаз.
Китаец церемонно поклонился, и я заметил, что шутки шутками, а за ним всё же стоит ручной пулемёт, прислонённый к косяку двери. Видимо, разные гости бывали в этом здании. Китаец совершенно не удивился, узнав, что мы из Москвы. Он вообще ничему не удивлялся, ни непогоде за окном, ни нам. Разве что напряжённо всмотрелся в девушку, которая топталась перед лестницей. Он взял её голову в ладони и посмотрел в глаза, а насмотревшись, с жалостью поцокал языком.
Так бывает, когда человек обрадуется какому-то предмету, а потом увидит в нём трещину или сколотый край и опечалится. Но после этого китаец вынул из кармана два металлических шара, тут же зазвеневших, и вложил их в руку девушки Лены. Она с восторгом принялась катать их в ладони и полностью ушла в это занятие. Причём ушла так, что до ночи мы её не слышали и не видели.
Китаец сказал, что самое время пить чай. Невелико было угощение, да в такой час дорого. Мы уселись за низким столом, и китаец разлил чай с явно ощутимым гнилостным привкусом. Я пил да нахваливал, Владимир Павлович тоже, а вот Математику эта обстановка была как-то не по сердцу. Математик смотрел на китайца с видимой опаской.
Они были как два медведя в одной берлоге, и было похоже на то, что Математик боится, что китаец узнает о нём что-то лишнее. Хозяин Кунсткамеры, казалось, ничего не замечал, экспонаты вокруг и то казались более одушевленными. Манекены в латах с копьями мотали головами, ватные хала ты шевелились в витринах, трепетали старинные карты на стенах. Это мне только казалось, конечно, но после слуховых галлюцинаций, которые я стал замечать в этом городе, я уже ничему не удивился бы.
Китаец, оглаживая свою кофту с галунами, меж тем с сожалением рассказывал, что множество людей пыталось проникнуть в его владения, чтобы выпить спирт из банок с уродцами. Правда, потом какие-то более организованные хулиганы украли из экспозиции все самурайские мечи. А китайский генерал, застывший в витрине в своём странном халате и шлеме с высоким плюмажем, похожем на коричневый цилиндр соцветия рогоза, казалось, кивал и приговаривал:
— Да-да, все самурайские и китайские, впрочем, тоже.
В такт этому киванию качались золотые кисти у него на животе. Вот какие вещи делал здесь сквозняк. Да и снаружи здания, впрочем, ветер был такой, что гнул деревья.
Рядом, в углу, стояла восковая, так мне показалось, фигура человека с бородавкой. Был он толстоват, немолод, одет во френч, а что означал, было совершенно непонятно. Однако я приготовился к тому, что всё тут непонятно к чему. Так оно и вышло. Товарищи мои пошли в подвал, где работал нужник особой системы с настоящим сливом, правда, ручной заливки. Чувствовалось, хозяин в сортирах понимает. Я в очереди становиться не стал и приступил к светским беседам.
— А как вас по отчеству? — спросил вдруг хозяин быстро.
— Да можно и без отчества.
— Нет, лучше уж с отчеством. Таковы мои правила.
— Меня Александр Николаевич зовут, — ответил я и, произнося отчество, вспомнил в этот момент об отце.
Это было как лёгкий укол напоминания.
— Скажите, — спросил я, — а что это за повар тут бродит?
— Повар?
Я рассказал ему об участи собак на Дворцовой площади. Он не сразу догадался, что за псевдоповар ими закусывал, а потом сказал:
— Позвольте, вы же видели шары. Это шары и есть, у этой биомассы, её почему-то любят называть псевдоплотью, но это одно и то же, есть примитивный разум. Эти шары копируют предметы. Я видел, как они образовали подобие адмиралтейского льва. А в вашем случае они повторили форму какого-то пластмассового повара, что двадцать лет стоит около мёртвого ресторана и зазывает отсутствующих прохожих. Оттого-то он и был такой неестественный. Ведь этот рекламный повар, наверное, единственный, кто в этом городе ходит в белой куртке и колпаке.
Потом заговорили о памятниках, которых, кажется, на поверхности было больше, чем людей. Я хотел спросить про странные дыры в скульптурах, но китаец опередил меня:
— А, дырка в императоре? Это его хотели перенести, да только хвост оторвали.
После некоторого замешательства выяснилось, что он имеет в виду памятник Александру III. Именно его китаец считал настоящим блуждающим памятником, который видели в разных местах города. Не так давно, уже после Катастрофы, его хотели перетащить к Смольному, да к этим людям пришёл Кондуктор, и памятник теперь стоит посредине Литейного, прямо на платформе тягача. Ну и с дыркой вместо хвоста, это да, правда.
«Нет, — решил я, — пожалуй, не стоит спрашивать его об остальных изваяниях».
Но, словно угадав эти вопросы, китаец нахмурился:
— Знаете, Александр Николаевич, вы, мне кажется, человек странный. Вы — человек недобрый. Нет-нет, я вижу, вы обиделись, а я вас вовсе обидеть не хотел. Ведь вы человек непростой, с целью, что говорится. У вас не просто тут корысть, а идея. Идея-я! А в этом городе такому человеку сложно. В этом городе идейного человека корёжит прямо как от смертельной дозы излучения. Много я тут видел таких идейных людей в поисках чего-нибудь. Да и на Васильевский остров точно не стоило соваться. Тут, знаете, не жить, а умирать хорошо. К нам тут отовсюду помирать приходят. Вам что, смерти надо? Или вам нужна встреча с Механобром, что здесь обитает, на Васильевском? Вы к ней готовы? А вам ведь ничего такого не надо. Нечего чёрта искать тому, у кого он за плечами.
— В смысле? Какого чёрта? — решил я всё же вмешаться в эту проповедь.
— Это так, присказка. А если хотите совет, и совет простой, то, одним словом, не надо было вам ехать сюда. — Хранитель Кунсткамеры уставился в мои глаза своими — жёлтыми и немигающими.
Он смотрел так, что мне натурально делалось хуже и хуже.
— Вы спознались с этим городом, как тот ученик, что спознался по неразумению с женой своего учителя. А учитель это заметил, но не подал виду и молчал. Раз он послал ученика кормить свиней. Но едва тот вошел в хлев, как тут же превратился в борова. Ну и, как вы понимаете, Александр Николаевич, этот учитель сейчас же послал за мясником. Мясник зарезал борова и стал продавать мясо. Никто ни о чём и не догадался, тем более что учитель всем говорил, что молодой человек давно уже у него не бывал. Только отец его искал, впрочем, это совсем другая история. Истории о путешествиях всегда построены на том, что кто-то кого-то ищет.
Вдруг он расхохотался:
— Да ладно, бросьте! Не будьте так серьёзны. Вот ко мне ещё буддисты приходят. Весёлый народ, ничего не боятся.
— Совсем ничего? И даже собак?
— Даже собак. И Кондуктора не боятся, потому что Кондуктор как-то параллелен их представлению о жизни и смерти. Когда всё началось, они невозмутимо переместились с Приморского проспекта на станцию «Старая деревня». Причём никто из них по дороге не погиб. И вот теперь они сидят себе в сумерках «Старой деревни» и с утра до ночи дудят в свои длинные трубы. Правда, у этих буддистов из «Старой деревни» особая, модифицированная вера. Они, например, запросто едят мясо и ходят с оружием. Я им не судья. У меня вот тут работает туалет, это ли не удивительно? А буддист, знающий толк в котлетах, — это совершенно естественно. Вот придумать, как ножным насосом накачать в сливной бачок воду, — это наука, а человеческие причуды — это проза жизни. Мы живём здесь, и это счастливая жизнь в Аду.
— Мы все так живём.
— Единый план Ада есть уже плод высокого гения.
— Что это?
— Это Пушкин.
— Да?
Я сказал это просто для того, чтобы заполнить паузу. Найдётся же у людей слово на всякий случай. А мой собеседник, этот китайский чёрт, он говорил как какой-то индейский вождь, как если бы заговорила одна из тех масок, что висели у него за стёклами гигантских шкафов…
Мне снова приснилось лётное поле, над которым повисла тяжёлая пелена туч. Дождь молотил по домику метеорологов, рядом с которым безвольно обвисла красно-белая «колбаса». В воротах не было часового, и я просто обогнул такой-же красно-белый шлагбаум и пошёл к вышке. Странно, что во всех этих снах вышка всякий раз выглядит по-другому. Сейчас это было здание, похожее на летающую тарелку, точь-в-точь как вестибюль «Горьковской», только поднятый на высокий постамент.
Я шёл к нему наискосок через поле, хотя это считается плохой приметой. Отец бы никогда не пошёл так, да и я тоже. Я проклинал себя за это, но всё равно шёл, пока, совершенно мокрый, не достиг дверей.
Двери оказались закрыты. Никого я не встретил в этом сне, некого мне было спросить, что делать дальше.
И вот, проснувшись и прижимая руки к мокрому лицу, я понял, что мир ещё больше изменился. Требовательно и грозно выл за стеной ветер, вызывая желание бросить всё и бежать, не разбирая дороги, лишь бы выбраться из этого дома, гудевшего как труба.
Где статуи помнят меня молодой, А я их под невскою помню водой.
Когда я с Владимиром Павловичем, Семецкий со своей лысенькой и Математик с неизменным Мирзо вышли из Кунсткамеры, то меня поразил ветер, какой-то странный был ветер. Он не утих, а стал не то чтобы сильнее, а как-то более упругим и твёрдым. Чёрт знает что это был за ветер! Мало того, что я отвык от ветра за двадцать лет, то есть я видел много сквозняков, но когда ты внутри тоннеля, даже сильное движение воздуха воспринимается всё равно иначе.
А тут ветер был повсюду.
Что-то грохотало, по улице прокатился какой-то круглый железный цилиндр, урна не урна, но что-то громкое и жестяное.
Нева была огромна, она не вышла из берегов, не разлилась, но как-то вспучилась. Со стороны Финского залива в город вливалась большая вода. Медленно и равномерно, как какой-то прибой-переросток, в город вливались волны с барашками верху.
Меня поразили чёткость и правильная геометрия этих волн, причём так же удивительно было то, что изменились цвета зданий на набережных. Всё было в каком-то неестественном жёлтом и розовом цвете.
«Аврора» скрылась под водой.
На Дворцовом мосту, на самой его середине, стоял чёрный пёс и выл. Я сначала решил, что это одна из павловских собак. Но нет, он был один, и даже отсюда было видно, насколько он крупнее. Мы были не суеверны, но идти в ту сторону никто из нас не то чтобы не решился, а просто мысли такой у нас не возникло.
Когда мы прилетели в этот город, меня удивила его тишина. Несмотря на то что мы тогда были около той же реки, ни плеска волны, ни какого другого звука я не слышал. А сейчас это был совершенно другой город. Казалось, всё в нём пришло в движение. Что-то лязгало, грохотало и перекатывалось.
Лист жести на древней крыше Кунсткамеры пришёл в движение и отбивал что-то осмысленное, практически азбукой Морзе. Мосты вдавились в Неву, по которой поплыл какой-то мусор. Город, казавшийся нам тогда по-настоящему вымершим, теперь ожил. Только жил он сам, а не вылезшие из подземелий люди, не дельта-мутанты, не какая-нибудь псевдоплоть, а предметы неодушевлённые. Разросшиеся на улицах деревья качались все вместе, в такт, как физкультурники на утренней зарядке.
Открылось окно, и рама начала ритмично хлопать, будто кто-то невидимый хотел расколотить стёкла. И нервно дёргал за ручку. Стекло действительно разбилось, и рама, утратив парусность, перестала стучать. По улицам покатилось всё то, что могло катиться, и было такое впечатление, что десятки предметов ожили и начали движение по городу Петербургу по своим, никому не ведомым делам.
Я вспомнил ту старуху в здешнем метро, что предрекала гибель городу. Она говорила, что при Пушкине был первый звонок, на седьмом году Советской власти — второй, а сейчас, практически через сто лет, — будет третий, и городу от него уже не оправиться. Зальёт всё вода, и быть сему месту пусту, и болота вновь покроют его гранит, а ил затянет площади, и рыбы вплывут в дома через окна.
Сейчас я был готов ей поверить.
— Смотри, Саша! — вдруг сказал мне Владимир Павлович.
Он стоял возле канализационного люка и уставился на его крышку. Я тоже всмотрелся в то, что было под ногами, и обнаружил, что из дырочек на этой крышке бьют струйки воды толщиной в палец. Через пять минут вокруг люка была уже большая лужа. Я посмотрел на мостовую дальше — там повсюду расплывались маленькие озёра. Вода прибывала медленно, но верно.
Математик тупо смотрел на воду. Казалось, он был слегка удивлён, увидев воду у самых ног. Некоторое время он недоверчиво рассматривал её: вода пришла к нему как неизвестный феномен. В его гроссбухе ничего про эту уличную воду не значилось, и он смотрел на неё, как профессор из старого романа смотрел на явившихся к нему рабочих.
Более того, объект изучения вовсе не собирался исчезать. Это напоминало гостя, про которого все знают, что он гость, и он сам это знает, но всё же достаёт из портфеля зубную щётку и полотенце, а потом из специального пакетика извлекает домашние тапочки и начинает переодеваться, с каждой минутой располагаясь всё привычнее и удобнее.
Пожав плечами, Математик повернулся к нам, дескать, вот так штука, даже я удивлён. Что, дескать, вы думаете по этому поводу?
В этот момент я сообразил, что наш круг чтения может оказаться диаметрально противоположным. Я читал в брошенной библиотеке всё без разбора, но, пожалуй, довольно мало книжек с формулами. А он наверняка только их и читал, и то, что мне казалось естественным для этого города, ему представляется удивительным.
И точно, оказалось, что Математик не имеет никакого представления о петербургских наводнениях. Однако время было дорого, и, недолго думая, мы влезли в спортивный магазин через витрину и выкатили из него велосипеды. Семецкому достался самый маленький.
Проехав по каким-то переулкам, мы снова увидели воду. Однако ещё мы увидели стаю павловских собак.
Владимир Павлович было дёрнул автомат из-за спины, но мгновенно понял, и понял первым среди нас, что с этими собаками что-то произошло. Они были мокры и печальны.
То ли это было, что называется, «водяным перемирием», только наоборот, возникшим не из-за жажды, а из-за страха перед водой, то ли что-то произошло с рефлексами у этих животных, но они вовсе не собирались на нас бросаться. Одна павловская собака, клянусь, даже махала хвостом, точь-в-точь как дружелюбные собаки из детских книг. Стая преградила нам дорогу.
Она стояла в Каверинском переулке и с любопытством смотрела на воду. Вода подходила к нам медленно, тихими шагами, как подходит тот самый гость, что будет жить в нашем доме вечно. Собаки медленно отступали, да и мы попятились, спешившись с наших двухколёсных транспортных средств. Вода наступала, и павловские собаки время от времени поворачивали к нам свои морды, как бы говоря: по сравнению с этим мы ведь одной крови, да?
Тут я сообразил, что откуда-то знаю эту историю. То ли я вычитал её в заброшенной библиотеке, то ли мне её кто-то рассказал, но суть дела была в том, что собаки с наработанным условным рефлексом в момент наводнения этот рефлекс теряют от испуга, который возвращает их в прежнее, нормальное собачье состояние. Однако экспериментировать с этой стаей у меня никакого желания не было. Пока я так размышлял, вода дошла до того, что называется в Питере поребриком.
Смотреть на это не было никакой радости, и мы снова залезли на велосипеды и поехали к мосту лейтенанта Шмидта. А слева, над разливом воды, скакал мрачный всадник на коне с дырой в заднице.
На той стороне площадь Труда уже залило, залило и бульвар, вода дошла до окон первых этажей, влилась в магазины; дома стали меньше, укоротились.
Мы ошиблись направлением и забрали в сторону, переехав Мойку по Поцелуевому мосту. Я мазнул взглядом по бывшим своим окнам на третьем этаже дома прямо напротив моста: как и в детстве, они казались огромными.
Жаль только, что я никогда не знаю и не узнаю, кто жил здесь потом. Времени нет, чтобы подняться и поглядеть. Я уж думал крикнуть своим попутчикам и открыл рот, да крика у меня не получилось. Но крик всё же ударил по ушам. Это был крик Математика, он почувствовал сзади новую опасность и заорал как резаный. Со стороны Невы к нам летела стая квазичаек.
С разворота она спикировали на что-то, что барахталось в воде, и я увидел, как они выхватили из воды несколько барахтавшихся и воющих собак.
Но поэт наш отстал, и следующий заход пришёлся на него. Одна квазичайка промахнулась, но вторая на скорости долбанула его клювом в спину и тут же сорвала обмякшее тело с сиденья велосипеда, да так, что двухколёсный друг ещё немного проехал, прежде чем упал. Лысая девушка Лена громко вскрикнула и ещё быстрее начала крутить педали, при этом хохоча, как ребёнок. От этого у меня сразу кисло стало во рту, будто я зажал зубами слаботочный провод.
Квазичайка уносила бедного Семецкого куда-то в сторону верфи, но в этой гонке эмоции пока нам были недоступны. Сожаление придёт потом, а сейчас на нас действовала анестезия страха.
Стать следующей жертвой никому из нас не хотелось, и мы, поднимая колесами буруны, въехали в какой-то вестибюль. Оказалось, что мы попали в огромный театр. Вода прибывала, и в зрительном зале уже стояла по колено. Плавали скрипки и контрабасы.
В огромную воронку Сенной площади, бурля и булькая, вливалась вода.
— Туда нам нельзя, — сказал Математик как-то неуверенно. — Тут все умрут.
— Нам вообще никуда нельзя, — ответил Владимир Павлович и, в общем, был прав.
— Но нам надо на «Технологический институт».
— Это вам туда надо, а будет ли существовать эта станция через несколько часов?
Математик справился с растерянностью и уверенно сказал:
— Будет. Она вообще очень технологична.
Она и оказалась технологична.
Потом мне говорили, что при наступлении воды инженеры «Техноложки» тут же начали перекрывать тоннели. Она поднималась медленно, но удивительно равномерно, и именно поэтому подъём этот казался нам бесконечным. Мы были последними, кто попал к ним на станцию в последний момент.
Мы подоспели как раз тогда, когда сноровистые, крепкие ребята наполовину закрыли гермоворота. Электропривод створок работал достаточно громко, но наши крики с несущихся по воде велосипедов перекрыли даже его. А вопили мы просто «А-а-а-а-а-а!»
Однако же этот долгий звук вместил в себя все мыслимые слова.
«Технологический институт» гудел как разворошённый улей. Тут все понимали опасность наводнения, одно слово, технократы. Паники не было, и только по выражению тревоги на лицах было понятно, что все знают о приближающейся беде.
На этот раз мы кинули вещи в другом кубрике, который делился на две части. Во второй уже расположились люди с тревожных смен, которые эвакуировались на станцию из тоннелей.
После этого в качестве поддержки пошли вместе с Математиком на встречу. Лена шла в середине нашей группы, улыбаясь и приплясывая, как дрессированная обезьянка.
С тоской я глядел на неё, и страшно мне было от этого сочетания привлекательной внешности и звериных инстинктов.
Встречающие перехватили нас в длинном коридоре, кончавшемся вентиляционной шахтой. Здесь никого не было, ещё бы, мы уже миновали пост охраны, но тревожные голоса звучали и тут через приглушенные динамики оповещения.
Из-за стальной двери, ведущей в какие-то лаборатории, вышел похожий на технолога человек и провел нас в помещение, напоминавшее закрытый узел связи. То есть я не задавал лишних вопросов, но это была диспетчерская, такая, какой я её представлял.
У пульта колдовали люди в довольно грязных, но всё же по своей природе белых халатах. На нас они не обратили решительно никакого внимания. Пульт перед ними был освещён. На нём перемигивались лампочки, да только некоторые из них, потухнув, уже больше не загорались. Безжизненно чернел Васильевский остров, не подавала признаков жизни Петроградская сторона, вспыхнул и затух центр города.
Подавленный этим зрелищем, я посмотрел на Владимира Павловича, но он только пожал плечами. Чёрт его знает, дескать, что это такое. Из противоположной двери вышел старик в белом халате и стал, щурясь, рассматривать нас. Дверь за ним осталась незакрытой, и через неё был виден длинный тоннель, теряющийся в темноте.
Старик этот мне понравился, этакий типичный профессор-чудак. В белом халате и с бородкой.
— Эй, Усыскин, принимайте клиента, — крикнул Математик и, сдёрнув шапочку с лысой девичьей головы, подтолкнул Лену к старику.
Старик сначала всмотрелся в её лицо, а затем, плача, обнял. Девушку увели внутрь, старику оттуда передали пластиковый чемоданчик. Математик о чём-то договаривался со стариком, а я думал о девушке. В дочери она старику явно не годилась, очень они были разные. Запоздалая любовь? Кто она ему, я никогда не узнаю. Всё-таки дочь? Внучка? Зачем ему эта мука, смотреть на тихо- или весело-помешанную? Это для него счастье?
Нет мне ответа.
Математик открыл этот небольшой чемоданчик, громко щёлкая замками, сунул нос внутрь и кивнул. Значит, вроде всё нормально. Но только по весу было понятно, что не железо там и не какой-нибудь прибор. Математик тем временем пошел к нам. Старик с девушкой уже шагали по коридору. Он на ходу помахал рукой, и мы ответили тем же.
Мы вышли из помещения и побрели в нашу нору на окраине станции. Я прошёл в кубрик и нечаянно перепутал дверь. В комнате по соседству на топчане лежал в одиночестве какой-то худощавый парень в шлеме виртуальной реальности. Хоть он и лежал ко мне спиной, по пыхтению я догадался, что он делает.
Владимир Павлович, стоя у меня за спиной, тоже догадался и присвистнул:
— Мы двадцать лет на грузинскую чеканку, где девушка с кувшином, дрочили, да на портрет Лермонтова. А у этих вона что!
Ну уж не знаю, что сказал бы на это начальник станции «Сокол», но вмешиваться в чужую личную жизнь в этот тревожный час мы не стали.
Вечером Математик выдал нам двойную пайку. Владимир Павлович тут же сбегал в лабаз на краю подземного города и прикупил бухла. Всё стремительно раскупалось, как в час перед концом, и ему удалось урвать совсем немного.
— Теперь остаётся понять, как нам добраться домой, — сказал Математик и злобно посмотрел на меня. — Есть у кого предложения?
А какие у нас предложения — угнать систему «Смерч» из какой-нибудь воинской части под городом и ломануть в Москву по знаменитой трассе Е-95, которая сейчас как-то по-другому, правда, называется. Да где возьмёшь эту систему, разве что её дислокация и нынешнее состояние описаны в волшебной книге Математика.
