Москва — это очень старый город. Разумеется, не настолько, как, например, Рим или, скажем, Ростов Великий, но все равно очень-очень старый. Сейчас уже мало кто знает, как именно все когда-то начиналось, и отчего маленькая деревенька на берегу реки стала тем, что теперь называется «Столица нашей родины» и гордо именуется мегаполисом. Разве что только авторы школьных учебников, да и то не всякому из них верить можно.

Годы складывались в десятилетия, десятилетия в века, шумели то соляные, то медные бунты, властителей венчали на царство и убивали, москвичи рождались, жили и умирали, город несколько раз горел, снова и снова возрождаясь к жизни, причем всякий раз прирастая новыми землями, но никогда это место не бывало пусто, хотя насчет его святости можно было бы и поспорить.

И вот так, век за веком, шаг за шагом и добралась Москва до третьего тысячелетия, а именно до его второго десятка. Это, разумеется, если от рождества Христова считать, а коли от сотворения мира подсчет вести, то вообще неизвестно какой нынче год на дворе грянул. Да и кто такое высчитывать-то станет? Разве что Аникушка, который уважает во всем точность, как порядочному домовому и положено, но он по скромности своей вряд ли кому об этом скажет, поскольку не любит в разговоры лезть — стесняется очень.

— С Новым годом! — степенно произнес Олег Георгиевич Ровнин на правах начальника отдела, — как старший по званию, он должен был сказать в наступившем году первое слово, такая уж здесь традиция имелась. Как, кстати, и встречать Новый год всем отделом, причем было непременно нужно, чтобы на этом торжестве присутствовали все действующие сотрудники. Колька Нифонтов, новичок, днем заикнулся было о том, что есть у него желание встретить праздник по-своему, что какие-то личные планы имеются, но почти сразу замолчал, заметив, как Ровнин грозно нахмурился, демонолог Валентина укоризненно покачала головой, а непоседливая хохотушка Вика попросту пообещала:

— Прокляну. Я тут недавно одно забавное заклятие распутала, ни разу такое не попадалось, вот заодно и проверю его действие на тебе. Оно то ли половую функцию у мужчин ослабляет, то ли от него прыщи высыпают очень густо…

Герман и Пал Палыч, оперативники, ничего не сказали, поскольку сами ещё худо-бедно помнили, как были молодыми сотрудниками, но по их взглядам Колька понял — лучше не спорить, толку не будет, потому быстренько перевел свои слова в шутку и пошел звонить красивой девушке Алине, заранее зная, что она ему скажет. Оно и понятно — о совместной встрече праздника с формулировкой «вдвоем, только ты и я» они договорились давно, и тут на тебе — сначала назначение в этот странный отдел, потом эта их глупая традиция…

В результате все так и вышло, и через пять минут молодой специалист с унылым видом курил около входа в дом, где квартировал вышеупомянутый отдел, снова и снова пытаясь понять, означает ли фраза «И не звони мне больше никогда» окончательный разрыв отношений, или все-таки шанс у него еще остался?

— Ты, Николаша, на них не обижайся. — К юноше неслышно подошел самый старый сотрудник подразделения Тит Титыч, который помнил еще его превосходительство графа Верейского, руководившего отделом во времена Александра Второго Освободителя. — Ты пойми, тут ведь не просто традиция, а примета. Если не все сотрудники за стол сядут, чтобы Новый Год встретить, так беда может прийти черная, неминучая. Даже в старые времена, когда еще Рождество было великим праздником, а не Новый Год, и то она блюлась свято.

— Да я понимаю, — затянулся сигаретой Колька. — Но, Титыч, девушке моей ведь это не объяснишь. Она меня и слушать не хочет.

— И что теперь? — Тит Титыч потрепал юношу по плечу, точнее — обозначил это движение. — Случается такое. Но ты сам, Николенька, подумай — тех барышень еще сколько у тебя быть может? То-то и оно, много, одна обидится, другая поймет. А случись такое, что и другая не поймет — не беда, третью найдешь. А вот коли неприятность какая выйдет, да из-за того, что тебя здесь не было, простишь ли ты себя после этого? Тебе же с этим жить потом придется. А коли что с одним из наших случится, не дай бог? А? Вот, об этом подумай, Николенька, подумай.

И Тит Титыч пошел обратно в здание, тихо и бесшумно, как, собственно, и положено штатному призраку-консультанту.

Колька закурил вторую сигарету и невесело улыбнулся, понимая, что старик все сказал абсолютно верно. Традиции в отделе 15-К соблюдались свято, поскольку его немногочисленные сотрудники прекрасно знали, что подобные вещи на ровном месте сроду не появляются. То есть если такой обычай имеет место быть — значит, это неспроста, значит, есть на то серьезные предпосылки.

Нет, Колька сначала на все творящееся здесь, в отделе, смотрел с обалдением, не сказать ошарашенно, понимание происходящего пришло к нему позднее.

Хотя тут надо все рассказывать с самого начала.

Николай Нифонтов, выпускник московской школы полиции, не отличник, но и не отстающий, поначалу был распределен на очень приличное место, в центральный аппарат МВД, что его невероятно удивило — чего-чего, а такой улыбки судьбы он не ждал. Да и с чего бы? Мохнатой лапы у него не было, феноменальными успехами в учебе он тоже не блистал, президенту России племянником не приходился, вот и выходит одно из двух — либо велика Колькина удача, либо он чего-то не понимал. Так оно и было на самом деле, не ведал он о тонких плетениях внутриведомственных взаимоотношений. Как Колька потом уже смекнул, сделали его временным хранителем чужого места, пока чей-то там сын отдыхал после учебы, на которой, скорее всего, он тоже не слишком напрягался. Прошло лето, закончился бархатный сезон, лег первый снег, и вот за пару недель до Нового года владелец теплого места наконец-то явился — не запылился. А Кольку в связи с этим немедленно вызвали в некий кабинет, где ему сказали:

— Вот что, милый друг. Ты, наверное, все уже понял или вот-вот поймешь, и у тебя есть на выбор два варианта. Первый — по доброй воле пиши рапорт о переводе на другое место. В этом случае мы позаботимся о том, чтобы тебе досталась не самая плохая должность. Не самая высокая и прибыльная, но — неплохая. Второй вариант — можешь попробовать поднять волну, но после этого тебе и место участкового где-нибудь в промысловом поселке на Камчатке за счастье покажется. Выбирай. Что ты так смотришь? У нас свободная страна! У каждого есть право выбора.

Дураком Колька не был, идейным противником административной системы Российской Федерации тоже. Напротив — был он реалистом и человеком здравомыслящим. По этой причине, выйдя из начальственного кабинета, сразу же написал заявление о переводе из министерства в… Вот тут Николай оставил пустое место, рассудив, что когда понадобится — он впишет нужные слова. Или кто-то другой это сделает.

Тут-то и случилась закавыка, направившая героя этого повествования именно тем путем, которым он менее всего ожидал идти, поскольку, как было сказано выше, являлся он реалистом до мозга костей.

Почему так произошло, не сможет сказать никто, но каким-то образом в заявлении Кольки, на том самом пустом месте, появились слова «в Отдел 15-К ГСУ ГУ МВД России по г. Москве». Отдельно при этом следует отметить, что вписаны эти слова были колькиной же рукой.

Но сам Колька этого так и не узнал, а девушка-секретарь, печатающая приказ, даже и не задумалась. Ее, впрочем, не смутил даже тот факт, что, по идее, никакого отдела «15-К» при Главном следственном управлении и быть не может. Ну хотя бы потому, что все отделы управления носят наименования, происходящие от названий районов, находящихся под их юрисдикцией, а никак не номера, да еще и с буквами. Тем не менее, секретарь отпечатала приказ, его подписали, бюрократическая машина провернула несколько колес, и через день недоумевающий Колька, который, в свою очередь, знал структуру МВД и перерыл всю сеть, пытаясь понять, что это за отдел такой, но так ничего и не обнаружил, шел по улице Сретенке, ежась от порывов холодного ветра и потихоньку удаляясь от метро «Сухаревская» в поисках одного из бесчисленных переулков. За спиной остались Большой Сухаревский и Последний переулки, Даев, Селиверстов, еще какие-то, и вот наконец он увидел табличку с нужным ему названием.

Пройдя через пару проходных дворов, он вышел к маленькому особнячку, который притулился в тени большого дома постройки еще, наверное, позапрошлого века. Скорее всего, дом этот раньше был доходным, а особнячок являлся флигелем, где проживал хозяин этого стоящего рядом массивного здания. А может, и нет, кто его знает? Да и вообще, больше всего к этому особняку подходило слово «домик». Эдакий маленький, уютненький, покрашенный в желтый цвет, с красной жестяной крышей домик.

На крыльце домика стоял представительный мужчина лет сорока, в желтом не застёгнутом на пуговицы пальто, и благожелательно смотрел на Кольку, вертящего головой.

— Вы Николай Андреевич Нифонтов? — приятным и глубоким голосом спросил он. — Я не ошибаюсь, вы новый сотрудник нашего отдела?

— Да, — немного удивился Колька. — Я Нифонтов.

— Вот и прекрасно, — с довольным видом сказал мужчина. — А я, собственно, ваш новый непосредственный начальник, Олег Георгиевич Ровнин.

Колька было собрался отдать честь и представиться как положено, но Ровнин замахал руками, приговаривая:

— Вы эти условности бросьте, у нас тут все просто, без особых чинов, по-домашнему, если можно так сказать. Но при этом, конечно, субординация соблюдается, поскольку порядок быть должен. Пойдемте-ка в дом, а? Холодно нынче, а к вечеру, поди, еще и буран начнется.

Олег Георгиевич открыл дверь и шагнул за порог, поманив за собой Кольку. Тот пошел вслед за ним, размышляя о том, как это так — без чинов, но с субординацией, и откуда, собственно, этот самый Ровнин знал, когда Колька придет? Конкретного времени ему не назначили, а сказали просто — явиться на новое место службы в течение дня.

Особняк встретил Кольку теплом и запахом дома, это было как в детстве — ты еще не проснулся, а мама уже печет оладьи, и этот запах проникает в твой сон, делая его еще более приятным. Также пахло в этом домике временем, эдакой смесью ароматов старых книг и вековой древесины. Смесь запахов на секунду Кольку сбила с панталыку, да так, что он аж зажмурился, при этом непроизвольно улыбнувшись. Открыв глаза, Колька увидел, что Ровнин смотрит на него, при этом тоже улыбаясь.

— Дом вас принял, это очень хорошо, — непонятно сказал он. — Коли так, то пошли в мой кабинет, Николай Андреевич, пообщаемся о том, что вам предстоит делать. Да и вообще о разных всякостях.

— Можно просто Коля, — выдавил из себя Колька, немного ошарашенный происходящим.

— Хорошо, — кивнул Олег Георгиевич. — Так, конечно, куда как проще.

Колька вслед за Ровниным прошел по узенькому темному коридору, поднялся по такой же узенькой лестнице, сказав «здрасьте» попавшейся по дороге черноглазой девушке с короткой и тугой косой и каким-то бумагами в руках, которая оценивающе на него взглянула, а после показала язык, и, наконец, оказался на втором этаже, где было всего три комнаты да небольшой коридор.

Ровнин проследовал в центральный кабинет, махнув приглашающе Кольке. Войдя, он снял пальто, повесив его на вешалку, стоящую в углу, а после, улыбаясь, посоветовал растерянно замершему молодому человеку сделать то же самое.

— Чаю? — спросил он, расположившись в старом и массивном кресле, стоящем у такого же монументального стола, и предложив Кольке присесть на стул, находящийся с другой стороны.

— Да нет, — отказался Колька, хотя если по чести, чаю ему хотелось просто отчаянно. Но как-то неудобно вот так, сразу.

Ровнин иронично улыбнулся и сказал невпопад:

— Ну потом, так потом.

Он откинулся на спинку кресла, сплел пальцы рук в некий купол и уставился на Николая. Тот занервничал и заерзал на стуле, ему было очень дискомфортно.

— Ну-с, Николай, давайте так, — наконец сказал Олег Георгиевич. — Я, наверное, мог бы походить вокруг да около, позадавать наводящие вопросы, поговорить намеками — но подобное не в моих правилах. Я расскажу вам все как оно есть на самом деле, идет? Тем более что данная информация никому особо и не интересна. Разве что только изредка и в виде сплетен. Кому надо — все о нас знают, а кому не надо… Тому и не надо. Как вам такой подход к делу?

— Я — за. — Колька не врал, ему смерть как хотелось понять — куда же он попал?

— Ну и славно. Только, Коля, давайте сразу так — я говорю, вы слушаете, а вопросы потом зададите, если захотите. Идет?

Колька кивнул, и Ровнин начал свой рассказ. Чем дальше, тем больше Колька понимал, что все сейчас им услышанное — капитальный бред, но при этом все окружающее выглядит насквозь материальным. В общем, под конец парень уже не до конца осознавал, что к чему.

Неизвестно, кто Кольке на судьбу ворожил и запись в заявление внес, но этот человек был с большой фантазией. В общем, попал наш свежеиспеченный выпускник не просто в какой-то мифический отдел при ГСУ, а в место, которое было предметом слухов, передаваемых шепотом, а то и просто считавшееся забавной побасенкой, в которую и верить не стоит.

Корни отдела уходили в дремучее прошлое, не в пещеры кроманьонцев, конечно, но полных несколько веков существования он насчитывал. Основал его Якоб Виллимович Брюс, он пробил у Петра Алексеевича подписание указа, дающего сотрудникам вновь созданного Приказа определенные полномочия в части «колдовства и ведьмовства искоренения, а также иных природе божеской противных исчадий истребления», а после определил ему место жительства неподалеку от своей башни, коя почиталась суеверными москвичами нехорошим местом. Шли годы, не стало и Петра Алексеевича, который пару раз заглядывал в Приказ еще до того, как съехал в город на болотах, и Брюса, небезосновательно называемого «чертознаем». Правители российские вовсю кружились в череде переворотов, да так, что им и дела не было до маленького Приказа, который продолжал себе работать и выполнять то дело, для которого и был создан. Но надо отметить, что если правители российские про него и забыли, то их верные слуги все-таки помнили, поскольку жалование платили работникам исправно, да и при реформах не обижали. В 1802 году граф Кочубей по просьбе графа Строганова превратил Приказ в «Е.И.В. канцелярию по делам тайным и инфернальным» и ввел ее в состав министерства внутренних дел, откуда она больше не выходила, лишь время от времени меняла названия да департаменты, к которым была приписана. В 1834 году попала в ведение Департамента духовных дел, после была передана под контроль Особой Канцелярии, после… В общем, приписывали будущий отдел 15-К то туда, то сюда, что, впрочем, никак не сказывалось на качестве его работы — сотрудники знай делали свое дело, квартируя все там же, на Сухаревке.

После революции отдел как раз и стал отделом, войдя в 1922 году в аппарат НКВД, а потом и МГБ, относительно благополучно пережил все чистки и репрессии тридцатых годов, наверное, потому, что никто, кроме самого высокого руководства, особо не понимал, чем там люди занимаются. По крайней мере Ежов, Берия, а после и Аббакумов никак отделу не вредили. Николай Иванович даже немного помог, отогнав от него Бухарина, который по своему всегдашнему любопытству совал нос куда только можно. Хотя, конечно, совсем уж без потерь в лихие тридцатые и сороковые годы не обошлось — сначала был расстрелян давний покровитель отдела Глеб Бокий[1] со своими людьми, а после война проредила его состав через мелкое сито.

Но отдел все равно жил, в дом на Сухаревке приходили новые сотрудники, занимая места ушедших.

В новейшее же время отдел вошел в состав Главного следственного управления, хотя кто это решил — власть, или кто другой, Колька так и не понял, а уточнять не осмелился. Главное, он вроде как смекнул, чем отдел занимается, хотя так и не смог принять понятое до конца, что своевременно и заметил Ровнин.

— Коля, чем быстрее вы поверите в то, что мы делаем, тем проще нам будет общаться, — благожелательно сказал Олег Георгиевич. — Заверяю вас — дело обстоит именно так, как я вам рассказал. Мы на самом деле расследуем происшествия, связанные с иррациональной стороной жизни, проще говоря, преступления, совершаемые с помощью магии, колдовства или же нечеловеческими сущностями.

Колька сидел на стуле как пришибленный. Нет, он видел разные там сериалы, да и книжки всякие читал, про Светлых и Темных, про магов на улицах городов и все такое, но вот чтобы самому с этим столкнуться…

— Давайте так, Николай. — Ровнин прищурился. — Все вы поняли, и уже поверили в то, что услышали, я это вижу. Вам просто надо для себя решить — интересно вам это или нет, пугает вас это или же занимает, вот и все.

Колька посидел еще минуту и сказал как отрезал:

— Интересно. Только я про всякие такие фокусы-покусы ничего не знаю. Не интересовался этой стороной жизни никогда.

— Не беда, — мягко ответил ему Ровнин. — Все такими приходят. А в ответе вашем я и не сомневался, вас дом принял.

— Это как? — не понял Колька

— Если бы вы ему не по душе пришлись, вас бы дверью ударило при входе, или с лестницы скатились. Да и не попадают к нам случайно, механизм отбора мне неизвестен, но поверьте мне на слово. Да вот, кстати, и еще одно подтверждение.

Дверь в кабинет скрипнула и в него вошел… Нет, правильно — вошло маленькое мохнатое существо, несущее в лапках поднос с расписным чайником, двумя стаканами в подстаканниках, блюдечком с нарезанным лимоном и всем остальным, что к чаю прилагается — конфетами, сахаром и коржиками. Росточком странное существо было Кольке по колено, ну, может, чуть выше, и как оно тащило поднос размером с себя, было непонятно.

— Это Аникушка, наш домовой, — пояснил Ровнин. — Плохому человеку, не нашему по духу, он бы сроду не показался. Уж поверьте мне.

Аникушка молча поставил поднос на стол и тихонько удалился, кивнув Кольке на его «Спасибо».

— Ну, Коля, попьем чаю и оформляться пойдем, — подытожил Ровнин. — Чего тянуть?

Так Колька и стал сотрудником отдела 15-К, вот только своим среди своих он себя в нем пока не ощущал. Нет, приняли радушно, все были доброжелательны, но он понимал, что все так или иначе сравнивают его со Славой Запрудским, чье место он занял и которого месяц назад на задании порвал на куски оборотень-леопард, неведомыми контрабандными путями попавший в Москву.

Отдел был невелик, кроме Ровнина, который руководил им уже восемь лет, в нем работали оперативники Герман и Пал Палыч, крепкие ребята возрастом чуть за тридцать, пришедшие в отдел почти одновременно десять лет назад, аналитик-демонолог Валентина Тицина, дама суровая и немолодая, да еще Виктория, мастер заклинаний и специалист по ведьмовству, та самая черноглазая девушка, которую Колька на лестнице встретил. Еще имелась тетя Паша, номинально числившаяся уборщицей, но это был совсем уж особый случай. Нет, шваброй тетя Паша махала будь здоров как, но по факту она являлась знатоком всех видов магии, что и не очень удивительно. Она работать начинала еще у Барченко, после десять лет провела в Заполярье, на поселении, где плотно общалась с шаманами и изучала сейды[2], да и после жизнь ее помотала будь здоров. По всему, ей было лет эдак под девяносто, но выглядела она максимум на шестьдесят. Что же до должности… Колька попробовал выяснить, почему такой человек полы моет, вместо того чтобы в отдельном кабинете сидеть, но так ни до чего и не докопался, только тряпкой мокрой по шее получил, в придачу с советом не лезть туда, куда не следует.

Вот, собственно, и весь состав отдела, по крайней мере тот, что относится к материальному миру.

Но были еще и сотрудники из иного мира, а именно домовой Аникушка и призрак Тит Титыч, бывший сотрудник отдела, невесть почему застрявший в этом плане бытия, добровольно и добросовестно несущий бессрочную трудовую вахту. Характеры у обоих оказались непростые, но Кольку они встретили радушно, Аникушка его чаем поил, а Тит Титыч советы давал мудрые. Только все равно Колька немного грустил, поскольку нет ничего хуже, чем дружный коллектив, который тебя в себя не пускает. Неприятно это всегда, ну вроде того, как пенопластом по стеклу скрести. На задания не берут, на пьянку в кафе позвали, но так, что сам отказался… Печалька…

— Год был непростой, мы потеряли Славу, да упокоится он в Свете, — продолжал свою новогоднюю речь Ровнин. — Но при этом к нам пришел новый сотрудник, Николай, которому мы все очень рады, и который, несомненно, в этом году себя еще покажет с лучшей стороны.

Колька вздохнул — покажет. Дали бы хоть шанс на это, а то пока вон только и дел, что чай пить да с Титычем болтать.