Или…
Мы отправились на верхнюю платформу, пошли к машинисту и спросили его, не едет ли он в Кингстон. Машинист ответил, что он, конечно, не может утверждать наверняка, но думает, что едет; во всяком случае, если он не 11.05 на Кингстон, то он уже, наверное, 9.32 на Виргиния-Уотер, или десятичасовой экспресс на остров Уайт, или куда-нибудь в этом направлении, и что мы все узнаем, когда приедем на место. Мы сунули ему в руку полкроны и попросили его сделаться 11.05 на Кингстон.
— Ни одна душа на этой линии никогда не узнает, кто вы и куда вы направляетесь, — сказали мы. — Вы знаете дорогу, так трогайтесь потихоньку и езжайте в Кингстон.
— Ну что ж, джентльмены, — ответил этот благородный человек. — Должен же какой-нибудь поезд идти в Кингстон. Я согласен. Давайте сюда полкроны.
Так мы попали в Кингстон по Лондонской Юго-западной железной дороге.
Голос Владимира Павловича был негромок:
— Я знаю, что нам делать. Поедем на паровозе, — спокойно сказал он.
«Каком таком паровозе?» — пронеслось у меня в голове.
Паровозов уже много лет нет. Сто лет, наверное, не знаю даже сколько. Но оказалось, что Владимир Павлович выражается в метафорическом, так сказать, смысле.
Математик внимательно посмотрел на него. Так, наверное, учёный смотрел раньше на пробирку, в которую положил дрожжей, а наутро обнаружил маленького человечка-гомункулуса.
— На Варшавском вокзале стоит «Скальпель».
Что такое «Скальпель», я, пожалуй, знал. Это был ракетный комплекс, замаскированный под обычный поезд с вагонами-рефрижераторами. Внимательный взгляд распознал бы в нём кое-что необычное, но до самого распада СССР он был вещью в себе, мифологическим сюжетом городских легенд.
— Стоял, вы хотели сказать. — Голос Математика был тускл и бесцветен. — Вы хотели сказать, что на Варшавском вокзале двадцать лет назад стоял мобильный ракетный комплекс «Скальпель»
— Да, именно это я и хотел сказать, — ответил Владимир Павлович хмуро. — Мы всё-таки спустимся вниз, преодолеем путь до «Балтийской», чтобы покинуть город.
— А отчего вы думаете, что музейный экспонат работоспособен?
— Оттого, что он должен был быть работоспособен. Он должен был быть не просто работоспособен, но и боеготов.
— Что, и ракета тоже?
— И ракета, разумеется, тоже.
Но тут наши начальники, на удивление, не стали спорить. В этот час «Технологический институт» изолировали не только от северной части тоннелей, но и от южной. Мы были последними, кто попал на станцию с севера, и, кажется, были последними, кто ушёл в сторону «Балтийской».
Здесь пока было сухо, но я видел, что между рельсами тёк маленький ручеёк. Что-то происходило с моим слухом, до меня доносились потрескивания земли и шум воды где-то наверху, совсем далеко от нас. Одним словом, надо было торопиться, и мы припустили в сторону «Балтийской» по совершенно пустому тоннелю. Мы вышли на поверхность из вестибюля на площадь, которая была пока ещё сухой. Всё её пространство было беспорядочно заставлено автомобилями.
Было видно, что люди пытались куда-то уехать, отчаянно надеясь, что по рельсам это ещё можно сделать.
Меня это, признаться, удивило. Есть собственная машина — беги из города на колёсах! Очевидно, что на вокзале будет сумасшедший дом. А может, они встречали родственников? Нет, всё равно непонятно.
Прямо на тротуаре стояла ржавая тележка носильщика. Мы покидали на неё барахло и покатили перед собой. Мы стали удивительно похожи на беженцев — многочисленные ящики и багаж Математика превратились в четыре не очень объёмных рюкзака, в одном из которых лежал таинственный чемоданчик.
Сами мы были оборваны и грязны и волочили тележку к Обводному каналу, представляя собой довольно жалкое зрелище.
И вот тут мы увидели Кондуктора. Это была такая ирония судьбы — всегда всё случается, когда ты этого не ждёшь. Хотя ирония заключалась ещё и в том, что мы встретили Кондуктора прямо рядом с вокзалом. Кондуктор в моём детстве был неотделим от железной дороги. Кондуктор этот был не трамвайный или троллейбусный начальник, а персонаж из мультфильмов. Это был такой чёрный человек в фуражке, кондуктор-кондукатор. Кондукатором звали румынского вождя, кстати. Главного румына расстреляли сорок лет назад вместе с его женой. Его убили до моего рождения, а это слово осталось зачем-то у меня в памяти. Кондуктор был не просто проводником с билетами, он был ведущим. Куда-то ведущим, и от этого направления «куда-то» было страшно. Однажды в детстве мать, когда я раскапризничался, сказала, что отдаст меня проводнику.
И в стремительной панике я представлял, как кондуктор-проводник уводит меня в нечто, открывающееся за вторым тамбуром, страшную страну небытия.
И вот он, Кондуктор, перед нами.
Я понял, что это именно Кондуктор не по его внешнему виду, а именно по тому страху, который он у нас вызвал. У меня буквально подкосились ноги.
Я понял, что зря жил, что жизнь была бессмысленна, что я прогадил всё, что мне было выдано Богом. И вот мне нужно предъявить, чего я, собственно, достиг в жизни, а предъявить-то мне и нечего.
Чёрная фигура Кондуктора приближалась, но на пути её оказался Мирзо. И тут произошло удивительное — таджик вдруг скинул с плеча автомат и прицелился. В этот момент он был похож на картинку с плаката по обучению стрельбе. И стоял-то он правильно, и правильно держал оружие — настоящий воин. И вот он стал стрелять в Кондуктора.
По мне это было вроде атаки польских улан на танки. Бессмысленно, но вызывало уважение к способу самоуничтожения.
И, чёрт возьми, мне показалось, что Кондуктор несколько затормозил. Видимо, этому гаду ужасно не понравилось, что жертва его не боится. Может быть, дело было в том, что таджик был именно настоящим воином, может, сказалась восточная душа нашего товарища, но Кондуктор шёл к нему гораздо медленнее, чем прежде.
И этим Мирзо нас всех спас. Мы, почти ползком, перекатываясь, удалялись от Кондуктора, который сконцентрировался на Мирзо.
Я понял, что Кондуктор вызывает не собственно страх, а жуткий стыд, тут надо бы употребить прилагательное покруче, потому что это был стыд, смешанный с чётким и логичным пониманием бессмысленности своего существования. Тебе было стыдно, как последнему безбилетнику, которого позорят перед всем вагоном, и ему хочется умереть прямо сейчас, здесь и теперь, лишь бы только это кончилось. Хочется, чтобы тебя вывели и повели хоть на суд, хоть на смерть, чтобы только прекратить имеющееся состояние. Немудрено, что все свидетели Контролёра пытались забыть это чувство. Паника и страх могут привести к суетливым и беспорядочным движениям, а вот тут хотелось привести себя в порядок и тут же, немедленно, удавиться. Причём это следовало из каких-то неопровержимых и логических доводов, которые я потом, как ни пытался, так и не сумел вспомнить.
В моей голове тоже сработали какие-то предохранители, спасающие от сумасшествия. А вот Мирзо умел противостоять Кондуктору минут десять. В моих глазах это было вроде того, как десять минут прожить в топке металлургической печи.
Так или иначе, мы уползли достаточно далеко, когда боль в голове стала нестерпимой, и один за другим потеряли сознание. Потом оказалось, что я один помню тот момент, как Кондуктор положил руку нашему таджикскому товарищу на плечо. Владимир Павлович всегда уверял, что такие особенности — это своего рода компенсация мне за ночные сны и пробуждения в поту.
Шатаясь, мы вышли на набережную Обводного канала. Вода поднялась и перехлёстывала через чугунную решётку. На набережной было пустынно. Машин там не было, более того, там не было ни мусора, ни остовов автомобилей, к которым я уже привык.
Но пока мы шли, всего минут за пятнадцать вода поднялась ещё и вышла из канала, сровняв набережную с Обводным.
Мы сбили замок с ворот железнодорожного музея и, торопясь, выбрались на перрон. Владимир Павлович рулил тележкой в одном ему известном направлении, но мы скоро поняли и сами, куда он нас ведёт. Над путями стояла ракета, начинаясь прямо в чреве серебристого вагона. Около следующего вагона небольшого поезда мы и встали, подняв фонтан брызг. В голове серого состава стоял тепловоз, внешне похожий на обычные, да только интуитивно я понимал, что не всё с ним так просто.
Математик затравленно озирался. Я подумал, что вот как раз сейчас он не в своей тарелке. Теперь на его стороне нет ни численного превосходства, ни какой-нибудь высокой идеи. Он выживает только благодаря нашей доброй воле и цепочке случайностей. Тем более что теперь наша жизнь зависит не от его тайны — спрятанного в ангаре самолёта, а от тайны Владимира Павловича. Меж тем Владимир Павлович повозился с дверью тепловоза и, наконец, отомкнул её. Это был его звездный час.
Я никогда не был внутри таких машин, но подозревал, что этот тепловоз вовсе не был похож на серийные. Действительно, друг мой сунул руку в какой-то шкафчик, пошуровал там, удовлетворённо крякнув, что-то нажал. Что-то пискнуло, и огоньки лампочек, зажигаясь, пробежали по пульту, как бежали наши свинари за пайкой.
Ухнуло за стенкой, и мерно застучал двигатель. Музейный экспонат оживал на глазах. Чтобы не сглазить, я не стал спрашивать, хватит ли выдохшейся за двадцать лет солярки. Но, как бы угадав мой вопрос, Владимир Павлович весело посмотрел мне в лицо и сказал раздельно:
— Здесь. Не. Солярка. Здесь совсем другой двигатель.
Поезд дрожал, а Владимир Павлович колдовал над пультом.
— У меня не получается отцепить ракету. Она хоть и без начинки, но жутко тяжёлая.
Я выглянул наружу. Ракета медленно ложилась в свой пенал, а поезд, как просыпающийся человек, проверял, всё ли на месте в его сонном ещё организме. Наконец он, скрипя и вздрагивая, будто потягиваясь, тронулся с места.
Вода все прибывала, и скоро уже поезд стал похож на караван лодок, плывущих за буксиром. Владимир Павлович вёл состав уверенно, руководствуясь одному ему понятными путевыми знаками и приметами.
Я только удивлялся. Надо же, прожить с человеком двадцать лет, чтобы понять, что у него была особая прошлая жизнь, о которой ты ничего не знаешь! Мы выехали из города и по окружной дороге двинулись влево, в сторону железнодорожных путей московского направления. Поезд шел медленно для того, как я понял, чтобы вовремя засечь разрыв пути дистанционным дефектоскопом.
Зеленый глазок дефектоскопа успокаивающе помигивал, и понемногу адреналиновый кураж стал отпускать меня. Я сел на пол и привалился к какому-то металлическому шкафу.
Мгновенно я впал в забытьё.
Мне опять приснилось лётное поле. Теперь там была осень. Нудно моросил дождь. Самолёты стояли под чехлами, а я переминался под зонтиком.
Отца всё не было, и, когда мне стало невмочь, я пошёл к столовой. Там меня знали и, когда я сел за стол, с кассы мне помахала женщина, похожая на бабу Тому. Но я вспомнил, что у меня нет денег. Это очень неприятное чувство во сне, когда у тебя чего-то нет, но всё равно ты ищешь у себя по карманам, преодолевая сопротивление сна, как в вязкой воде, медленно перебираешь руками, но нужного всегда нет, нет ключа от дверей, нет документов или оружия…
— Иди сюда, я компоту налью, — сказала буфетчица.
Там, в настоящей жизни моего детства, её звали подавальщицей. Отчего так, я не знаю. Она ничего сама не подавала, а всегда стояла и сидела по ту сторону от прилавка-холодильника. Холодильник дрожал, как двигатель учебного самолёта.
— Иди, иди. Так налью, без денег.
Но тут у меня за спиной появилась старуха со станции «Площадь Ленина» и забормотала что-то. Баба Тома бережно, но крепко взяла её за плечо и пыталась успокоить. Старуха говорила, не разжимая губ. Так часто бывало в моих снах: ты понимаешь, о чём говорит человек, а губы его не движутся, как у кукол в каких-то древних мультфильмах, которые я иногда вспоминаю.
Но старуха вырвалась, посмотрела мне прямо в глаза (Господи, ну почему мне, почему?) и сурово сказала:
— Горе живущим ныне! Горе веку суетному и жестокосердному.
И ещё она говорила, глядя в пустоту, будто читая невидимую старинную книгу:
— Близилась зима, а в человеческом мире носилось в воздухе что-то похожее на зимнее обмирание, предрешенное, которое было у всех на устах. Надо было готовиться к холодам, запасать пищу, дрова. Но в дни торжества материализма материя превратилась в понятие, пищу и дрова заменил продовольственный и топливный вопрос. Люди в городах были беспомощны, как дети, перед лицом близящейся неизвестности, которая опрокидывала на своем пути все установленные навыки и оставляла по себе опустошение, хотя сама была детищем города и созданием горожан. Кругом обманывались, разглагольствовали. Обыденщина ещё хромала, барахталась, колченого плелась куда-то по старой привычке…
Я хотел спросить кого-нибудь, где мой отец, но уже без всяких вопросов знал, что подавальщица скажет мне, не открывая рот:
— Его нет здесь.
Я проснулся оттого, что по лицу тёк пот. Передо мной на корточках сидел Математик. Владимир Павлович успокаивающе помахал рукой. Я понял, что Математик боится, не подхватил ли я какую-нибудь заразу.
— Нет-нет, это соматическое. Это из-за быстрых снов.
— Очень интересно…
Если ты думаешь, что, отправившись в странствие, решишь свои проблемы, ты ошибаешься. Так же ты ошибаешься, думая, что ты решишь свои проблемы, оставшись на месте. Прислушайся к себе и реши, что тебе более приятно, быть домоседом или стать путешественником. А потом руководствуйся результатом.
Мимо нас проплывала земля Колпинского халифата — всё пространство между Колпино и Металлостроем принадлежало очень хорошо организованным и сплочённым племенам, контролировавшим всю поверхность, начиная от станции Рыбацкое. Ижорский завод был разрушен и стоял в развалинах. Там, как мне рассказывал Кролик, не селились даже мутанты. Там росла ядовитая фиолетовая трава, не меняющая цвета ни летом, ни зимой.
Мы уже выехали из города, как Владимир Павлович присвистнул:
— Вот удивительно! Не верю! Всяко бывает, но чтобы в этом мире сохранились ремонтники…
Оказалось, что он разглядел на рельсах толпу рабочих в оранжевых жилетах. Поверить, что мы видим ремонт пути, никто из нас не мог, и на всякий случай мы изготовили оружие к стрельбе. Но когда мы подкатили ближе, то поняли, в чём дело. На рельсах стояла толпа буддистов.
Буддисты эти были только сверху завёрнутые в оранжевые хламиды. Так-то они были похожи на обычных подземных жителей, судя по цвету их кожи. Так и оказалось — это были буддисты из «Старой деревни», которые совершали свой исход из города на Неве. Они долго не заморочивались маршрутом, и как вышли из своего подземного храма, так и пошли по железнодорожным путям. Сначала они двигались на восток, через Выборгскую сторону, а потом через Пискарёвку и «Ладожскую» добрались до полуразрушенного моста через Неву. Оттуда было уже рукой подать до Обухова, и дальше они просто пошли вдоль полотна Октябрьской железной дороги на Москву. Я поразился тому, как их было много. Вот ведь, крепка их вера, и дошли они своим ходом так далеко, и никто их не тронул.
Пока я общался с оранжевыми людьми, Владимир Павлович с интересом наблюдал за нами из окошка тепловоза. Наконец он оттянул респиратор от лица и оглушительно свистнул — я даже присел от неожиданности.
— Айда, лысые, поехали с нами! — заорал Владимир Павлович из кабины.
Буддистов упрашивать не пришлось, они полезли в задние вагоны поезда, туда, где раньше были места операторов наведения. Они мгновенно устроились на новом месте и первым делом достали какую-то длинную трубу и победно задудели в неё.
Торопиться нам было некуда, и мы заварили чай. Оказалось, что наши оранжевые братья отправились в Ясную Поляну под Тулу, где находится могила Будды. Мы разговорились. Соображения их были смутны, и я, имея не менее смутное представление о религии, настаивал на том, что Будда не перерождается. Эти модифицированные буддисты уверяли, что перерождается, но могила его — в Ясной Поляне, и что умер он недавно.
Уж кому-кому, а мне, книжному мальчику, было хорошо известно, кто похоронен в Ясной Поляне, однако я засомневался. Как же так? Хотя формальная логика была на их стороне, а не на моей. Вдруг это не Лев Толстой, а настоящий Будда пришёл через города и веси, устал и умер на окраине Тулы? Всё ведь перемешалось при конце времён, и отчего новому Будде не лечь в тульскую землю, а этой оранжевой толпе не идти на его могилу для исполнения каких-то непонятных мне ритуалов?
Не видел я в этом ровно ничего нелогичного. Я поехал зачем-то в другой город, искал отца, убивал людей. И что? Нашёл я что-нибудь полезное? Совершенно непонятно.
Самый старый из буддистов как бы в ответ рассказал мне притчу про двух братьев, которые вместе отправились в путешествие.
Братья это всё дело прочли, и младший сказал:
— Давай пойдем вместе. Может быть, мы переплывём эту реку, донесем мутантов-зверят до Убежища и вместе найдем счастье.
А старший ответил:
— Я не пойду в лес за мутантами и тебе не советую. Во-первых, никто не знает, правда ли написана в этой памятке; может быть, все это написано только ради смеху. Может быть, это двадцать лет назад была правда, а теперь не пойми что. А за двадцать лет мутанты выросли в таких монстров, что от нас и костей не останется. Да может быть, мы и не так разобрали текст: вон там уголок надорван. Во-вторых, если даже тут и правда написана, пойдем мы в лес, а там нанесло радиоактивной трухи, да мы и подохнем с нашими респираторами. Придёт ночь, мы не найдём реку и заблудимся. А если и найдём реку, как мы переплывем её? Может, подручных средств там вовсе и нет, а она быстра и широка? В-третьих, если и переплывем реку, разве легкое дело отнять зверят? Да эти дельта-мутировавшие звери всё равно своих детей любят больше жизни! Они нас сожрут, и мы вместо счастья в Убежище пропадем ни за что. В-четвёртых, если нам и удастся унести зверей, то и в гору мы не добежим. Но это ещё не всё, тут ведь главного не написано: что за счастье мы найдем в этом Убежище? Может быть, там такое счастье и удача, что туши свет, сливай воду, и нам его вовсе не нужно!
Младший сказал:
— По-моему, всё не так. Напрасно это писать на стене никто не стал бы. И все написано ясно. Во-первых, ничего страшного не будет, если мы попытаемся. Во-вторых, если мы не пойдем, кто-нибудь другой прочтёт надпись и найдет Убежище, а мест там наверняка мало, и мы останемся ни при чем. В-третьих, как не потрудиться да не поработать, ничего никогда не получится. В-четвёртых, всю жизнь буду мучиться, что я чего-нибудь да побоялся.
Тогда старший ответил:
— И Бог Катастрофы говорит: «Искать большого счастья — малое потерять». А ещё говорят: «Лучше синица в руке, чем журавль в небе».
— А на это говорят: «Волков бояться, в лес не ходить». И еще: «Под лежачий камень вода не течет». Надо идти.
Младший пошел, а старший вернулся.
Как только меньшой брат вошел в лес, он нашёл реку, переплыл её на старой камере от грузовика и тут же на берегу увидал поросят-мутантов. Большая свинья, их мать, спала. Человек ухватил поросят-мутантов и побежал без оглядки на гору. Только что добежал до верху, и выходит ему навстречу народ, фырча, приехала БРДМ, повезли в Убежище, в целый подземный город, и сделали там начальником.
Так прошло пять лет. А вот на шестой год пришли бандиты, много, и куда сильнее их, завоевали Убежище и прогнали всех наружу. Тогда младший брат надел оранжевую простыню, обрил голову и принялся снова странствовать.
Через некоторое время он пришёл к старшему брату, который жил себе всё в том же противорадиационном укрытии — ни худо и ни счастливо. Просто жил себе и жил.
Старший брат и говорит:
— Вот был я прав: я все время жил тихо и хорошо, а ты хоть послонялся по миру, зато много горя видел.
А младший ему отвечает:
— Фигня какая! Совершенно я не расстраиваюсь, что пошел тогда в лес и на гору; хоть мне и плохо теперь, зато есть о чем вспомнить и кого помянуть, а тебе и помянуть-то некого.
После всех этих разговоров буддисты подсунули нам какие-то таблетки с изображением лотоса. Математик тщательно рассмотрел их, понюхал и отказался есть. Нам, впрочем, посоветовал не брезговать, обещая невиданный прилив сил.
Но только Математик ошибся, от таблеток с лотосом мы немедленно впали в прострацию, и когда опомнились, то оказалось, что Математик уже третий день бегает вокруг нас, плюясь и топая ногами. Раздражение его было так велико, что он попытался ссадить буддистов с поезда, но это было всё равно что упрекать свиней в их загоне грязью.
Мы с Владимиром Павловичем с трудом пришли в себя, но ещё пару дней с некоторым трудом вспоминали, кто мы и откуда. Мы чуть было не поехали в обратную сторону, так велико было наше таблеточное просветление. Математик даже пытался нас бить, но это было ещё более бессмыслен но, чем напрягать буддистов.
— Гы, нас двое, а он один, — сказал Владимир Павлович расслабленно. — Пусть он ещё нас застрелит, навсегда тут поселится.
Навсегда поселиться в Петербурге Математику совершенно не улыбалось, и видно было, что он взывает ко всем богам, чтобы буддийская отрава покинула наши организмы.
Мы понемногу вернулись в обыденную реальность и отправились в путь. Прислонившись к стене, я опять заснул.
В этом сне я, как обычно, попал на взлётное поле, только в моём мире сновидений произошли разительные перемены — в нём была нарушена геометрия. Лётное поле то сжималось, то разворачивалось под ногами. Каждый шаг по траве отзывался колыхавшимися рядом волнами. Налево по взлётной полосе можно было попасть в будущее, а направо — лежал путь в прошлое. И если я мог сделать несколько шагов в сторону достаточно быстро, то видел самого себя, оставшегося на прежнем месте.