Раздался звон колоколов, и все закричали «Ура». Закричал и Колька, решив не отрываться от коллектива. Первый год службы начался.

Колька отчаянно скучал. Он опять был оставлен дежурным, то есть занимался делом фактически бесполезным и бессмысленным. Насколько Колька уже смог понять, все дела попадали в отдел никак не через дежурного, и по этой причине сидение в помещении, которое располагалось в аккурат напротив входной двери, не имело никакого смысла. Колька вообще предполагал, причем небезосновательно, что до него в отделе особо никто и не дежурил, не сказать, что не дежурил вовсе. Просто Ровнин, подвигаемый лучшими чувствами, решил дать ему хоть какую-то работу, чтобы молодой сотрудник не зачах совсем от скуки, разочарования и ощущения собственной бесполезности. А может, через это место все молодые кадры проходят, поди знай?

Колька зевнул во весь рот, отхлебнул из стакана остывшего чаю и подпер голову рукой, отчаянно моргая глазами, которые все сильнее слипались, — шутка ли, восьмой час вечера, посиди-ка вот так без дела целый день, еще не так вымотаешься… Это только лентяи, которые дома торчат, думают, что люди устают от работы, на самом-то деле все куда больше устают от безделья на ней.

Сонливость все сильнее и сильнее набрасывалась на Кольку, он боролся с ней, как с супостатом, тер нос, широко раскрывал глаза и даже разок ущипнул себя, и скорее всего именно из-за этого процесса борьбы прозевал тот момент, когда скрипнула входная дверь и кто-то вошел в дом.

— Дежурный? Очень хорошо. — Это был незнакомый Кольке человек в кожаном пальто. — Кто из руководства присутствует на службе?

— Никто не присутствует, — отозвался Колька. — Домой оно уже пошло, времени полвосьмого вечера на дворе.

Голос у пришедшего был начальственный, и, по-хорошему, следовало бы вскочить и вытянуться в струнку, но Колька этого делать не стал. Ни фуражки, ни погон у посетителя не имелось, а значит, смело можно было его отнести к штатским. А раз так — пошло оно все в баню.

— Ты один, что ли, здесь? — возмутился посетитель. — Вот же тут у вас бардак, а? И где этот бардак происходит? В подразделении системы МВД!

— Не один я здесь, — возмутился Колька. — Оперативник на месте, как и положено. А вы вообще кто такой, гражданин? Документики предъявляем!

Человек повертел головой, как бы возмущаясь Колькиной наглостью, и, достав из кармана красную книжечку, развернул ее перед его носом. Юноша изучил текст и усвоил, что перед ним стоит целый полковник ФСБ по имени Полянский Кирилл Петрович. Нельзя сказать, чтобы Кольку сильно перепугал этот факт, но градус нахальства он решил все-таки приуменьшить. Хоть это и не его непосредственное начальство, но представитель в высшей степени серьезной структуры.

— Проникся? — невежливо осведомился у него Полянский. — Зови своего оперативника и вызванивай начальника.

— Не надо никого вызванивать, — раздался голос Пал Палыча, спускающегося со второго этажа. — Вы можете рассказать мне всё, что у вас случилось, все необходимые допуски у меня есть.

Спокойный, как всегда, оперативник протянул Полянскому руку, сообщая свое имя-отчество. Полянский недовольно поджал губы, видно, привык к другому обхождению, но протянутую конечность потряс, также представившись.

— Прямо здесь рассказывать? — Фсбшник огляделся вокруг себя. — Может, пойдем в кабинет?

— А чем здесь плохо? — пожал плечами Пал Палыч (без особой нужды посторонних на второй этаж пускать не любили, на то были особые причины, Кольке пока неизвестные). — Ну и потом, если вы приехали сюда сами, да еще и вечером, значит, дело срочное, и, видимо, не слишком обычное.

— Кхм, — кашлянул Полянский, явно чем-то смущенный. — Ваша правда, и срочное, и необычное. Ваш адрес дал мне генерал Вяземский, сказал, что все это по вашему профилю, уж не знаю, что конкретно он имел в виду.

— Вяземский? — Пал Палыч поднял брови, судя по всему, эта фамилия была ему знакома. — Если так, то да, скорее всего дело по нашей части. Так что стряслось?

— Дети пропали, — вздохнул полковник. — Трое мальчиков, малыши еще совсем, лет по восемь.

— Плохо, конечно, но при чем тут мы? — удивился Колька и умолк, встретив укоризненный взгляд оперативника.

— Давно пропали? — Пал Палыч достал из кармана пиджака (форму тут никто не носил. Как сказал Кольке Герман, когда тот на второй день службы опять пришел в кителе — «Баловство это. Заканчивай») блокнот и короткий карандашик. — Где, когда, при каких обстоятельствах?

— Сегодня днем. — Полянский насупился. — На Пречистенке, прямо из школьного двора. А вот как — это в голове не укладывается совершенно.

Пал Палыч нахмурился и негромко спросил у полковника:

— Не из той школы ученики пропали, что в Чертольском переулке стоит?

— Из нее. — Полянский с уважением посмотрел на Пал Палыча. — Именно так.

Пал Палыч повертел головой так, как будто рубашка тугим воротником ему в горло врезалась, и уточнил у фсбшника:

— Во сколько это произошло и как дело было? Свидетели есть?

— Вроде в полдень. И свидетели были, то-то и оно. — Полянский сверкнул глазами. — Сразу четверо учеников, причем не первоклашки какие-нибудь, а старшеклассники. И эти вполне себе взрослые ребята несут полную чушь. Говорят, что пропавших увели две какие-то старушки в платках на голове. И как вы думаете, куда? Прямо в забор.

— В калитку? — уточнил Колька.

— Да кабы в калитку! — махнул рукой Полянский. — Тогда бы все ничего, сработали бы по стандартной процедуре и объявили бы розыск по городу. Хотя мы и так, ясное дело, объявили, результата только ноль. Нет. Все вы верно услышали — в забор. Без всяких калиток. Там забор такой знатный, высокий, красного кирпича. Просто сама школа не новая, сильно не вчера возведена, ну и забор, соответственно, такой же, два с лишним метра высотой, тоже еще старой постройки. Вот они в него вошли и как сгинули. Ни следочка, ни зацепочки. И звучит бредово, если бы не свидетели — в жизни бы не поверил.

— В полдень. — Пал Палыч уже не слушал фсбшника, причем создавалось такое впечатление, что произошедшее не слишком-то его и удивило, но при этом очень сильно обеспокоило. — Ах ты, елки-то палки, семь с лишним часов! Это очень много.

— Что не так-то? — занервничал фсбшник. — Если детей не найдем, то беда. Один из пропавших мальчишек — сын Руслана Арвена. Ну того, что владелец «БетаБанка» и еще кучи всего остального. Да вы слышали про него наверняка, реклама по телевизору с утра до ночи идет. «БетаБанк — ваш пропуск в новую жизнь», или что-то в этом роде. И этот самый Арвен уже всех на уши поставил. Он во многие кабинеты вхож, с его-то деньгами.

Колька хотел было сказать, что если бы там этого сына олигарха не было, так и искать не стали бы с таким рвением, но промолчал. Хоть и молодой был, но уже понял, что за каждое лишнее слово спрос потом бывает.

— Найти мы их, может, и найдем. — Пал Палыч вздохнул. — Да вот только какими? Время упущено, полковник, и это есть факт. Тем более ребятишки мальки еще совсем, силенок у них нет. Хотя… Их там трое, это какой-никакой шанс. Может, держатся еще.

— Да что вы все загадками говорите? — рассердился Полянский. — Шанс, силенки! Что эти старухи, их в горы, что ли, утащили, скалолазанием заниматься, в самом-то деле?

— Да какие это старухи! — Пал Палыч махнул рукой. — Коль, Вике позвони, вызови ее срочно, пусть сразу на Пречистенку едет.

— Не получится. — Колька шмыгнул носом. — Она к сестре в Клин поехала. Ее и завтра не будет тоже. Она ж еще с обеда ушла. Ключи от кабинета сдала и умотала.

— Да елки! — Пал Палыч стукнул кулаком по ладони. — И Ровнин недоступен, причем полностью.

— Может, вертолет направить за этой вашей Викой? — Подполковник достал телефон из кармана. — Только координаты нужны.

— Долго это. — Оперативник вздохнул. — Туда, потом обратно, да и метель вон начинается. Николай, собирайся, едешь со мной.

— Всегда! — Колька обрадованно вскочил с места. — Пистолет брать?

— Бери, — задумчиво ответил Пал Палыч. — Проку от него никакого не будет, но уверенности он тебе добавит. Одевайся и пошли в машину полковника. Вы же на колесах?

— Конечно. — Полковник явно приободрился, уверенность оперативника его успокоила. Оно и ясно — человек, судя по всему, знает, что делает, а такие вещи всегда поднимают настроение.

Пал Палыч пошел наверх за вещами, Колькина же одежда была прямо тут, в дежурке. Он замотал шею шарфом, влез в пуховик и почувствовал, как его кто-то дергает за рукав. Опустив глаза, он увидел Аникушку, который протягивал ему какой-то маленький мешочек, перевязанный цветной ниткой.

— Это чего? — спросил Колька у домового, но тот не ответил, только требовательно тряхнул лапкой — бери, мол.

— Это оберег, — раздался голос Тит Титыча, который появился рядом с Аникушкой. — Бери, Николенька, не сомневайся, если Аникушка что-то дает. Он постарше всех нас вместе взятых будет, потому много такого знает, что люди давно забыли.

— Спасибо, дружище. — Колька взял мешочек и засунул его во внутренний карман пуховика. — Спасибо.

Раз от чистого сердца дают — надо всегда брать, так Кольке его бабушка говорила.

— Ты там поосторожней, в поганое место направляетесь. — Тит Титыч перекрестил Кольку. — Павлуши держись, с ним не пропадешь!

В машине, даже не машине, а в целом микроавтобусе, Пал Палыч, совершенно не обращая внимания на фсбшника, начал наставлять Кольку.

— Ты, Николай, запомни главное — не бойся. Страх для этих тварей как еда для голодного — они запах его издалека чуют, сил набираются, а после смелеют. Вот и выходит, что ты становишься слабее, а они здоровее.

— Да кто «они»-то? — в один голос спросили Колька с Полянским.

— Призраки, кто же еще? — с легким недоумением ответил Пал Палыч. — Ну ладно господин полковник, ему простительно ничего не понимать. Николай, ты у нас, почитай, месяц уже отираешься, мог бы и смекнуть, что к чему.

— Призраки? — снова в унисон сказали его слушатели. Правда, в этот раз у них были разные интонации. Для Кольки сошлись концы с концами, а полковник, видимо, решил, что над ним смеются.

— Они, родимые. — Пал Палыч достал сигарету и вопросительно посмотрел на полковника. Тот махнул одобрительно рукой, и оперативник закурил.

— Слушайте, я, конечно, понимаю, что вы непростой отдел. — Полянский скептически смотрел на дымящего Пал Палыча. — Но призраки — это уже чересчур. Прямо «Секретные материалы» какие-то.

— Ну глупо отрицать то, что есть на самом деле, даже если это и звучит странно. — Оперативник был сама невозмутимость. — А в данном случае дело мы имеем именно с этими представителями мира Ночи. Поверьте моему опыту.

— То есть пришли призраки и похитили детей, — скептически хмыкнул полковник. — Вы сами себя послушайте…

— Не похитили, а увели с собой, — ответил Пал Палыч очень серьезно. — Это разные вещи, ведущие к разным последствиям. Как я предполагаю, дети пошли с ними сами, без принуждения, что очень и очень плохо. Добрая воля жертвы развязывает неупокоенным душам руки.

— Да откуда они взялись в центре Москвы? — повысил голос Полянский. — Призраки, е-мое. Тем более днем.

— Откуда? — Оперативник достал из кармана складную пепельницу и затушил в ней окурок сигареты. — Да все оттуда же, откуда и последние полвека брались. Это же Чертолье, господин полковник. Место скверное и проклятое, причем с давних времен. Вы всерьез думаете, что там в первый раз дети пропадают? Да господь с вами, это бог весть какой по счету случай. Причем я говорю о тех фактах, про которые у нас в отделе знают, так сказать — задокументированных. А если копнуть архивы, там еще столько же вылезет, а то и больше. Да те, про которые вообще никто не знает… Какому идиоту в шестидесятых пришло в голову на этом месте школу ставить — я не в курсе, но Титыч мне рассказывал, что Прошкин, который в то время отделом руководил, узнав данную информацию, рвал и метал, заранее понимая, что ждет будущих учеников и их родителей. Но времена тогда были такие, что о мистике и заикаться было нельзя. И вот вам результат.

— Да что там за место? — Колька аж подпрыгнул от любопытства, в отличие от полковника, он Пал Палычу поверил сразу и безусловно. — Отчего все так?

— Обычное проклятое место. — Пал Палыч пожал плечами. — Одно из многих, их в Москве немало, какие-то похуже, какие-то побезобиднее. Но вот какая штука — не на всех проклятых местах школа стоит. Что вы смотрите на меня? Школа — стало быть, дети, а для неупокоенных детские души — это самое сладкое из всего, что только может быть. И еще один нюанс — не все проклятые места такую долгую и славную историю имеют.

Оказалось, что это самое Чертолье известно давным-давно, с ним дело сотрудники отдела имели еще в бытность свою в статусе Приказа. Памятуя о том, что некогда тут было языческое капище, века эдак с пятнадцатого колдуны повадились в Чертолье обряды по ночам творить, со всеми вытекающими оттуда непотребствами, наплевав с высокой колокольни как на стоящий рядом храм божий Спаса Нерукотворного, так и на пожелание Алексея Михайловича Тишайшего, от всей души желавшего, чтобы место это пречистым было вовеки. Прижились они там капитально, почти на век, и настолько корни пустили, что дьяки приказные их последы чуть ли не до матушки Екатерины выкорчевывали.

Потом все стало еще веселее, когда после пары моровых поветрий, основательно проредивших московское народонаселение, туда стали покойников свозить, основав на этом месте что-то вроде хранилища безвестных трупов и зачастую закапывая их там же, причем пачками — времена были простые, незамысловатые, не до условностей было.

Но пока там церковь стояла, неупокоенные души неотпетых покойников шалить все же не могли, — так, запоздавший прохожий огоньки синие увидит или, к примеру, шелест голосов услышит, — но это все ерунда, дело нестрашное и безобидное. А вот когда при Сталине храм снесли, все похуже стало, но тоже еще не совсем скверно. Хотя и тени люди стали видеть, и кошмары у многих окрестных жителей начались, но о том, чтобы мертвые живых на ту сторону бытия тащили, разговоров до поры до времени не было. До той самой поры, пока землю копать не стали, снося старые дома и возводя новые. Экскаваторы своими ковшами кости мертвых наверх потащили, а вслед за ними и души из небытия полезли, причем большей частью препаскудные — мор, он ведь в первую очередь лихих людей косил по кабакам да по притонам. Разбойничков, девок гулящих да прочее отребье, которое в посмертии Свет отринуло, а иная сторона то ли прозевала, то ли не призвала, то ли с какой целью здесь оставила. Может — случайно, а может, так и задумано было.

Нет, нельзя сказать, что прямо нашествие неупокоенных душ случилось, но с пяток дел о пропаже детей в милиции так и ушли в нераскрытые, что по тем тихим и спокойным временам смахивало на нонсенс. Отдел подключали поздно, когда сделать ничего было нельзя, время в таких случаях идет на часы, а потом… Потом все, следа не найдешь. Хотя несколько детей успели вытащить с той стороны, что было, то было.

— Так это чего, они все время там бродят? — ошарашенно спросил Колька. — Это ж жуть какая!

— Ну не все время, конечно, а только когда потревожат. — Пал Палыч усмехнулся. — Кости, те, которые откопали, потом по новой захоронили или сожгли, все и успокоилось более-менее. А что до сегодняшнего… Полковник, там, часом, никто в земле не рылся?

— Копают, — немедленно отозвался Полянский. — В аккурат за школой канаву вырыли, то ли теплотрассу проверяют, то ли еще чего. Я сам раскоп видел.

— Ну вот тебе и ответ. — Оперативник щелкнул Кольку по носу. — Кости зацепили, на свет Божий вытащили, а чьи они — поди знай. Но коли старушками прикинулись, то можешь мне поверить — здесь точно ведьмы замешаны. Точнее — их кровь.

— Ведьмы? — Колька шмыгнул носом. — Это как в кино?

— Насчет кино не знаю, но совершенно не обязательно, что при жизни эти души ведьмами были. Может, мать колдовала или бабка, заблудилась в жилах пара капель проклятой крови, вот и все. А после смерти о себе знать и дала, вон как ловко трех мальчишек увели. Ладно, сейчас посмотрим, что к чему. Никак приехали?

— Есть такое, — отозвался водитель. — Ох и пробок сегодня! А всё она, метель. Тут пешком всего ничего, а ехали сколько?

И впрямь — мело на Пречистенке куда сильнее, чем у здания отдела, разгуливалась серьезная метель. Пал Палыч вышел из автобуса, вслед за ним выскочил Колька, обратив внимание, что у здания школы, добротного красного кирпича, сразу видно — еще той постройки, трется немало народа — видать, сотрудники разных ведомств, да еще, похоже, родители пропавших мальцов.

— Ну, полковник? — подошел к Полянскому горбоносый мужчина с тонкими чертами лица и в очень дорогом пальто. — Где результат? Где мной сын?

— Господин Арвен. — Фсбшник говорил негромко, но уверенно. — Все, что мы можем — мы делаем. Вот, я привез экспертов, эти люди, скорее всего, смогут нам помочь в расследовании.

Арвен экспрессивно взмахнул руками, с сомнением посмотрел на невозмутимого Пал Палыча, с явным скептицизмом на порозовевшего от ветра Кольку, гортанно добавил что-то на своем языке и пошел к рыдающей черноволосой женщине, спрятавшейся от снега под козырьком входа в школу.

— Дожили, — сплюнул Полянский, вложив в это слово сразу много разных чувств. — Раньше я таких, как он, за горло брал, а теперь — «где результат».

— Там? — не обратил внимания на его реплику оперативник и ткнул рукой куда-то в темноту, где громадой высился высокий забор.

— Там, там, — подтвердил фсбшник, помялся немного и поинтересовался: — Мне с вами идти?

— Нет. — Пал Палыч достал из машины сумку, которую прихватил из отдела, и негромко попросил его: — Поставьте пару человек у торца школы, и чтобы к забору никто не подходил, пока мы там. Особенно за этим банкиром смотрите, если он полезет за нами со своими закидонами — беда будет. И для него, и для ребят, и для нас. Его — не жалко, а вот себя и мальцов — очень.

— Понял. — Полянский понимающе кивнул.

— Николай, ты смотри, если все случится так, как я планирую, то там может быть жутковато. Если хочешь — тоже постой в оцеплении, — дружелюбно предложил Пал Палыч. — Дело такое, ты же с миром Ночи лицом к лицу пока еще не сталкивался.

Колька даже обиделся — ну что такое! Только-только он себя сопричастным к работе отдела почувствовал, и вот опять он вроде как чужой.

— Нет уж, — нагловато заявил он. — Я с тобой, что же мне, до конца своих дней в оцеплении стоять да в дежурке сидеть?

Пал Палыч засмеялся и потрепал его по плечу.

— Молодо-зелено. Ладно, тогда слушай меня и запоминай. Первое. Как я уже тебе говорил — не бойся их, поскольку страх для неупокоенных это сильнейший стимулятор. Но если их не бояться, то серьезно навредить они тебе не смогут. Второе — ни при каких условиях и никогда не называй им своего имени. Если сообщишь его им сам, да еще по доброй воле, тогда они смогут тебя находить всегда и везде, где бы ты ни был. И третье, самое важное — не соглашайся ни на какие их предложения, особенно те, которые касаются тебя лично. В смысле — твое будущее, твоя жизнь, твои планы. Призраки очень хитры, ты и сам не поймешь, как поменяешься с ними судьбой. Потом, конечно, можно будет именем Высшего судьи оспорить их обман, но это если ты еще к тому времени жив будешь. Да и проклятие таким образом можно заработать, а посмертные чары — это ох какая хреновая вещь. Так что ты там лучше всего просто молчи, не вступай с ними в беседу. Я говорю — ты нет. Запомнил?

— Ну да. — Колька вздохнул. — Запомнить-то он все запомнил, жаль только понял не все…

— Ничего, на месте разберешься, — и Пал Палыч уверенно двинулся в снежную тьму.

Чем ближе сотрудники отдела подходили к темно-красному забору, тем пронзительней дул ветер, крутя маленькие снежные буранчики у них под ногами и толкая в грудь. Когда они почти вплотную подошли к нему, у Кольки внезапно заледенели кончики пальцев, причем ни с того ни с сего. Он поднял руку и потряс ей.