Внезапно прямо на взлётно-посадочной полосе появился поезд, причём это был даже не поезд целиком, а его половина. Мимо меня ехал поезд в разрезе, как на картинке из учебника физики. Но в учебнике, который я когда-то читал, эта картинка была схематична, а тут был настоящий поезд с колёсами и крышей, с лавками и окнами, с поручнями и занавесками, но только вывернутый наружу всем своим содержимым. В вагоне находился только один человек, и это был мой отец. Он стоял посреди пустого вагона со старинным револьвером в руке и готовился стрелять. Беззвучно дёрнулось оружие у него в руке, из дула поднялся хорошо видный дымок, но вместо пули из револьвера вылетела чёрная стрелка. Другая стрелка, широкая и толстая, похожая на доску, лежала на полу перед отцом, и он время от времени поглядывал на неё вниз, будто на нервную собаку. Я всё хотел спросить отца, зачем он стрелял из револьвера, но сон уже кончался, а я знал, что вернуться в эти быстрые сны у меня не получится никогда. Откуда-то выбежал лохматый старик с высунутым, как у собаки, языком и едва понятно сказал, обращаясь ко мне:
— Благодаря этому мы придумали атомную бомбу, а ты вот сиди и за нами расхлёбывай.
Но поезд уехал, и я снова остался на взлётном поле один, наблюдая, как оно пульсирует, временами выталкивая откуда-то из травы разные числа.
Я ещё долго вспоминал этот сон, который видел после таблеток с лотосом. А пока я лежал на полу, слушая медленный ход поезда. Меня ещё жутко раздражала полоска резины, что свисала с какого-то блока связи, и я решился, наконец, оторвать её. Потом я понял, что это было сделано по наитию. Из куска этой резины и разломанной металлической рамки я соорудил рогатку и попытался попасть гайкой в странную птицу. Поезд ехал медленно, однако подстрелить уродину с первого раза не удалось. Второй опыт был более удачным. Мы остановились и спрыгнули на гравий.
Птица лежала, подломив крылья. Оказалось, правда, что она сильно фонит, и мы с отвращением выкинули добычу под откос. Рогатку я хотел выбросить, но Владимир Павлович отсоветовал это делать, сказав, что она может пригодиться. Я сунул её в карман и тут же об этом забыл.
Только теперь я выпустил из легких воздух и сделал глубокий вдох. Эта машина не имела никакого отношения к людям; в ней не было человеческих существ. Когда она выскочила из-за поворота и перед моими глазами на секунду возник её силуэт, за этот краткий миг я успел заметить, что единственная зажженная фара находилась не справа или слева от радиатора, а в самом центре ветрового стекла.
Вскоре мы доехали до Чудова и стали понемногу сбавлять ход. — Надо ждать, — сказал Владимир Павлович.
— Чего ждать?
— Пока контур остынет.
Математик еле сдержался. Видно было, что он просто в бешенстве. Какой контур, что за дела? Но никто его не поддержал. Более того, буддисты ужасно развеселились и сказали, что пора искать воду. Они облачились в костюмы химзащиты УЗК и полезли с насыпи вниз.
Я тоже решил выйти и неожиданно обнаружил, что Владимир Павлович тоже собрался вместе со мной. Математик выходить из поезда отказался, несмотря на то что приборы показывали значения, не отличимые от фоновых.
Мы с Владимиром Павловичем выгрузили из третьего вагона мотоцикл с коляской. Я ещё раз поразился, сколько всякого барахла находилось в этом музейном экспонате — нашем поезде. Про оружие я уже не говорю.
— Слушай, а как это всё уберегли?
— Как-как… Был такой железнодорожный начальник Алексеев. Я не помню его по имени и отчеству, а вот совершенно напрасно. Святой был человек, перед своим уходом на пенсию он множество таких закладок оставил. Судя по возрасту и своим повадкам, вполне мог в живых остаться.
Мы залили горючее, досыпали в бак присадок и завели мотоцикл.
Я всегда удивлялся тому, как среди природы человеку цивилизации отрадно слышать звук двигателя, нюхать бензиновую вонь и чувствовать, что вот — дело рук его соплеменников — пыхтит и двигается по дороге. Мы посадили в коляску самого сообразительного буддиста, а остальные пошли вслед за нами по дороге.
Уровень радиации тут был почти никакой, то есть обычный, не отличимый от фонового.
Посёлок, в который мы въехали, был пуст, и пуст давно. Надежд на то, что тут останется какой-нибудь неразграбленный магазин, было мало. Но мы всё же зашли в один.
Это оказался магазин промтоваров. В первом зале лежал стопками Кузнецовский, ныне фабрики «Восстание», фарфор, который, видимо, хотел украсть какой-то сумасшедший. Хотел, да видать, кончилось время его сумасшедшей жизни.
В другом помещении похозяйничал какой-то зверь. Посреди зала были раскиданы показавшиеся мне огромными стиральные машины. Некоторые из них открыли люки в никуда, и из этих прозрачных люков отчего-то торчала солома и рваные тряпки.
Я присел на корточки перед одной такой машиной и понял, в чём дело. Внутри, как в скворечнике, лежала кладка больших, похожих на куриные, яиц. Только курицы не несут яйца такого размера — примерно сантиметров десяти в диаметре. Что это за яйца, было совершенно непонятно.
Но что ещё интереснее, каждое из яиц было аккуратно пробито. Я представил себе зверя, что приходит тайком к чужим яйцам и длинным хоботком высасывает содержимое — будто русский муравьед. Русский муравьед — этого мне ещё не хватало. Владимир Павлович пошёл смотреть на ножи и обнаружил, что весь скобяной товар пришёл в негодность.
— Настоящее китайское качество, — разочарованно вздохнул он.
Тогда, чтобы не уходить с пустыми руками, он прибрал маленький пластмассовый фонарик-жужелицу на ручной тяге.
Мы побродили ещё, прибарахлились за счет наименее истлевшей одежды, кстати, всё того же китайского производства, и вышли вон. Тут подоспели и наши оранжевые братья. Они уже тащили на себе какие-то тюки. Молодцы ребята, восточная мудрость — дело хорошее! Но вот то, что у них в руках были дозиметры, я категорически одобрил. Мудрость чудесно дополняется циферками, особенно когда они на экране полезного прибора.
Я перевёл взгляд в сторону и тут-то увидел Одноглазого. В тот момент, правда, я не знал, что он Одноглазый. В дальнем конце улицы стоял человек, а рядом с ним точно такой же мотоцикл, что у нас. Человек радостно махал руками и чуть не подпрыгивал.
Когда мы подъёхали, то обнаружили, что человек был страшноватый — один глаз у него зарос складчатой волосатой кожей. Но в остальном лицо его было добродушно, да и сам он — толстый, даже какой-то круглый, вызывал скорее смех, чем тревогу.
Мотоцикл действительно был точно такой же, как и у нас, только наш был хоть и траченный временем, но новенький, а у Одноглазого он явно был в строю все двадцать лет.
Одноглазый суетился вокруг нас, обнимал буддистов, веселился, а мне больше всего понравилось, что у него нет с собой оружия. Значит, абориген, похожий на большого добродушного охотника из сказки про Красную Шапочку, не на охоте, по крайней мере, не ищет двуногую дичь и опасности не представляет. Потом я понял, что ошибся, в коляске мотоцикла на видном месте лежало старенькое охотничье ружьё. Значит, всё-таки охотник.
Оказалось, что Одноглазый живёт в старом военном бункере на окраине посёлка. Он посадил к себе двух буддистов, мы взяли одного, а остальные, сгибаясь под грузом тюков, пошли обратно к поезду.
Мотоциклы весело трещали, а ехать по дороге пришлось даже больше, чем я ожидал. Наконец у поворота, совсем уже в пустынном месте, обнаружился беленький домик, похожий на будку путевого обходчика. Только вот путей никаких вокруг не было.
Мы спешились и пошли в домик. Внутри было пусто и всё говорило о том, что никто там не живёт. Стол, стулья, какая-то доска объявлений на стене, где сиротливо висела выцветшая бумажка с инструкцией пожарной безопасности.
Но всё объяснялось просто: Одноглазый распахнул дверь, сначала показавшуюся мне дверью шкафа, и мы попали в коридор, крашенный зелёной масляной краской.
Спустившись по лесенке, мы упёрлись в серую гермодверь с типичными трафаретными надписями типа «Внимание! Пост!» и чем-то в том же духе. Дверь отворилась, и Одноглазый обернулся.
— А вот с оружием сюда нельзя, — сказал печально хозяин бункера. — Тут у меня рамочка.
— Как это нельзя?
— Да можно, конечно, но только всё время будет выть сирена, я её двадцать лет отключить не могу.
И он показал на своё ружьё, которое сам уже повесил при входе на крюк. Оказалось, что рамочка, а вернее — выступ в коридоре, торчавший из стены и потолка сантиметров на пять, реагирует на всё оружие, и если его пронести внутрь, то без конца будет выть сигнализация. Чтобы не быть голословным, Одноглазый это тут же продемонстрировал. Выло и мигало действительно противно, а как отключить всю эту иллюминацию, Одноглазый не знал.
— Я человек простой, невоенный, — только-то и повторял он.
Буддисты закивали головами, и даже Владимир Павлович, посмурнев, развёл руками. Ему всё это очень не нравилось, но деваться было некуда.
С другой стороны, мы тут были в гостях, да и не так давно в Питере мы тоже сдавали оружие на хранение военным медикам, и ничего страшного из этого не вышло. А что у военных тогда был численный перевес, куда больший, чем у нас сейчас над этим хозяином, я и не говорю.
Внутри, за рамочкой, обнаружились две обычные комнаты, за которыми оказался маленький зал, напоминавший обычную столовую. Только сразу стало понятно, что ко всему этому приложили руку военные. Что-то было неуловимо общее во всех этих бункерах и убежищах, в какой бы точке страны они ни находились и в какое бы время ни строились. Я понял, что тут необычного: длинный стол с металлической столешницей и множество стульев. Это действительно совершенно не похоже на частный дом. Куда-то вниз из этой столовой вела широкая лестница уже со всеми полагавшимися плакатами и цифрами на стене, нанесёнными масляной краской.
Оказалось, что Одноглазый только что съездил на охоту.
— Тут дело такое, — объяснил он. — Можно бить только молодняк, иначе года через два зверьё набирает дозу. А так ничего, всё прекрасно. Да и мясо нежное, вкусное. Мяконькое, — добавил он и причмокнул.
Я не мог понять, нравится или нет мне этот человек. С одной стороны, вот он живёт один, можно ведь свихнуться. А с другой стороны, всем нам давно можно было свихнуться. Хозяин метал на стол странного вида горшки, кастрюли и при этом витийствовал.
Я уже не первый раз в жизни встречал людей, которые по тем или иным причинам жили уединённо, и знал эту черту, особого типа болтливость. Человек, остававшийся в одиночестве лет двадцать, был молчалив, он привыкал молчать или говорить сам с собой. А вот человек, не видевший людей год или несколько месяцев, становился ужасно болтлив.
Оттого я поверил, что наш хозяин живет здесь один, по крайней мере, последнее время.
— И вот дорогие мои, прекрасные мои обретённые друзья, не познавшие вкуса нового времени люди, — трещал Одноглазый. — Вы спросите, начав со мной разговор о тайне мироздания, спросите, правда, в иной плоскости: откуда сие великолепие? Начнёте возмущаться, разве можно, дескать, так мешать несовместное? Капусту, корицу, баклажаны? И откуда только силы берутся у меня это вырастить и собрать? Нет ли тут опасного яда в этой мясистой овощной плоти? На помощь мне приходит поэтика, ведь меня спрашивают о сокровенных силах! Спрашивается, откуда я силы для капусты и баклажанов беру? Это хороший вопрос, правильный. Своевременный, можно сказать, вопрос. Силы у нас, вестимо, берутся из корней. Надо время от времени припадать к корням. Тогда сила народная, несокрушимая, как сказал великий поэт, через корни поднимется в нас. Ну и дальше прибудут силы неисчислимые, и удастся нам песенка, молвим мы, как Гриша некрасовский, прыгая. Но тут меня попросят дать несколько консультаций по практическому применению. Типа, где ж они, те корни, и под каким же углом к ним припадают? О, отвечу я, сия Тайна велика есть! Всё смешалось в нашем мире после жуткой Катастрофы, всё перемешалось и перепуталось, нет нам спасения и утеряны координаты корней. А корни ищут сердцем. У нас вообще всё делают сердцем, а не пальцем, скажем так. Вот подойдёшь к добру молодцу, скажешь ему: «Не сердцем ли ты сделан?» Улыбнётся добрый молодец и тебе дорогу покажет. А вот спросишь его, не пальцем ли он сделан?.. Ничего хорошего не выйдет из разговора. Может, и припадёшь к корням в результате, да не к тем припадёшь, не к тем! Не так припадёшь, да и вся сила из тебя выйдет. Оттого я и проникся к вам благорасположением, прикипел всей душой, как только увидел на этой полевой философской дороге.
Одноглазый расставил на столе кастрюли и тарелки в одному ему ведомом порядке и продолжил:
— Мне-то скажут, что ковырнешь, мол, поглубже в тех корнях пальцем… Потом смотришь, вот и добрый молодец сделался. Скажут, что сердце… Что сердце — мышца, скажут, мышца, и больше ничего. А я отвечу, что нет, для создания доброго молодца не это нужно. Надобны для этого любовь и в человецех благоволение. А ковыряясь без толку в корнях, только выпачкаешься и смутишься, смуту в сердце внесешь. Мышцей доброго молодца не сделаешь! Сделаешь его особыми телами, что в пещерах живут да оттого так и прозываются пещеристыми телами. А как делать сие, так это есть ещё Большая Тайна. Потому-то эта Тайна и прозвана Экзотично-Терричной, что непроста, и не на всякой терричности произрастает! Не по всякой пещере вьёт свои корни, не всякое яйцо сносит в кладку, не всякое семя своей тайной скорлупой хранит-оберегает. А уж какое сохранит, из того родится тайна мироздания! Да так, что вернётся всё, проснутся мёртвые мировые лидеры, ожившая старушка вылезет из своего бомбоубежища и, бодро стуча палочкой, перейдёт дорогу. Всё золото мира будет найдено и получит обратно свою цену. И также очнутся дети в песочницах, засыпанных радиоактивным пеплом…
Мне стало казаться, что Одноглазый — это просто спятивший школьный учитель, который все двадцать лет читал философские книги. И наверняка он читал их в одиночестве, вот и сбрендил. Я вот тоже чуть не сошёл с ума, пока занимался самообразованием в заброшенной библиотеке, но у меня всё же была туча людей рядом, да и работать на общество приходилось.
А из Одноглазого всё лился и лился этот поток подсознания. Владимир Павлович тайком проверил дозиметром капусту, и она оказалась совершенно нормальной. А когда хозяин принёс ему стакан сивухи, он и вовсе подобрел. Одноглазый меж тем рассказал, что первые несколько лет после Катастрофы жил совсем в другом месте с женой и набрёл на целый склад с чёрной икрой. Несколько лет он питался одной чёрной икрой и возненавидел её хуже смерти. Тогда с ним была жена, но жена долго болела, а когда она умерла, он пустился в странствие и вот нашёл этот брошенный бункер.
Мои предчувствия оправдались: он действительно немного тронулся в одиночестве, да и брошенная библиотека в его рассказе присутствовала.
Одноглазый предложил меняться — съездить к поезду и взять там что-нибудь в обмен на свежее и заготовленное им вяленое мясо.
Что мне понравилось в нашей трапезе, так это то, что откуда-то у Одноглазого была очень вкусная вода, та родниковая вода, которую я пил давным-давно. Впрочем, нам он подсовывал еще и настойку на можжевельнике, и медовуху, которые готовил сам. По его словам, в бункере обнаружилась цистерна с техническим спиртом, которую он за десять лет не смог сам даже ополовинить, а медовуха — след его занятий бортничеством.
Комнат в подземном бункере хватало, и мы заняли отдельную клетушку, снабженную фальшивым окном с нарисованным на нем горным видом. Мы выпили настойки, и как-то сразу нас потянуло в сон. Владимир Павлович спал чутко, но на всякий случай барашек двери был припёрт металлическим стулом. Да вот беда, под утро меня прихватило, видимо, из-за непривычной пищи. Я бесшумно открыл дверь и вылез в коридор, освещённый тусклыми аварийными лампочками.
Минуту я думал, в какой стороне санузел, и пошёл направо, на свет. Санузел был там. И довольно примечательный. Свет пробивался через небольшой круглый иллюминатор в металлической двери. За ней, в большой комнате, где пол и стены были выложены белым кафелем, сидел наш хозяин, спиной ко мне. На противоположной стене висел чёрный автомат Калашникова с вытертым до белизны рожком. Но самое интересное было посредине комнаты. На цинковом столе прямо перед Одноглазым лежал один из наших буддистов, совершенно при этом неживой.
Трудно представить, что человек, тушку которого разделывают, как свинью, может оставаться живым. Пейзаж дополняла одинокая нога, уже отрезанная от тела и приставленная сбоку к столу. Такого, признаться, я не видел никогда. Что ещё больше меня потрясло, так это то, что Одноглазый при этом пел. Он пел какую-то странную песню про Египет и Нил. Да мне-то что за дело до Египта с Нилом? Может, и Египта уже никакого на свете нет, а я ещё есть.
На цыпочках я побежал к Владимиру Павловичу, который мгновенно оделся. Мы разбудили буддистов. Узнав, в чем дело, они позеленели от ужаса, и мы стали пробираться к выходу. Ан нет, дверь наверху была снабжена кодовым замком.
Ловушка захлопнулась.
Мы, стараясь не шуметь, спустились в столовую, как вдруг погас свет. Захлопнулась входная дверь, из-за нее донесся голос Одноглазого:
— Так-так, гости оказались невежливыми и хотят уйти, не прощаясь. Как это невежливо, как невежливо…
Я сразу представил себе, что Одноглазый нацепил прибор ночного видения.
— Отчего он не стреляет? — шепнул я Владимиру Павловичу.
— Боится шкурку нам попортить, — ответил он из темноты. — На самом деле ему совсем не нужны отметины от пуль на стенах. Зачем это ему, вдруг кто ещё в гости зайдёт?
Буддисты поняли, что терять нечего, и гнусаво запели. От этого пения вообще недолго было свихнуться. Людоед и пофигисты в одном флаконе. Похороны с музыкой. Впрочем, похороны, видно, случатся, когда людоед нас полностью переварит.
— Гости плохо себя ведут, — снова раздался голос хозяина за дверью. — Гостей надо наказать.
Одноглазый топтался у дверей, явно к чему-то готовясь. Я высказал свое предположение о приборе ночного видения вслух. Темень была абсолютная, но наш хозяин не учёл того, что мы провели полжизни в тоннелях метрополитена. Это с питерцев спросу было никакого, а вот мы научились слушать темноту. Владимир Павлович, поняв, что Одноглазый ещё не вошёл в комнату, зашептал мне на ухо:
— У меня есть фонарик. Пластиковый, поэтому он прошёл сквозь рамку. Как только он войдёт, постарайся попасть ему из рогатки в глаз. В смысле, в окуляр.
Я достал рогатку и сделал несколько вдохов, чтобы успокоиться. Вместо пульки я свинтил с нижней поверхности стола большую гайку.
— Ещё раз, соберись, — повторил Владимир Павлович. — Сейчас я включу свет, постараюсь попасть лучом ему в прибор ночного видения. На секунду он ослепнет, так что постарайся не упустить эту секунду.
В этот момент Одноглазый скрипнул дверью.
— Ну, Саша, действуй! Давай, чёрт, давай!
Я оттянул резинку на рогатке. Моя пулька со свистом ушла в полёт, и Одноглазый завопил, схватившись за свой глаз, вернее, за разбитый прибор ночного видения. Кажется, осколки проникли довольно глубоко, и Одноглазый совершенно ослеп.
Продолжая вопить, он скрылся за стеной.
— Что теперь?
— Будем пробираться наверх, что же ещё? — ответил Владимир Павлович.
Только как пробираться, было совершенно непонятно, — гермодверь наверху, ведущая в фальшивый домик, была заперта на кодовый замок.
Наши размышления прервал чудовищный рёв за стеной. Мы бросились к двери, которую наш хозяин не догадался или не сумел запереть. Пробежав по длинному коридору, мы очутились в огромном, подавляющем своими размерами подземном ангаре. Посреди него стояла машина-монстр с двумя кабинами. Метров двадцать длиной, с восемью колё сами с каждой стороны, она производила довольно страшное впечатление, особенно в замкнутом ангаре.
Одноглазый залез в левую кабину и шуровал там чем-то.
— А это ещё что? — вопросил я окружающее пространство.
И пространство устами одного из наших спутников ответило:
— Это МЗКТ, — выдавил из себя один из буддистов, пожилой дядька.
— Что?
— Тягач такой. В смысле, это не МАЗ, а МЗКТ, то есть это Минский завод тягачей. Это платформа для стратегической ракеты.
Он назвал ещё пять или шесть цифр, которые мне совершенно не хотелось запоминать. Главное я понял, это был ракетный тягач без ракеты, стартовый комплекс, лишённый боевой начинки. Теперь всё вставало на свои места, и было понятно, чем занимался старик-хозяин.
Интересно, правда, запустил ли он свой «Тополь» или вывалил куда-нибудь в болото?
— А ты-то откуда это знаешь? — всё же спросил я буддиста.
— Да я их строил, — вздохнул тот и посмотрел вбок. — Строил их, гадов, в городе Минске… Сейчас точно ворота откроет…
— Так рванём вперёд.
— Наш хозяин не дурак. Он встанет у ворот и порешит нас там к чёртовой матери. Проход узкий, и он даже вслепую нас всех там положит.
Утихший было мотор машины взревел, и всё пространство вокруг наполнилось кисло-горьким дымом. Ворота, скрипя, открывались. Конечно, за это время они перестали быть настоящими гермоворотами, резина повсюду облетела, но было понятно, что никакой дырки, пригодной для того, чтобы вылезти, нам судьба не предоставит. Сейчас он поедет вперёд, закроет ворота и позовёт своих. Одноглазый, вернее, теперь — Безглазый, вылез из кабины и стал шарить в пространстве перед собой выставленным стволом автомата.
Буддисты, стараясь не шуметь, полезли на платформу машины. Я понял, что надо делать, и шепнул Владимиру Павловичу, что мы лезем вниз, под брюхо этого гигантского колёсного монстра. Край платформы находился у нас как раз на уровне головы. Протиснувшись между колёсами, мы с железнодорожником зависли под днищем, благо какой-то душевный человек предусмотрел там скобы неясного назначения.