— Ага, уловил холод Ночи, — услышал он сквозь свист ветра голос Пал Палыча. — Ну вот, значит, ты точно наш, отдельский. Есть у тебя чуйка на экстраординарные явления, очень хорошо. Можно и без нее, но так спокойнее. Считай, что врасплох тебя уже не застанут.

А Колька тем временем вспомнил, что верно, такое несколько раз и случалось. В метро и на кладбище, причем на кладбище у него не то что пальцы, а вся кисть руки тогда заледенела. Стало быть, это маячок был, а он-то подумал…

Пал Палыч глянул на Кольку и внезапно спросил его:

— Ну, откуда они выходили на охоту?

«А я знаю?» — чуть не ответил Колька, но промолчал, походил вдоль кирпичной кладки, проваливаясь местами в снег, и понял, что, скорее всего, это место тут, рядом с этим чахлым деревцем. Откуда пришло это знание, он не понял, но решил, что интуиция есть интуиция. Не стоит с ней спорить.

— По ходу, здесь, — ответил Колька оперативнику и успел увидеть одобрительную улыбку, скользнувшую у того по лицу.

— Верно, — подтвердил Пал Палыч. — Следов, по крайней мере визуальных, здесь нет, да и быть не может. А вот эманации зла еще остались, и ты их учуял на уровне рефлексов. Молодец, со временем хорошим оперативником можешь стать.

— И чего теперь? — Кольке была приятна похвала коллеги, что уж тут скрывать. — Ну вот эти эманации остались, но мы же сами сквозь забор не пройдем?

— Конечно, сами не пройдем, — не стал спорить оперативник. — И по этой причине позовем-ка мы к себе сюда проводников.

Пал Палыч достал из сумки, висящей на плече, какую — то запечатанную мензурку, вынул из нее пробку, пробормотал себе под нос что-то на неизвестном Кольке языке и плеснул мутную жидкость на забор.

Снежная пелена окутала место, куда попало содержимое мензурки, повисела там около минуты и опала, оставив что-то вроде марева, сквозь которое было видно деревья на той стороне забора, так, будто в нем дырку пробили.

— Ух ты! — Колька аж открыл рот. — А это чего это?

— Цыц! — жестко произнес Пал Палыч. — Стой, смотри и молчи.

Марево колыхнулось, и сквозь него прошли две старушки, самые что ни на есть обычные, в черных платках, сгорбленные, разве что только без авосек в руках и одетые как-то очень легко, не по сезону, в шерстяные кофты, длинные юбки и платки, полностью скрывавшие лица. А вот верхней одежды не наблюдалось вовсе — ни пальто с побитыми молью воротниками, ни пуховиков китайских, универсальных. Колька хотел было этому удивиться, но тут заметил, что старухи эти еще вроде как слегка прозрачные, сквозь них забор проглядывает. Тут и понял он, кто прошел через марево и на их зов пожаловал.

Да еще и холодом его обдало изрядно. Когда старухи прошли сквозь эту пелену, к обычному зимнему ознобу добавился какой-то другой, странный, незнакомый до этого, он как будто обжигал парня изнутри и колол тысячей иголок.

Крючковатые носы, торчащие из-под платков, слегка зашевелились. Возникало ощущение, что эти существа принюхиваются, так же как голодный человек с удовольствием вдыхает запах еды.

— По какому праву вы сегодня забрали тех, кто принадлежит этому миру? — негромко, но очень отчетливо проговорил оперативник. — По какому праву или по чьей воле?

— Они пошли с нами добром, — сказала та старуха, что стояла слева, голос у нее был глухой и какой-то дребезжащий. — Они сами дали нам власть над своими именами.

Она явно не оправдывалась, а просто деловито сообщала то, что сделанное есть ее право. Право мертвого на жизнь живого.

— Они дети, зла не делавшие и его не ведавшие, нет у вас власти ни над именами их, ни над волей, ни над судьбами, — грозно сказал оперативник. — И вы знаете, что вам грозит за такое бесчинство.

— Нам не нужно разрешение для того, чтобы получить чью-то жизнь, — ухмыльнулась правая старуха. — И ты это прекрасно знаешь, судный дьяк.

— Знаю, — согласился Пал Палыч. — Но знаю также, что грозит вам за то, что три невинные души забраны были обманом. И не сомневайтесь, весть об этом будет донесена до нужных ушей.

Старухи гадко заулыбались, а Колька в этот момент приметил, что внутри у них не только прозрачность имеется, но и чернота какая-то, будто сгусток тьмы или клякса чернильная там сидит.

— А что твой спутник молчит? — вдруг сказала левая старуха. — Как тебя зовут, молодец?

Колька по простоте душевной и по привычке чуть было не брякнул свое имя, на что, видать, у подлой старушенции и был расчет. Но — удержался и только зубом цыкнул, — мол, не про твою призрачную душу имя мое.

— Хитер да умен — два угодья в нем. — Правая старуха прищурилась. — Ладно, пусть так, о твоем спутнике, судный дьяк, мы после поговорим. А что до деток малых — твоя воля. Иди, да и забери их, коли сможешь. Как идти да куда — ты знаешь. И что там тебя ждет — тоже.

Старухи дружно повернулись и убрели обратно, в марево. Пал Палыч вздохнул и двинулся за ними, Колька же последовал за старшим товарищем.

— Ты куда? — Оперативник повернул голову и шикнул на него. — Здесь оставайся!

— Вот еще. — Колька нахмурился. — А если что — кто спину тебе прикроет?

Пал Палыч явно сначала хотел еще раз ругнуть Кольку за настырность, но по его виду понял, что тот скорее помрет, чем отступит.

— За мной идешь, след в след, и там ни полслова с кем-то кроме меня. Понял? — сурово приказал он парню. — Отвечай уже!

— Чего не понять, — ответил Колька, обрадованный тем, что его не послали куда подальше. Хоть и жутковато, конечно, лезть в эту дрожащую белесой дымкой дыру, но ждать здесь Пал Палыча куда жутче. Или, не приведи Господь, потом всю жизнь себя корить, что с ним туда не пошел…

Никаких эмоций при прохождении сквозь дырку в заборе Колька не испытал, сначала ничего не почувствовал, а после не до того стало, уж очень забавно все с другой стороны выглядело. Забавно, странно и неправильно.

Во-первых, тут была не зима — здесь была осень, причем поздняя — деревья лысые стоят, снега нет и небо серое. Во-вторых, — тут почему-то был вечер, хотя с той стороны уже была почти ночь. И, наконец, в-третьих, — здесь дома по-другому не только стояли, но и выглядели. И людей совершенно не было. Ну что значит по-другому? Не так, как в том мире, откуда Колька только что пришел.

— Палыч, а это как так? — прошептал он, уже забыв, что ему оперативник наказывал.

— Это? — Пал Палыч внимательно оглядывался вокруг. — Это, приятель, другая реальность. И если ты меня еще раз по имени или отчеству назовешь, я тебя в ней брошу навсегда, дурака такого.

— Ой, блин. — Колька искренне расстроился своей глупости. — Я не подумал.

— А вот в это сразу верю, — не усомнился Пал Палыч. — Мы с тобой сейчас в другом городе, в другой Москве, в той, где время остановилось навсегда. Время, друг мой, оно странная штука. У нас, там, оно идет и не останавливается, минута за минутой, час за часом. Но это не значит, что каждая из прошедших минут исчезает бесследно. Представь себе аппендикс — раньше или позже он набивается всякой чепухой, воспаляется и его удаляют. Вот и у времени есть такой аппендикс, в нем оседают какие-то образы, дела, воспоминания. И в том числе призраки, которые являются населением этой реальности. Наверх их не взяли, вниз тоже, а быть им где-то надо, вот они и облюбовали эту местность. Тут тихо, спокойно и в нашу реальность шастать можно, при благоприятном сочетании звезд. Слава небесам, что такое бывает нечасто. Хотя, конечно, не все призраки живут тут — кто-то прикован к своему бывшему жилищу или, например, просто не желает здесь быть. И вот еще — не все они агрессивны, не все местные жители норовят человека прикончить, ты это помни. Не все — но очень многие.

— А эти старухи?

— А это такая погань, которую обязательно надо уничтожать, — очень серьезно сказал ему Пал Палыч. — Но здесь у нас на это шансов нет, может, потом их выцепим и развоплотим. Да и не до них сейчас, надо выручать ребятишек.

— Сначала их найти надо, — растерянно сказал Колька. — Вот только как?

— А ты приглядись. — Оперативник ткнул пальцем в булыжную мостовую, на которой они стояли. — Повнимательней глянь.

Колька уставился на серые камни и увидел три светящиеся ниточки, причем если одна из них светилась более-менее ярко, то две других еле мерцали.

— Твари, — сквозь зубы процедил Пал Палыч. — Они двух мальчишек уже почти выпили! Давай, руки в ноги!

Слово с делом у оперативника не расходилось, и он очень быстро зашагал по мостовой. Колька припустил за ним и, поразмыслив, задал все-таки вопрос, который просто вертелся у него в голове, не давая покоя.

— А это что, любой сюда может попасть? Если знать как?

— Нет, — ответил ему Пал Палыч. — Никто сюда попасть не может, это место для теней, а не для людей с горячей кровью. Здесь можно оказаться только в том случае, если тебе дал такое разрешение кто-то из обитателей этой реальности. Мальчишек привели старухи, они же пригласили сюда нас, и это наше уязвимое место — мы по факту заключили с ними сделку, пусть и без взаимных обязательств. Вот только выбора не было, что поделаешь.

— Ну если мы ничего им не обещали и обязательств никаких нет… — Колька хмыкнул, как бы подразумевая, что если он кому чего и должен, то готов простить эти долги.

— Это не люди. — Пал Палыч ускорил шаг. — У них другие понятия и о долгах, и о морали, помни это всегда.

— А вот ты сказал, что сюда нам хода нет, а как же тогда ты проход открыл?

— Одно дело его открыть, другое — в него войти, — наставительно ответил Кольке оперативник. — Я его активировал и заклинание вызова сущностей сказал, а пустили нас сюда они сами.

Оперативники прошли мимо какой-то башни, судя по всему — водонапорной, Колька такую раньше только на старинных фотографиях видел, потом мимо пары приземистых домишек, стоявших рядом с трехэтажным особняком, через пару переулков между деревянными теремами, и, наконец, вышли на большую площадь, которой в той, настоящей Москве, наверное, и не было никогда. Хотя, может, и была, да только застроили ее давным-давно.

В центре этой площади был насыпан приличных размеров земляной холм, на котором лежали трое мальчишек в синих форменных пиджачках, подле холма валялись их куртки и рюкзаки. Над ними стояло небольшое огненно-красное сияние, которое становилось все тусклее и тусклее, поскольку то и дело над холмом пролетали черные тени, явно забирая часть отблесков чужой жизни себе.

— Твою-то мать! — Пал Палыч побежал к холму, выдавая совсем уж неприличные ругательства. Колька припустил за ним, чувствуя внизу живота противный холодок — картина была жутковатенькая. Будь ты хоть сколько храбрецом, но увидев такое и струхнуть несложно.

Оперативник взлетел на холм, встал над телами ребятишек и громко сказал:

— Не сметь! Они принадлежат Жизни, а не Смерти.

— Мои слуги уже сказали тебе, что эти люди сами сюда пришли. Их на веревке не тянули.

Говорящий тоже взошел на холм, это был… Или было? Наверное, все-таки был. Так вот — это был высокий призрак в черном сюртуке и с каким-то очень невыразительным лицом. Увидишь такое — и сразу забудешь.

— Это дети. — Пал Палыч закрыл лежащих мальчишек собой и встал у него на дороге. — Их нельзя забирать просто так, ты это знаешь.

— Это нигде не написано. — Существо в сюртуке обвело площадь рукой. — Мои слуги хотят есть, это их право. Вы, люди, их потревожили, разбудили, так будьте любезны и накормить. Как по мне — подобное честно.

— Я не собираюсь с тобой дискутировать. — Пал Палыч уставился в глаза призрака. — Я забираю их с собой.

— Это мой мир и мой город. — Призрак нагло заулыбался. — Не много ли ты на себя берешь?

Колька, к тому времени тоже взобравшийся на холм, смекнул, что дело, похоже, плохо. Понял он и то, что Пал Палыч был прав, от пистолета здесь проку приблизительно столько же, как от палки-копалки в рыцарской схватке. Тем не менее, он сделал то, что мог — дослал патрон в патронник и встал рядом с коллегой. Что примечательно — страх ушел, как и не было его. Наверное, потому что он выполнял свой долг?

— Напугал, — засмеялся призрак, тыкая пальцем в Кольку. — Слушай, вы где таких смешных берете?

— Какие есть. — Пал Палыч помассировал шею. — Все, разговор окончен. Открывай нам выход в наш мир, Мастер Теней, не тяни.

— Ох-ох-ох, как ты серьезен. — Мастер Теней явно развлекался. — Да с чего бы? Сами пришли, сами и выходите. Проход где был, там и остался, никуда не делся.

— Вот ты тварь, — вырвалось у Кольки непроизвольно. — Ребятишки же не дойдут, они вон на ладан дышат.

Видно, его слова духа разозлили, потому что по призрачному лицу пробежали черные змейки трещин, и Мастер Теней недобро посмотрел на оперативников.

— Они наши. Убирайтесь отсюда, пока можете, — прошипел он. — А тебе, щенок, я эти слова еще вспомню. Как там тебя зовут, я не расслышал?

— Чего меня звать? — дерзко ответил ему окончательно расхрабрившийся Колька. — Я к столу сам всегда первый бегу.

— У них есть право выбора. — Пал Палыч толкнул напарника в бок и, глядя в потихоньку начинающие багроветь глаза призрака, твердо сказал: — И это ты оспорить не можешь!

— Да? — Призрак засмеялся. — Что же, право есть право! Давай, вопрошай. Все как всегда — у вас есть десять секунд, и если за это время щенки скажут, что хотят остаться здесь, или не дадут ответа вовсе — то они наши навеки.

— А если говорят, что хотят уйти с нами, то ты откроешь нам проход в наш мир прямо здесь и снимешь с них все долги. И еще — один имеет право говорить за всех, — немедленно уточнил Пал Палыч.

— Ишь ты! — возмутился дух. — С чего это?

— А я взамен не буду пользоваться правом мстить твоим слугам по конкретно этому поводу, — неохотно добавил Пал Палыч.

Призрак скорчил недовольную гримасу.

— При любом раскладе, — пробурчал оперативник. — Три раза я их отпущу невозбранно. Но это если на них не будет крови!

— Да будет так. — Явно довольный Повелитель раскинул руки в стороны и рявкнул: — Раз!

— Эй, парень! — Пал Палыч бросился к тому мальчишке, который был покрупнее, и, судя по внешнему сходству, приходился сыном владельцу заводов, газет и пароходов. Он пару раз саданул его по щекам и проорал: — Ты хочешь пойти к маме?

— Мама… — Мальчик открыл глаза. — Да, я очень хочу к себе домой, к маме!

— Восемь, — провыл довольно жутко хор голосов, причем в отдельных из них человеческого не было вовсе.

— Один или с друзьями? — уточнил Пал Палыч. — Вон теми двумя?

— С ребятами, — пробормотал мальчишка. — Только бы попасть домой поскорее.

— Он сделал свой выбор! — Оперативник поднял руку и посмотрел на призрака. — И ты его слышал.

— Можно было бы еще покочевряжиться и попридираться к словам. — Тот неприятно улыбнулся. — Но — ладно. Я согласен, уговорили. Они свободны.

Посреди площади появился такой же белесый круг, как и тот, через который оперативники попали в это странное место.

Пал Палыч забросил двух мальчишек себе на плечи, третьего подхватил Колька.

— Говори, — потребовал Пал Палыч, глядя на Мастера Теней.

— Скатертью дорога, — глумливо сказал призрак. — Удачи вам во всех делах.

— Не дури. — Оперативник сузил глаза. — И не буди лихо, пока оно тихо.

— Ты, видно, забыл, смертный, в чьих ты владениях, — неприятно прошелестел призрак. — Ведь оно сейчас и перемениться все может, не с пользой для тебя.

— Говори. — В голосе Пал Палыча то ли громыхнула сталь, то ли щелкнул затвор.

— Экий ты зануда. — Призрак воздел руки вверх, и с завываниями произнес:

— Возвращаю сим трем отрокам знания об их именах, ведомых нам, и запрещаю им вход в наш дом на веки вечные.

— Вот теперь прощай. — Пал Палыч кивнул Кольке и двинулся к выходу в привычный для него мир.

— Насчет «прощай» — я бы не стал зарекаться, — расхохотался призрак и сообщил в спину оперативникам: — И вот еще что, юноша, — любопытный у вас оберег. Передайте привет тому, кто вам его дал, а лучше — купите ему водки. За такой подарок ей до гробовой доски поят.

Сзади зашуршало, как будто ветер закружил павшую листву осенним днем, а после все стихло.

Колька обернулся, чтобы еще раз глянуть на сборище теней, но площадь была пуста, только дома пялились на двух оперативников своими пустыми проемами окон.

Видимо, в том отражении реальности расстояния не совпадали с реальным миром, поскольку наши герои вышли в него практически там, где и заходили — у входа в школьный двор. Их неожиданное появление из ниоткуда увидел только все тот же Полянский, стоящий с сигаретой.

— Нашли? — выдохнул он, выбрасывая окурок в снег.

— Как видишь, — устало вздохнул Пал Палыч. — Досталось мальчишкам, хорошо хоть живы…

— Главное, что живы! — Фсбшник только что в пляс не пустился и тут же заорал:

— Нашлись!!!

Родители, которые, похоже, уже мысленно простились со своими чадами, подбежали к оперативникам и буквально вырвали детей из их рук.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — философски заметил вылезший из микроавтобуса водитель.

— Где они были? — хозяйским тоном спросил Арвен, неслышно подошедший к сотрудникам отдела.

— Там. — Пал Палыч махнул рукой в метельную круговерть.

— Ты не шути со мной. — Арвен сжал тонкие губы. — Не скажешь мне сейчас — завтра своему начальству ответишь. Все равно всё знать буду.

— Чего мне с тобой шутить? — пожал плечами Пал Палыч. — Ты мне не сват и не брат.

— Слушай, ты. — Банкир махнул рукой, видимо, подзывая телохранителей. — Ты сейчас поедешь со мной, ясно? Мне надо знать, кто похитил моего сына. Это все очень серьезно. Это вопросы безопасности моей семьи.

Два телохранителя Арвена приблизились к оперативникам. Колька, недолго думая, сунул руку под куртку, крайне довольный тем, что заранее загнал патрон в ствол. А что? С призраком не вышло, так тут, глядишь, пригодится.

— Слушай, отстань, а? — Пал Палыч недовольно посмотрел на Арвена. — Мертвые твоего сына хотели на тот свет увести. Кабы не мы — так и забрали бы.

Арвен хотел что-то сказать, но, поджав губы, только махнул рукой и пошел к машине, в которую уже уселась его жена с мальчишкой на руках.

Через десять минут все разъехались — родители с детьми по домам, Полянский со своими бойцами к себе в контору, и у школы остались только Колька и Пал Палыч.

— Все как всегда, — меланхолично сказал оперативник. — Когда нужны — куда хочешь отвезут и даже вертолет вышлют. Как все сделаешь — даже не вспомнят.

— Да и хрен с ними, — задорно ответил Колька.

Он был изрядно возбужден, что совершенно не удивительно. Не каждый день такое приключение пережить удается!

— Это да. — Пал Палыч снова подошел к забору, достал из сумки мелок, что-то на нем нарисовал, на том самом месте, где был проход в мир духов. После, подумав, он еще пошептал над рисунком, и тот на секунду полыхнул синим пламенем.

— Вот и все, проход закрыт, — сказал он Кольке.

— Так просто? — поразился тот. — И всего делов?

— Так это только тут. — Оперативник грустно улыбнулся. — Они потом другой найдут, и третий…

— Да ладно? — Колька опечалился. — Вот ведь. И Мастер этот мутный до невозможного…

— Мастер Теней, — фыркнул Пал Палыч. — Повелитель пыли. Таких, как он, в любом лесу под каждым пнем полно, все его владения — три квартала да переулок. Хотя ловкий, сволочь, нас-то он, по сути, сделал.

— С чего бы? — Колька совсем уж опешил. — Мы ж детей спасли?

— И что? — оперативник закурил. — Смотри — он их спёр, силы живой вволю попил, свору свою подкормил и право на месть у нас забрал. Вот и подумай, кто тут дураком выглядит — мы или он?

— Так а зачем тогда? — Колька не слишком внятно сформулировал мысль, но Пал Палыч его понял.