Мы оказались правы, тех, кто полез на место ракеты, ждала незавидная участь. Наш хозяин профилактически зачистил верхнее пространство длинными очередями. Остался невредимым только один буддист, распластавшийся на крыше кабины. Ворота, наконец, открылись, и тягач, заревев, двинулся вверх по длинному, напоминающему аппарель пути.
Вскоре крутой бетонированный выезд из ангара закончился, и тягач оказался, судя по хвое и веткам на дороге, в лесу. Машина шла не сказать чтобы быстро, но чрезвычайно плавно. Мы, казалось, избежали самого страшного, и тут наш буддийский товарищ сорвался, и сорвался неудачно, угодив как раз под колесо поворачивающей машины. Причём повернулись сразу три колеса, так что у упавшего не было никаких шансов. За шумом мотора мы не услышали ничего, ни крика, ни стона. Нам повезло больше. Мы с Владимиром Павловичем плюхнулись в дорожный песок в тот момент, когда тягач сбавил скорость на подъёме, и ещё долго лежали, слушая, как удаляется грохочущая шайтан-арба.
— Как ты думаешь, как это он ведёт вслепую? — спросил я.
— Не он ведёт, там наверняка автопилот. Маршрут вбит в его память давным-давно. А может, наш подслеповатый друг его давным-давно поменял. Это, впрочем, неважно. Меня-то больше тревожит, что такие штуковины поодиночке не стояли. Наверняка наш гостеприимный хозяин надеется на помощь. Поэтому надо поторапливаться.
И мы стали поторапливаться. Определившись по солнцу, мы ходко пустились в путь к железной дороге.
Говорит Старичок-Боровичок Ивану, возьми, мол, этот мешок. Как придет потреба, развяжи его и крикни: «Ну-ка, молодцы, вон из мешка!» Тут выпрыгнут из него трое молодцов с дубинками и начнут охаживать твоего супротивника.
Мы уже довольно далеко отъехали от места, где провели эти несколько страшноватых дней, когда рядом на холмах я заметил огромные вышки с медленно крутившимися лопастями. Будто толпа сумасшедших, машущих руками, стояли на пригорке ветрогенераторы. Зрелище было завораживающее, особенно потому, что с нашей стороны ветра не чувствовалось и казалось, что лопасти движутся сами по себе, беззвучно и размеренно. Но ветрогенератор — это электричество, а электричество — это всегда его потребитель поблизости.
Мы задумались, уже наученные опытом столкновения с разными людьми, но всё же решили остановиться. Математик остался в кабине, а мы пошли к роще крутящихся механических деревьев.
Вдруг посреди поля Владимир Павлович резко остановился и поднял руку вверх:
— Стой! Стой! Не двигайся.
Я проследил его взгляд и увидел, что на поле есть несколько кратеров с разлетевшейся во все стороны землёй.
— Стой смирно. Это минное поле.
«Странное дело, а что ж за столько лет мины не протухли, — подумал я. — И для кого они были тут? От кого защищались тут минами хозяева ветрогенераторов?»
Тщательно всматриваясь в дёрн, Владимир Павлович двинулся прямо через место разрыва, и там действительно обнаружился большой скелет, правда, не человеческий.
Кто-то большой, похожий на волка, напоролся на противопехотную мину года три назад, если судить по отполированному ветрами и дождями скелету. Череп животного меня, признаться, мало смутил. Странный был этот череп, вытянутый, похожий на гигантский башмак. С плоским, будто срезанным теменем. «Ещё немного, и я во всяком монстре буду видеть свинью», — решил я наконец и отвёл взгляд от костяка.
За это время Владимир Павлович обозначил сухими веточками безопасный проход и поманил меня пальцем. Я, стараясь ступать в его следы, перебрался на тропинку, по которой мы уже быстрее, но всё же осторожно пошли к белому домику на холме.
Никого не было видно — палисадник зарос странными кустами, которые резко пахли. Что это за запах, я совершенно не понимал, и спросить не у кого. Я подумал, что в нашей новой жизни после Катаклизма мы потеряли не только людей, близких и не близких. Мы потеряли очень много названий. Вот слово «резеда», это было явно растение, о котором я читал в книгах, но как выглядит резеда, я понятия не имел и, может, никогда не узнаю. Вот если останусь жить в таком домике, то уж точно никогда не узнаю. Придумаю травам и цветам какие-то свои имена, и наверняка они умрут вместе со мной.
Владимир Павлович открыл дверцу, и мы заглянули внутрь. В этом домике мне, судя по всему, не жить. Всякое я видал, но такого не доводилось. Внутренность дома представляла собой разительный контраст с благополучным внешним видом.
Всё было разломано, такое впечатление, что туда пробралась банда людей с молотками и крушила всё на своём пути. Всмотревшись в обломки, я увидел, что среди какой-то грязи и дряни торчат другие кости, не звериные. И я не стал всматриваться, что там и как.
Мы обошли дом. На заднем дворе обнаружился погреб, в котором, как снаряды в доте, стояли стеклянные банки с консервированными овощами. За эти прошедшие годы крышки банок проржавели, и содержимое высохло. Выглядело это не лучше сухой земли с высохшими листьями. Никому не узнать наименований этой еды и что консервировали неизвестные нам смотрители ветряков.
Их техника пережила хозяев — ветрогенераторы крутились, но провода были оборваны, электричество было не нужно. Не спасли местных жителей ни минные заграждения, ни запасы, ими сделанные, ни практически дармовая энергия. Без них теперь росла их резеда. Или там жасмин — не знаю уж, как его звать. Нам тут было делать нечего.
Ветер этих эоловых арф звенел не в нашу честь.
В этом сне я очутился прямо перед доской в комнате отдыха. Там происходил разбор полётов, но вместо руководителя передо мной стоял начальник станции «Сокол» Бутов и пенял мне за то, что я всё время рвусь на поверхность. Начальник станции «Сокол» говорил мне, что я не смогу жить только там, где слыхом не слыхивали и знать не знают, что такое метрополитен.
Мне приснился поэт Семецкий. Он присел ко мне и произнёс: «Белый кролик сел за столик, скушал ложечку варенья, написал стихотворенье»…
— Нет, не так. — Семецкий надменно выпятил губу и добавил, подняв палец к потолку: — Умный кролик. С ним приятно сесть за столик… Если, конечно, хочешь подкрепиться.
Я стоял посреди сна и думал, что сейчас вот мне предложат идти за Белым Кроликом, но за спиной Семецкого возник Убийца Кроликов с дубиной наперевес, и мне в глаза плеснуло красным, да так, что все цвета сравнялись с цветом крови.
А потом в комнату ввалились свиньи, огромные свиньи, но не дикие, а те, что жили у нас на звероферме, топча и круша всё на своём пути…
Я закричал и проснулся…
Привычно выныривая из этого сна, выплывая из него, как из омута, я увидел всё то же: белый потолок кабины тепловоза и ощутил тонкую дрожь, шедшую от работающего двигателя.
Приближалась Тверь, и Владимир Павлович нервничал. Как-то Тверь ему не очень нравилась. Отчего-то ему казалось, что тверские нас заочно не полюбят. Причём не важно, живые или мёртвые обитатели этого города. Рационально он этого объяснить не мог и только говорил о том, что вся история на его стороне. Рассказ про исторические корни взаимной ненависти был в его устах похож на те истории, что я наслышался в бригаде летунов.
Сумасшедший сектант Хаммер долго жил в Твери и говорил так: «Понимаешь, и тут приходит Юра Московский, а ему Миша Тверской: „Да ты, да я!“ Назначил стрелку, правильно пацанов расставил, раз — и в дамки. Беда, в общем, побили москвичей, и даже жену Юры взяли. Она в Твери пожила-пожила и кони двинула. Москвичу в Твери вообще жить нельзя, он либо должен переделаться в аборигена, либо кони двинет. Но дело в том, что жена у Юры была не простая, а золотая, внучка Чингисхана. Ну, натурально, монголы подняли кипиш, вызвали обоих на правёж в Орду. Ну, помурыжили немного, а потом р-раз, и при всех пацанах вырезали Мише сердце. И передали с сердечным, значит, приветом Юре. Съешь, говорят. Сердце съешь. Он и съел, куда деваться-то. Но потом всё равно тверские отомстили и Юру порезали».
Если честно, то мои знания о Твери были не глубже. Я вот даже не знал, есть ли в Твери метрополитен. Раньше не было, а сейчас, может, и есть.
Но на самом деле главная опасность была в мостах. Мы преодолели множество мостов, и они, по счастливому стечению обстоятельств, оказались целыми. Вот если что случилось с ними в Твери, то придётся идти пешком. Там мосты большие, и реки большие, что Тверца, что потом Волга.
Математик разделял эту тревогу, но крепился и виду не показывал. С великими опасениями мы миновали Тверь, не увидев из окна никого: огромный город просто вымер, но мост оказался цел. Как цел оказался и мост через Волгу.
Владимир Павлович остановил поезд, мы с ним вышли и двинулись проверять конструкции.
— Смотри, видишь… — вдруг остановился он.
Я ничего особенного не видел. Перед нами были рельсы, бетонные шпалы, ничего, в общем, страшного я не увидел.
— Ты не понял. Посмотри на болты. Полотно чинили, приводили в порядок. Вот что это значит. Спустя много лет после Катаклизма люди чинили мост, вот что. Знаешь, был такой анекдот до Катаклизма про одного скупердяя, что экономил деньги и не звонил своему папе в деревню. Но он раз в месяц проезжал мимо этой деревни на поезде по делам, и папа выходил на станцию. Когда вагон проносился мимо, сын кричал отцу: «Пап, ты какаешь?» Ну и если старичок кивал, то сын делал выводы. Если папа какает, то у него нет запоров и у него всё нормально с кишечником. Если, опять же, какает, то нормально питается, не умирает с голоду, есть что покушать. Понятно? Нет? Ну, объясню ещё раз: если люди чинят мост, то, значит, они тут живут. Если они его чинят, значит, они что-то возят. Если им нужен такой мост, значит, у них есть не только мешок с сушёной рыбой, но и какой-то тяжёлый груз, для которого нужна дрезина. Они, конечно, новые рельсы не изготовят, но переложить, как здесь, смогут. Значит, надо им, значит, всюду жизнь, как на картине художника Ярошенко.
Я не понял, при чём тут какой-то Ярошенко, но выходило, что один вид этих ржавых рельсов наполнил Владимира Павловича непонятным мне оптимизмом.
Но не волк я по крови своей,
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.
— Ах, знаешь, моя Ласочка, может быть, оно и лучше, в конечном счете, может быть, оно и лучше так, как есть! Ты себе представить не можешь, что я за скверное существо, негодяй, бездельник, бражник, распутник, болтун, вертопрах, упрямец, обжора, лукавец, спорщик, мечтатель, злюка, чудак, пустозвон. Ты была бы, дитя моё, несчастлива, как камни, и ты бы мне отомстила. При одной мысли об этом у меня волосы встают дыбом по обе стороны лба. Слава всеведущему богу! Всё хорошо, как оно есть.
Мы довольно давно миновали Тверь, как пошёл снег, и я видел, как на глазах местность меняет свой цвет. Потом и воздух изменился и стал белым. Шустрые дворники за лобовым стеклом быстро проделали в нем просветы, а я подумал о пользе чтения. Снег — это было самое сильное ощущение за последнее время. Я бы сказал, что он вызвал во мне такое удивление, какое я не испытал даже от вида моря, то есть Финского залива.
Если бы я не читал про снег, то сейчас бы меня объяла паника. Для всякого нормального человека, прожившего полжизни под землёй, это было очень странное зрелище. Дождь под землёй довольно часто бывает, особенно когда плывун начинает сочиться через отверстия в старых тюбингах и эта мелкая капель неожиданно обдаёт тебя всего с головы до ног.
Снега в своём детстве я совершенно не помнил, а вот книги говорили про снег подробно, и я поэтому не боялся этой белой круговерти. Не боялся, впрочем, зря, потому что многоопытный Владимир Павлович как раз очень напрягся и стал говорить, что чёрт его знает, что делать, если на дороге будут заносы.
Но, как выяснилось, он тоже не очень хорошо разбирался в погодных явлениях. На следующий день снег совершенно растаял и сменился дождём. Дождь шёл ещё день, другой, и вот тут повалил настоящий снег. Большие, крупные хлопья ложились на стекло, а дворники, как назло, сломались.
Вдруг Владимир Павлович побелел лицом. Что-то было не так, он чувствовал что-то, что не чувствовал я. Математику тоже стало резко не по себе, и он, как мешок, свалился на вибрирующий пол кабины. Я бросился к Владимиру Павловичу.
— Что это, что? — тряс я его за плечо.
Он повернул ко мне лицо с почти закатившимися глазами и выдохнул:
— Это генератор Гельмгольца… Не знаю, откуда он взялся и где он, но это генератор. Смотри, сынок, мы сейчас можем начать отсюда прыгать, держи нас… — Последнее он проговорил уже валясь на пол. Математик меж тем уже полз к дверце, несмотря на то что из ушей у него текла кровь.
Я выдрал из его штанов ремень и аккуратно привязал Математика к стойке с аппаратурой. Потом то же самое я проделал с Владимиром Павловичем и встал на его место машиниста.
Что-то мне слышалось, какое-то странное бубнение, может, посвистывание, и больше ничего. Я не чувствовал ровно никакого дискомфорта. И, видимо, это была плата за мои ночные кошмары и за то, что я двадцать лет просыпался в поту.
Наш поезд шёл мимо совершенно обычной местности. Про генератор Гельмгольца меня, конечно, развели. А ведь я знал, что такое генератор Гельмгольца, — любой сосуд с узким горлышком был таким генератором. Или даже наши головы вполне себе тоже, особенно с раскрытыми ртами, были генераторами Гельмгольца. Название было красивое, но ничего страшного в нём не было.
И в том звуке, что я слышала, тоже не было ничего страшного. Так примерно бубнили свинари, когда шли мимо своих подопечных. Один жаловался на то, что у него болят ноги, второй ругал начальство, третий напевал под нос… Вот что такое было это бубнение. Но на Математика с Владимиром Павловичем оно произвело удивительное действие.
Даже привязанные, они скреблись по железному полу ногами, загребали руками, будто плыли в воздухе. При этом оба пели какую-то удивительную песню. Наверное, такие песни пели предки покойного Мирзо, когда ехали на своих маленьких осликах по горам и разговаривали с мирозданием посредством пения. Что вижу, о том и пою, как сказал однажды начальник станции «Сокол», когда ему намекнули, что свиных консервов мы произвели больше, чем он раздал зарплаты.
Так я вёл поезд несколько часов, пока сам не оказался в затруднительном положении.
Я по ошибке загнал тепловоз на запасный путь, и как переключить обратно стрелки, мне было непонятно. Без Владимира Павловича мне с этим не справиться, но Владимир Павлович был сейчас недееспособен. Товарищам моим явно было нехорошо.
Мы остановились, и Владимир Павлович с Математиком вывалились на полотно. Они лежали прямо на снегу и тупо смотрели в небо, и я решил, что это радиация. Но нет, фон был в норме. Вообще, подозрительно часто фон тут был в норме, и это не могло не настораживать.
Или тут, наверху, просто были иные правила жизни и иная логика опасности, нежели чем в тоннелях.
Владимир Павлович, кстати, говорил, что я не чувствую некоторых излучений именно потому, что у меня в голове что-то не так, именно поэтому мне снятся мои сны, после которых я плаваю в луже пота, — организм работает чуть по-другому, а потом выводит с жидкостью ненужную химию, все эти продукты стресса и напряжения.
Не знаю, в чём тут дело, мы миновали опасное место без потерь и, как я сейчас понял, в точном соответствии с путевыми знаками. Рядом с нами стояла палка, с одной стороны которой белеющий кружок говорил: «Конец опасного участка», а с другой, наоборот, — «Начало опасного участка». И этот участок остался у нас за спиной.
Отдышавшись, Владимир Павлович сказал:
— Это я голова садовая, забыл. Это ж я всё знал, мне в десятом году Тимошин рассказывал, а я не верил.
— Что за Тимошин?
— Да однокурсник мой, он в этом месте и влетел. Еле выбрался, причём с потерями. Это ж знаменитое Веребьинское спрямление, проклятое место.
— Почему проклятое?
— А потому.
— Что, выход силы, космические пришельцы?
— Да непонятно что. Зона там, наподобие Чернобыльской, только ещё до всякого Катаклизма, до радиации. Какой-то забытый эксперимент. Тимошин рассказывал, что там, как пойдёшь в лес, так всё ходишь по кругу. Никто до границ этой зоны не может добраться, если идти изнутри. А внешне всё как обычно. Советского человека таким удивить было нельзя: ряды колючей проволоки, какие-то грузовики старые. Все думали, что это из-за того, что там давным-давно стояли ракетные части. Так вот, Тимошину кто-то рассказывал, что ходил по этому лесу человек, а как вышел на опушку, так видит: там кострище брошенное. А рядом на берёзе приёмник висит. Музыка играет, только немного странно, будто магнитофон плёнку тянет… Ты вот не помнишь, а были такие кассетные и катушечные магнитофоны, и вот висит на берёзе приёмник, «Спидола» старая, и играет. При этом известно, что в эти места никто года за четыре не ходил. Что, спрашивается, там за батарейки? Да дело было не в батарейках, тут ведь что? Если музыка в замедленных ритмах, то, значит, волна запаздывает, и уже довольно сильно. То есть там время совсем по-другому течёт. Ты в него, как в реку, ступаешь, как в кисель, ноги не поднять. Тот же Тимошин, уже старый был, а всё помнил, что какой-то обходчик рассказывал, что у него рядом с полотном вообще время другое, будто кто разбрызгал прошлое по лесу: стоят две берёзки, которые он давно помнил, одна вообще не растёт, тоненькая, а вторая уже толстая, трухлявая, скоро рухнет.
— Ну, в таких случаях раньше говорили: «А мертвецы там с косами стоят вдоль дороги…»
— А вот на это я тебе скажу, что ничего, Александр Николаевич, я тут смешного не вижу. Разгуливающих мертвецов Тимошин там не видел, а вот на тамошнем кладбище после восемьдесят пятого года…
Но тут нас прервал пришедший в себя Математик.
Он размазал по лицу кровь, уже переставшую идти из носа, и спросил:
— Что это было?
Ему никто не ответил, и вдруг он догадался сам:
— Веребье? Спрямление?!
— Точно так, — ответил ему Владимир Павлович.
— А у вас, Александр, судя по всему, на акустику реакция отрицательная? — подытожил Математик. — В обоих, так сказать, смыслах?
— Не знаю. Так что там было? — всё же ещё раз, без всякой надежды на ответ, спросил я. — В чём дело? В чём?
— В том. Недаром вас Царица ночи выбрала. Цветы вообще чувствительны к акустическим взаимодействиям.
— Так скажите, в чём дело-то? Что, у меня ураганная мутация?
— Вы, Александр, не кидайтесь словами. Где вы, и где мутация. Вы ещё скажите, что у вас мгновенные дельта-изменения. Нет, всё дело в том, что у вас что-то с физиологией. Вот вы и облысели, кстати. Ничего у нас просто так не бывает.
— А что, были похожие случаи?
— Были. Не скажу, не надо вам этого. Вы погодите, Александр, неизвестно ещё, что с вами будет. У меня был один коллега, он пытался спички взглядом поднимать. Пять спичек поднял, а на шестой надорвался. Навсегда, значит.
Математик впервые рассказал историю из прежней жизни. «Где-то медведь сдох», — как сказал бы начальник станции «Сокол». Меня скорее пугала эта новая доверительность Математика, когда начальник или хозяин становится человеком. Это ничего хорошего не означает. Он потеряет свою харизму и в какой-то момент сделает неверный шаг, за который ответишь ты сам.
А Математик всё меньше становился нам начальником. Так, попутчиком, которому можно было бы и возразить при случае.
Снег всё валил и валил, и вскоре ехать стало невозможно. Мы остановились и завалились спать. Ветер выл снаружи, но тут, у ещё тёплых шкафов с аппаратурой, спалось легко и спокойно, как зверю в норе.
Я проснулся от удивительной тишины. Казалось, что я слышу движение крови в своём теле. А может, и не казалось. Я выглянул в окошко и увидел, что пути завалены снегом.
Мы с Владимиром Павловичем полезли наружу посмотреть, что там, и оказалось, что ехать ни вперёд, ни назад нет никакой возможности.
— Поднять нож, закрыть крылья, — пробормотал он.
— Что?
— Есть такие путевые знаки, когда работает снегоочиститель. Перед препятствием их ставят. Так и называется — «Поднять нож, закрыть крылья».
Я сразу представил себе крылья, что выдвигаются по бокам тепловоза, и он взлетает. Пришлось даже помотать головой, чтобы это видение пропало. А вот крылья бы, как стало вскоре понятно, нам не помешали.
Когда мы прогулялись вперёд, вдоль заснеженных путей, я понял, что на протяжении нескольких километров дорога засыпана и конца заносам нет.
— Можно, конечно, лопаты в руки и до вечера грести снег, — разговаривая сам с собой, бормотал Владимир Павлович. И тут же возразил себе: — Ну, помашем месяц. Умучаемся совсем, начнутся морозы, так и ноги протянем вдоль нашего шанцевого инструмента.
Я не вмешивался в это бормотание. Было ясно, что мы крепко застряли, и было мне очевидно, что нигде на этом свете снегоочистителя не найдётся.
— А что делать?
— Ждать весны, ясное дело. Бортового питания нам хватит, если спать побольше. Вода вокруг — в сыпучем и твёрдом виде. Ну, можно в сторону сходить — поискать приключений на какие-нибудь части тела.
Мы вернулись и доложили об этом Математику. На наше удивление, он не нахмурился, а смотрел безучастно себе под ноги. Что-то с ним случилось, да и вообще за последнее время он сильно сдал.
Он утратил очень важную черту — харизму жестокого и всё знающего начальника. Адъютант его погиб, двое его слуг проявляли своеволие, да и не они зависели от него, а он от них.
День за днём мы все больше впадали в анабиоз, да только Математик наш заболел. Мы не сразу поняли это, потому что он не жаловался, но потом я заметил, что он не просто бормочет во сне, а бредит. У него поднялась температура, и Владимир Павлович сперва лечил его уставными медикаментами из поездной аптечки, а потом просто поил да кормил.
Непонятно, что это была за болезнь, но уж точно не из тех, что мы знали. Всё это длилось и длилось, пока в один из тихих морозных дней мне не приснился очередной сон.