— Имена, — вздохнул он. — Если бы он не отдал их имена, не было бы мальчишкам жизни. А может, не только им, но и их детям. Так что развел он нас, подлюка, и это следует признать. Надо будет архивы покопать, кто это ловкий такой, я его раньше не видал. Права на месть у нас по этому случаю нет, но разузнать подробности об этом гаденыше надо.

— Ага. — Колька кивнул. — Завтра же все перерою.

— Перероем, — потянулся Пал Палыч, зажав сигарету в зубах. — Ты водку пьешь?

— А как же! — Колька заулыбался. — Со всем нашим удовольствием.

— Ну а живешь где? Ехать-то потом далеко?

— В Химках. — Колька преданно посмотрел на оперативника, который захохотал и сообщил ему:

— А я в Медведках.

— И чего? — не понял его Колька.

— Да не бери в голову. — Пал Палыч хлопнул его по спине. — Пошли, обмоем твой дебют, оно того стоит. Есть тут неподалеку одна забегаловка, там и водка нормальная, и еда ничего.

— Я бы мяса съел, — застенчиво сказал Колька.

— Хорошо прожаренного и с гарниром. Таким, знаешь, чтобы картошечка разварная и огурчик соленый, — ответил ему Пал Палыч, и сотрудники отдела 15-К, обсуждая гастрономические темы, направились в сторону Пречистенки.

Нельзя сказать, что Колька ожидал похвалы или там чего-то такого за то, как он себя проявил в деле о пропавших детях. Но чего он совершенно не ожидал, так это того, что вместо благодарности будет строжайшая отповедь, да еще и не ему, а Пал Палычу. Ровнин, узнав о произошедшем, долго отчитывал оперативника, особо напирая на то, что он, Пал Палыч, опытный сотрудник, потащил с собой в призрачную Москву молодого парня, который в отделе сидит если и не на птичьих правах, то уж без году неделя точно. «А что если бы…» — и дальше следовала целая куча предполагаемых бед и несчастий, которые могли свалиться на голову Кольки.

Он было честно попытался вякнуть, что по своей инициативе за Пал Палычем увязался, но слушать его не стали, посоветовав помолчать.

— Пойдем отсюда, Николенька, — услышал он голос Тит Титыча. — Не дело тебе тут сейчас быть.

Колька рассудил, что призрак бывалого сотрудника плохого не посоветует, и тихонько удалился, хотя это было и вне субординации.

На крыльце стоял Герман, смотрел на падающие снежинки — Москву усиленно заметало снегом, видимо, зима компенсировала непрекращающейся метелью абсолютно бесснежный январь, — и курил сигарету.

— Что, чехвостят Пашку? — дружелюбно спросил он.

— Ага, — виновато кивнул Колька. — По полной.

— И правильно. — Герман выпустил кольцо дыма. — А что если бы ты им сдуру имя свое назвал, или, не приведи Господь, заплутал в призрачных переулках? Так бы и бродил по осколкам реальностей до сих пор.

— И чего, не выбрался бы? — у Кольки по коже пробежал морозец, но он смело и отважно решил, что это из-за пронизывающего ветра.

— А кто бы тебе выход показал, сам подумай? — Герман с аппетитом затянулся. — Духи, что ли?

— А как же… — Колька засопел.

— Как, как… Каком кверху, как муж с женой спустя четверть века после свадьбы, — грубовато ответил Герман. — Ровнин за тобой пошел бы туда. Для начала отыскал, а после прилюдно препарировал.

Колька перевел дух.

— А вообще, запомни, приятель, одну простую вещь. В наших делах любой прокол частенько, не сказать — всегда, означает смерть. Причем не ту, о которой потом в газете «На боевом посту» напишут, красивую и героическую, а очень и очень нехорошую. Специфика-то у нас вон какая, — веско сказал Герман и выкинул окурок в урну, стоящую на крыльце. — А по жизни ты молодец. Хоть и дрейфил, но пошел за товарищем. Будет из тебя толк, если выживешь.

— Да я и не дрейфил вовсе, — буркнул Колька, но Герман только потрепал его по плечу, коротко хохотнул и ушел в дом.

Колька тоже достал сигарету, размял ее в пальцах и чуть не улетел в сугроб — дверь резко распахнулась, из нее вылетел багровый Пал Палыч.

— Палыч, ты чего? — Колька даже сигарету выронил. — От тебя прикуривать можно!

— А? — Пал Палыч посмотрел на молодого коллегу и рявкнул: — Прикуривать? Ты давай, вообще курить бросай, набрался, понимаешь, где-то всяких привычек вредных! Вон кардиохирурги чего говорят? «Уже устали всем объяснять, что курить опасно», а они знают свое дело! Брысь на пост номер один!

— Меня ругают — значит, день прошел не зря, — пробормотал Колька когда-то и где-то услышанную фразу и побрел в дом.

Пробежала неделя, потом еще одна. Колька потихоньку обживался в маленьком особняке в глубине Сухаревки, и хотя его все еще не брали на выезды, а их за это время было целых пять, не считая того, что оперативники постоянно куда-то мотались поодиночке, чужим он себя больше не чувствовал. На следующий день после выволочки Ровнина он нашел на своем столе целую стопку старых дел, датированных еще сороковыми годами прошлого века. Кто ее ему принес, он так и не понял, но то, что надо их прочесть и сделать какие-то выводы, смекнул. Правда, еще имелся вопрос, почему ему дали дела именно сороковых годов, но тут на помощь пришел Тит Титыч.

— А это, Николенька, потому как в те годы, что до войны, что после нее, какой только нечисти на нашей земле не водилось, — пояснил он.

— Ишь ты. — Колька тряхнул верхней папкой и чихнул от поднявшейся пыли. — А что, Гитлер и нечисть на службу призывал, что ли? Я думал, что такое только в дешёвых боевиках можно увидеть.

— Нечисть и нежить никто добром служить заставить себе не может — назидательно произнес призрак — Ну, кроме такой же нежити или сильного колдуна. Но колдун ее сможет неволить только до тех пор, пока произнесенное им заклятие держится.

— Значит, Гитлер колдун был! — подытожил Колька. — Я так и знал!

Бум! В голову ему прилетел маленький валенок.

— Правильно, Аникушка. — Тит Титыч меленько засмеялся, как будто монетки рассыпал. — Самый сильный колдун, о котором я слышал, Серендир Валахский, мог сковывать упыря заклятием не более чем на три часа, а уж ему-то сил было не занимать. А ты говоришь — на службу.

— А как же тогда… — Колька потер лоб. — Вернее — почему? Я все еще о сороковых годах.

— Чуют дети темной стороны кровь, тем более великую, всегда чуют. А коли кровь будет — так и им пропитание сыщется. Ох, сколько же тогда мальчиков и девочек из отдела полегло.

Тит Титыч пригорюнился и шмыгнул прозрачным носом.

— Володичка Овсянников, Петя Швец, Роза Мейер, Гриша Стеклов, — всех не перечислишь.

— На войне? — тихо спросил Колька.

— И на ней, да и после нее, — подтвердил Тит Титыч. — Марина Крюгер вот в самом ее конце погибла, а такие, как она, раз в сто лет рождаются. Любые заклинания распутывать и снимать умела, даже посмертные, а это только очень большим талантам под силу. Но вот, не убереглась…

— А что случилось-то?

Странное дело, Колька вдруг почувствовал некое родство с этими людьми, которые ушли из жизни задолго до его рождения, и от которых сейчас остались только имена, да еще документы в этих старых папках на столе. Но он знал, что они были для него своими, даже несмотря на то, что он их никогда не видел.

— В Белоруссию она отправилась, там ведьмак появился очень сильный, на крови помешанный, с ними такое случается иногда. Детишек повадился таскать, за месяц три десятка душ загубил. И поехала-то одна, в отделе не было никого, на нее его и оставили тогда. Я ей говорил — не надо, подожди день-два, ребятки с задания вернутся, да и не дело двери этого дома на замок закрывать, не любит дом-от этого. Но она упрямая была, ей же всего двадцать третий годок шел. Все вы в этом возрасте такие. «Как так?!» — кричит. — «А если ведьмак тем временем еще чего натворит?!». И уехала.

— И? — Колька даже дышал через раз, уставившись на Титыча.

— Ведьмака она, похоже, нашла, детишки потом не пропадали. Но вот сама не убереглась, погибли они все — и сама Мариночка, и два офицера, что с ней были. Сопровождали ее, стало быть. Как потом Житомирскому объяснили (он тогда отделом руководил), на хутор, где они заночевали, набрел отряд каких-то вражин недобитых, они от них до конца отстреливались, но куда там — этих поганцев почти полсотни было. Сначала офицеры погибли, а после Мариночка себя вместе с врагами гранатой подорвала. А может, и не гранатой, может, заклятием каким, она ведь много чего умела, хоть и молодая совсем была.

Раздался топоток, и в руки Кольке ткнулся пухлый альбом с застежками. Аникушка смотрел на него строго и махал лапками — мол, листай.

Колька открыл фолиант и увидел старинное фото, на котором стоял молоденький офицер, одетый в дореволюционную офицерскую форму с аксельбантами, строго глядящий перед собой и придерживающий правой рукой шашку с темляком.

— Валерий Мирошников, — прошелестел Тит Титыч. — В пятнадцатом году, стало быть, погиб, в Мазурских болотах сгинул. Он с армией Самсонова туда отправился.

Колька листал фотоальбом, смотря на своих предшественников. Они были разные, большей частью молодые, в фуражках, кепках, кителях, смешных пиджаках со здоровенными плечами, в беретиках и накидках, но все очень живые.

— Вот Марина, — прошептал Тит Титыч. — Это она в сорок третьем году фотографировалась.

На Кольку с полуулыбкой смотрела симпатичная кудрявая девушка, с круглыми глазами и ямочками на щеках. Одета она была в солдатскую форму, на высокой груди, которую не скрывали ни гимнастерка, ни фото, у нее висели две медали, обе «За отвагу». Не вызывал сомнений тот факт, что при жизни это была деваха боевая, веселая и на язык острая.

— Потом таких, как она, в отдел не приходило, — печально подытожил призрак. — Вика молодец, но до Марины ей ой как далеко. Да и вообще, отдел только к пятидесятому году более-менее по людям выправился.

— А чего так? — Колька закрыл альбом, который тут же у него отобрал Аникушка и куда-то унес. — Почему новых не набрали?

— Так это дело непростое. — Тит Титыч укоризненно посмотрел на парня. — Поди подходящего-то человека найди.

— Да ладно. — Колька махнул рукой. — Меня вон сюда по разнарядке отправили и…

Второй валенок врезался ему в лоб.

— За что? — возмутился Колька.

— За дурь, — невозмутимо ответил ему Тит Титыч. — Сюда просто так не попадают. Стало быть, подошел ты отделу. Это не начальство сюда назначает, это он сам выбирает себе тех, кто в нем работать станет.

Колька снова потер лоб, решил потом уточнить этот момент у Пал Палыча или Германа, показал язык домовому, подбиравшему свои валенки, и открыл первое дело, датированное сороковым годом.

Дела оказались интересными, ну насколько интересными могут быть пожелтевшие от времени справки, отчеты и протоколы. Но надо отметить, что сотрудники сороковых годов были ребятами со стальными нервами, коли писали такие отчеты по горячим следам. Кольке после некоторых прочитанных дел кошмары снились, он после такого не то что рапортовать о проделанной работе не смог бы, но и стаканом в рот не попал. Если бы не прогулка в призрачную Москву, он бы и вовсе не поверил, что подобное на свете случается.

— Ровнин у себя? — отвлек Кольку от чтения чей-то голос.

Тот поднял глаза и увидел перед собой развернутое удостоверение. Если ему верить, то в отдел пожаловала городская прокуратура в лице старшего советника юстиции Кондратьева.

— Точно так, — отрапортовал Колька. — Наверх и…

— Я знаю, — ответил ему Кондратьев и пошел к лестнице.

Колька посмотрел ему вслед, подумав о том, что, наверное, что-то неладное в городе случилось, коли целый старший советник к Ровнину пришел. И это неладное опять просвистит мимо него. А жаль…

Он погрузился в дело номер 14/19КОВ от 20.06.1941, из которого следовало, что сотрудниками отдела был обнаружен тщательно замаскировавшийся колдун, знатно вредивший московскому народонаселению не один год и, как это ни печально, убитый при задержании. Впрочем, это словосочетание Колька встречал почти во всех делах. Судя по всему, эти ребята особо не церемонились с представителями темной стороны. «Время такое было», — рассудил смекалистый парень.

За этим увлекательным делом он чуть не пропустил уход Кондратьева, тот, кивнув ему, уже стоял у двери.

— Ты новенький? — спросил старший советник, натягивая перчатки.

— Так точно, — ответил, встав со стула, Колька.

— И как тебе тут? — без улыбки поинтересовался Кондратьев.

Колька несколько секунд помедлил, а после сказал честно:

— Необычно. Меня не к такому готовили. Но мне нравится.

Кондратьев понимающе кивнул и вышел из здания.

Колька посмотрел ему вслед и снова углубился в дело, в котором осталось еще несколько непрочитанных документов.

Через некоторое время на лестнице послышались шаги — со второго этажа спускались сотрудники отдела, о чем-то переговариваясь на ходу.

— Совпадения — удел романистов, — послышался голос Ровнина. — Я в них не верю.

— Да и так понятно, что это не случайность, но, с другой стороны, — мы же тогда его так шуганули, что вряд ли он решится… Ну вы помните? — это уже Пал Палыч.

Он, Ровнин, Вика и Герман спустились вниз и стояли около лестницы, причем оперативники и эксперт уже натянули на себя верхнюю одежду.

— Помню я все, но факт есть факт, — рубанул рукой Ровнин. — И, что примечательно — почерк другой. Тот, он расчетливый был, почти год орудовал, не торопился, все продумывал. А тут сразу пять смертей, одна за другой, как из пулемета.

— Значит, есть чего искать, — уверенно сказала Вика. — Невозможно в таком деле не наследить.

— Все, выдвигайтесь на место, — распорядился Ровнин. — Все осмотреть, с кем можно — поговорить. Явно он не успокоится, и если это то, о чем я думаю, то смерти эти не последние будут.

Колька вздохнул — опять какое-то дело, и абсолютно точно, что очень интересное. Но не про него, нос не дорос у него еще до таких высот. Колька залез в ящик стола и достал пакет с бутербродами — время обеденное, а обед, как известно, по распорядку. Жалко вот только лапши китайской по дороге не купил, горячего бы сейчас похлебать.

Ровнин услышал шорох, окинул взглядом Кольку и сказал Пал Палычу:

— Нифонтова с собой возьми, пора его к операциям привлекать. Засиделся парень на месте, скоро вес гнать начнет. Или язву заработает, от сухомятки.

Колька даже и не понял, что о нем речь, доставая из пакета бутерброд с колбасой.

— Николай, елки-палки, ты едешь с нами или жрать будешь? — рявкнул Пал Палыч. — Если да — то пулей одеваться!

Колька на мгновение застыл, а после кинулся к шкафу, где висела его одежда.

— Пошли, — скомандовал Пал Палыч остальным. — А то на его метания смотреть больно…

Когда Колька выскочил во двор, натягивая пуховик, у входа уже гудел мотором отдельский микроавтобус, небольшой, но крепенький «Форд». Водителя отделу не полагалось, а может, он был и не нужен, потому за рулем сидел Герман.

— Сколько вас можно ждать, Николай? — немного надменно сказала Вика, морща точеный носик.

Эксперт по заклинаниям почему-то недолюбливала Кольку, совершенно непонятно отчего — вроде он ей гадостей не делал, денег не занимал, и даже шуток пошлых не говорил. Да и вообще никаких не говорил, робея только при одном ее виде. Колька был парнем самокритичным, и, по его мнению, до такой фифы, как Вика, ему было как до луны на тракторе. Не то чтобы Колька себя в грош не ставил, а просто очень уж она умная да красивая, у него-то девчонки попроще были всегда. Подоступнее.

— Я ж быстро, — пропыхтел он. — Я ж не знал!

— «Я ж, я ж», — передразнила его Вика. — А если война? А если враг нападет?

— Какая война? — пробурчал Колька. — С кем? Чего вы опять…

Вика мотнула головой, как бы предлагая всем полюбоваться на это чудо чудное, но Пал Палыч только погрозил ей пальцем, а Герман уже выруливал со двора.

— Так, подытожим. — Пал Палыч обвел соратников взглядом — Ну и Николая в курс дела введем, он-то вообще не знает, о чем речь идет.

— Паша, ты полагаешь, что он вообще хоть что-то знает? — деланно удивилась Вика. — Ты ему льстишь. Разве что таблицу умножения…

— Вика, да ты никак на нашего юного друга глаз положила? — хихикнул Герман с переднего сиденья. — Вот не ожидал! Ай-яй!

Колька внезапно ощутил тоску по уютному креслу в дежурке, там было поспокойней, чем здесь.

— Что-о-о! — взвилась Вика, ударилась головой о потолок микроавтобуса, потерла ладошкой затылок и, надув губы, стала демонстративно смотреть в окно.

— Герман, я тоже это заметил, но не фокусировал на этом внимание, — мягко пожурил водителя Пал Палыч. — За этим было забавно наблюдать, а ты все испортил. Тьфу на тебя!

— Ну извини. — В голосе Германа было все что угодно, кроме раскаяния. — Лучше еще раз изложи то, что Ровнину прокурорский рассказал.

Как выяснилось из рассказа Пал Палыча, этот Кондратьев был старым приятелем Ровнина и попутно координатором отдела со стороны прокуратуры. Колька уже понял, что в каждом из ведомств МВД был такой человек, который сообщал их шефу обо всех необычных вещах, проходивших по их линии, и таким образом отдел никогда не сидел без работы.

Вот и сегодня Кондратьев пришел в отдел с одним из таких условно-непонятных происшествий. На севере Москвы, в спальном районе, ни с того ни с сего свели счеты с жизнью сразу пятеро человек, причем между собой никак не связанных, не алкоголиков, не сумасшедших, а вполне себе нормальных граждан. И, что самое странное, — все это случилось в течение двух недель, причем все они жили в одном доме, пусть в большом, многоподъездном — но в одном. Способы самоубийств были разные — кто сиганул из окна, кто повесился, кто вены вскрыл, а молоденькая совсем девушка даже газом отравилась, но при всем этом факт того, что это именно самоубийства, никаких сомнений не вызывал.

Прокуратура на пару с сыскарями проверили все мало-мальски значимые версии — секты, черных риелторов, еще что-то, — пусто и глухо. Более того — все эти люди даже не были толком друг с другом знакомы, максимум здоровались, встречаясь в лифте или у подъездов. Да и то маловероятно, народ нынче пошел неприветливый. Он соседей по собственной площадке в лицо зачастую не знает.

Но не сам факт столь странных самоубийств заставил Ровнина срочно высылать туда группу, а то, что случилось несколько лет назад. Тогда на «Речном вокзале», не так уж далеко от места, куда сейчас ехали сотрудники отдела, уже имел место быть аналогичный случай. В одном из домов началась подобная цепочка самоубийств, правда, не столь скоротечных, тогда это длилось почти год, но и жертв было больше — восемь. Может, оно бы и дольше продолжалось, но у кого-то хватило ума подключить отдел, и Вика довольно быстро обнаружила след заклинания. Но след — не преступник, его в машину не затолкаешь. А вот злодей оказался расчетливый, хитрый и явно сведущий в магии, причем такой, что чернее некуда. Он забирал жизненную силу самоубийц, а это страшное и очень скверное дело. Еще большую поганость придавало ему то, что этот злодей, скорее всего, сам и доводил людей до греха.

— А это как же такое возможно? — удивился Колька.

— Возможно, Николай, почти все. — Пал Палыч вздохнул. — Вопрос в другом, в том, как это пресечь.

След заклинания, который увидела Вика, в результате толком никуда и не привел — был он старый и терялся за пределами квартиры последнего по времени самоубийцы. Не худо было бы посадить засаду, но где ждать этого колдуна — неясно, в доме том десять подъездов было. Да и сколько по времени ждать придется — тоже непонятно. Но и так это дело оставлять никак нельзя было, и тогда Ровнин принял решение использовать один из артефактов, хранящихся в отделе.

— У нас и артефакты в отделе есть? — воодушевился Колька. — Круто. А чего мне их не показывали?

— Потому не показывали, что любопытства у тебя много и руки ты тянешь куда не надо постоянно, — подал голос Герман. — Да ладно, не дуйся. Мне тоже не все показывают.

— Я так думаю, что все их из нас только Ровнин видел, — согласился с ним Пал Палыч. — И то не факт.

В данном случае работали с артефактом, который носил кодовое название «Двойное зло» — подлинных названий никто не знал, как зачастую и изготовителей этих устройств. Впрочем, со слов Германа, в некоторых случаях было неясно даже, что предмет вообще делать может. «Двойное зло» экстраполировало вред заклинания на самого заклинателя, причем с нанесением тому двойного предполагаемого урона. Поле действия артефакта было не так уж велико, но вполне достаточно для дома, где происходили массовые самоубийства, и откуда в разные стороны уже начали разъезжаться напуганные жильцы.

Спустя пару недель артефакт сработал, это определили по его внешнему виду — в заряженном состоянии он выглядел как огромный кусок хрусталя, в опустошенном больше напоминал обычный булыжник.

С тех пор о злобном колдуне ничего слышно не было, хотя Ровнин очень расстроился, что не удалось его прищучить. Тем не менее, самоубийства прекратились, и район зажил своей привычной жизнью. И вот на тебе — опять почти то же место, такие же признаки, разве только что дом другой. Хотя — не только дом. Почерк преступника другой, пять человек за две недели — это вообще за гранью понимания. И нахальства.

— Так, может, это не он, может, кто другой? — предположил Колька.

— Может, — согласился Пал Палыч. — Доедем — посмотрим.

Кончики Колькиных пальцев внезапно обдало холодом. Он удивленно завертел головой и увидел в окне какую-то черную громаду недостроенного здания.

— Елки-палки, — раздалось с водительского места. — Вот тебе и раз.

— Вика? — Пал Палыч глянул на девушку, которая массировала виски.

— Как молотком ударило, — скривилась та.

— А это чего? — Колька глянул на оперативника.

— «Амбрелла», — сказал тот. — Ховринская больница, проклятое место. Опять, стало быть, она ожила. Когда ее снесут уже?

— Может, снова сатанисты чудят? — предположил Герман.

— Может, — вздохнул Пал Палыч — А может, и нет. И стоит же такая гадость на земле, как гнойник какой-то.

— Я до лета туда не полезу, — категорично заявил Герман. — Ну нафиг, там даже без всякой нечисти ногу можно сломать. Провал на провале, и арматура везде понатыкана.

Колька посмотрел в заднее окно, в кружении снежинок шестиугольный силуэт удаляющейся больницы смотрелся на редкость зловеще.

Вскоре автобус затормозил, и Пал Палыч раздал финальные указания.

— Так, Герман. На тебе старушки — божьи одуванчики, они тебя любят, пользуйся этим. А мы идем за участковым, и дальше отправимся по квартирам самоубийц. Если что интересное будет — сразу звони.

Участкового удалось найти быстро, это был замученный жизнью и вчерашним похмельем мужичок лет сорока пяти, в криво сидящей форме.

— Вот же проклятый район, — жаловался он на жизнь сотрудникам отдела. — Что ни год — одни напасти. То одно, то другое, теперь вот это.

За разговорами они подошли к дому, Колька, задрав вверх голову, посмотрел на его верхние этажи. Дом как дом, цвет у него, правда, какой-то печальный — темно-желтый, осенний.

«Тут почти все дома в такой цвет покрашены, — подумал он. — Да и улица такая же, осенне-невеселая».

Только войдя в квартиру последнего самоубийцы, Вика сразу заявила:

— Не пустышка. Четкие эманации заклинания, причем мерзкого до невозможности. Сразу могу сказать, что заклинатель идиот. Он с той стороны помощь призывал, это видно по оставшемуся следу.

— Чего призывал? — не понял участковый.

— Не берите в голову, — успокоил его Пал Палыч. — Это наша коллега шутит. Идите пока, покурите, мы тут поработаем.

— Нашли время и место для шуток, — буркнул участковый и покинул помещение.

Пал Палыч сделал страшные глаза, глядя на Вику. Та, впрочем, и ухом не повела, вышагивая по квартире.

— Повторюсь — след отчетливый, — сообщила она через пару минут. — Заклинание это я не знаю, скажу только, что очень сильное и очень старое, при этом сплетено грубо. Скорее всего, читал его дилетант, не понимающий, с кем именно он имеет дело. Как он жив-то до сих пор?

— Сама же сказала, что он идиот. Дуракам везет, — поддел эксперта Пал Палыч. — Куда след ведет?

Вика повертелась по квартире и с удивлением сказала:

— Никуда. Он только здесь есть, за пределы квартиры не выходит.

— Не понял, — удивился оперативник. — Это заклинание прямо здесь творили?

— Не может этого быть. — Вика замахала руками. — Тут рунный круг тогда должен быть, чтобы сущности с той стороны сразу заклинателя не сожрали.

Колька в этот разговор не лез, хотя смысл его улавливал.

— Хрень выходит, — почесал затылок Пал Палыч.

— Однозначно, — согласилась Вика.

В остальных квартирах была та же картина, с той разницей, что след был слабее, а то и вовсе еле различим.

Через пару часов оперативники собрались у автобуса, чуть поодаль, злобно зыркая на них, топтался участковый.

— След есть — зацепок нет, — мрачно сообщил всем Пал Палыч. — Ну если только Герман нас не порадует. Гера, что у тебя?

Герман с чувством превосходства окинул взглядом коллег и, задрав нос, сообщил:

— Есть кое-что. Пока вы по этажам шныряли, я с бабой Леной познакомился, той, что со второго этажа. Чудная старушка, вымирающий вид. Когда такие исчезнут, то с кем работать будем?

— Наблюдательница? — обрадовался Пал Палыч.

— Она, — кивнул Герман. — Кто пришел, кто ушел, кто в лифте сикает, кто шалава — все знает.

— А что еще знает? — Пал Палыч потер нос ладонью. — Не тяни!

— Про уже покойных много чего, но это не главное и не слишком нужное, другое слушайте. Когда второй чайник допивали, она мне поведала, что банкир-ворюга Старовойтов, тот, что с четвертого этажа, сам не свой второй день. Раньше-то чуть свет на работу бежит и возвращается за полночь, а тут, как алкаш какой-то прямо, вторые сутки водку хлещет.

— С чего бы это? — сузила глаза Вика. — Ой как странно!

— Вот и баба Лена не понимает, — кивнул Герман. — А он ей не рассказывает. Она со всей душой сегодня с утра к нему подошла, когда тот из магазина с водкой брел. И что вы думаете? Банкир так её по матушке послал, что баба Лена до сих пор в шоке.

— Так если он серьезный финансист, куда его охрана смотрит? — удивился Колька.

— Приятель, ты в себе? — повертел пальцем у виска Герман. — Вокруг посмотри, откуда тут серьезным людям взяться? Пробил я его уже, этот Старовойтов начальник валютного отдела в небольшом банке, квартира куплена в ипотеку. Таких банкиров по округе как грязи.

— Так, может, на работе проблемы? — предположил Пал Палыч. — Документы какие пропали, вот он и забухал? В преддверии неминуемой расправы? Банки-то сейчас капитально под ноготь загоняют.

— Ну это уже вне компетенции бабы Лены, — развел руками Герман. — Пошли к нему, да все и узнаем из первых рук. Других вариантов все равно нет. Только погодите минутку, я за микроавтобус отбегу — все-таки мы со старушкой два чайника выдули!

Банкир открыл дверь своей этажной секции тогда, когда надежда на это уже пропала, а звонок уже не звонил, а еле курлыкал.

Перед оперативниками стоял, покачиваясь, мужчина лет тридцати. С рыжей щетиной, в заляпанной пятнами когда-то довольно дорогой сорочке и в трениках.

— Колоритен, — оценил его Герман. — Красив. Пошли, пообщаемся.

— Вы кто? — промычал мужчина.

— Мы… — начал было Герман, видимо, собираясь выдать очередной перл. Но Пал Палыч не дал ему это сделать, сунув мужчине под нос удостоверение.

— Майор Михеев, главное следственное управление ГУ МВД России по городу Москве. Позвольте нам войти.

Мужчина сделал мужественную попытку протрезветь, вроде даже попытался выдать что-то про ордер и адвоката, но после махнул рукой и побрел в свою квартиру. Оперативники тут же двинулись за ним.

— Есть след, — заявила Вика, едва перейдя через порог. — Совсем свежий.

— Стало быть, не зря ты чай пил, — сообщил Пал Палыч Герману. — В цвет вышел.

— Или! — гордо ответил ему Герман.

А вот попытки разговорить банковского служащего к успеху не привели — он отказывался трезветь, знай только плакал да бессвязно причитал, все поминая какую-то Ленку, тварь такую, белобрысую.

— Да пес с ним, — минут через двадцать махнул рукой Пал Палыч. — И так все ясно — ему давят на психику, видать, с этой Леной что-то не то у этого буржуина вышло, и таким образом к суициду подводят. Его сейчас в петлю любой из нас, если по уму разговор повести, может отправить. Плюс стрессы на работе, то есть неслабый многолетний прессинг на мозги.

— Вот так в три дня люди и ломаются, — закончила его мысль Вика. — Только все равно непонятно — почему след только до двери, а?

— Не знаю. — Пал Палыч пожал плечами. — Колдуны на месте тоже не стоят, прогресс и все такое… Ладно, по расстановке. Герман, дуй за аппаратурой,

Через полчаса Кольке был выдан микрофон с наушником, маленький совсем, он таких даже в кино не видел, и изложены инструкции.

— Я так думаю, что нынче ночью к нашему финансисту гости пожалуют, он до кондиции уже дошел. Стало быть, вот тогда мы узнаем, что к чему, — уверенно сообщил ему Пал Палыч. — Теперь ты, Николай. Дуй на черный ход, этаж на двенадцатый, чтобы быть аккурат посередине подъезда, и жди там сигнала. Когда начнется, Вика этого хмыря вычислит, и тогда ты пулей летишь туда, куда я скажу.

Дом был, конечно, неплохой — признал Колька, обосновавшись на лестнице. Черный ход был теплый, стекла в окнах были на месте и мочой не пахло, не то что в той двенадцатиэтажке, где он квартиру снимал. Там он за то время, что ждал команды, сто раз бы околел.

И, понятное дело, очень скучно было. Колька и пистолет собрал-разобрал несколько раз, и в телефон поиграл, остановившись только тогда, когда значок батарейки покраснел, и даже послушал болтовню каких-то влюбленных, целовавшихся этажами тремя ниже.

На Москву опустилась ночь, влюбленные ушли, лифты почти перестали шуметь за стеной — жильцы укладывались спать.

Кольку тоже потянуло в сон, он моргал все чаще, то и дело сидя с закрытыми глазами по минуте-другой.

— Восемнадцатый этаж, прямо тут, в этом подъезде! — рявкнуло внезапно в ухе. — Бегом, Коля, бегом! Герман, ты нужен здесь, не дай этому придурку в окно сигануть, в крайнем случае, по башке ему вдарь! И еще — амулет на тебе?

— На мне, — послышался голос Германа. — Никак гости пожаловали?

— Они.

Разговор Колька дослушивал, уже несясь прыжками вверх, перепрыгивая по три ступеньки за раз.

На этаже стояла очень серьезная и бледная Вика, которая приложила указательный палец правой руки к губам, а левой показала на одну из квартир на этаже. Она, кстати, отличалась от других, вместо привычной для Москвы металлической двери тут была простая, обычная, деревянная, обтянутая дерматином.

С шипением раскрылись створки лифта, из него вышел сосредоточенный Пал Палыч, который сразу глянул на Вику. Та и ему указала на дверь.

— Отлично, — негромко сказал оперативник. — Это не металл, вскрывать не надо, так вышибем, плечом.

— Без санкции? — удивился Колька. — Нас же УСБ[3] потом…

Пал Палыч ухмыльнулся и как-то невероятно ловко нанес удар ногой в центр двери, после которого она распахнулась, осеяв все вокруг деревянной трухой. В руке у оперативника блеснула сталь, и, шагая как-то по-кошачьи, но при этом очень быстро, оперативник скользнул в квартиру.

Вика глянула на Кольку и нехорошо улыбнулась. Тот понял природу улыбки и, вынув пистолет, проследовал за оперативником.

— Вы не имеете права! — услышал он визгливый голос, как только вошел в квартиру. — Кто вы вообще такой?

— Я смерть твоя бессмысленная. — Таких ноток в голосе Пал Палыча Колька сроду не слышал. — Вероятнее всего — крайне мучительная.

Колька вбежал в комнату, там он увидел оперативника, держащего на прицеле неопрятно одетого молодого человека, стоящего в круге, начерченном на полу то ли мелом, то ли краской. По краям круга были расставлены горящие свечи, возле каждой из них был нарисован причудливый значок.

— Дай сюда заклинание, тварь, — грозно сказал Пал Палыч. — Дай по-хорошему!

— Да сейчас! — оскалился юноша. — Так я и выйду отсюда, жди! И вообще — у меня есть права, покажите мне документ, на основании которого…

— Это он, — негромко прозвучал голос Вики. — Точно он. А вот почему мы не могли увидеть след.

Девушка показала пальцем на один из знаков.

— Здорово сделано, очень оригинальный защитный круг, — отметила она, несколько раз фотографируя его на телефон. — Кто же такой придумал? Это точно не ты, в тебе нет магического дара.

Молодой человек пакостно улыбнулся.

— Кто надо — тот и придумал. Я повторяю свой вопрос — вы вообще кто?

— Туповат ты, приятель, — влез в разговор Колька. — Тебе же объяснили.

И он передернул затвор пистолета. Ну вот нравилось ему им лязгать.

— Ой, не пугай. — Юноша махнул рукой с зажатой в ней бумажкой. — Господа полицейские, сразу ставлю вас в известность, что я вообще не гражданин вашей страны, у меня подданство другого государства. И если вы меня хоть пальцем тронете…

— Кто. Писал. Заклинание. — Лицо Пал Палыча перекосилось, и похоже, что эти гримасы таки проняли наглого юношу.

— Брат мой, — нехотя ответил он. — Он тут уже был несколько лет назад и рассказал мне зачем. А я что, хуже? Я тоже хочу долго жить, вот у него все и вызнал, когда он в запое был. Он сначала ерепенился, а потом рассказал, когда я ему опохмелиться не давал.

— Где он сейчас? — оперативник опустил руку с пистолетом.

— Где, где… — Лицо юноши перекосилось завистливой гримасой. — В Голландию уехал, там жить будет, надоело ему у нас.

Вика и Пал Палыч переглянулись.

— Еще раз тебе предлагаю — отзови силы и отдай нам заклинание. По-хорошему прошу, в последний раз.

— Еще раз тебе говорю — иди ты знаешь куда. Доказать вы ничего не сможете и даже задержать меня не вправе. Кто вам поверит?

Юноша расхохотался.

— А нам и не надо доказывать. Вика, Коля, на выход, быстро.

Вика немедленно вышла в коридор, буквально через пару секунд цоканье ее каблуков послышалось уже на этаже. Колька тоже вышел из комнаты, залитой свечным светом, зачем-то обернулся и увидел, как оперативник, нехорошо улыбнувшись, стирает ботинком один из знаков около свечи и еще часть круга рядом с ней.

— Ты что делаешь!!! — раздался голос юноши, в котором наглость сменилась диким ужасом, огоньки свечей колыхнулись…

Дальше Колька не видел, поскольку его буквально вынес в коридор Пал Палыч.

— Ты чего застрял? — жестко спросил он Кольку, закрывая дверь, из-за которой слышалось какое-то сопение и повизгивание. — Сказал же — уходи.

— Поехали, — раздался жалобный голос Вики, которая уже стояла в лифте. — Пожа-а-алуйста.

Девушка была очень бледна, под глазами обозначились тени, она держалась руками за виски, а ее сумочка валялась на полу кабины.

— Не ждала бы нас, малышка. — Пал Палыч нажал на кнопку с единицей. — Тяжко?

— Ох, — ответила ему Вика.

На улице она немного порозовела, а после глотка коньяку из фляжки, которую ей протянул Пал Палыч, и вовсе отошла.

— Герман, — тем временем произнес Пал Палыч. — Ты все понял?

Видимо, тот ему что-то ответил, поскольку Пал Палыч продолжил:

— Там, я так думаю, тоже все уже закончилось, гости с той стороны тянуть не станут. Тебе надо пойти в квартиру и забрать заклинание, оно было у этого идиота в правой руке. Только осторожней, мало ли кто там решил задержаться.

— А кто это был? — спросил Колька у оперативника, поняв, что тот уже закончил разговор с напарником.

— Ты сейчас про кого? — не понял его Пал Палыч. — Про этого идиота?

— Да с идиотом как раз все понятно, — махнул рукой Колька. — Кого он призывал-то и зачем? Ну про зачем я догадываюсь…

— Это сущности из других измерений, их в старину частенько принимали за слуг ада, — пояснил оперативник. — Этот дурак призывал их и заставлял влиять на психику людей, чтобы те кончали жизнь самоубийством. Ну а заклинание позволяло ему забирать себе непрожитые годы покойных бедолаг. Этому колдовству знаешь, сколько лет? Сен-Жермен, Калиостро — я так думаю, что они ходили той же дорожкой.

— Но его брат хорошо над формулой заклинания поработал, — заметила Вика. — Завтра же засяду за него, очень любопытно. И вот еще — почему именно здесь этот прыщавый упырь обосновался, почему не в другом месте или даже не в другом городе?

— Не знаю, — пожал плечами Пал Палыч. — Энергетика, «Амбрелла», память места… Не знаю.

— А с этим дураком что? — спросил Колька.

— А с дураком все, — ответил ему Пал Палыч. — Кстати, вот и Герман.

Герман подошел, протянул оперативнику бумажку и утвердительно кивнул головой.

— Совсем все, — закончил фразу Пал Палыч. — Этим сущностям человека с ума свести всегда в радость. А уж душу призывателя сожрать для них вообще праздник, и как по мне — поделом ему, паскуде. Все равно бы этот гость столицы не угомонился, не здесь пакостил бы, так еще где-нибудь. Или ты считаешь, что мы не правы?

— Нормально все. — Колька сплюнул на снег. — Убит при задержании, обычное дело.

Потом, конечно, Колька о том случае много размышлял — и так его крутил в голове, и эдак. Но по-любому выходило, что правильно все они сделали — и злодея этого Пал Палыч по делу в расход пустил, и он, Колька, все верно сказал. Только в одном он не был уверен — вышло ли бы у него самого сделать ту работу, что выполнил оперативник? Не струхнул бы он в последний момент? Не мог пока Колька себе ответить на этот вопрос, что немного его раздражало. Даже с Тит Титычем своими сомнениями поделился, за последнее время с призраком бывшего сотрудника отдела Колька как-то сдружился.

— Э, Николенька, — протянул Тит Титыч. — Смертоубийство — это такая штука, что никогда наперед не скажешь, сумеешь ты чью-то жизнь забрать или же нет. Если, не приведи Господь, случится у тебя подобная ситуация, то ты мигом поймешь, что делать. Там ведь как? Либо ты человека убей, либо он тебя к ангелам в хор определит. Вот тут-то ты в душе своей выбор и сделаешь, а там как Бог даст. В смысле — кто из вас двоих ловчее да быстрее окажется.

— Да я про другое, Титыч. — Колька посопел немного и продолжил: — Тут ведь Палычу-то ничего не угрожало, он же этого паразита хладнокровно приговорил. Нет, за дело, вопросов нет. Я так думаю, что даже мало этой сволочи досталось. Но вот смог бы я так? Если бы мне приказали?

— Ты Павлушеньку в том возрасте, в котором ты сам сейчас пребываешь, не знал, — хихикнул старичок. — Как сейчас помню — пришел молоденький, глазастый, краснел по любому поводу. У нас тогда такая девушка Эльвира служила, в оперативных чинах пребывала. Ох, огонь-девка была, что ты! И все его подначивала. То пуговку где не надо расстегнет, то место, где чулки заканчиваются, покажет, и всё вроде бы как случайно. Павлушенька и глаза отводил, и краснел…

— И чем дело кончилось? — Колька тоже захихикал, представив всегда собранного и жесткого оперативника робким и смущающимся юношей.

— А потом Эльвиру эту гуль порвал, — буднично сказал Тит Титыч. — Где-то в Кунцево, в складской зоне. Кто-то его контрабандой в Первопрестольную привез, так и не докопались потом кто, хотя землю носом рыли. Ох, как он ее постругал, когти-то у этой твари будь здоров какие, что ножи. Да ты же, поди, в справочнике фото его сам видел. Паша гуля упокоил, сжег, как полагается, а после тело Эльвиры в машине привез. Вот за то время, что от Кунцево до нашего дома ехал, он из юноши мужчиной и стал. Видно, много чего передумал, много чего понял.

— Дорогая наука, — задумчиво сказал Колька. — Уж очень недешево ему это становление далось.

— Дай-то Бог, Николенька, чтобы твое взросление дешевле вышло. — Тит Титыч перекрестил Кольку. — Я-то только рад тому буду.

Во дворе послышался шум, хлопнула дверь машины.

— Опять этот генерал приехал. — Тит Титыч скривился, будто гнилой орех раскусил. — Попомни мои слова, Николенька — много нам через него неприятностей будет, плохой он человек.