Я сразу очутился в комнате отдыха. Это была комната в домике на краю аэродрома, в котором лётчики коротали время между полётами или когда полёты отменялись. Тогда, под шум дождя, они играли на бильярде или пялились в телевизор. Вот в этой-то комнате отдыха я теперь и стоял один. Никого не было, только на бильярде лежала брошенная кем-то газета. Мне очень хотелось понять, что там пишут и нет ли в газете чего-то важного для меня — указаний, путевого знака, но текст в газете отсутствовал — только чёрные прямоугольники и пробелы, как бывало в старинных компьютерных играх при увеличении детали. Можно было прочитать только заголовки, не менее загадочные: «Подготовиться к поднятию ножа и закрытию крыльев», «Опустить нож, открыть крылья».
Толку от этого не было никакого, но потом я обернулся. А обернувшись, увидел, что то место, где висело расписание полётов, приказы и объявления, разительно изменилось. Однажды, когда отец привёл меня на аэродром, я очень испугался. На стене висела фотография с траурной полосой, висела над приказами, как напоминание о том, чем тут люди занимаются. Я думал, что кто-то разбился, но нет, это умер один из техников, и его фото висело на доске вместе с некрологом. Теперь на этом месте я увидел множество фотографий разных людей — все одного формата, но по-разному снятых портретов.
Мне хотелось понять, где всё-таки среди них отец, жив ли, в конце концов, и можно ли найти его.
Я стоял перед стеной в домике, где висели фотографии погибших пилотов. Я помнил, что в том домике на аэродроме этой стены не было, а тут она была, и огромная, длинная, в полдеревни, полполка. Десятки лиц смотрели на меня, и я подозревал, что если буду идти вдоль стены, сверну за угол, туда, где коридор вёл к метеорологам, то этот колумбарий из фотографий продолжится, будет длиться бесконечно и на меня всё будут смотреть лица мёртвых лётчиков. Лица, на которых не было страха и ужаса смерти, а только веселье и радость. Многие из них были не в форме, кто-то в майках и легкомысленных рубашках, у кого-то на плече лежала рука жены, а сама она, отрезанная рамкой, пребывала между адом и раем.
Я всматривался в фотографии и одновременно искал отца и не хотел найти. Найти его фотографию означало удостовериться в его смерти. Если он здесь, значит, его нет среди живых.
В домике было пустынно, и никто меня не тревожил. Вдруг я увидел на фото знакомого — это был товарищ отца, очень успешный человек, в больших чинах. Не узнать его было невозможно — у него была голова, похожая на огурец, вытянутая, какой-то всегда поражавшей меня формы. Тут он улыбался, и прямые волосы падали на лоб. Я очень хорошо помнил, как он смеётся, запрокидывая голову, и именно таким он остался на фотографии. Я не вспоминал этого человека ни разу за двадцать лет, но он был тут таким, каким запомнился мне в детстве.
Но отца среди лётчиков этого погибшего отряда не было.
Я открыл глаза и попробовал успокоиться. Как и прежде, я плавал в холодном поту от напряжения и дрожал. Но это напряжение постепенно спадало, и я успокаивался. Отца не было среди погибших — вот в чём дело. Его не было среди погибших, и это было главной радостью всего прошедшего времени. Я вытерся какой-то ветошью и открыл дверцу тепловоза, чтобы пописать. Я пятнал свежий снег жёлтым, как вдруг почувствовал присутствие живых людей справа от тепловоза.
Тут же захлопнув дверцу, я потряс Владимира Павловича за плечо. Мы осторожно высунулись из окошка, и внутри у нас всё похолодело и съёжилось. На шпалах, шагах в десяти перед тепловозом, стояли три человека, но мы не сразу поняли, что это люди. Правда, они были одеты, и двое держали на плечах жердь, с которой свисала окровавленной головой вниз длинноногая свинья, похожая на небольшого оленя, а на шее у третьего, поперек впалой груди, висел огромный лук, а за спиной — колчан со стрелами, слишком тяжёлый и громоздкий для этого эльфа.
«Вот они, здешние мутанты, — подумал я. — Вот они…» Слыхал я разные рассказы о мутантах и видал разных уродцев, но таких видел в первый раз. Были они похожи на эльфов, какими их рисовали в книгах. Интересно, насколько опасны эльфы, сдирают ли они с живых кожу? Людоеды ли они? Тот, что был с луком, манерно поклонился, но не двинулся с места. Он только поднял руку с длинными тонкими пальцами. Я с ужасом ожидал, что их могло быть два, но нет, на руке были обычные пять пальцев. И я понял, что знаю, что этот человек сейчас скажет. Точно знаю, из своих намертво забитых в сознание снов прошлого:
— Кушать хочешь?
Но вместо меня ответил Владимир Павлович, поломав заготовленный в прошлой жизни шаблон:
— А тож!
— Стрелять не будешь? — гнул свою линию эльф.
— Нет, — ответил я, улыбаясь и поддерживая игру. — Ни в коем случае.
И мы медленно, показав руки, полезли вниз.
Нас звали в гости, и, по сути, терять нам было нечего. А безвольному Математику — уж точно. Мы соорудили носилки и пошли по неглубокому снегу вслед за нашими эльфами.
Там обнаружились сани с впряжённой лошадёнкой. Лошадь была невелика ростом, но хорошо ухожена. Мы положили безжизненное тело Математика на сани, и снег заскрипел под полозьями. Сани шли медленно, наши провожатые то шли рядом, то кто-то из них подсаживался, меняясь местами друг с другом, чтобы лошадь не уставала. Путь казался бесконечным, но в самый неожиданный момент мы выехали на опушку, где стоял с десяток больших крепких изб, столько же каменных домов и ещё какие-то постройки, видимо служебные. Но стояли они странно, будто в строю.
Мы ввалились внутрь какого-то дома вслед за нашими хозяевами, ввалились второпях, и прошли вперёд не раздеваясь, в чём были. В глаза сразу бросилась печать порядка, лежавшая на всём, — тут всё было, как в сказочном домике. Аккуратно, прибрано, очень чисто, и повсюду расставлены расписные стеклянные бутылки, которых до Катаклизма по всюду было видимо-невидимо. Тут они были покрыты какой-то самодельной росписью.
Мы положили Математика на широкую лавку, Владимир Павлович сказал, что посмотрит за ним, а я с хозяевами вышел наружу. Лошадь завели в конюшню, вплотную пристроенную к дому. Судя по конфигурации, здесь в прежние времена должен был быть гараж. Я, думая чем-то помочь, пошёл за водой к колодцу.
Скрипнул ворот, ухнуло вниз, роняя комки снега, ведро. Когда я вернулся, лошадь уже распрягли и, когда она остыла, стали поить принесенной мною водой.
Всё-то тут было налажено, и даже одеяла нашли нам сразу же, хоть они оказались довольно ветхими.
Мы заснули стремительно, будто падая в пропасть, крепко и сладко, как спал я в детстве, вернувшись со двора, набегавшись и устав.
И ничего мне не снилось.
Хозяйка утром накормила нас с Владимиром Павловичем какой-то зерновой кашей и принялась слушать наши рассказы. Мы, памятуя неудачный опыт с разными собеседниками, были осторожны в оценках виденного и подвирали самую малость.
Потом я разговорился с хозяйкой. Оказалось, что община жила здесь давно, со времени Катаклизма. Тут был дачный посёлок для небедных в общем-то людей.
Незадолго до Катаклизма они выстроили тут свои добротные дома, да так и не успели ими воспользоваться. Никто из богатых хозяев сюда не доехал и, видать, не доедет никогда. Поэтому здесь поселились несколько семей неформалов, бежавших из Твери.
Неформалы плодились и множились, сохранили привычки своих хипповских родителей и пламенную любовь к какому-то профессору, которому молились наравне со скандинавскими богами. Профессор, видимо, из Тверского университета был для них чем-то вроде Будды, только оставившим своё Писание. Имена этих божеств довольно смешно звучали для меня, но они сами к ним за двадцать лет привыкли. За двадцать-то лет и в Сталина, и брата его Кагановича поверишь, в этом я уже убедился.
Хозяйку нашего дома звали Лариса.
Лариса, Лара — это было прежнее имя, тут, в общине, её звали сложным именем, кончавшимся на «эль». «Она — девушка без возраста», — подумал я сразу. В подземельях женщины стареют по-другому, там всё другое. А здесь передо мной стояла женщина не то двадцати лет, не то сорока — всё из-за того, что она была такой подвижной. Носила Лара какой-то странный наряд, похожий на балахон, доходивший до щиколоток, только перехваченный под грудью каким-то руническим ремешком.
К этим рунам я относился скептически, но ни с чем не спорил. Если уж я сдерживался перед адептами Ночной красавицы, перед верующими, как в Бога, в Сталина и не спорил с буддистами Судного дня, то уж руническая вязь и кельтские молитвы меня точно не пугали.
Математика положили в отдельную комнату, где он лежал, тупо глядя в потолок. Мне очень не нравилось, что он даже не бредит. Я давно не испытывал никакой корысти в Математике и, уж конечно, забыл о его предложении о наградах и перемене места жительства. Это предложение мне сейчас казалось шуткой. Когда я о нём вспоминал, а вспоминал я о своей жизни до путешествия очень редко.
И вот Математик лежал, как маленький свёрточек, лишённый оружия и разлучённый со своим гроссбухом. Теперь я помогал выносить за ним горшок, а кормила его всё же хозяйка. Математик оброс седой реденькой бородой, а я каким лысым был, таким и остался.
Владимир Павлович поселился в соседнем домике, сразу взявшись там за несложный ремонт. Потянулись вязкие и сонные дни, давно настала зима. Я учил имена чужих богов и местных кумиров и скоро перестал путаться в именах, кончавшихся на «…горн» и на «…эль». Вера тут была затейлива, но от нас, чужаков, ничего не требовали, кроме как не смеяться над святынями.
«Трескучие»… Это слово катал я на языке, потому что помнил его из книг, а только сейчас понял, что оно означает, потому что стояли именно трескучие морозы, и деревья рядом с домами общины потрескивали. Звуки разрывались, и закладывало уши, особенно холодно было поутру, когда всё пространство занимал морозный туман, в котором льдинки, казалось, висели в воздухе. Солнце поменяло цвет, стало темнокрасным. Снег был повсюду, и всё угловатое стало круглым.
Утром эльфы просыпались поздно и большую часть дня ничего не делали. Три лишних рта их, казалось, не особо напрягали. Я только было заикнулся, что могу починить им какой-нибудь прибор с проводами, как меня поставили на место. Электричества здесь не признавали, а жили в основном по солнцу.
Зима для обитателей посёлка была временем праздным, за исключением тех, кто работал в мастерских в основном по дереву. Этим я не подошёл и стал ходить к кузнецу. Кузнец, если его можно было бы описывать всё в тех же терминах, был не эльф, а скорее гном, как и я. Это был кряжистый мужик, годившийся мне в отцы и раньше работавший на каком-то тверском оборонном заводе.
Тут он жил с самого начала, и в общину его привела младшая сестра. Сестру он сначала шпынял за подведённые синим глаза и причудливые татуировки, а потом стал ей благодарен за спасение. Это был настоящий русский человек, готовый поверить почти во что угодно, а если увидел ласку, то и вовсе в любое. Прибейся он к нашим буддистам, так обрил бы голову и с таким же благоговением говорил бы о перевоплощениях принца из далёкой страны. Я нуждался в этот момент в друге, потому что Владимир Павлович удивительно глубоко ушёл в свою личную жизнь, будто, наконец, нашёл цель своего путешествия.
Это было логично. В конце концов, у всех были своя цель и мечта, а вот он был мне бескорыстным помощником. Я не мешал ему и не маячил перед глазами — оттого и искал другого собеседника. Математик был похож на овощ и говорил связные фразы от случая к случаю.
И вот я искал разговоров с кузнецом, чтобы лучше понять, как тут устроена жизнь. Я думал задружиться с ним, да как-то это не вышло… Далёк от меня был кузнец, спасибо и за то, что он пускал меня в кузню. Там я отрабатывал свой хлеб, поднося ему тяжёлые заготовки, раздувая мехи, а то и сам молотком стуча по оранжево-красной и жаркой железяке.
Меж тем всё, что меня окружало, носило печать экзотической веры. Притолоку в моём доме украшал эльфийский узор, старательно выполненный когда-то шариковой ручкой и фломастерами. Вооружены обитатели посёлка были в основном луками и длинными ножами, похожими на мечи. Ружей было совсем немного, и все больше охотничий гладкоствол, видимо, оставшийся от исчезнувших владельцев домов.
Мне объяснили, что отправляться в странствие за боеприпасами невыгодно и себе дороже. А снарядить самодельный патрон самодельной же дробью и своим порохом куда проще. Да и порох был для общины хоть и лучше электричества, но всё же тоже нечист. Не любили они огня, и даже кузнец для них был человеком, каждый день входящим в контакт со злой силой. Да и не нужно им, судя по всему, было огнестрельное оружие. Луками они действительно владели виртуозно, ничего не скажешь, но охотились, кажется, и во все больше с помощью силков, медвежьих ям и засад.
Боялись охотники только какого-то тотемного ежа, что жил на дальних пашнях, за болотами. Этот Ёжик с пашен был нарисован почти в каждом доме, где висели на стене лук и стрелы — как напоминание об охотничьих правилах.
Я часто ходил за водой, и снег под валенками скрипел, как музыкальный инструмент. Сначала я, признаться, боялся снега, от него резало глаза, но потом привык к яркой его белизне.
Несмотря на все свои руны, эльфийская община исправно ходила в русскую баню, и я с ними. Эльфы набивались в баню партиями, но без половых различий.
Нравы тут, как я сразу понял, были довольно вольными. Семьи плавно перетекали одна в другую, а дети бегали из дома в дом под присмотром взрослых, были они им родителями или нет.
Как-то, вернувшись раньше и раздеваясь в сенях, я смотрел на то, как Лариса идёт по тропинке, протоптанной в снегу к дому. Она возвращалась из бани, и было видно, как от лица поднимается пар. Когда она вошла в дом, то окна в комнате от её мокрых волос тут же затянуло рыхлым инеем. Пахло дубовыми листьями, берёзой и какими-то другими сектантскими травами. Мы, сев за стол как шерочка с машерочкой, обнялись без слов и принялись пить какой-то отвар, а перед этим, когда она накрывала на стол, наши руки сближались и на секунду оставались одна в другой. Миска или чашка ставилась на стол, и прикосновение оканчивалось, но я, в общем, понимал, что это естественный ход вещей и к чему идёт дело. Никакого другого чувства к ней, кроме как нежности, я не испытывал.
Прошло несколько дней, и наступило полнолуние. Это был новый опыт — я впервые смотрел на луну без ужаса, и вообще спокойно смотрел на ночное небо, не ожидая нападения.
Я спросил как-то этих эльфов, не боятся ли они мутировавшей живности, но они даже не поняли, о чём это я говорю. Они были на свободе и с таким счастьем!
Луна меня завораживала, и в лесной тишине мне слышались странные звуки. Я сказал Ларе, что слышу странные звуки в лесу. Мне было интересно, слышит ли она треск веток и движение животных по снежному насту. Она ничего такого не чувствовала, и я стал думать, что у меня галлюцинации. Но как-то я решил проверить место, откуда я слышал звук. Это было в километре от посёлка. Я пошёл туда днём и действительно обнаружил следы на снегу. Это был непонятный мне небольшой зверь, и следы были маленькими. Действительно, нормальный человек не мог слышать ничего на таком расстоянии.
Но кто сказал, что я нормальный человек? Никто этого не говорил. А теперь, в ночь полнолуния, я слышал чересчур много: потрескивания и шорох той природы, которая после Катаклизма жила без людей.
Этой ночью ко мне пришла Лариса.
Она сделала это просто, без всяких сомнений, и платье зашуршало, падая с её плеч. Тело Лары было почти фиолетовым в свете луны, и в залитой белым светом комнате было так светло, что я различал даже маленькие родинки, веером рассыпанные по спине.
Видны были все её татуировки на плечах, щиколотках и на спине: все в виде хитрых кельтских зубцов и змей.
Она медленно пробралась ко мне под одеяло и по-хозяйски принялась за сладкое дело, будто мы жили с ней уже целую вечность. На мгновение её лицо совместилось с лицом Кати, мне казалось, что я не лежу сейчас на широкой лавке в тёплом деревянном доме, а прижимаю свою подругу к красному граниту станции «Динамо».
Она двигалась, как охотница, что ловит зверя — не очень опасного, но с норовом. Как та охотница с картинок, где древняя богиня несёт каких-то зверьков, только что ею добытых. Но и я теперь был тот ещё зверь, не слишком лёгкий и удобный для стреноживания.
Но, разумеется, я понимал, в чём тут дело. Никаких иллюзий. Но и никаких угрызений. Чувства мои мне придётся ещё изучать.
Греясь потом под одеялом и глядя в потолок, я понимал, что всё это скверно. «Ни с одной, ни с другой ничего у меня не выйдет, да и для себя хорошего не жди, — подумал я. — Не надо искать виноватых, неизвестно даже, сколько мне осталось жить. И речь не о том, что если мало, то можно вести себя кое-как. Или если я проживу ещё достаточно долго, то нужно вести себя правильно. Время расставляет всё по своим местам, а время у нас быстрое…»
И я снова вспомнил мысль о том, что если слишком долго ждать, то тебя пронесут мимо дома твоего врага…
Я пытался осознать своё местоположение, и вообще, что и как я делаю, что со мной? Незачем было копаться в себе, особенно когда у тебя на груди спит женщина, потому что, когда она спит, очень сложно вскочить, отгоняя от себя ужас одиночества. А одиночество есть, оно никуда не отпускает, и любить двух женщин плохо, и ни к чему хорошему это меня не привёдет. Я вообще не очень понимал, что такое любовь. Все понятия сместились, и то, что было описано в книгах до Катаклизма, было совершенно неестественным в наши дни. Отношения людей в книгах были совершенно искусственными и полными условностей. Эти условности исчезли, и я, ещё проживая на станции «Сокол», что сейчас мне казалась сном прошлого, понимал, что ответа на то, как и что надо чувствовать в определённых ситуациях, книги не дают. Книги ничего не объясняли — это был тот опыт, который не наследуется. Что мне могла дать история про человека, что был моложе меня, сладко пил, крепко спал, тосковал, а потом увидел огромное дерево в лесу и сразу всех полюбил. Я тоже обалдел, когда увидел лес после двадцатилетнего перерыва, уж куда круче, чем герой давно сгнивших книг. И что из этого?
И я попытался глубоко нырнуть в сон, где придёт отец и всё мне разъяснит. Я рассчитывал, что моя тоска развеется в этом сне, как туман над взлётно-посадочной полосой, который пропадает, как только начинает пригревать солнце.
Но снов мне было не дано, и так не найденный мною отец не пришёл ко мне.
На следующую ночь всё повторилось, но сила была уже на стороне гномов. Война была зла, повторяема, механична, но высшая власть и успех были у меня. Балин тупым клином входил в плодородную землю, прорезал Шир и Эриадор, выдвигался передовым отрядом в Рохан.
Я завоевывал эту землю неспешно, но не отступая ни на шаг, пристально наблюдая за всеми движениями противника.
Пришло то время, когда отступает отчаяние и тебе всё уже нипочем.
Да что там! Не наш хрип и тяжёлое дыхание, а лязг боевых колесниц стоял во всём подлунном и полнолунном мире.
В пропасть, подземный карст, в заброшенные тоннели и шахтные выработки валилось всё зло мира, а тут восстанавливалось царство справедливости.
Руническая вязь, написанная на стенах криво, но старательно, была прекрасна, но двоилась в глазах, залитых потом.
И вот наступил эквилибрум — поверженный Рохан дышал рядом. Я видел себя со стороны: лысого смешного гнома, что ворвался во дворец, нахулиганил и упал среди шелков и подушек.
И, как и положено, я толкнул в бок сопящего рядом Рохана.
Но сон его был крепок, не то что мой.
Вскоре я обнаружил, что и Владимир Павлович тоже пристроен. Мы с ним стали меньше видеться, и я упустил это превращение. Я зашёл за Владимиром Павловичем, чтобы вместе пойти в кузницу, но сразу понял, что ни в какую кузницу мой товарищ не пойдёт. Он обедал в соседнем доме — обедал борщом под самогон. Вместе с ним за столом сидела складная тётка, крепенькая, как упругий и крепкий маслёнок. Судя по тому, как расслабленно Владимир Павлович смотрел в сторону, ночью он трудился не покладая… В общем, чего-то не покладая.
Дни были прекрасны, а ночи… ещё более прекрасны. Хотя днём я наслаждался видом снега, его вкусом и прочими свойствами. Снег везде был разным: твёрдым и льдистым у подошвы стен, лёгким и сыпучим на ветвях елей, колким, когда я погружал руку в сугроб, и пушистым, когда он падал с неба.
Однако всё чаще я стал задумываться о том, что я тут делаю. Можно было остаться тут навсегда — я выковал бы себе короткий меч, и если бы в посёлок приходил кабан-мутант, эльфы выкликали бы меня.
Я бы выходил из дома заспанный и помятый, но одним ударом кроил бы кабана надвое. Мутант пропадал бы в облаке розового пара, а я бы пользовался восторгом и признательностью эльфов.
Но это был бред — и не потому, что я не навострился бы воевать с кабанами. Это всё несбыточно, потому что через год или два я затосковал бы — да так, что хоть вешайся.
Ясно, что не жить мне тут. Не житьё мне на этом островке спокойствия, как шубой укрытом снегом. От себя-то мне не спрятаться, от павловских собак я ушёл, а от себя не уйду. Да и она догадывалась, что её невысказанной мечте о населённом семьёй доме не сбыться и что час нашего расставания близок. В общем, мы понимали, что обязательно потеряем друг друга.
По ночам я стал слышать вой волков. Впрочем, я так думал, что это воют волки. Не поймёшь, кто там выл в отдалении. Может, это были какие-то страшилища, новые драконы, Ёжик с пашен, что со сворой собак идёт по лунной дорожке посреди заснеженного поля и ищет заблудившегося человека. Никто этого не слышал, и только я боялся этого ночного воя.
Лёжа под одеялом рядом с Ларисой, я брал тогда её за руку и сжимал запястье. Это было очень хорошо, это было прекрасно и отчаянно грустно. Потому что я понимал, что рано или поздно покину этот посёлок ряженых эльфов.
После каких-то наших разговоров о пустяках она выглядела расстроенной. Я-то понимал, откуда идет это тоскливое беспокойство.
Снег в эту зиму лежал глубоким слоем. Все постройки стали казаться ниже, чем они есть. Эльфы протоптали глубокие тропинки, похожие на траншеи, ко всем домикам и прочим местам. Отправляясь по нужде, я часто сталкивался с какой-нибудь эльфийской девой, и, чтобы разойтись, мы прижимались спинами к снежным стенкам, а грудью — друг к другу.
Со всех козырьков над дверями свисали огромные шапки снега. Я приноровился колоть дрова и преуспел в этом. Плахи были тяжелы и облеплены снегом. Они были похожи на врагов в очереди на уничтожение. Сначала я лупил колуном не очень точно и потратил на колку куда больше времени, чем думал. У меня чудовищно болела спина, но я дал себе слово, что на следующий день продолжу.
Но на следующий день я лежал в лёжку, боясь пошевелиться. Потом я вернулся к колке дров и всё же доделал дело. Я колол их, кажется, целую вечность, изо дня в день. Я обеспечил общину дровами, как мне кажется, не только до конца этой зимы, но и на следующий год. Это было немного бессмысленно, потому что я заметил, что тут практически нет поленниц — местные жители запасались дровами на день-два, да и ладно.
Ну да не мне было порицать местные привычки.
Зима давно уже повернула на мороз, но вот и он смягчился. С тёмного неба, покрытого низкими тучами, с минуты на минуту должен был повалить последний снег. Я пошёл к кузнецу, ежась от холода, и думал, что эльфы меня любят, да только я чужой среди них, и всегда тут останусь чужим.
Я говорил с Ларисой. Она тоже понимала, что я чужой. Но видно было, что она мечется, потому что всё здесь казалось устроенным свободно, но при этом всё подчинялось строгим, нерушимым правилам.
— Нас тут ради осеменения держат, — весело сказал Владимир Павлович. — Для репродукции.
Роль осеменителя, судя по всему, не казалась ему унизительной. Да и то правда, что в этом плохого?
В воздухе стало разливаться тревожное томление и предчувствие перемен. Однажды я остановился с какой-то ношей посреди тропинки, протоптанной в снегу, и вдруг ужаснулся. Хотя был ясный весенний день и совсем светло, у меня было такое чувство, что я ночью стою в густом, плотном, страшном лесу. Хмуро было у меня на душе, так, что хотелось биться о край колодца головой. Что-то остановилось внутри меня, порвалась связь времён, как сказал бы начальник станции «Сокол». Время мне было помирать, а ничего я в жизни не сделал.
И оттого мне было хуже, что я понимал, что, с другой стороны, я сейчас обут и одет, сыт и рядом со мной женщина. Тьфу, пропасть! Это был тот психоз, тоска, описанные в книгах.
Однажды, когда мы лежали, обнявшись, Лариса в самый неожиданный момент спросила меня:
— Ты ведь скоро уедешь?
Надо было отшутиться. Надо, у меня было заготовлено сто шутливых ответов, но она меня подкараулила и захватила врасплох, а к тому же вечно нельзя бегать от таких вопросов.
— Уеду.
— Саша, — спросила она, — зачем ты едешь? Это ж гиблое дело…
— Я совершенно не хочу гибнуть. Да только обстоятельства такие. Будь моя воля, я жил бы в лесу…
Но если честно, то мне надо было сказать, что я умер бы от тоски в лесу. Даже с ней. Даже… И я вспомнил о Кате, совершенно некстати вспомнил.
Лара помолчала, обдумывая последние мои слова, а потом положила голову мне на колени.
— Ты жутко упрямый, — сказала она. — Настоящий воин, созданный для славы.
— Тоже мне… Видала ты воинов, как же. Настоящие воины жестоки и немилосердны. От них пахнет кровью и грязью. Славы сейчас и вовсе нет. Есть выживание.
— Я хочу ехать с тобой, — сказала Лара с надеждой. — Я буду воевать с тобой, ты не знаешь, какая я сильная.
Но уж что-что, а надежду я ей дарить не хотел:
— Понимаешь, ведь в твоих сказках я не рыцарь с мечом, а гном. Мы, гномы, живём в подземельях. Наша жизнь отвратительна, и мы пахнем закопченным камнем и старой мочой. А крысы у нас вместо домашнего зверья, вот что. И если следовать твоим сказам, я должен сказать, что ты должна остаться со своим народом.
Я не говорил ей о том, что и сам не понимаю, отчего не остаюсь с ней. Зачем я тороплюсь от здешней надёжности в сумрак подземелья, которое продолжаю считать своим домом? Ну и про женщину, что живёт там, в сумраке, я не говорил. Но, кажется, она догадывалась, хотя ничего не спрашивала. А может, потому именно и не спрашивала, что догадывалась.
— Из-за тебя я ухаживала за твоим товарищем, и вот он встал на ноги. А мне никто ничего не должен. Я, значит, всем должна?
— Чужой жизни никому нельзя навязать, — ответил я, но задумался.
Я никак не мог понять, что во мне говорит: тяга к дому, где была другая женщина, или это просто рассудительность. Я-то понимал, что такое метрополитен, до которого, кстати, ещё добраться надо.
— Значит, так всегда и будет? — горько спросила Лариса. — Мужчина уходит на войну, а женщина остаётся, чтобы беречь добро и ждать, готовясь к встрече?
— Может статься, и встречать некого, — ответил я.
Но мы с Владимиром Павловичем понемногу собирались. Ещё ничего не было сделано, но, сидя на крылечке и слушая капель, мы понимали, что недолго нам здесь оставаться. Да и Математик явно хотел ехать. Да только это уже был не тот лысоватый харизматический Математик, которого я помнил, а его тень.
И смотрел он на меня как-то просительно. Незаметно мы поменялись с ним местами. Нет, он не стал откровеннее или добрее, а просто утратил волю. Теперь слуги стали главнее господина, но ни к чему нам было вымещать на нём свой былой страх. Незачем.
Мы уже давно переменились, и такое впечатление, что каждый взял что-то у другого. Математик отобрал у меня часть неуверенности и сентиментальности. Владимир Павлович проникся моим пафосом, а я у него научился невозмутимости. Что мне досталось от Математика, я понять пока не мог. Но что-то ведь досталось?
Однажды я вспомнил, что давно хотел его кое о чем спросить, да как-то забывал. Теперь это было совершенно не важным, но требовало словесного завершения.
— Скажите, — начал я. — Вы помните лысую девушку?
Математик посмотрел на меня выцветшими глазами, и было видно, что он ничего не помнит.
— Лысую девушку. Её ещё ваш Мирзо обрил, а вы потом привели на «Технологический институт». В чём фишка-то? В карте на её голове?
Математик пожевал губами, вспоминая, и я ещё раз убедился, что люди значили для него немногим больше, чем конкретные фигуры на шахматной доске. То есть что-то значили, но только в рамках отдельной партии.
— Понял, — наконец ответил Математик. — Это глупая история. Отец хотел её спасти, поэтому и сделал ей эту татуировку развязки тоннелей. Он думал, что поэтому её найдут в случае чего. Будет стимул девочку искать. Её и искали несколько лет, а потом проблема решилась сама собой. Всё поменялось, даже тоннели есть другие, а коды поменялись почти сразу. Я на всякий случай скопировал рисунок, но это для порядка, на тот случай, если мы её не доставим. Не голову же ей отрезать в доказательство. Да и насекомые — это негигиенично.
Из-за насекомых и обрили? Никакого тайного ритуала? В такое объяснение я сразу поверил. Было бы гигиенично, он кому угодно голову бы отрезал. Не оттого, что ненавидел, а из соображений целесообразности ходов своей шахматной партии.
— Старик Усыскин — старый друг её отца, ещё с тех пор, пока отца не забрали в Правительство. А её отец у нас в Москве был начальником, и всё равно её искал. Он потому и жил, что у него эта цель была. Только ему дочь под боком не нужна, ему иллюзия нужна, что она в безопасности и её хорошо кормят. Вот вы, Александр, хотели бы такую дочь? Нет? И никто не хотел бы. А так меня послали её найти и пристроить в тёплое место.
Я подумал, что самое время спросить, с какой, собственно, прибылью он теперь возвращается, но не спросил. Почувствовал я, что время откровенности для него закончилось.
Наконец мы с Владимиром Павловичем собрались и, простившись со всеми, вышли из дома. Математик был всё ещё слаб и задержался в своей комнате. Мне казалось, что я слышу через стену его тяжёлое прерывистое дыхание. Но вот он выбрался наружу, щурясь на солнце. Мы уже сделали несколько шагов, как я услышал за спиной лёгкий вскрик.
Математик поскользнулся на крыльце, странно подпрыгнув в воздухе, ударил пятками в следующую ступеньку и с размаху ударился затылком об угол толстой доски. Мы обернулись, но Математик не вставал.
Тогда я пошёл к нему, сначала медленно, а затем быстрее. Математик лежал на ступенях и смотрел в небо. Веки его медленно поползли вниз, и, наконец, глаза закрылись. Так закрывает глаза старый петух. Даже со стороны было видно, как неестественно вывернута в сторону его голова. Да, Математик был мёртв.
Я никак не мог прийти в себя от этой нелепости. Математик мог несколько раз погибнуть, его мог схватить Кондуктор или съесть псевдоповар. Его могли застрелить в бесчисленных разборках внутри питерского метрополитена и на поверхности, но вот чтобы так… Чтобы умный и злой человек за секунду, будучи вдали от врагов и настоящих опасностей, превратился в мёртвое тело с разбитым затылком — этого я как-то не ожидал.
Это напоминало издевательство и унижение, причём со стороны высших сил природы. То есть в этом его превращении в мёртвое тело чувствовалось не поражение или неудача, а наказание.
Мы закопали Математика на пригорке и не оставили на могиле ничего, даже камушка. Всё это было ни к чему, некому было знать, где он лежит, и никто нас про него не спросит.
Владимир Павлович на похоронах, пользуясь случаем, опять напился, поэтому мы отправились в путь только ещё через два дня. Мы прошли к ограде, а потом затрусили по дороге, ведущей к нашему поезду. Вокруг нас была весна таял снег, дорога представляла собой два ручья, и поэтому мы решили идти прямо по полю, но вдоль дороги.
А вокруг сияла весна! Я вспомнил, что никогда не видел весны в своей новой жизни. Только в привычку теперь вошло, что перед тем, как снять респиратор и набрать пьянящего воздуха в лёгкие, я сверялся с показаниями дозиметра.
Стояли прозрачные, будто стеклянные дни. Земля была мокра, а воздух сух. И в вышине медленно плыли облака. Они плыли как живые, одни удалялись или исчезали, но на смену им приходили новые, и я думал, что вот, прошли годы, а ничего не изменилось. Только мир этот был почти без людей, да и птиц осталось в нём как-то немного.
Как будто в ответ на мои мысли в небе перед нами прошла стая каких-то неизвестных птиц высоко-высоко. И только спустя несколько секунд я услышал отзвук их странного гортанного крика.
Земля оттаяла и пахла невыносимо прекрасно и тревожно, будто вернулся запах детства и счастья. И я подумал, что вот умирать под таким небом можно легко. Было бы за что умирать.
Если из высказывания P следует Q и Q приятно, то P истинно.
Дорога оказалась неожиданно длинной, и мы, заблудившись, вышли к железной дороге совсем в другом, незнакомом месте. Это точно был не пригород Клина, что обнадёживало. Вдоль дороги расположился неизвестный посёлок, впрочем, никакого посёлка уже не было. Нечему было располагаться. Часть посёлка выгорела, а по второй, чувствовалось, лупили когда-то из пушек. Понимая, что придётся идти ещё долго, мы решили закусить, чем эльфы послали, и принялись искать место.
Внезапно что-то белое сверкнуло в выбитом окне брошенного дома. У дома не было крыши и одной стены, но посреди большого замусоренного пространства стоял белый пластиковый стол и стулья, точь-в-точь как в открытых кафе моего детства. Мы прошли внутрь, выложили консервные банки на стол и сели друг против друга.
В провал стены был виден остов «жигулей», превращённых буквально в решето. Казалось, что ржавый корпус сшит из коричневого шершавого кружева. Тут явно когда-то шел бой, и бой жаркий. И уже положив первый кусок в рот, я увидел ещё одну деталь пейзажа.
У полуразрушенной стены лежал скелет человека, уронившего череп на коробку ручного пулемёта. Пол был бетонный, и трава через него не проросла. А поскольку травы здесь не было, то нам были хорошо видны сотни, если не тысячи позеленевших гильз. Было понятно, что человек отстреливался изо всех окон, перетаскивая пулемёт. А потом его ранили, и он остался у одного окна, там гильз было больше всего, и, судя по всему, истёк кровью.
Но, всмотревшись в остатки прорезиненного плаща, я увидел, что рядом со скелетом неизвестного человека, укрытый им в последний момент, лежит крохотный скелет ребёнка, подтянувшего ноги к груди, свернувшегося в клубок.
Может быть, стрелок был женщиной? Я не сумел бы этого определить. Что я, врач, чтобы отличать такие вещи?
Что здесь было, мы никогда не сумели бы понять. Судя по траве на дорожке и мочале, обвившей капот «жигулей», тут стреляли сразу после Катаклизма. Но что защищал этот одиночка, с кем он дрался, этого не узнает уже никто.
Мы задумались. Владимир Павлович немедленно отпил из большой эльфийской фляжки. Он даже снял свою железнодорожную фуражку, и ветер шевелил его редкие волосы. Я провёл по своей голове, давно уже гладкой, как бильярдный шар. Волос мне не было жалко, но голова всё же без них мёрзла.
Нас, как всегда в таких случаях, потянуло на высокую философию.
— Мы все выросли на идее героизма, — сказал Владимир Павлович. — Я точно вырос, да и ты тоже, потому что у книжек учился.
Он пустился в рассуждения о том, что герой — это такой человек, который одним махом семерых побивахом. Человек, который, скажем, без единой царапины может пройти от «Сокола» до «Выхино», причём за один день. Ну, там ещё по дороге девки пригожие ему под ноги должны падать. Только ведь всё это враньё, выживают только структуры, выживают группы людей, сплочённые одной задачей и общностью интересов.
В реальности героя убивают через пару часов после того, как он начинает претворять в жизнь свои благоглупости. Это никому не надо, и лучше пусть его убьют, иначе он будет прятаться где-нибудь в технических тоннелях и убивать одиноких путников как настоящий маньяк. Герои — они такие.
Причём если он убьёт кого-то, пока ещё не сошёл с ума, то остановится в недоумении, что делать дальше. Вот он отвоевал королевство, но теперь-то что делать? Королевством надо управлять, как править, никто не знает. Он уж, во всяком случае, точно. И лучше всего, если ему не удалось добить всех приспешников убитого им властителя. Их узурпатор сделает своими министрами, запьёт на троне, а история удовольствуется малой кровью. А вот если приспешников он зачистил, а утопическая идея в нем крепка, вот тут жди беды. Погибнет вся станция. Собственно, по легенде такое было у нас на «Тимирязевской» перед её разрушением.
— Так это или нет, сказать я не берусь, но на жизнь очень похоже. Вот гляди, — говорил мне Владимир Павлович, — мы можем привести этих людей с поверхности к нам или вывести наших сюда. И что? Все передохнут через месяц поодиночке. Выживает структура: банда, шайка, государство или семья.
Цинично улыбаясь, мы вскрыли консервные банки со свининой. Можно было бы куда-нибудь уйти, но снаружи был ветер и весенняя слякоть. А тут было на чём сидеть, а ещё в комнате находится пластиковый стол, не подверженный гниению. Пластик, как я убедился, выживал лучше железа и дерева в любых катаклизмах.
Мы запустили ложки в банку, и Владимир Павлович продолжил:
— Тут такая хитрая штука, кто-то, кажется, наша баба Тома, говорила, что нет бесстрашных людей, а есть люди с недостатком воображения.
— А ты таким людям веришь? Я так всегда сомневаюсь. Даже если вижу, что они сами себе верят в этот момент.
— Я всегда просчитываю на два хода вперед. Я читал, что шахматисты-профессионалы просчитывают партию на три хода вперёд, не больше, но и не меньше. То есть видно, когда человек рискует и чем рискует. И если он обещает тебе Луну с неба в награду — это одно. А иногда видно, что ему выгоднее сдержать обещание не потому, что тебя так любит, а потому, что ему так выгоднее, и ты поймал судьбу на крючок долгосрочного сотрудничества.
Ветер переменился, из холодного утреннего он превратился в тёплый дневной. Небо как-то повеселело, и стало пригревать солнышко.
— Мы несём людям знания, что они не одиноки, — возразил я. — Мы должны объединиться с питерцами.
— Мы? Что мы можем нести? — Владимир Павлович горько улыбнулся. — Вот нас здесь уже двое, и мы несём это знание, и что? Как древние герои, хотим творить добро активно. И что же можем? Да, конечно, мы можем пойти к народам подземки как герои какой-то повести, которую я читал ещё до Катаклизма. И, будучи этакими парламентёрами от имени и во имя разума, попросить их не воевать, объединить усилия в создании нового общества, которому предстоит обживать поверхность. Первым делом нас бросят в биореакторы, чтобы мы послужили этому населению не словом, а делом… Вернее, телом. Ну ладно.
Владимир Павлович помолчал, но видно было, что наболело у него на душе, и эта боль теперь выплескивалась наружу.
— Можно напялить белые хламиды, — прервал он наконец затянувшуюся паузу, — и нести проповедь постепенно, медленно вживляя её мысли в народ. Начать, значит, с детей. Ты, Александр Николаевич, будешь у нас отроком-Христом. Нашего замечательного начальника станции мы назначим апостолом Петром, и он тут же придумает какую-нибудь новую церковь в нашем Третьем, все ещё подземном, Риме. Ну а я, естественно, буду Фомой с грязными и отдавленными пальцами. И мы станем проповедовать бессребреничество на Кольцевой линии, анархизм — на «Войковской», социализм — где-нибудь на «Кропоткинской», толерантность и расовую терпимость — на «Пушкинской». Натурально, как и обещали нам в той книге, что я когда-то читал, новые фарисеи посадят нас на кол, а жители Метрополитена, которых мы хотели спасти и вывести на поверхность, будут с весёлыми криками кидаться в нас дерьмом… — Владимир Павлович поднялся со стула и прошёлся по цементному полу. — Правда, мы можем быть пророками новой веры, которую быстро выдумаем на ходу. Есть ещё технология гипноза и прогнозируемых дельта-мутаций, которые помогут наводнить тоннели монстрами, благодаря чему мы захватим власть. А ведь это мы и везём с собой из Питера, да? Захватим какую-нибудь симпатичную станцию, перебьём дружинников, и тогда станции фарисеев превратятся в головешки, а нас расстреляют или, скорее всего, зарежут из-за угла. Повсюду в Московском метрополитене воцарится хаос, из которого вынырнут какие-нибудь саддукеи. Вот и всё. И это написано во всех книгах, что ещё незадолго до Катаклизма продавались у нас миллионными тиражами. Всё, понимаешь? — Владимир Павлович нервно прошёлся по комнате и встал у меня за спиной.
— И что, что ты взбеленился? — искренне удивился я. — В чём проблема?
— А в том! Ты же сам говорил о контакте с другими людьми, что находятся вне нашего метро! А помнишь, ты рассказывал о повешенных на «Нарвской»?! А помнишь, как рас сказывал про бандитские войны? Сам, сам рассказывал! Это с ними ты хочешь договариваться? — закричал он мне в спину. — Это их ты хочешь привести к нам? Этих бессмысленных питерских отморозков?
— Кроме отморозков, там были ещё врачи и инженеры, ты что, забыл? — попытался я спорить.
Врачи и инженеры, конечно, были. Были и ботаники, и китаец, который начальствовал над Кунсткамерой, но в одном Владимир Павлович был совершенно прав. Отморозки всегда выживают, и чем больше их давить, тем больше вероятности, что они выживут.
— Так вот, что нам мешает сказать, что никакого Петербурга нет? А? А?! — вскричал Владимир Павлович.
— То есть как?
— А вот так. И мы сделаем это, даже не очень покривив душой, потому что ты видел, как вода заливалась в их метрополитен. Быть сему месту пусту, ты помнишь? Ничего нет, Питера нет, альтернативного мира нет, пришельцы не прилетят, нас не спасут, и выбирайтесь, мол, рассчитывая на свои силы.
Что-то в этом предложении Владимира Павловича было… Я молчал и смотрел, как тёплый ветер гонит какой-то мусор через разрушенный дом и шевелит тряпки на лежащем перед нами убитом.
Или это всё-таки была женщина?
К сожалению, я не могу тебе об этом рассказать. Это закрытый материал, а ты все-таки, Перчик, внештатный сотрудник. Так что не сердись.
Мы добрались до нашего поезда и увидели, что снег стаял. Состав был грязен, но все двери по-прежнему заперты. Вокруг на рельсах было полно следов, но и следы были давние, они образовались ещё в то время, когда лежал снег. Ну и у крайнего вагона была куча помёта. Я подумал, что надо бы проверить, что у нас осталось в вагонах, взять, да и отцепить ненужные. С другой стороны, запас карман не тянет, а вагону, пусть даже пустому, можно найти массу применений. Так что я поленился проверить, что там и как внутри, и, как оказалось потом, напрасно.
Владимир Павлович целый день сосредоточенно копался в механизмах тепловоза, выгнав меня в соседний вагон.
Я спал, просыпался и снова спал. Потеряв счёт времени, я ворочался на полу машинного отделения и надеялся увидеть какой-нибудь вещий сон. Ничего мне не снилось, видимо, сновидения не приходят по заказу. Наконец, стряхнув сонное обаяние, я обнаружил, что Владимир Павлович давно сидит рядом и читает гроссбух Математика. Был Владимир Павлович хмур лицом, и видно было также по нему, что чтение его раздражает.
Я спросил, что такого он обнаружил в чужих записях.
— То и обнаружил. Смотри, нашему Математику никакого контакта с питерскими не было нужно. Ни к чему были ему питерские и вообще люди, живущие вне нашего метро. Ему нужна была технология восстановления старого топлива! Именно за ней он отправился в путь. Это такие добавки в горючее, как бы для его омоложения. Он хотел получить эти чудо-присадки для топлива, а там и чёрт с ними, с людьми, хоть трава не расти. Мы с тобой занимались высокой философией да рефлексировали, а он был скучен и прост. Нормальный жулик.
— Почему жулик?
— Ну так, если не жулик, то обычный купец. Удивительно только, как это он проиграл эту свою войну? Глупо ведь погиб, на пустом, так сказать, месте. А мы думали, самому чёрту продали душу, отправились в путешествие с великой целью. Это не он нас провёл, это мы купились. Мы купились не на его слова, а на собственный миф о предпочтениях. И что теперь?