— Генералы хорошими не бывают, — философски ответил призраку Колька и вскочил с места, вытянувшись по стойке «смирно». И причина тому имелась.

Когда генерал-майор Илюшкин приехал в отдел в прошлый раз, Колька, привыкший к определенной демократии и по этой причине порядочно избаловавшийся, при виде данного армейского чина даже не подумал встать со своего места, чем его невероятно взбеленил.

Генерал орал на него минут десять, и весь отдел сбежался на это посмотреть. Женщины сочувствовали пунцовому от стыда Кольке, мужчины хмыкали, глядя на ревущего матерные тирады генерала, и уважительно качая головами при наиболее крученых извивах ненормативной лексики. Ровнин же внимательно досмотрел всю сцену до конца, не выражая никаких эмоций, после чего ушел в свой кабинет.

Разделавшись с Колькой, генерал было попробовал перекинуться на оперативников, но они синхронно поправили наплечные кобуры и плотоядно улыбнулись. Генерал скрипнул зубами, поправил седые волосы, положил щеки на погоны и важно прошествовал в кабинет начальника отдела, откуда через несколько минут выбежал с гримасой ярости на лице. О чем он говорил с Ровниным, что хотел узнать или что предлагал — это осталось тайной для всего отдела.

Не желая повторной позорной экзекуции, Колька вытянулся до хруста связок и придал лицу отсутствующее выражение.

— Боец, Ровнин у себя? — в прихожую ввалился тучный генерал с очень недовольным лицом и сдвинул каракулевую папаху на затылок.

— Так точно, — рявкнул Колька. — Прикажете доложить?

— Вот еще! — фыркнул Илюшкин. — Пусть вообще радуется, что я сам к нему приехал, а не к себе вызвал.

Пыхтя, генерал начал подниматься по лестнице, гулко впечатывая каждый шаг в ступеньки.

— А врет вояка-то, — шепнул на ухо Кольке невидимый Тит Титыч. — Попытался он Олега к себе выдернуть, да тот ему от ворот поворот дал.

— Это как? — удивился Колька, усаживаясь обратно на стул.

— Как, как! — закхекал старик. — Сказал ему, что, мол, «Когда я перейду в ваше ведомство, тогда и будете меня к себе вызывать, а до той поры я сам буду решать куда, когда и к кому мне ехать». И трубку положил.

Колька довольно покрутил головой — так этому мордатому генералу и надо. Защитник, блин, Родины. По багровой щекастой роже видно, что он одну только Родину защищает, ту, на которой его коттедж стоит и иное имущество, пусть даже и записанное на жену. А всю остальную часть Отчизны он с радостью либо продаст, либо сменяет на что-нибудь для себя полезное, но жизнь за нее уж точно класть не станет. Оно и понятно — это же бесплатно, то есть — невыгодно…

Этот визит Илюшкина закончился так же, как и прошлый — наверху погромыхал его голос, а минут через пятнадцать вниз по лестнице спустился сам генерал, опять бордовый от распирающего его гнева и с выпученными глазами.

Около двери он развернулся, обозрел вновь вытянувшегося Кольку и посоветовал ему:

— Ищи себе новое место службы, сынок, поскольку эту дыру я скоро бульдозерами с землей сровняю. А Ровнина вашего я «закрою», причем на такой срок, что мало ему не покажется. Он думает, что со мной, с Илюшкиным, вот так можно разговаривать и это ему сойдет с рук? Мы, старые служаки, народ простой — коли нас не уважил, будь готов к тому, что зубы в горсть собирать придется!

И разъяренный военный покинул отдел.

— Как бы он и впрямь не насвинячил Олегу Николаевичу, — почесал затылок Колька.

— Да ну, пугает только. — Тит Титыч снова стал видимым. — Те, которые стращают, они не опасны, это как собаки, что телегу облаивают. Пес лает — а телега едет. Вот кабы он с улыбочкой с нашим Олегом Николаевичем попрощался, да таким же макаром тихонько отсюда вышел — вот тогда бы страшно было. А этот, он как самовар — пыхтит, пыхтит, а что толку… Разве только что удар его хватит, но это вряд ли. Такие как он, по земле долго ходят, на беду хорошим людям.

— Да и как он нашего шефа закроет? — раздался голос Германа, который неслышно подошел к Колькиному столу. — Кабы этот барбос по внутренней службе шел, ну или хотя бы по налоговой линии — тогда ладно. А армейские нам по барабану.

— Я за Олега Николаевича волнуюсь, — пробурчал Колька — Не за себя.

— Ну, полагаю, что он свои проблемы решит сам, — заметил Герман. — А ты, мой юный друг, собирайся, хорош тебе архивную пыль глотать да нормативку изучать. Нынче тебе при моей особе в качестве верного оруженосца состоять. Ох и хлебнешь ты сегодня со мной вольного воздуха практических занятий! И место-то нам какое нынче для выезда перепало, а?

— Какое? — Колька от любопытства аж глаза выпучил.

— У, брат! — Герман зажмурился, вроде как от удовольствия. — Мы едем в «Склиф»!

— Батюшки-святы! — всплеснул руками Тит Титыч. — Никак, опять масоны?

— Какие масоны, Титыч? — хохотнул Герман — Откуда им взяться? Серьезные «вольные каменщики» вымерли уже давным-давно, как мамонты. А те, которые остались, это не масоны, а так… Они что-то вроде геральдических контор, которые за небольшую денежку тебя хоть князем, хоть герцогом сделают. Шапито, одним словом.

Колька не стал дослушивать диалог оперативника и призрака, метнулся за курткой и шапкой, сунул ноги в сапоги, лязгнув дверцей сейфа, достал из него пистолет и запасную обойму (в очередной раз подивившись простоте местных нравов. Впрочем, он уже начал понимать, что в этом доме пропасть просто так ничего никуда не может) и встал у входной двери, ожидая Германа.

— Так что, Титыч, бросай ты свои давно устаревшие воззрения, — назидательно закончил свою тираду оперативник. — Нет никаких масонов в наше время.

— Не говори «гоп», — посоветовал ему старик и истаял в воздухе.

— Не переубедишь его, — махнул рукой Герман. — Они тогда, в девятнадцатом веке, знали только трех основных врагов — масонов, Кадудаля да киевских ведьм. Золотые времена, обзавидоваться можно…

Колька был не в курсе, кто такой Кадудаль, чем именно прославились киевские ведьмы, да и про масонов он тоже мало чего знал, но послушно покивал головой.

— А там, куда мы едем, чего случилось-то? — спросил Колька у Германа, когда они залезли в микроавтобус, причем оперативник, как обычно, сел за руль.

— Народ там помирать начал. — Герман уселся поудобнее, приоткрыл окошко, вдохнул стылого февральского воздуха, закурил, и только после этого завел машину. — За полторы недели восемь человек, все от сердца и чуть ли не в одной палате. Отдельно отмечу — абсолютно самостоятельно богу душу отдали, без хирургического вмешательства.

— Так место такое, — удивился Колька. — Это же больница, вот народ и мрет.

— Есть такое. — Оперативник вырулил со двора в переулок, а после на Сретенку. — Но когда эти смерти идут серией, да еще и с одинаковыми признаками — это, знаешь ли, заставляет задуматься, и не только о вечном. И потом — нам сказали отработать, мы взяли под козырек.

— Их кто-то убивает? — у Кольки загорелись глаза.

— Не факт, но когда речь идет о больнице с таким богатым багажом прошлого, как у «Склифа», то все надо десять раз проверить. — Герман резко тормознул и ударил по сигналке руля. — Вот же, блин, как людям жить-то не хочется!

Колька поднялся с пола машины, на который его сбросило экстренное торможение, потер лоб, которым обо что-то приложился, с долей уважения проводил глазами отважную старушку, из-за которой чуть авария не случилась и которая еще погрозила Герману кулаком, а после поинтересовался:

— А чего мы пешком не пошли? Здесь дороги на десять минут.

— Если есть транспорт — надо его использовать, — назидательно сказал Герман. — Ибо нефиг ему просто так стоять на месте.

Колька промолчал, хотя по его глубокому мнению на своих двоих все равно быстрее бы вышло.

— Вот, Николай. — Приткнув микроавтобус в переулке, Герман подвел Кольку к главному входу больницы. — Это, собственно, и есть «Склиф», место легендарное и достославное. Историческая достопримечательность города, между прочим.

— Да я тут был. — Колька шмыгнул носом. — У нас здесь по судебной медицине…

— А, ну да. — Герман двинулся к входу. — Я и забыл совсем, что сюда курсантов водят на практикум. И как, сильно тебя забирало в морге по первости?

Колька промолчал, поскольку хвастаться было особо нечем. Тогда, в прозекторской, пропахшей формалином и еще невесть чем, он чуть не сомлел. Впрочем, из его группы только двое держались бодрячком в данном невеселом месте, но это была пара курсантов, которые до учебы успели послужить в «горячих точках», и их напугать или удивить чем-либо было крайне затруднительно. Надо отдельно отметить, что они вообще существовали наособицу от группы, ни с кем не сходясь и особо не рассказывая, где были и что видели. Даже после получения дипломов не пошли с курсом выпивать в ресторан, как-то незаметно исчезнув из зала, где происходила церемония.

Колька помотал головой — было-то все это вроде как вчера, а уже столько времени прошло. Вот так и старость нагрянет — не заметишь…

— Да, брат. — Герман остановился у колоннады и толкнул задумавшегося юношу в бок. — Вот про это Титыч речи свои и вел.

Оперативник ткнул пальцем вверх, Колька задрал голову и увидел исключительно красивую лепнину на фронтоне здания — какую-то золотую штуку и множество линий, расходящихся от нее в разные стороны.

— Здорово, — шмыгнул он носом. — А что это за красота такая, и при чем тут Титыч?

— Матчасть учить надо, стажер, — отметил Герман и добавил в голос менторских ноток. — Это не просто так красота, это самые что ни на есть настоящие масонские знаки, которые свидетельствуют о том, что данный дом есть приют для «вольных каменщиков». Ты, ленивый и нерадивый отрок, сейчас лицезришь всевидящее око Великого Архитектора Вселенной, оно же «лучезарная дельта», а также лучи, исходящие от него, что есть вечное сияние мудрости. Проникся хоть?

Колька еще раз глянул на лепнину, пожал плечами и честно сказал:

— Холодно. Особо не проникнешься.

— Твоя правда, — согласился Герман. — Пошли внутрь, перед встречей с лекарем кофейку хлобыстнем. А по масонским местам я тебя весной покатаю. «Склиф» — это так, семечки. Вот в некрополе Донского монастыря есть на что глянуть. Дом Пашкова, опять же…

— А масоны — они есть? — чуть позже спросил Колька у оперативника, который с явным удовольствием держал горячий стаканчик с капучино и, блаженно улыбаясь, отхлёбывал из него сладкую жижу. — Ну на самом деле, прямо сейчас?

— Вот прямо сейчас? — в своей обычной полуироничной манере ответил вопросом на вопрос Герман. — Здесь?

— В принципе, — не стал обижаться на него Колька.

Он вообще был очень терпеливым парнем, его трудно было вывести из себя. Из-за этого его даже как-то раз девушка бросила, сообщив напоследок: «Да ты как рыба снулая, с тобой не крикнешь, не поскандалишь, душу не отведешь. Неживой ты».

— Пес их знает, — уже серьезнее ответил ему Герман. — Я не встречал. Да и не шкодили они по нашему профилю никогда. На моей памяти — точно. У них другие цели всегда были и другие методы, не имеющие отношения к тому, что мы делаем. Так оно с самого начала повелось, я читал. Это потом про них всяких сказок напридумывали, про жертвоприношения, про поклонение рогатому. А на деле не было. Я полагаю, что это романисты подобных россказней накрутили. Да и Брюс вроде тоже к ним отношение имел, так что…

Колька не в первый раз заметил, что работники отдела без особой нужны не упоминают имени извечного врага Бога, пользуясь синонимами. Видимо в этом был некий смысл, по крайней мере, он себе это на заметку давно взял и перестал чертыхаться.

— Было вкусно, но мало. — Герман, как баскетболист, навесом, отправил коричневый стаканчик в мусорное ведро и хлопнул в ладоши. — Ну что, мой верный Санчо, пошли, узнаем, что тут происходит, отчего тут люди не выздоравливают, а, наоборот, отбывают в Великое Ничто?

Колька хотел было снова упомянуть о том, что тут и место такое, которое для подобных вещей предназначено, но промолчал.

Герман подошел к стойке регистратуры, за которой находилась миловидная женщина средних лет с бейджиком «М.А.Беляева, регистратор», и, лучезарно улыбнувшись, обратился к ней:

— Скажите, милая М. А. Беляева, вам сегодня уже сообщали, что вы прекрасны, как утренняя заря, и что вы одной улыбкой в состоянии оживить унылую и темную чащу любой заблудшей души?

— Четырнадцать раз, — безразлично и без улыбки ответила сотрудница больницы. — Причем два из них на иностранных языках — один раз на таджикском, другой — на узбекском.

— Печаль-досада, — погрустнел оперативник. — Вот так удальцы из очень Средней Азии и утаскивают в свои кишлаки самое большое достояние нашей необъятной Родины, а мы потом локти себе грызем.

— А вы нанесите ответный удар. — Похоже, что у работницы регистратуры были ответы на все вопросы. — У нас в инфекционном шесть жительниц Узбекистана лежат, из них четверо незамужних. Проявите смекалку и настойчивость, вот и получится по-честному.

— О как, — озадачился Герман. — Так там, поди, какая экзотическая хворь, с азиатским акцентом?

— Не-не-не. — Регистраторша наконец улыбнулась. — Ничего особенного, подозрение на дизентерию. Так что смело можете ухаживать. А если что — туалетов у нас много.

— И все-таки воздержусь. — Герман вздохнул. — Я лучше останусь робко влюбленным в вас, буду приходить сюда время от времени, прятаться за автомат с кофе, смотреть, вздыхать и безнадежно страдать.

— Вольному воля, — величественно разрешила женщина. — Это все? Если да — то вон упомянутый вами автомат, в добрый путь.

Герман, по мнению Кольки, вроде как даже растерялся — видно, не привык к таким отказам. Парень даже порадовался — а вот не все коту масленица, есть на тебя угомон.

— Как же вы жестоки, — покачал головой оперативник и схватился за грудь. — Ох! Ой! Кажись, на осколки вы сердечко мое разнесли!

— Молодой человек. — Старушка, уже с минуту стоявшая за Германом, постучала ему по спине пальцем. — Ну не выходит у вас, неинтересны вы девушке. Не задерживайте очередь.

— Мать, ты не права. — Герман повернулся к бабушке. — Настойчивость и напор — и она будет моей.

— Это вы сейчас мне содержание уголовного кодекса зачитали? — взглянула на Германа поверх очков старушка. — Имейте в виду, перечисленные вами методы значатся в статье «Изнасилование». Там очень хорошо все описано, и про настойчивость, и про напор.

— Герман, заканчивай. — Колька решил вмешаться в шоу оперативника, на которое уже начали обращать внимание окружающие. — У нас дело есть.

— Увы и ах, мой юный ученик прав. — Герман снова повернулся к хозяйке регистрационной стойки. — Но сердце мое все равно разбито, а потому мне надо срочно поговорить со специалистом из кардиологии. С самым главным.

— Мужчина, у меня есть большое желание познакомить вас не с кардиологом, а с представителем охраны. — Глаза женщины стали строже.

— И все-таки я настаиваю. — Герман тоже немного изменил тон и предъявил регистраторше свое удостоверение. — Причем желательно его позвать сюда прямо сейчас.

— Так бы и говорили. — Наконец-то в голосе сотрудницы больницы появились эмоции, в данном случае — возмущение. — А то морочат голову…

Она набрала номер на телефоне, что-то сказала в трубку, и сообщила:

— Ожидайте вон там, за вами придут.

— Надеюсь, это будет не женщина в белом. — Герман изобразил сценку «снимание шляпы» и, отходя от стойки, печально произнес: — Прощайте, прекрасная надменность.

— Слабак! — махнула рукой старушка, без уважения глядя на Германа. — Вырождается мужик в России.

— Ничего и не слабак, — ворчал Герман, садясь на банкетку. — Никуда она не денется!

Колька ухмыльнулся, но в душе не верил, что ушлому оперу здесь что-то обломится. Уж очень непреклонная была М. А. Беляева. И красивая.

Минут через десять к заскучавшей было парочке — больница, как ни крути, не лучшее место для времяпровождения — подошел мужчина в зеленом халате.

— Вы из следственных органов? — спросил он, глядя на Германа, видно, сразу понял, кто тут главный. — Нам позвонили из регистратуры, сказали, что хотят видеть представителя от кардиологии.

— Совершенно верно. — Герман встал и, достав из кармана удостоверение, показал его мужчине. — Капитан Стернин, это лейтенант Нифонтов, мой помощник. А вы, видимо, заведующий данным отделением?

— Ну мне до заведующего еще далеко, — улыбнулся врач. — Я старший ординатор, зовут меня Сергей Степанович Молчанов, можно просто Сергей. Задавайте ваши вопросы.

— Да вопрос один. — Герман пытливо уставился на Сергея. — С чего это столько народу прописку земную на небесную сменило?

— А с чего туда за время существования земной тверди столько народу отправилось? — развел руками врач. — Простите за банальность, но человек смертен. Не мной это придумано и не мной сказано, но все обстоит именно так.

— Но, чтобы вот так живенько, простите за каламбур, чтобы восемь человек, один за другим? — гнул свою линию Герман.

— Всякое бывает, — спокойно ответил ему врач. — Все умершие были людьми немолодыми, почти у всех был атеросклероз с преимущественным поражением коронарных артерий сердца, на разных стадиях, но…

— Вскрыли всех? — деловито поинтересовался оперативник.

— Разумеется, — кивнул Сергей. — Диагноз один и тот же — спазм пораженных склеротическим процессом коронарных артерий.

— Понятно. — Герман потер подбородок, видно он из слов врача, в отличие от Кольки что-то понял. — То есть — естественные причины?

Врач развел руками, как бы говоря — вам виднее, что мог, то сказал.

— А вот вы сказали, что почти у всех был этот, как его… — Колька посопел, вспоминая слово. — Атеросклероз. А у остальных?

— У двоих была гипертония, — пояснил врач. — По сути, это не то чтобы одно и то же, но эти два заболевания часто сочетаются друг с другом.

— Скажите, а смерти, часом, не были, как бы так сказать… — Герман щелкнул пальцами. — Схожи? Время суток, конкретные часы, выражение лица покойных, как бы дико это ни звучало?

Врач задумался.

— По времени — все смерти произошли в ночные смены, — наконец ответил он. — Что до того, в каком часу они были — это мне неизвестно. На аппаратах из умерших никто не сидел, так что обнаруживалось это, как правило, не сразу. Впрочем, если надо, можем поднять истории, в акте вскрытия должно быть предположительное время смерти. А по поводу выражения лица… Не знаю, специально не смотрел и не запоминал. Впрочем… Вы знаете, помню двоих. Их лица были какие-то… Счастливые, что ли?

— Стало быть — ночью, — протянул Герман. — Понятно. Ну что, друг мой Колька, пошли, поглядим на палаты? А вы, док, дайте команду, чтобы все истории покойных подняли, мне интересно время смерти каждого из них.

Колька понял, что Германа что-то насторожило и что по-быстрому они отсюда уже не уйдут.

— Халаты только наденьте и бахилы, — немного равнодушно сказал кардиолог. — Порядок есть порядок.

Судя по всему, визиты милиции были не редкостью, да оно и понятно — экстренная медицина потому и является экстренной, сюда всех болящих везут, в том числе и криминальных.

Герман посновал по этажу, где находилась кардиология, посмотрел палаты, пожелал всем скорого выздоровления, пообщался с больными, почесал затылок, после посадил Кольку в коридоре, предварительно выдав ему шоколадную конфету «Маска», которая, судя по замусоленному фантику, у него в кармане со времен царя Гороха лежала, и отправился калякать с медсестрами.

Не было его долго, часа полтора, Колька уже конфету съел, аккумулятор телефона посадил, играя в слот-машину, и теперь с завистью принюхивался к ароматам еды — наступило время ужина, и самоходки с огромными кастрюлями и чайниками загромыхали по коридорам.

— Что, заскучал? — рядом с Колькой плюхнулся довольный Герман. — Ну, Федул, чего губы надул? Обиделся, что я тебя с собой не взял?

— Ничего я не обиделся, — как можно нейтральнее ответил Колька. — Не взял — стало быть, так надо. Для дела.

— Оби-и-иделся! — с уверенностью чуть ли не пропел Герман и приобнял Кольку за плечи. — Оно и понятно, обидно, но вот какая штука, приятель — не нужен ты мне там был. Лишним бы ты оказался.

— Ты чего, кого из сестричек там уже того? — выпучил глаза Колька. — Офигеть!

— Ну было бы неплохо, кабы было по-твоему, — потупился Герман. — Но нет. Просто то, что я у них узнал, они бы при третьем лице мне не сказали, понимаешь? Еле раскрутил, клянусь мамой.

— Слушай, я уже ничего не понимаю, — признался ему Колька. — Запутал ты меня.

— А вот это плохо. — Герман повел носом. — О, рыба с пюрешкой, а может, даже и с огурчиком соленым. Это хорошо. О чем я? А, да. Ты оперативник, а значит, должен думать быстро и факты связывать воедино. Установочной информации у тебя море, вот сиди и думай, о чем я там сестричек расспрашивал. А я пойду.

— Куда? — страдальчески сморщился Колька.

— Туда, — ткнул пальцем налево Герман. — Об ужине для нас договорюсь. Мы, Николя, нынче здесь с тобой ночуем. Не знаю, как у тебя, а у меня кишка кишке стучит по башке.

Только полы халата мелькнули. Был Герман — и нет его.

Сестрички оказались вполне симпатичные и добрые. Получив от своего начальства подтверждение того, что оперативники заночуют на этаже, они отвели их на кухню, где выдали по тарелке вожделенного пюре с жареным хеком и чайник с чаем.

— Не люблю больницы, — потянулся Колька к чайнику, чтобы наполнить кружку еще раз. — Но чаёк тут вкусный.

— Хорош, — хлопнул его по руке Герман. — Одну выпил — и шабаш. Мы тут не для разнообразия ночевать будем, а по делу, стало быть, нечего водой наливаться под горлышко. Тебе приспичит в туалет бежать в самый неподходящий момент, поверь мне. Лучше скажи — ты понял, о чем я говорил с сестрами?

— Версии есть, но они все бредовые, — признался Колька.

— Хорошо. — Герман смаковал парующий напиток. — Вот скажи мне, приятель — в чем таком не захочет признаваться местная работница, учитывая специфику этого учреждения? Поверь, младший медперсонал абы чем не проймешь, они все видели и все знают, тем более работая здесь.

— В связи с пациентом? — предположил Колька. — Ну ты понял, о чем я.

— Кто о чем! — поднял глаза к потолку Герман. — Нет. Это не приветствуется, но и не запрещается, особенно если не на рабочем месте, не в рабочее время и не за денежку. Да и вообще — у медиков мораль немного другая, понимаешь? У тебя не было медичек?

— Нет. — У Кольки и не медичек было немного, чего греха таить.

— Вот оно и видно. — Герман осушил кружку, с печалью посмотрел на чайник и вздохнул. — Запомни, юноша, одно из самых страшных прегрешений младшего медперсонала — сон на рабочем месте. А особенно это касается дежурных. Уснул, не услышал «пи-пи-пи» какого-нибудь прибора — и все. Статья, причем не в трудовой книжке.

— А они уснули, — понял Колька.

— Да, — подтвердил его слова Герман. — Причем каждая из них. Причем приблизительно в один и тот же отрезок времени. Понимаешь?

— Вряд ли это совпадение, — заключил Колька.

— Скажу тебе больше — это вообще ни разу ни совпадение. Ответь мне — почему?

— Время смерти! — не сразу, но дошло до Кольки. — То, что в заключении экспертизы!

— Молодец, так оно и есть. Третий час ночи. — Герман дурашливо погладил его по голове и протянул ему белую круглую таблетку. — Держи аскорбинку, мне ей весь карман набили.

Та сестра, что нынче дежурила, хотела устроить ребят в пустом боксе, но Герман воспротивился. Он засел в какой-то комнате, заставленной шкафами с лекарствами, но зато со стеклянной дверью, за которой было видно и коридор, и пост дежурной.

— Отличная позиция, — пропыхтел оперативник, двигая шкаф, за которым он собирался усесться. — Нам видно всё, нас не видно никому. В туалет сходил?

— Сходил. — Колька чувствовал себя несмышленышем. — Понятное дело.

— Вот и ладно. — Герман повозился на полу за шкафом и вздохнул. — Да ты не переживай так. Думаешь, со мной или Пашкой по-другому нянчились? Да точно также Загорянский, светлая ему память, гонял, и точно так же опекал. Если, не приведи Господи, я окажусь прав и придет тот, о ком я думаю, то шатание по коридорам может стать для тебя последней прогулкой в твоей юной жизни.

— А кто придет? — Колька вытянул ноги. — О ком ты думаешь?

— Когда придет, тогда и скажу, — Герман хмыкнул. — Нечего на тебя раньше времени жуть нагонять. Я надеюсь на то, что это вполне себе слабенькая нежить. Главное, когда начнется — следи за стеной, что напротив нас. Кто бы это ни был, тень он отбрасывает.

— Так вроде вампиры во всех фильмах… — возразил ему юноша, но оперативник только хмыкнул, давая понять, что кинематографическая информация — это даже не смешно.

И потянулось время. В коридоре потушили свет, угомонились больные, где-то раздался лютый храп. Колька начал моргать чаще обычного — его потянуло в сон.

— Колюня, — послышался голос Германа. — Держи-ка, а то уснешь.

Темная фигура приблизилась к юноше и вложила ему в руку горошину.

— Это чего? — спросил Колька.

— Витаминка! — прошипел Герман. — В рот кидай и не вздумай жевать, сразу глотай!

Колька забросил горошину в рот, почувствовал горечь и привкус хины.

— Это стимулятор. Нашей Вики творчество, между прочим, — пояснил через минуту Герман. — Теперь часов пять как батарейка будешь. А из чего она их делает — пес его знает, да мне и неинтересно. Есть вещи, которые лучше не знать.

В голове у Кольки разом прояснилось, сон как рукой сняло.

— Мощная штука, — шепнул он Герману. — Если на поток поставить — озолотиться можно.

Герман молчал.

— Я говорю… — снова начал Колька, но его напарник еле слышно сказал:

— Цыц! Сестра уснула! Смотри!

Колька высунул голову из-за шкафа и увидел, что дежурная и впрямь уткнулась лицом в стол. Она явно спала.

— Следи, — прошелестело из угла, где сидел Герман.

Колька уставился на стену напротив. Стена и стена, желтая, крашеная. Глаза начало слегка жечь, как будто в них мыло попало. И вот тут, моргнув в очередной раз, Колька увидел, как по стене проскользнула тень, длинная, темная, как будто высокого человека в шляпе.

— Там… — шепнул он, но Герман его перебил:

— Вижу, молодец. Все-таки это стриг, проще говоря — пожиратель душ. Беда.

В коридоре тихонько стукнула дверь, как видно, таинственный стриг вошел в палату.

— Так, слушай меня, малой. — Герман больше не шептал, но говорил негромко. — Стоишь за мной, вперед не лезешь, никакой самодеятельности.

— Ага. — Колька достал пистолет и щелкнул предохранителем.

— Убери! — Герман даже как-то возмутился. — Ты идиот? Что ты с ним носишься вечно, как дурень с деревянным яйцом? Там, в палате, люди! А если пуля от стены срикошетит? Да и что стригу твои пули? Кабы еще серебряные, а так…

— Как же тогда? — растерялся Колька.

— Как, как. — Герман скинул халат, пиджак и остался в одной рубашке. Слева у него под мышкой висел пистолет, справа оказались ножны, из которых он извлек тускло блестящий длинный нож. — Каком кверху. Не волнуйся, все будет хорошо. Или не будет. Пошли скорей, пока та тварь еще одного бедолагу к праотцам не отправила.

Оперативник неслышно скользнул к двери, Колька последовал за ним.

У двери палаты Герман еще раз показал, теперь уже знаками, что Колька не должен ему мешать, и рывком открыл дверь.

Над койкой одного из больных склонилась высоченная фигура в черном плаще и шляпе, и как будто что-то ему шептала.

— Оставь его, тварь! — рыкнул Герман, одним прыжком приближаясь к человеку в черном.

Звук, который раздался в ответ, никак нельзя было спутать с людской речью. Это было что угодно, только не речь.

Стриг распрямился, и Колька увидел то, что было у него под шляпой. Тусклых отблесков света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть два круглых черных глаза без зрачков, отсутствие носа, бледную кожу и хоботок, находящийся там, где у человека обычно бывает рот.

— Твою мать! — вырвалось у него, и, забыв все, что говорил Герман, он стал скрести рукой по кобуре, пытаясь вытащить пистолет. Рефлекс, что поделаешь.

Сам же Герман, ловко, как будто танцуя, подобрался к стригу вплотную. В руке у него серебряно посверкивал нож.

Тварь снова издала жуткий звук и взмахнула рукой, причем рукав того, что Колька считал пальто, стал больше напоминать саван.

Герман увернулся и в ответ очень умело рубанул лезвием ножа по руке стрига. Вспышка на секунду ослепила Кольку, когда же он проморгался, черный силуэт был рядом с ним.

Глаза юноши скрестились с глазами твари, и время для Кольки остановилось.

— Присел! — голос Германа вырвал его из запределья черных глаз, тело автоматически выполнило команду, раздался противный скрежет по дереву, а после новая вспышка снова на мгновение лишила его зрения.

— Чтоб тебе! — Герман вырвал нож, застрявший в дверном косяке, и глянул на Кольку. — Ты как?

— Ух! — Колька потер глаза. — А где этот?

— Бежит отсюда быстро-быстро, и мы поспешаем за ним! Я его зацепил, так что есть шанс, — Герман распахнул дверь и припустил по коридору.

Выбегая в дверь, Колька заметил, что рядом с местом, куда воткнулся нож, еще есть четыре глубоких запила, как будто кто-то по дереву когтями ударил. Гадать, кто именно, не приходилось. «Блин, если бы не Герман, он бы мне горло разорвал», — подумал юноша, следуя за оперативником, и зачем-то на бегу пощупал свою шею.

Германа он догнал уже у выхода на пожарную лестницу. Тот сидел на корточках и нюхал свои пальцы.

— Ты чего? — Колька уставился на товарища.

— Ихор, — коротко пояснил ему Герман, показывая на темную лужицу на полу. — Точно зацепил я его, теперь мы ту норку, через которую он сюда лазит, наверняка найдем.

И впрямь — тварь метила свой путь темными, вонючими пятнами того, что заменяло ей кровь.

Оперативники проскочили лестницы пожарного выхода, после прошли какими-то пустынными коридорами, и в результате оказались в некоем подобии подвала, в дверь которого, похоже, и скользнул стриг.

— Ну да. — Герман распахнул дверь, повертел головой, осторожно пошарил рукой по стене и щелкнул выключателем. Тусклая лампочка озарила просторное помещение, заваленное разным хламом. — Сверху все как в третьем тысячелетии, ну а тут все как было, так и осталось. Так, дружище, идешь за мной, страхуешь спину.

— Есть. — Кольке было страшно и почему-то не слишком за это стыдно.

По шажочку оперативники продвигались вглубь, пока Герман не сказал:

— Все, отбой.

Сначала Колька не понял, в чем дело, но тут Герман показал ему на кругляш канализационного люка, вделанного в пол, вокруг него все было заляпано черными пятнами ихора, крышка лежала неровно, из колодца доносился звук воды.

— Я все гадал — откуда же он приходит? — сказал Герман, подцепил увесистую крышку люка, и, утробно ухнув, закрыл ей черный зев лаза. — Потому и сомневался, что это именно стриг, думал, может, какой кровосос повадился сюда ходить. Ты понимаешь, Николай, стриги в помещениях не живут, их среда обитания — тоннели. А оно вот что, тут выход в канализацию есть.

— Туда полезем? — Колька ткнул стволом пистолета, который он держал в руках, в пол.

— Да убери ты его наконец! — рассердился Герман. — Говоришь ему, говоришь, все как об стенку горох. Куда «туда»? Он нас там на фарш будет резать, причем медленно и с удовольствием. Ты не гляди, что раненый, это же его родная стихия. Может, если бы всем отделом, да и то не факт…

— Так ведь он опять начнет убивать. — Колька махнул пистолетом, поймал взгляд Германа и убрал его в кобуру.

— Не-а, не начнет. — Герман присел на обломок стола. — Стриги очень трусливы и отчаянно дерутся только тогда, когда им совсем край. Так что он теперь не то что сюда, он вообще наверх еще лет двадцать не сунется, поверь мне. А когда этот срок пройдет, пускай у тех, кто за нами в отдел придет, штаны преют. Хотя не завидую я диггерам, которые ему в тоннелях могут попасться, не завидую. Стриги еще и жутко мстительны, так что умирать эти бедолаги страшно будут. Но им сто раз было говорено — не лазьте по колодцам.

— Слушай, а стриги кто такие вообще? — задал Колька вопрос, который вертелся в его голове с того момента, как он эту тварь увидел.

— Колюня, учи матчасть, — без шуток сказал Герман. — Ровнин тебя в любой момент может дернуть к себе и экзамен устроить, имей в виду.

— Опа, а мне про это и не говорили, — опечалился Колька.

— Понятное дело. — Герман встал на ноги. — Это же для тебя должен быть сюрприз! Давай-ка на всякий случай завалим этот люк, от греха. Мало ли…

Пока оперативники таскали разный хлам, что потяжелее, Герман объяснил Кольке, что стриги — это нежить из условно бессмертных. Когда-то стриг был человеком, но непростым, а промышляющим колдовством, причем самым черным, с жертвоприношениями. Вот и нет ему посмертия, а есть только тьма да тоннели подземные, такая у него судьба. Те тоннели из него все человечье за века вытянули, оставили лишь злобу, голод да муку. И еще душа его рвется на волю, оттого боли он испытывает невозможные, и чтобы свою душу усыпить, ему надо чужие присваивать, причем чем больше — тем лучше, вот за тем он в больницу и шастал. Один раз выгорело, понял он, что его не ищут, и пошел вразнос. Усыпит весь этаж, есть у него такое умение, выберет самого слабого из больных, кто на пороге смерти стоит уже, и душу его вытянет.

— То есть он одушевленный? — удивился Колька. — А я думал, что он вообще… Не от этого мира.

— Да господь с тобой. И наш он, местный, и с душой у него дело будь здоров как обстоит, — отряхнул джинсы Герман. — Я тебе больше скажу — у него две души, оттого его еще иногда называют «двоедушником», хоть формально это и неправильно, поскольку так называется совсем другой вид нечисти. Формально неправильно, но по сути — верно. Одна душа у него черная, та, что он за занятия свои получил, а другая светлая, эта покоя ему не дает. Дуализм, однако.

— А почему его сталь не берет? — уточнил Колька.

— Потому как он нежить, хоть и не бесплотная, но все-таки. — Герман скорчил рожицу. — Таких сталь не берет, тут кое-что другое надо. Нож видишь? Окован чистейшим серебром, потому стрига и подрезал. Экзамен сдашь — такой же получишь. А если постараешься, то и того раньше его тебе пришлют. За особые заслуги.

Кольке захотелось, чтобы ему такой нож прислали поскорее и, желательно, без экзамена. Экзамены Колька не любил.

Когда они вернулись наверх, за вещами, дежурная уже проснулась и испуганно хлопала глазами.

— Мальчики, вы только не говорите никому, что я уснула! — взмолилась она, увидев оперативников.

— Как можно, — ответил ей Герман. — Да мы и сами закемарили маленько, только что проснулись. Честно-честно!

Люк в больничном подвале решили заварить намертво, во избежание. Герман уехал отчитываться перед Ровниным, а Колька специально дождался рабочих, убедился в том, что здесь теперь не то что страхолюд в шляпе — мышь не проскользнет.

Пока рабочие возились со сваркой, пока двигали рухлядь, чтобы искра её не подожгла, парень все размышлял о событиях этой ночи и о словах Германа, которые тот ему сказал, когда они завтракали.

— Слушай, Гер, а отчего так выходит? — после некоторых раздумий поинтересовался Колька у оперативника, с аппетитом наворачивающего рисовую кашу, которой сердобольные сестрички решили накормить напарников с утра. — Тут всем всё пофигу, что ли?

Дело в том, что напарникам даже вопросов никто никаких задавать не стал. Вроде как после всей этой ночной беготни они непременно должны были у местной администрации возникнуть. Неужто никто им не доложил о происшествии?

Но нет — никто и ничего не спросил.

— Думай, что говоришь. — Герман облизал ложку, и она с глухим стуком бахнула в лоб Кольки. — Врачи — молодцы, особенно те, что в муниципалке работают. Кто бы что ни говорил — молодцы. Меня вот пару раз с того света вытаскивали.

— А чего ж тогда… — Колька замялся, не зная, как сформулировать мысль. — Ну мы же…

— Коль, не бери в голову, — посоветовал юноше Герман. — Это — медики. У них, как и у нас, мозги по-другому устроены. Любой обыватель, расскажи я ему о стриге, подумает либо что я пьян, либо что я псих. Но не поверит моим словам, это точно. А вот тот же давешний Сергей даже сомневаться в них не станет.

— Почему? — удивился Колька.

— Да потому что врачи, которые в этой больнице работают, да и во многих других, особенно тех, что с неотложной медициной связаны, стоят на самой тонкой грани жизни и смерти. Это здорово меняет представления о происходящем в этом мире. Вон пойди и поговори с сестричками, теми, что ночью дежурили. Рубль за сто — они тебе такого порасскажут, что волосы дыбом встанут. А им хоть бы хны, потому как привыкли.

— Да ладно? — Колька вытер тарелку кусочком хлеба и забросил его в рот.

— Милый мой, это «Склиф», — Герман махнул рукой. — Тут Богу душу отдало немыслимое количество самых разных людей, и не все из них вели безгрешный образ жизни. Потому местные страдальцы не только к Всевышнему уходили, но и в другие края, те, что куда мрачнее и грустнее. Твое счастье, что мы здесь, наверху, ошивались, а не в районе морга. Вот уж где в темное время суток веселье! Я знаю, я видел. Вскоре после того, как в отдел пришел, как-то побывал там ночью со Свешниковым, работал у нас такой оперативник еще из тех, старых. Он Ровнина еще сопляком помнил. Лютый был дядька, а погиб нелепо.

— Страшно было? — открыл рот Колька.

— Дискомфортно, скажем так, — уклончиво ответил Герман. — Хорошо еще, что Белую даму не увидели.

— Кого? — Колька даже стакан с кофе в сторону убрал — так интересно стало.

— Кого, кого… Деда твоего. — Герман отодвинул тарелку и потянулся. — Ладно, я к шефу, потом спать поеду. А ты дождись рабочих со сваркой, я уже договорился о том, что они приедут. Обязательно дождись, ясно? И убедись, что люк заварят. Чтобы намертво, понял меня?

— А если такой люк тут не один? — Колька хлопнул глазами. — Здание вон какое огромное, и подвалы тут… Не вчера строили, короче. Здесь заварим, а он другой найдет.

— Это вряд ли, — отмахнулся Герман. — Я же сказал — не полезет стриг больше сюда, эти твари привычки не меняют. Что же до профилактики — убедил, надо подстраховаться. Сейчас с Сергеем поговорю, номер ему свой оставлю, чтобы звонил, если что. Бывай, Николаускас!

И оперативника как ветром сдуло, Колька же в задумчивости допивал светло-коричневый больничный кофе.

Но в целом вся эта история окончательно убедила его в том, что миссия у отдела в высшей степени благородная — это сколько же еще жизней стриг мог забрать, если бы они не вмешались? Наверное, много. Так что он, Колька, попал в место хоть и не слишком безопасное, но точно нужное для людей и дико интересное. По крайней мере, уходить ему из отдела теперь точно не хотелось, тем более что эта история окончательно сделала его своим. Нет, его по-прежнему считали новичком, но он ощущал, что в команду его приняли.

Впрочем, места своего в отделе у него так и не появилось, как он сидел за столом дежурного, так за ним и остался. Увы и ах — кабинетов в особнячке свободных не было, хотя он вроде бы был достаточно велик по площади. Несколько комнат на втором этаже было занято ветеранами, что же было за остальными закрытыми дверями, Кольке не говорили. У него самого были догадки на этот счет, но он предпочитал держать их при себе.

Дни бежали, зима календарная уже закончилась, наступил март. Впрочем, в Москве сам факт того, что уже пришла весна — это не повод для радости. Иной март — хуже февраля, в нем и мороз сильнее, и снега может навалить по колено.

Вот и в этот предпраздничный день непогода разгулялась — с утра за снежной пеленой не видно было ни зги, к полудню более-менее развиднелось, но небо было мрачно-серое, готовое в любой момент организовать горожанам вторую серию снегопада, о чем недвусмысленно говорила мелкая мокрая труха, летящая сверху.