— В том смысле, что сказать об этом дома? Как ты предлагал, можем соврать. Мы как два раба, у которых умер хозяин, а они вдруг оказались владельцами всего его имущества.
— Почему соврать? Мы можем честно сказать, мол, мы видели, что все погибли. Но тогда мы лишим их надежды, потому что питерское метро — это как Альфа Центавра.
— Причём тут Альфа Центавра?
— При том, что это ближайшее к нам место во Вселенной, где могут жить люди. Так и питерское метро — это то место, что ближе всего к Москве, где после Катаклизма могут жить люди. Да не просто люди, где может существовать цивилизация. И если её нет, то значит, никакое новое объединение людей невозможно. Мы одиноки в этой постъядерной Вселенной.
— Так что, ты предлагаешь соврать? Сказать, что всё прекрасно, что город жив и у нас есть жаждущие нашей любви братья?
Сам того не замечая, я стал выражаться каким-то возвышенным языком.
— Я, Саша, не знаю. С одной стороны, с другой стороны… Не знаю. Проверить нас невозможно — это ведь ситуация философская, проблема непознаваемости мира. Даже если бы мы принесли весть о цветущем мире подземного Санкт-Петербурга, то где бы была гарантия, что он не погибнет через неделю после нашего возвращения? Или, по-другому, отчего бы людям не жить с этой верой в то, что они не одиноки? Они, может, не предпримут ничего, чтобы приблизить встречу с питерскими, но умонастроение у них будет иное, более светлое, что ли.
— А не учат ли нас книги, мне больше не по чему было учиться, что всякая ложь во спасение — это начало большой трагедии? И не окажемся ли мы в какой-нибудь большой заднице? — Последнее я добавил, чтобы сбить нарождающийся пафос.
— Книги ничему не учат. Книги только рассказывают истории, похожие на те, что происходят вокруг нас. Хочешь ты этого или нет, но мы сейчас те два человека, что реально творят историю. Только мы думали, что станем первыми гонцами, весть какую-то принесём нашему подземному миру и всё такое. А мы теперь можем только прийти к своим и сказать: «А от вас скрывали, что связь между городами есть, дурная, нерегулярная, но есть. Вы все, дорогие москвичи, жертвы заговора». Ну и будем ждать, пока нас не найдут в один прекрасный день без рук, без ног, без головы. Так ведь всегда бывает с разоблачителями…
Он был прав, но никакой радости от этого я не чувствовал. Мы были похожи на остатки команды Колумба, вдруг выяснившей, что никакие они не первооткрыватели, что испанская королева давно списалась с американскими индейцами, только все они держат переписку в тайне. Вопрос был в том, что есть тайна? Она не в том заключается, конечно, что кто-то выжил ещё, об этом догадывались и в это верили многие, а в том, что сообщение между городами есть.
Мы разве что могли оказаться первыми людьми, вернувшимися из путешествия не за двадцать лет, а за какое-то недавнее время. И вместо радостных путешественников, что приносят своему народу сведения о другом мире, мы можем оказаться ненужными свидетелями. И Владимир Павлович своими словами меня не очень испугал, вернее, ничего нового он не сказал. Что могут сделать с распорядителями и владельцами чужой тайны из соображений практической целесообразности, я, в общем, догадывался.
Но вот дальше на дороге нас ждала неожиданность. Мы встали близ станции Поварово — там оказалось множество путей, всё-таки крупный железнодорожный узел. Пути были забиты, и мы даже приняли на буфера локомотива забытый на путях вагон-платформу и стали двигать его перед собой. Но протолкали мы недолго — дальше путей не было. Собственно, и дороги не было. Я начал думать, что там начинается зона поражения после взрыва, но это было что-то другое. Дороги не было, а прямо перед нами лежала огромная воронка. Она курилась чем-то розовым, и синим, и сочилась сиреневым туманом.
При этом уровень радиации был тут совершенно нормальный. Нормальный, конечно, в терминах, которые употребляли после Катаклизма. В то, что место после ядерного взрыва может двадцать лет подряд так выглядеть, поверить было невозможно. Тут даже версий никаких не было. Не лезть же в эту воронку, от излишнего любопытства жизнь меня лечила-лечила, лечила-лечила и практически вылечила. Особенно за последний год.
Нет уж, в другой жизни. Но что делать дальше, было не понятно.
Владимир Павлович сдал назад и остановился.
Он достал гроссбух Математика и долго глядел в нарисованные и напечатанные карты. Рисованные были помечены как свежие, а напечатанные, более красивые и точные, были произведены на свет ещё до Катаклизма.
Сличая их, Владимир Павлович что-то бормотал и наконец принял решение:
— Я придумал, как мы поступим. Мы сейчас двинемся по стрелке направо, потом уйдём до сортировочной станции в Манихино по рокадной дороге, а потом снова на Москву. То есть мы уйдём от путей Октябрьской дороги к Рижскому направлению дороги Московской. Теперь, храни нас бог, хотелось бы, чтобы это у нас получилось.
«Прямо Суворов какой-то», — подумал я.
И правда, товарищ мой стал похож на генералиссимуса Суворова, каким его изображали в книгах. С хохолком на голове, сухонький и сосредоточенный. И хохолок у него был седой! Как я на это не обращал внимания? Укатали Сивку крутые горки! Поседел Владимир Павлович окончательно.
Вот как выходит! Я облысел, он поседел, хотели мы найти аленький цветочек, да повидали только чудищ без всякой компенсации за моральный ущерб. Но скажешь — чёрт, чёрт, чёрт, и вот он.
Чудовища не заставили долго ждать — это были не настоящие чудовища, а нечто вызывающее жуткий, пульсирующий страх. Из котловины начал вылезать сиреневый туман, похожий на тесто, даже на расстоянии казавшийся плотным и вязким.
Я давно почувствовал, что самая страшная, парализующая опасность не похожа на людей и зверей. Когда тебя норовит убить неодушевлённая природа, чувствуешь себя униженным. Время у нас потекло стремительно, и Владимир Павлович повёл тепловоз назад, к месту, где уходила ветка направо.
Туман шёл за нами, как большая вода Ленинграда, как наводнение. Будто варенье из банки, вытекал он на землю, но проверять его на сладкие свойства совершенно не хотелось.
Стрелка была перед нами, но я увидел, что не всё так просто. Путей было много, но направо шли три из них. Крайний левый путь упирался в оплетённую мочалой стену, то есть в тупик. Другой, крайний правый, — обрывался откосом, там явно прошёл оползень, часть полотна рухнула вниз, и гнутые рельсы торчали во все стороны, как арматура в разбитом бетонном блоке. Нужный путь — на Манихино и Кубинку — был средним.
Но тут поразился даже видевший много разных железнодорожных механизмов Владимир Павлович. Так же он поразился, когда принял буддистов за ремонтников на железной дороге. Как потом выяснилось, на путях бывали и люди в оранжевом, бывали и какие-то невиданные ремонтники, и всему были какие-то объяснения. Но тут перед нами было чистое чудо.
Перед нами горел светофор, то и дело меняя цвет сигнала. Это была автоматическая стрелка, оказавшаяся живой. Рядом с ней на высоком столбе стояла солнечная батарея, и стрелка то и дело щёлкала, переводя рельсы в крайние положения. Так, наверное, она и щёлкала все двадцать лет, постепенно сходя с ума. Но мы имели дело с ней сейчас, без всякой надежды подгадать нужное положение.
Сиреневый туман напирал с одной стороны, а стрелка по-прежнему суетливо щёлкала своими переключателями. Мы медленно, но неумолимо приближались к ней. И тут Владимир Павлович аккуратно снял фуражку и китель и просто сказал:
— Я подержу, а ты езжай. Не смей останавливаться, слышишь?
Я не успел и глазом моргнуть, как он подхватил автомат и спрыгнул на землю. Я высунул голову в окошко и увидел, как Владимир Павлович с размаху заехал прикладом по солнечным батареям, а затем и по шкафчику на стойке. Ничего у него не выходило — стрелка жила своей жизнью. Тогда он попытался заклинить механизм стволом, но бездушная машина сжевала творение оружейника Калашникова, как мышь макаронину.
Владимир Павлович обесточил стрелку и, упираясь сапогами в шпалы, перекинул штангу в нужное положение.
Тепловоз проплыл мимо него, и я смотрел, как он машет мне рукой, проезжай, мол, я догоню.
«Он сейчас догонит», — подумал я и повторил вслух, чтобы убедить себя в этом:
— Догонит-догонит.
Да как тут убедить, когда последний вагон уже миновал стрелку, а Владимир Павлович всё оставался там, где стоял. Что-то там у него случилось, нога, что ли, застряла? Но это всё равно было не смешно. Как ни крути, товарищ мой терял драгоценное время.
Насыпь изгибалась, и наш состав изгибался вместе с ней. Скоро последний вагон закрыл от меня маленькую фигурку, а когда я снова увидел это место, то там уже клубился сиреневый туман. Возвращаться не имело смысла.
Пропал Владимир Павлович, пропал, как пропадает кустик в тумане.
Кроме боли расставания, я чувствовал обиду. Как же не вовремя он покинул меня навсегда! Теперь я сам должен был принимать решения. Я с тоской смотрел на гроссбух покойного Математика и на примотанную к нему коробочку с карточками и жёсткими дисками.
Смотрит он на него, и барашек ему прямо в глаза так и глядит. Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак по шерсти гладить, — говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша»…
Теперь я ехал один. И для пущей уверенности надел китель Владимира Павловича и даже нацепил его фуражку. И мне всегда казалось, если надел форму, то жизнь твоя изменилась. Ничего просто так в жизни надеть нельзя. Вот мне рассказывали про человека, что нашёл форму почтальона, стал носить, и его заставили разносить письма. Или вот получил шубу с барского плеча, и привет. Ты уже среди слуг и, дрожа от ужаса, боишься опалы. А уж если на тебе фуражка со звездой, то от судьбы тебе не отвертеться, поведёт тебя этот головной убор по жизни как миленького. Но в фуражке было жарко, и я сразу кинул её на правое кресло, где я обычно сидел, когда состав вёл мой товарищ.
Теперь я ехал, руководствуясь лишь путевыми знаками: где мог — подтормаживал, благоразумно минуя стрелки на малом ходу, и внимательно смотрел вдаль, не маячит ли на моём пути мёртвый встречный поезд. Смотреть в карты, оставшиеся от Математика, мне было лень.
Вокруг меня бушевала весна — я такого не видел с детства. Вся эта зелень, цветы и запахи сводили меня с ума, и я открыл окно в кабине, только изредка скашивая глаза на узкий экранчик дозиметра. Дозиметр вёл себя тихо, изредка попискивал, но только изредка.
Однажды я остановился у речки Истры и, померив уровень радиации (он оказался фоновым), зашёл в воду. Это было совершенно удивительное ощущение, тёплая вода на мелководье, обтекающая тело.
Внутренний паникёр говорил мне, что, не ровен час, ко мне приплывёт какая-нибудь змея, но тут уже мне было всё равно. Я потерял всех и был один. Предсказание, кажется, сбылось, и если на меня нападёт сейчас какая-нибудь лягушка с дельта-мутацией, то это будет закономерно и совершенно не удивительно.
Вернувшись к составу, я вдруг услышал странное шебуршание в крайнем вагоне. Сдёрнув с плеча автомат, я осторожно отворил дверь. Вот так штука, здесь сидели трое маленьких буддистов, судя по всему, питавшиеся всё это время одними таблетками с лотосом. Они жили тут в спальных мешках и пережили зиму. Удивительно, как они не перемёрли. Но, заглянув внутрь вагона, я понял, в чём дело. Втроём они уничтожили почти весь спрятанный внутри запас продовольствия, рассчитанный на экипаж поезда. Хорошенькое дело, каково было бы моё удивление, если бы я на него рассчитывал. То есть я на него и рассчитывал, но пока ещё не наступила жуткая нужда.
Можно было искать утешения в том, что уж лучше неприятность случится теперь, чтобы потом не быть последней каплей в море, как говорил начальник станции «Сокол», когда у нас началась эпидемия и передохли почти все свиньи.
Я выгнал их вон и, немного поколебавшись, не пощадил райского места на речном берегу, заявив своим подопечным:
— Вот что, мои оранжевые друзья, пока вы не отмоетесь и не постираетесь, вы никуда не поедете.
Оранжевые друзья не возражали. Они смотали с себя свои пелёнки и полезли в реку. Про лягушек-мутантов, судя по всему, никто из них не думал. Когда они вылезли, я вдруг растрогался. Все трое были почти дети, они годились мне в сыновья — маленькие, щуплые, с серой питерской кожей. Голые они казались ещё моложе.
«Вот можно поступить так, как говорил Владимир Павлович, — подумал я. — Можно основать свою секту: я буду пророк, у меня будут три апостола. Этого маловато, но лучше, чем ничего. Потом мы разживёмся мадоннами и поставим дом у реки. Будем выращивать что-нибудь и есть лягушек…»
Но тут же я отогнал эту мысль. Какой из меня гуру? Да и что я могу дать этим таблеточникам? Ради чего они вылезут из своих лотосовых джунглей? А вылезут, так будут совершенно недееспособны.
Одно хорошо, я был теперь не один. Через день, продвинувшись совсем немного, я увидел рядом с путями, как раз напротив знака о подаче свистка, свежий колёсный след. Кто-то проехал здесь на тракторе, и проехал недавно, после дождей. Я вооружил буддистов автоматами, хотя понимал, что толку от них мало, но пусть они просто держат оружие, и отправился с ними на разведку.
Мы миновали лесозащитную полосу, которая за это время разрослась и стала напоминать просто лес, и тут же уткнулись в ржавый, но крепкий забор и ворота в нём. На воротах была вывеска «Совхоз „Солнечный“».
Над названием было прикреплено жестяное солнце, которое выглядело довольно страшновато. Примерно так же, как должен выглядеть ёжик-мутант. Или цветок кактуса Царица ночи, про который я почти забыл.
Я внимательно осмотрел ворота: ни замка, ни запора на них не было, только короткая проволочка держала их половинки, чтобы они зря не распахивались.
Но именно туда вели две колеи. Мы зашли в ворота и осторожно и воровато продвинулись вперёд по гигантскому полю. Ни одной постройки не было видно до горизонта, и мы уже притомились идти, как вдруг поле оборвалось заросшей густым орешником балкой. Тут тоже журчал ручей, и тоже фон был в норме.
Мы сделали ещё несколько радиальных выходов, ничего достойного поблизости не обнаружилось: только старый трактор без стёкол, ушедший в пашню по самую кабину, и какая-то сельскохозяйственная постройка без крыши, похожая на бывший амбар.
А вот на дальнем пригорке стояла высокая церковь с шатровой колокольней и сияла на солнце золотым полушарием купола. Если купол был золотым и не облетел за эти годы, то значит, там живут люди. И более того, если они заботятся о храме, то это не просто место жилья, а целая структура, хозяйство.
Структура… И я вспомнил наш спор с Владимиром Павловичем. Смущало меня только то, что вместо креста и на церкви, и на колокольне горело всё то же солнце с золотыми редкими лучами, которое мы видели над воротами. Итак, мы со спокойной совестью устроились у его стены на ночлег, чтобы завтра изучить вопрос.
Я разжёг костёр, и через час буддисты насовали в золу дикую картошку величиной с грецкий орех, горькую, но всё же сытную.
После еды я начал понемногу проваливаться в сон.
И в этом сне я стоял на краю точно такого же поля, только вместо трактора в пашню воткнулся самолёт. Это не был самолёт отца или тот, на котором я вылетел в Питер чуть меньше года назад. Это была большая, хищная машина — реактивный штурмовик, и я ещё удивился, что он вошёл в землю только носом.
Я стоял посреди поля и увидел вдали неясную фигуру. Кто-то наискосок через поле шёл ко мне, поднимая сухую пыль ногами. Облачка этой пыли вокруг ботинок идущего напоминали крылышки.
Я понимал, что это идёт ко мне отец, и хотел как-то подготовиться к его приходу. И тут я понял, что на мне — парашютная система. Я скинул лямки и расстегнул молнию на комбинезоне. Сомнений не было, в этом сне я был лётчиком и наверняка — сбитым лётчиком. Только откуда на мне парашют, если я свалился с неба в этом реактивном монстре? Но тут мне уже было не уследить за логикой. Отец подошёл и, обняв за плечи, сказал, что теперь-то самое время смотреть на звёзды.
— Нет ничего важнее звёзд и нравственных законов.
— О чём ты? — спросил я. — Плохо, что мы не встретились и я не знаю, где тебя искать.
— Всё найдётся само, — отвечал отец. — Главное — спокойствие. Главное — спокойствие.
Я с возмущением думал, что эта фраза действительно из моего детства, но произносил её совсем не мой отец. Это говорили в каком-то фильме, названия и сюжета которого я не мог вспомнить.
— Всё найдётся, — повторил он, — главное, не нарушать гармонии. Гармония, сынок, такая штука, что похожа на высоту, теряется быстро, а последствия часто смертельные. Сделаешь что-то не по правилам, а это оставит след на всю жизнь…
Я проснулся оттого, что вкусно пахло жареным мясом. Разлепив веки, я обнаружил, что буддисты жарят маленького барашка. Вот оно, вегетарианство в рамках веры! Вот они, дети! Надыбали откуда-то зверя и вот принесли старшему… Стоп! Баран не кабан, не заяц, не белка, откуда они его взяли?..
— Ребята, а откуда ж это богатство? — спросил я, пытаясь отогнать нарастающую тревогу.
— Да тут, невдалеке, километра два, — ответил самый шустрый. — Там они и паслись.
— А хозяин?
— Да какой там хозяин? Нас и не видел никто.
— Так, идиоты, собирайтесь. Собирайтесь. Потом доедите.
Тут бы мне настоять, чтобы они бросили мясо, чтобы бросили всё и стремглав бежали прочь, да я не настоял. Видать, потерял сноровку, распустился. Мы хоть и оставили место ночёвки, но побрели медленно, и скоро я понял, что нас преследуют, за нами погоня. По полю запылил джип, с которого хлестнули пулемётной очередью. Хозяева солнечных баранов были ещё очень далеко и стреляли наугад. Да только с первой попытки они убили одного мальчика. Он умер почти мгновенно, ткнувшись носом в землю.
— Бежим, бежим, уроды! — подгонял я не сколько спутников, сколько себя.
Обернувшись, я увидел, что один из них всё ещё тащит на плече истекающую красным соком тушку барана.
— Брось, брось, дурень! — заорал я, да только было поздно.
Снова застучал пулемёт, и фонтаны сухой земли встали между нами. Буддист остановился, нелепо присев. И тут попали и в него. Третий всё же сумел подбежать ко мне, но я понял, что он ранен. Рассуждать было некогда, и я подхватил его, принял вес маленького тельца на плечо и побежал к воротам.
В нас стреляли ещё несколько раз, но, чувствовалось, больше для острастки. С баранами тут шутки плохи, и понятно было, что с непрошеными дураками — тоже. Открытый «уазик» сбавил скорость и развернулся. В этот момент я в первый и последний раз увидел жителей совхоза «Солнечный» — в белых рубахах с вышитыми воротниками, с руническими повязками на лбах — они были похожи на славянских богов, какими их рисовали в сказках. Правда, на богов с крупнокалиберным пулемётом.
Пыхтя, с мычащей ношей на горбу, я бежал прочь от ворот солнечного совхоза.
У железнодорожного полотна я остановился и почувствовал, как паренёк потяжелел. Я снял с него оранжевую хламиду и тёплый свитер, майку просто разорвал и ощупью нашел рану. Пуля вошла маленькому буддисту в левую лопатку, раздробила кость и наискось вышла под правой ключицей. Окровавленными, трясущимися руками я достал из кармана комок чистых салфеток для протирки стёкол и приподнял мальчика. Я подставил ему под спину колено, стал перевязывать рану, пытаясь унять бившую из-под ключицы кровь. Клочья рубашки и салфетки быстро чернели, промокали насквозь. Кровь текла изо рта, и я понял, что ловить тут нечего. Всё ужасно глупо.
Всё бессмысленно, и поправить ничего нельзя. Никаким гуру я не стал, и убили моих дураков-апостолов, а на самом деле заблудившихся между Москвой и Петербургом мальчишек, и вот последний из них лежит у меня на руках, и я слышу, как клокочет и булькает кровь в его горле, как прерывается его дыхание. Мальчик умер, и тёплый летний ветер теперь шевелил его живые пока волосы.
Я никогда не хоронил никого сам и ориентировался только на то, что читал в книгах. Пришлось подняться в поезд за шанцевым инструментом. Прямо на гребне копать оказалось тяжело из-за спрессованных камней, и я даже упал с гребня, больно ударившись головой о камень.
Пришлось отступить в сторону, как раз под путевой знак в форме неправильного круга, призывавший подавать звуковые сигналы. Потом, не поднимаясь с колен, я принялся копать яму сапёрной лопаткой. Тут уже земля была влажной и податливой. Я спешил, но какое-то удушье перехватило мне горло.
Реактивный психоз, как сказал кто-то из моих тоже мёртвых теперь спутников. Наконец я вырыл могилу глубиной в пояс. На это ушло много времени, так что земля приняла моего буддиста уже при ярком утреннем свете. Я закрыл ему лицо краем оранжевой хламиды и завалил маленькое тельце жёлтой влажной глиной.
Теперь торопиться было незачем. Все было кончено, как в старых толстых романах про народную войну, где один русский человек убивает другого. В дымной мгле над путями вставало солнце. Лучи его бежали по серебряным бортам ракетного поезда, в котором я остался уже совершенно точно один.
За станцией Снегири я обнаружил, что дальше хода нет. Передо мной пути кончались. Дальше обнаружилось озеро застывшего стекла, как я сначала решил, эпицентр взрыва. Застывшее стекло фонило, но не так чтобы очень сильно. Но дело было не в том, что местность была радиоактивной, а в том, что рельсы кончились.
Рельсы вплавились в ноздреватую поверхность ямы. Ещё сто метров, и они исчезнут в этой застывшей когда-то массе. Полдня я сидел в герметичной кабине, собираясь с духом. Затем я выспался, произвёл учёт всего наличного барахла и набил им рюкзак.
Поутру я вышел на Волоколамское шоссе мимо оплавленного танка на пьедестале и ещё какой-то техники, которая невесть каким образом попала в это место. Рядом я нашёл прислоненный к забору велосипед, но он мне помог несильно. Я успел проехать на ободьях с километр, как велосипед приказал долго жить.
Но у Дедовска я снова вышел к станции. И, к моей радости, там стоял вполне исправный мотовоз. Я, правда, два дня искал соляр для него, да только он оказался таким протухшим, что и чудо-таблетки для топлива едва подействовали. Но благодаря моим усилиям мотовоз всё же закашлял своим мотором, как старичок, и я понял, что долго он не протянет.
Однако мне и не нужно было долго. Мне нужно было доехать до Москвы.
Так я и добрался до станции Ленинградская Рижского направления. Тут встал вопрос, как забираться под землю. Депо «Сокола» имело гейт с платформой Подмосковная, что была дальше за мостом. Судя по всему, она была справа от меня, но как проехать туда на мотовозе, было непонятно.
Мост был цел, однако на пути рухнул наземный пешеходный переход, а эти огромные куски бетона мотовоз точно не сдвинет с места. Близок был локоть, то есть тоннель, да не укусишь. А можно было сойти и со своим нехитрым скарбом попытаться пройти на «Войковскую», но там могли до сих пор воевать с анархистами. Вот только что там сейчас творится, на «Войковской», было совершенно непонятно. За год всё могло измениться и там, и на «Соколе».
Можно было пройти по улице Царёва до вентшахт или поверху — до НПО «Алмаз», где из гигантских бомбоубежищ под ним были проходы к «Соколу», как раз в консервные цехи свиной фабрики. Но с людьми из «Алмаза» нужно было держать ухо востро, они не жаловали людей с агрокультурных и свиноводческих станций.
Технари, к чужакам они относились неважно. Да и непонятно, действовали ли наши пароли у них. Куда проще шарахнуть очередью по лезущей к тебе фигуре, а то и просто проигнорировать условный стук в малые гермоворота. И тут я решил, что поступлю проще, — ещё один вход в метро был со стороны убежищ авиаторов, он располагался на территории завода имени Микояна.
Туда я и отправился, потея под своим тяжёлым рюкзаком. Я специально сделал две ходки и оборудовал тайник прямо на проходной завода. Там стояли точно такие же турникеты, как и на заводе «Знамя труда». Я снял с одного из них крышку и аккуратно упаковал ящик с чудо-таблетками для дизтоплива, монитор мутаций и прочую точную науку покойного Матема тика. Мне хотелось верить, что он покойник, хотя я помнил, как начальник станции «Сокол» говорил, что надо отличать покойников от беспокойников. Почему-то мне казалось, что Математик вполне мог стать таким беспокойником. Я оставил себе только его гроссбух и жёсткие диски с фотокамер с информацией о полёте и картами. С ними не жалко было расстаться, выдав за результат нашего путешествия.
Заночевав прямо в пустынном здании завода, я нашёл бомбоубежище и обнаружил, что его дверь открывается стандартным кодом. Давным-давно несколько наших станций договорились, что на механических замках будет выставлен один и тот же код, чтобы застигнутый опасностью человек из экспедиций наверх мог вернуться не через свою станцию, а через дружественную.
Это никому не пригодилось, участники обеих экспедиций сгинули без следа, но код из моей головы случайно не выветрился. А забудь я его, не беда. В гроссбухе Математика, книге тайн нашей подземки, я нашёл и его, этот код, и многие другие любопытные цифры.
И вот я ступил на длинную лестницу, сразу обдавшую меня знакомым запахом подземелья. Это был свой, московский запах, не похожий на запахи питерского метро. Ещё долго я блуждал по коридорам, шёл мимо дверей, за которыми, несомненно, были люди, потому что оттуда слышались шорохи и постукивания. Явно дозорные за ними бежали к глазкам, чтобы посмотреть, кто это там бредёт по зоне отчуждения.
В какой-то момент, когда я упёрся в очередную гермодверь, рядом ожил интерком и довольно хамски спросил у меня, что я за чудак. Весьма странный вопрос со стороны маленькой железной решётки в стене. Но я честно ответил:
— Электромонтажные работы, станция «Сокол».
При этом я ни хрена не врал, я даже не назвал себя электриком, потому что электриком я был в прежней жизни. Вовсе я не был уверен, что сейчас являюсь электриком.
За дверью совещались. Сразу было понятно, что там совещаются.
— Позвать лётчика? — спросил кто-то.
«Хе-хе, вот ещё один лётчик, прямо под боком. Только этого мне и не хватало», — подумал я, но за дверью нажали на что-то с ощутимым скрежетом и открыли мне вход в узкий обходной коридор.
Я прошёл по нему, попал в нужный тоннель и двинулся к границе «Сокола».
— А мне безразлично, просил бы ты али нет, я по пятницам не подаю. — Жеглов снова ударил, но на этот раз довольно сильно, и бил он поперек стола с левой руки и, вкатив крученый шар, довольно засмеялся: — Очень глубоко смири свою душу, ибо будущее человека тлен…
Я прошёл посты, воспользовавшись старым известным паролем. Меня не постигла участь подчинённых Математика, по которым сразу врезали из автоматов. Чувствовалось, что всюду какой-то новый порядок. А присмотревшись, я увидел глазки телекамер — меня пасли метров сто, пока я шёл по тоннелю.
Начальник на «Соколе» был прежний. Правильный был начальник, да и кто мог сменить Бутова? Не было такого человека.
Когда меня провели к нему, я понял, что он меня не узнаёт. Ну да, я облысел и потерял вес, иссох, но не так уж сильно постарел. Однако как-то это всё сработало вместе: и облысение, и то, что я стал худ, но ещё я понял, что меня не узнают оттого, что у меня другой цвет лица, — я загорел. Загоревшей кожи тут быть не могло, и я в их глазах был не про сто чужаком, а уродом. Меня не узнавали, принимая за жителя верхнего мира, и обращались со мной как с мертвецом, случайно вышедшим из царства мёртвых. Правда, несколько раз меня приняли за Владимира Павловича. И я понимал, почему: фуражка и китель делали своё дело. Их помнили, а людей, год назад исчезнувших со станции, — нет. Одним словом, я был не я, и положение моё было сомнительно. Я был не очень опасен, но вместе с тем неприятен. Я нарушал стройную картину мира.
И всё потому, что сообщил им, что там, наверху, есть жизнь не хуже их собственной. Пожалуй, и без меня все догадывались, что люди наверху есть, должны быть, но, когда приходит свидетель, всем становится неприятно оттого, что теперь новость нужно встроить в свою жизнь.
Но и начальник «Сокола» меня удивил, поведав слух о том, что где-то на Юго-Западе поймали позывные Петербурга. Однако это были только слухи, а со мной были несколько терабайт информации о маршруте, карты и главное — личный опыт. Бутов, и это было видно по его лицу, понимал, что к нему в руки попало сокровище и надо решить, как им распорядиться. Промолчать и постараться выдоить из меня всё самому или раззвонить про моё появление дальше по цепочке людям ганзы и прочим заинтересованным персонажам вплоть до мифических начальников Математика из Изумрудного города.
В любом случае я понял, что, во-первых, начальник станции будет беречь меня как зеницу ока, и, во-вторых, никто не понимает, что я тот ремонтник электрооборудования, которого они знали всегда. Да и то правда, я был электриком в прежней жизни. А теперь жизнь была другая. В этой новой жизни я уже был совсем другим человеком.
Потом начальник «Сокола» сказал, что мы замирились с войковскими и инженерами с «Алмаза». Это был уже не худой мир, а полноценное братание. К удивлению Бутова, инженеры из-за стенки довольно много знали и о нём, и обо всех нас. Даже про меня у него спрашивал кто-то из войковских начальников.
После разговора с Бутовым я вышел на перрон и увидел обычную суету: по путям сновали тележки с готовой продукцией, приехали какие-то люди с «Динамо» за свиными шкурами. Пронесли мимо меня какие-то тюки, проехал мимо дребезжащий колёсный поддон с консервными банками. И тут меня будто ударило током!
Мимо прошла какая-то женщина, очень похожая на Катю. Это была она! Я даже дёрнулся, как от удара током, и было понятно, что она не узнавала меня. Чёрт, она не узнавала меня, а я не знал, как поступить.
И я, сначала сделав к ней шаг, отступил к колоннам.
Спать мне предстояло в общежитии свинарей. Перед тем как пойти туда, я по старой памяти заглянул на ферму. Человек двенадцать свиноводов, стоя между своими подопечными, о чём-то спорили. Они что-то орали в двенадцать глоток, и я, вспомнив сказанные когда-то Владимиром Павловичем слова, поразился тому, как все они были похожи на своих питомцев. Теперь мне стало совершенно ясно, что со свиньями что-то не то. Я переводил взгляд от свиней к свинарям, от свинарей к свиньям, снова и снова всматриваясь в глаза тех и других, и мне казалось, что уже непонятно, кто есть кто.
Поутру, когда я пил всё тот же синтетический чай (он ничуть не изменился за год), свинари начали меня задирать. Они задирали не прежнего электрика, а незнакомца, свалившегося им на голову. Причём в остальном они угадали всё точно. Они знали откуда-то, что я ищу женщину, они знали, что я жил в другом городе и пришёл оттуда, и что ходил туда и обратно. Я им этого не говорил, это-то я помнил точно.
Тут начнёшь верить в то, что они связаны с коллективным разумом свиней и следуют их указаниям. У меня давно бы ли подозрения, что с этими свиньями не так всё просто и не так всё просто со свинарями, да это всё были догадки и мысли несвоевременные.
Назревала реальная драка. Свинарям было наплевать на мою ценность, мой опыт и вообще на моё прошлое. Они решили меня бить, причём не просто бить, а забить до смерти. Перемена их настроения хоть и была непонятна, но ощущалась как очевидная прямая угроза.
Для начала один из них стал рассказывать, что всё время, пока меня не было, он пользовал «мою женщину», другой стал громко рассуждать, сколько с меня можно срезать сала. В какой-то момент мне стало понятно, что это будет не просто драка, а битва насмерть. Кто-то велел меня убрать, как ненужную или даже вредную деталь подземной жизни. Но сейчас ещё можно переиграть этого кого-то, а второго шанса у этой неизвестной мне силы не будет.
И вот первый из свинарей ударил меня сзади, но я развернулся на пятке и всё-таки достал его ногой в голову. Произошла безобразная драка, в ходе которой я вдруг испытал абсолютную радость.
Я захватил кулак одного из противников, заломил запястье и резко ударил его пальцами в глаза. Кажется, он не вскрикнул, а хрюкнул, и это вызвало у меня едва сдерживаемое веселье. Нет, я сильно переменился, и жестокость стала частью моего сознания.
Теперь я двигался как машина, и жалости не было во мне, потому что я решил, что дерусь не с ними, туповатыми и по-своему симпатичными мне людьми, а с интеллектом, что ими управляет. Не важно, человеческий это интеллект или стадо свиней вселилось в этих моих бывших товарищей. С бесами я дрался, а не с людьми. Впрочем, уже не жалея ни тех, ни других.
Однако во время этой битвы я вёл со свинарями странный беззвучный разговор, как бы проговаривая его про себя: «Ну вот, с-суки, свинопасы богоравные, теперь я объясню, почему вы влетели. Вы, я знаю это, наверняка влетели. — Я несколько раз прокатал это слово на языке. — Вы не правы. Вы не правы, потому что подошли ко мне, старичку, и сразу меня ударили по носу».
Я видал драки в своём детстве. Из-за того, что это были детские драки, они были не менее жестоки. В то время ночью или вечером шпана подходила медленно и сначала спрашивала-утверждала: «Дай денежки». И ты мог объяснить шпане, что ты одной с ними крови или то, что сукровица и юшка из носу ожидают шпану, цена не стоят денег, а деньги не стоят крови. Но вы, свиньи, этого не сделали. Свиньи, жрущие всё без разбора.
Вы не правы, во-первых, потому, что подошли и неумело дали мне по носу. Вы задирались, зная, что останетесь безнаказанными. Но теперь я понимаю, что вы смерти моей хотели, суки.
Свиные рыла у вас вместо лиц, и свиньи думают за вас! В этот момент мне показалось, что я чувствую разгадку их слепой ненависти. Не свинари хотят меня убить, а свиньи! Свиньи чувствуют во мне какую-то опасность для своего прочного мира. Они уверены в том, что, может, я буду тем камешком, с которого начнётся обвал, который переменит отношение к ним самим и всему их миру сытости и благополучия.
Я снова пропустил прямой в переносицу, с меня сорвали вещмешок и кинули его в грязь. И это было неправильно. Если вы хотели отправить меня на убой, следует изо всех сил врезать по затылку, а потом метелить ногами. А по носу надо бить, если хотите деморализовать противника видом и вкусом крови… Но я вас учить не буду, как надо бить по носу.
Во-вторых, вы не посмотрели мне на ноги. А на ногах у меня были настоящие ботинки, а вы уже забыли, что это такое. Привет временам до Катаклизма и прочей антикварной обувной промышленности.
В-третьих, если к вам пришёл странник, похожий на старичка, это не значит, что он миролюбивый и податливый. И если мужик толстый, не значит, что он добродушный. И если я интернационалист, то это не значит, что я очень люблю людей. И если ноги у меня были перебиты, это не значит, что они вовсе не поднимаются.
В-четвёртых, козлы (это я начал немного вибрировать голосом), в-четвёртых, вы пытались опустить мне почки, а вот с этим я решительно не могу согласиться. И у вас не было ножа, а это уж не годится никуда. Не надо приставать к неизвестным вам толстякам, а ведь вы могли вглядеться и узнали б меня. Метро ведь маленькое, и, чтобы забыть человека, нужно очень постараться. А ведь я стал опаснее, был там и сям и много чего видел и слышал.
В-пятых, драться вы не умеете. Когда вам ломают руки, вам страшно и больно. А это в драке недопустимо. Видать, вы не учились драться в школьных сортирах, с мокрыми от слёз лицами, на мокром кафельном полу, в кругу ненавидящих вас сверстников. Вас не учили профессионалы и позже, и об этом вы могли бы меня спросить, но вы сразу ударили меня по носу.
Вы могли бы меня спросить, отчего я печалюсь? Но мой страх вышел чистым адреналином, весна приобрела вкус оттаявшей земли и крови — запах радости и веселья. Извиняться мне не за что, по крайней мере, вашего дружка, что не вмешивался, а только пищал, как маленький поросёнок, я не тронул. Знайте, суки, что четвёртый никогда не вмешивается. В драке ему места нет, он только лезет пнуть ногой, добить. А если его подельников кладут в грязную жижу, то он может только бегать за подмогой. А подмога у вас, видать, была далеко.
Одна беда, я всегда уживался со свинарями, а как мне теперь с вами работать? Вы вынудили меня драться, а значит, закрыть навсегда ту страницу моей жизни, где я был честным электриком, и вот настоящая причина вашей беды…
Ну и, наконец, отдельное спасибо полагалось дружинникам из охраны станции, из неизвестного мне подразделения (теперь у них были алые повязки на рукавах, в прошлом году таких не носили), которые прибежали к самому концу мордобоя, посмотрели на всё это дело и растащили нас в стороны. Отдуваясь, как жаба, я привалился к стене.
Тонкий звон, который стоял в моей голове, вдруг куда-то исчез. Ну да, уж больно это всё напоминало описания психотропной атаки, результаты работы чужого интеллекта. Теперь он отступил, и вовсе не потому, что я его победил, а оттого, что он потерял ко мне интерес, решил не связываться. Так, в тоннелях ты не будешь преследовать крысу, которая тебя укусила и сразу побежала дальше, не надо этого. Себе, значит, дороже.
И тут я увидел крысу! Эту крысу я бы узнал сразу даже без розовой ленточки на шее. Это была Катина крыса, и вот она смотрела на меня так, будто я не исчезал на год и, главное, будто я ничуть не изменился.
Наверное, это всё же была телепатическая крыса, потому что каждый раз, оказавшись рядом с ней, я думал, что мы вступили в диалог и уже говорим о чём-то без слов, но вполне понимая друг друга. Я протянул руку, но животное отпрянуло, а я осел по бетонной стене и мгновенно заснул.
Вечером я проснулся и пошёл к подземному источнику в душевую. Сегодня, как оказалось, был банный день. То и дело попадались люди, благоухавшие нашим фирменным свиным мылом. Они шли во всем чистом, и было видно по благостному выражению лиц, что они счастливы мелким бытовым счастьем, что переоделись во всё чистое. Лица у них были блаженные, а шли они со свёртками старой одежды под мышкой.
Я тоже пристроился в очередь душевой, а потом, после мытья, сел на деревянную скамеечку. За год тут ничего не изменилось, и мылись все, хотя и в разных кабинах, но предбанник был общий.
Там я сидел, завёрнутый в какую-то техническую холстину, и обсыхал, ровно ни о чём не думая. И тут я увидел бабу Тому.
Она села напротив и, конечно, не узнала меня. Её безучастный взгляд скользнул по моему лицу, и она принялась складывать своё бельё.
Но вот она наклонилась и уставилась на мою ногу. А я понял, на что она смотрит, — она смотрела на шрам от лебёдки, что я получил лет десять назад. Шрам был характерный, будто за ногу меня укусила не простая свинья, а гигантский мутировавший кабан. И баба Тома смотрела на него, а я делал вид, что не заметил этого.
Она глянула мне в лицо и всё же не узнала: лысый человек плохо узнаваем. Тома, Тома… Я понял, что не помню, как её звали по отчеству, а ведь когда-то я звал её по имени отчеству: Тамара… Нет, точно не помню. Баба Тома ещё раз посмотрела на меня и, переваливаясь, как утка, пошла прочь.
Я вернулся в отведённый мне кубрик и спал там, кажется, дня два, размышляя в перерывах между сном, что делать.
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Меня узнала крыса. Никто меня не узнал, только крыса. Подбежав, задрала морду и стала глядеть в глаза. Потом она встала на задние лапы и положила передние мне на край высокого ботинка. — Что, что скажешь? — спросил я её. Крыса пискнула в ответ и вздохнула. Чёрт, она действительно вздохнула, меня это поразило! Хотя после всех сказок о дельта-мутациях я ничему не удивляюсь.
— Что, как ты думаешь, меня ждут? — спросил я серого товарища.
Крыса опять запищала в ответ и, снова встав на четыре лапы, потрусила прочь. Но нет, она всё время оглядывалась, будто звала меня за собой. И я пошёл решительным шагом, закинув вещмешок за спину и вбивая каблуки в бетон, будто заколачивал в него гвозди. В жилой зоне, среди ячеек, где сидели швеи, я отыскал место, где жила Катя. Но там на меня из-за двери знакомого пенала посмотрела какая-то совсем незнакомая женщина. Она смотрела на меня со страхом, будто на выходца с того света. Да я, собственно, им и был, пришёл с другого света. Просто пришёл со света, там, где свет естественен.
Крыса вела меня дальше и дальше, пока я не вошёл в тупичок. Зашуршала пластиковая занавеска, и я увидел знакомую спину. Но тут, признаться, я замер. Я смотрел не на Катю, что стояла, не видя ещё меня, а на другое лицо, выглядывавшее у нее из-за спины. Два тёмных глаза смотрели на меня внимательно и спокойно, не меняя своего выражения. Катя держала на руках годовалого ребёнка, который всматривался в неизвестного ему человека.
Наконец она повернулась, и мы ещё несколько мгновений стояли молча. Я шагнул вперёд, и мы обнялись. Это были странные объятия — втроём. Мы прижимались друг к другу, одновременно боясь сделать больно ребёнку.
Я сразу всё понял, в общем-то не прибегая ни к какой медицинской арифметике. Я всё знал из снов, из их летучего вещества, и оттого Кате не нужно было мне ничего объяснять. Я даже сразу понял, что это девочка, хотя за двадцать лет пребывания под землей видел очень мало грудных детей.
Катя спокойно смотрела на меня.
— Девочка — это хорошо, — произнёс я где-то вычитанную фразу. — Девочка — это к миру.
Девочка была удивительным образом похожа на меня, гнома. Просто чудо! Она не была похожа ни на кого другого, ни на тех людей, которых я видел в разных местах, ни на монстров и уродцев, которых на моём пути тоже было немало. Но определённо это было не человеческое существо, а существо какого-то ангельского чина. То, что дочь звали Надеждой, было вполне предсказуемо. Я сразу ощутил, что её и не могли назвать по-другому.
Собственно, это был хороший мотив для того, чтобы жить и умирать.
Мы сидели рядом со спящим ребёнком и говорили очень тихо. Так с еле слышным шорохом пробираются по своим ходам подземные звери. Так журчит подземная вода в тоннелях. Вот так и перетекали между нами слова. Нам ещё много было нужно узнать друг о друге, да только это можно будет сделать потом, через дни, недели и месяцы.
Серая крыса смотрела на нас чёрными бусинками глаз, будто говоря: «Я-то всё это знала, а что не знала, то предполагала, и поэтому вмешиваться не буду…» Крыса переводила взгляд с одного говорившего на другого и в такт речам шевелила усиками.
Прошло, наверное, несколько часов, девочка проснулась, её покормили, и я сказал, что, так или иначе, мы здесь жить не будем.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Катя.
— Всё очень просто. Метро — это колыбель нового человечества. Но не вечно ему жить в колыбели.
Я понимал, что ещё долго буду обдумывать эту идею, но жизнь всё равно не останется прежней. Все равно я раз за разом буду выходить наверх, чтобы потом обязательно выбраться из подземной Москвы. Надо идти на свет, вот что.
Мы с Катей лежали на узкой койке и молчали. За тонкой фанерной дверью я услышал голос бабы Томы. Она с кем-то спорила, но было слышно, как голос её постепенно мягчает. Наконец она постучала к нам в тонкую перегородку:
— Саша, Саша! Ты здесь, ты здесь? А? Помешала вам? К тебе тут пришёл человек с «Войковской», говорит, что родственник.
Фанерная дверь растворилась медленно, стукнув ручкой о стенку. Навстречу мне шагнул человек на голову ниже меня, почти старик, но державшийся прямо. Пожилой, со шрамом на лбу и морщинами вокруг глаз.
Я смотрел на него, понемногу догадываясь, что к чему. Что спросить или сказать, я совершенно не знал. Лицо у него было спокойное, но я заметил, как дёргается у него какая-то мышца на шее.
Самое глупое, что я мог подумать, я и подумал: «Отчего на нём нет лётной куртки? Ведь без лётной куртки — это неправильно. Никто не узнает его без лётной куртки или хотя бы фуражки, на околыше которой должны быть крылья. Я вот не сразу узнал его, а ведь готовился к этому двадцать лет».
Отец сделал ещё шаг и сказал просто:
— Ну, здравствуй, Саша.