Колька по обыкновению сидел за своим столом в дежурке, писал отчет о вчерашнем выезде на адрес, типичной «пустышке», как его назвал Пал Палыч. Надо отметить, что здесь такие ложные выезды были поводом для радости, а не для разочарования. Уж лучше вхолостую прокатиться, чем столкнуться с тварями с той стороны.

— Идет кто-то, — сообщила Кольке Вика, стоящая у окна с кружкой чая и печально смотрящая в серое небо. — Колоритный какой. Не иначе как к Ровнину гость, к нему кто только ни ходит.

Дверь скрипнула, открываясь, в здание вошел невысокий мужчина с рябоватым лицом, отряхнул с кожаного пальто капли воды и золотозубо улыбнулся Кольке:

— Часик в радость, служивый. Как бы мне начальника твоего повидать?

— Ну, я же сказала. — Вика задумчиво окинула взглядом крепко сбитую фигуру гостя. — А не западло такие визиты наносить? Братва может не понять.

— Да это дело такое, красавица, — затвердело лицо мужчины, он окинул девушку долгим взглядом, а после цыкнул зубом. — Мне сказали, я пошел.

— Ну если так на это смотреть, — задумчиво ответила ему Вика, совершенно не обращая внимания на то, как посетитель буквально раздевал ее глазами. — Ладно, ждите, сейчас доложу. Как вас, бишь?

— Скажи, что от Лешего говорить пришли, — веско произнес визитер. — А как меня кликают — это не главное.

— Паноптикум, — вздохнула Вика и неторопливо поцокала каблуками по лестнице.

— Изящная женщина, — проводил ее глазами посетитель. — Она чья?

— Не знаю. — Колька тоже посмотрел вслед Вике. — Наверное, чья-то.

— Молодой ты еще, — хмыкнул мужчина. — Такую барышню упускать нельзя, она хоть и гонористая, зато с ней скучно не будет.

Колька промолчал — у него по поводу Вики были свои соображения, но он их вслух не высказывал.

— Эй, господин аноним, где вы там? — раздался со второго этажа голос девушки. — Поднимайтесь сюда.

— Как она меня назвала? — нехорошо прищурился мужчина.

— Аноним, — пояснил Колька. — Вы же имя не назвали, вот и… Неизвестный, проще говоря.

— Ишь ты, — расстегнул кожаное пальто посетитель. — А мне-то послышалось…

И он без спешки направился наверх.

Колька покачал головой, в очередной раз поражаясь тому, какие разные все-таки сюда приходят посетители. То бомж притащится, то дамочка вся из себя, то генерал, хотя его с зимы никто больше так и не видел, то теперь вот — явный урка.

Глянув на часы, Колька рассудил, что война войной, а обед по распорядку, и достал из тумбочки лапшу-пятиминутку. Он признавал, что это, конечно, отрава, но зато горячее и быстро. Как ни крути — аргумент.

Колька снял крышку с пластиковой коробки, в которую недавно залил кипяток, повел носом, улавливая горяче-пряный запах химии и добавок с пометкой «Е», и только собрался запустить в желтоватую жижу ложку, как телефон разразился звонком.

— Да чтобы вам всем! — пробурчал Колька и снял трубку. — Да, дежурный Нифонтов слушает.

— Николай, зайдите ко мне, — это был Ровнин.

— Аникушка, присмотри за едой, — попросил Колька домового. Не факт, что в данное время он был именно здесь, но точно просьбу юноши мимо ушей не пропустит. Аникушка слышал все, что говорилось внутри здания.

В кабинете, помимо посланца неизвестного Кольке Лешего, находились Вика и Герман, причем последний выглядел так, как будто его заставили лимон есть.

— Это же «Три вокзала», — говорил он Ровнину, когда Колька, постучавшись, вошел в кабинет. — Там все что хочешь может быть!

— Не может там быть ничего такого, что бы мы не контролировали, — возразил ему гость, вольготно разместившийся на стуле. — Это в России-матушке что угодно быть может, а на нашей территории всегда порядок. Для того мы там и поставлены людьми.

— Чего случилось-то? — тихонько спросил Колька у Вики, но та только плечом дернула — мол, не мешай.

— Это так, — поддержал безымянного урку Ровнин. — Я Лешего знаю давно, он «смотрящий» знающий, без его ведома муха не пролетит.

— Есть такое, — расплылся в улыбке урка. — Леший не скороспелка какая-нибудь, он вор авторитетный.

— А сам ты кто по масти? — хмуро буркнул Герман, которому посетитель с татуировками на пальцах явно пришелся не по душе. — Не за красную тянул?

— За метлой следи, щегол! — моментально оскалился тот. — Я жулик, моя масть всегда черная. А за такие слова могу ведь с тебя и как с гада спросить.

— Успокоились оба, — негромко хлопнул ладонью по столу Ровнин, и это подействовало, спорщики замолчали. — Подытожим на нормальном русском языке, заодно и Николай послушает, в чем дело, может, что нам подскажет.

Колька оживился — надо же хотя бы понять, из-за чего весь сыр-бор.

— Итак. — Ровнин достал из ящика стола трубку и табак. — Насколько я понял, в ваших владениях, в которые входит вся территория, известная как «Три вокзала», начали пропадать дети, преимущественно маленькие, из тех, что там постоянно проживают. То есть нищие, карманные воришки и так далее. Так?

— В цвет, — кивнул головой урка.

— При этом вы утверждаете, что просто сбежать они не могут и служба опеки здесь тоже ни при чем.

— Так это мимо «цветных», то есть полиции, никак мимо пройти не может, верно? Если «короедов» этих они забрали, то бумага должна быть, у них же учет и контроль, — снова мотнул головой посетитель. — Наводили справки — они ни ухом ни рылом.

— Началось это с неделю назад, на сегодняшний день пропало уже двенадцать детей, — завершил свою речь Ровнин. — При этом ни их тел, ни их следов обнаружено не было, хоть вы и искали.

— Всех чушков, всю бомжатню на это отрядили, — подтвердил визитер. — Все пути облазили, сортировочную перерыли. Ничего!

— А может — цыгане? — неожиданно даже для себя предположил Колька вслух. — Они вроде детей крадут, а их на вокзалах всегда полно. Цыган, в смысле.

— Нет, братуха, — отмахнулся урка. — Во-первых, они если и крадут, то совсем еще малых, сопливых, им наши доростки даром не нужны, на них не заработаешь. Опять же — наша мелкота вокзальная такая, что сама у них все упрет, себе дороже выходит. А во-вторых, с ромалами вовсе непонятка вышла — у них самих одна деваха пропала, вот ведь какой номер. И они после этого сразу с вокзала ушли.

— Это как так? — удивился Герман. — Цыгане с вокзала — и ушли? Доброй волей?

— Ну! — ударил кулаком о кулак жулик. — Я у их главного, с трубкой, еще спросил — «куда вы», мол? А он мне в ответ через губу, важно так: «Плохо здесь будет скоро, совсем плохо. Табор у меня большой, детей много, но не настолько, чтобы их кукловоду отдавать». И бабка одна сразу по-цыгански что-то забормотала, башкой закивала — мол, верно говоришь. Оба на меня поглядели, и ходу в метро, со всем своим табором. В жизни такого не видел, чтобы цыганки у нас по площади не ходили.

Ровнин переглянулся с Германом.

— Цыгане — это серьезно. — Ровнин набил трубку табаком и положил ее на стол. — Они просто так паниковать не станут. Герман, как думаешь, к чему баро сказал про кукловода? Что он имел в виду?

— Не знаю, — пожал плечами Герман. — Архивы надо копать. Но одно скажу точно — их не на ту сторону увели. Цыганят ни один призрак манить за собой не будет, это исключено. Да и о нечисти такой я не слыхал — «кукловод».

— Так может, пропавшая девочка не цыганка была? — предположил Колька. — Они детей воруют — только в путь, может, девчушка по крови русская была. Или украинка?

— Это неважно. — Герман потер бритый затылок рукой. — Она под защитой табора, а с ним ни один призрак связываться не станет.

— Ну да, ну да, — согласился с ним Ровнин. — Но что за кукловод? Простите, как вас величать?

— Свищ я, — с достоинством ответил жулик.

— Скажите, Свищ, он точно сказал «кукловоду»? — уточнил Ровнин. — Может, какое другое слово было?

— Не-не. — Свищ замахал руками. — Все точно, у меня слух — мама не горюй.

— Интересно. — Ровнин побарабанил пальцами по столу. — Ну что, резюмирую. Герман, Коля — вам ехать к «Трем Вокзалам», Вика — в архивы, ищи все, что связано с теми веселыми местами. Внимательно, вдумчиво, последовательно. Особенно обращай внимание на инциденты с уличными артистами и пропажей детей. Я так думаю, что если это наши клиенты, то они не в первый раз шалят, просто мы не в курсе. Да, Герман, с Титом Титычем поговори, может, он что слышал. Свищ, вы там, на вокзале, моим людям поддержку обеспечьте.

— О чем речь, начальник? — Свищ ухмыльнулся. — Все будет как надо, только вы разберитесь, в чем дело. Не то чтобы малых очень уж жалко было, хотя и не без этого, но потихоньку гнилые слухи поползли. Где слухи — там паника, торгаши начинают дрожать, доход падает. Доход упадет — доля в общак уменьшится, а там и до сходняка рукой подать. Оно нам надо?

— Ну ваши доходы нам малоинтересны, — недипломатично заметил Ровнин. — А вот сама ситуация… Герман, будь осторожен, пожалуйста, не лезь напролом. Я так думаю, что это звоночек из очень давнего прошлого. Вика, ты еще здесь?

— Да, Олег Георгиевич, — откликнулась девушка.

— А почему ты еще здесь? — Ровнин нахмурился.

— Ушла, — немного обиженно фыркнула Вика, выходя из кабинета.

Колька с Германом переглянулись и тоже пошли к выходу. Свищ же остался на стуле, похоже, что его миссия еще не была закончена.

— Гер, слушай, дай я лапшу съем, — взмолился Колька. — С утра не жрамши.

— Ешь, — флегматично ответил оперативник. — Мне все равно с Титычем говорить, а он быстро не ответит, не та у него натура.

— Это да, — хихикнул Колька.

— «Было это при Александре Освободителе, Герочка», — дребезжащим голосом произнес Герман, невероятно точно копируя призрака. — «Я-то тогда только-только первый классный чин получил».

Колька чуть не согнулся от смеха, а потому не сразу услышал обиженный голос Титыча:

— И вовсе не при Александре Освободителе я первый классный чин получил. При Николае Александровиче мне его присвоили!

И, высказавшись, призрак обиженно ушел в стену.

— Н-да, нехорошо получилось, — потер лоб Герман. — Некрасиво. Теперь он не скоро появится, я его знаю.

Колька решил не тянуть с едой, но на столе корытца с лапшой не оказалось. Вместо него там лежал десяток сушек и конфета с неизвестным Кольке названием «Озеро Рица». Он такой даже и не видел никогда. Да и об озере таком не слыхал.

— Аникушка, а где? — юноша развел руками, не понимая, кто спер его обед.

— Домовой сказал, что подобной дрянью даже анчуток не кормят, а уж человекам и вовсе эдакую отраву есть ни к чему. Вон сушки и конфета, — высунулся из стены Тит Титыч. После он помолчал и добавил: — Как не стыдно над пожилым человеком смеяться! Эх, Николенька…

И скрылся в стене.

— Титыч, ну мы же не со зла! — заорал Колька, но это явно не возымело результата.

— Давай, одевайся, — подошел к нему Герман. — Оттает старик через пару дней, поверь. Сейчас все одно ты его уже не дозовешься, обиделся он.

— И харч пропал, — развернул конфету Колька. — Вот ведь борец за здоровую еду, а?

— Аникушка-то? — Герман засмеялся. — Этот может. А ну, дай половину конфеты старшему товарищу!

Свищ с оперативниками не поехал, его по соседству во дворе ждал черный «БМВ». Ради правды, это не слишком опечалило оперативников, они пристроились в хвост к машине урки, и двигались за ней.

— Слушай, а что такое с цыганами, что их даже призраки боятся? — спросил у Германа Колька, этот вопрос его очень заинтересовал. — Они слова какие знают специальные, или еще что?

— И слова знают, и многое могут, — кивнул Герман. — Цыгане непростой народ, они свои знания сохранили. Мы вот их растеряли за века, а они — нет. Потому их некоторая нечисть и нежить, особенно из старых, стороной обходит, знает, что «ромы» и слова верные помнят, да и за горло взять, если что, могут. А здесь — они собрались и ушли. Значит, там что-то особенное, что-то такое, с чем им не справиться. И это — плохо.

— Что-то очень опасное? — уточнил Колька.

— Кто его знает? — уклончиво ответил Герман. — Еще неясно. Как поймем, с чем имеем дело, так и разберемся, насколько оно опасно. Сейчас мы знаем только то, что там завелась некая погань, которая пока таскает только детей, а потому запросто может оказаться, что для взрослых людей она не представляет угрозы. Или, например, она может справиться только с детьми. Или что только дети её и видят. Так что — давай сначала до места доедем.

Площадь трех вокзалов, как всегда, была многолюдна и шумна.

— Нет, благоустроили ее, конечно, хорошо. — Герман огляделся вокруг, одобрительно щурясь. — Не то что раньше, когда тут хаотично палатки стояли.

— А денег сколько в это вбухали! — присоединился к оперативникам Свищ.

— Так это дело бюджетное вроде? — удивился Герман. — Вы-то здесь с какого бока?

— Видел бы ты первоначальные варианты застройки, — хмыкнул жулик. — Вот и выходит — туда дай, туда тоже дай… Ладно, не суть.

— Свищ, нам бы с народом поговорить. — Герман надел перчатки, с неба снова начала падать мелкая снежная крупа. — Кто что видел, кто что знает…

— Само собой, — кивнул урка. — С вами вон Копыто пойдет, а после еще один пацанчик от меня подскочит. Грамотный пацанчик, из стремящихся, всех здесь знает. Если что, то погремуха у него — «Карась».

— Дело, — кивнул Герман и спросил у здоровяка, который был за рулем машины Свища, того самого Копыта: — Куда идти?

— Шаурма, — повел носом Колька. — Мужики, пять минут, а? Очень кушать хочется!

— Э, молодой, за словами следи, — нахмурился Свищ. — Нашел мужика. И вот еще — ты что, у Рафика в палатке еду покупать надумал? Ты себе враг?

— А чего? — не понял Колька. — Шаурма как шаурма.

— Копыто, веди их в запасники. — Свищ не стал ничего объяснять парню, только головой покачал, видимо, поражаясь наивности и неразборчивости в еде работников внутренних органов.

Колька до этой прогулки даже не представлял, какая на самом деле большая территория может быть у вокзала. Все перроны и здания — это лишь малая толика того, что видят пассажиры. Помимо этого, есть еще какие-то ангары, переходы, отстойники, пути, которые давно никуда не ведут. И везде жизнь — работники, бомжи, просто странный вокзальный люд, который вроде как в пути, но стоит на месте.

Впрочем, разговоры с большинством из них ничего не дали — контингент на задворках вокзалов, увы, был соответствующий, в основном из людей, которые и в жизни ушли на второй, а то и на третий план бытия. Речь их была не слишком связной, мысли как у Буратино — коротенькие-коротенькие, памяти не было вовсе, а уж как они благоухали…

— Как в домино, — печально отметил Герман, пообщавшись с очередным бомжом, который так и не взял в толк, что от него хотели. — Пусто-пусто.

— Так не с теми говорите, — засмеялся кто-то у оперативников за спиной.

Обернувшись, они увидели невысокого паренька в короткой кожаной куртке, черноволосого и с невероятно ехидной физиономией.

— О, Карась, — пробасил Копыто, которому явно опостылело мотаться под усиливающимся снегопадом. — Все, теперь твоя очередь. Адья, пацаны.

— Молодой, держи подгон. — Карась протянул Кольке сверток. — Кинь бациллу на кишку.

— А мне? — возмутился Герман.

— Не-не, речь только вот об этом кадете[4] шла. Что мне Свищ сказал — то я сделал, — открестился Карась. — Извини, братуха.

— Оставишь, — приказал Герман Кольке, который, рыча, вцепился зубами в ароматную теплую шаурму. — Или я тебя здесь и прикопаю.

— Сурово у вас, — отметил Карась.

— А то. — Герман стряхнул с плеч снег. — Ладно, это все лирика. Так где искать надо? Ты там что-то сказал, я все верно услышал?

— Верно, — кивнул Карась. — Когда Свищ уже к вам уехал, мне одна сорока на хвосте весточку принесла, что есть шкет, который что-то видел.

— «Что-то» — что?

— А не знаю. — Карась развел руками. — Еще не говорил с ним. Ну, пошли?

— Само собой. — Герман ловко вырвал остатки шаурмы из рук Кольки. — Дай сюда. И куда в тебя только лезет?

Карась шел впереди, шустро перелезая через какие-то ограждения и время от времени исчезая за разыгравшейся метелью. Уже совсем стемнело, Колька начал опасаться, что они потеряют своего проводника в этом железнодорожном заснеженном чистилище, а после не найдут отсюда выхода.

— Вот здесь. — Карась обнаружился у кургузого кирпичного домика с темными окнами. — Тут у них лёжка.

Против ожиданий, он не стал стучать в дверь, а вдарил своей ногой, обутой в щёгольский остроносый сапог со скошенным каблуком, в жестянку, лежащую у фундамента дома.

— Маринка, открывай, свои на пороге, — гаркнул Карась. — Давай шустрее, пока я себе причиндалы не заморозил.

— Чего там морозить-то? — раздалось из-под земли, и жестянка распахнулась, оказавшись дверцей, ведущей в подвал.

Оттуда пахнуло копотью и смрадом немытых тел, Колька непроизвольно поморщился.

— Ну, чего тебе? — наружу высунулась всклокоченная голова, только по голосу в ее обладателе можно было опознать женщину, да еще по имени, которое назвал Карась. Хотя какое там… Одутловатые щеки, узкие щелочки глаз, черные зубы — все это делало существо, представшее перед оперативниками, бесполым.

— В твоём гадюшнике шкет есть, отзывается на имя Ржавый. Дерни его сюда, поговорить с ним надо.

— Чего натворил? — ощерилась Маринка. — Так я его, стервеца…

— Не базлай, — осек ее Карась. — Сюда его давай, живо. Или ты думаешь, что я к вам полезу сам?

Колька испытал невероятное облегчение от того, что не надо спускаться вниз, в эту удушающую вонь. И кто знает, что там вообще подхватить можно?

— Щас, — пообещала Маринка и скрылась из вида.

— Двадцать первый век, — как бы в пространство сказал Герман.

— А чего ты хотел? — усмехнулся Карась. — Это только в телевизоре всякие президентские программы действуют да чистеньких детдомовцев показывают, которые всем довольны. Я вот тоже с такого шалмана начинал, только в Харькове, и больше всего боялся, что снова в детдом попаду. И я этих пацанов понимаю — уж лучше здесь, чем под защитой государства. Шансов выжить больше.

Герман промолчал.

Жестянка-дверца снова лязгнула, и на поверхность вылез парнишка лет десяти, кутающийся в какое-то драное пальтишко.

— Ты Ржавый? — уточнил Карась.

— Я, — хмуро подтвердил пацан и кивнул огненно-рыжей головой. — Чего звал?

— Дерзкий. — Карась достал пачку сигарет. — Люблю таких. Курить будешь?

— Благодарствую. — Ржавый помотал головой. — Не хочу привыкать, на это дело бабки нужны.

— Правильно мыслишь, — одобрил Карась, закуривая. — Курить — здоровью вредить. Ладно, малой, вот какая тема есть. Шепнули мне, ты базарил за то, что видел, как одну пацанку на шестой развилке кто-то умыкнул. Вправду видел это, или так, голимый прогон толкнул?

— Правда видел, — поежился Ржавый. — Только тут вот какое дело — не умыкнули Марюту. Сама она за тем дядькой с куклой пошла.

— Каким дядькой? — немедленно спросил Герман. — Что за дядька?

— Высокий такой. — Мальчишка засопел. — Кучерявый, в шляпе смешной.

— Так кучерявый или в шляпе? — Карась выпустил струйку табачного дыма. — Это как?

— Вот так. — Мальчишка вздохнул. — Волосы у него до плеч, черные, как гудрон, и шляпа цыганская, с широкими полями.

— А что за кукла? — вклинился в разговор Колька.

— Смешная, на ниточках. Человечек в колпаке, таком странном, рогатом. И весь в ромбиках.

— Арлекин, что ли? — уточнил Герман.

— А я знаю, как его зовут? — фыркнул Ржавый. — Марюта мне про него, про дядьку этого, позавчера рассказала. А её с ним Ксюха познакомила, та, что тоже пропала.

— Верно-верно, была такая. Тоже пропала, — подтвердил Карась. — Только она не из этого подвала.

— Ну да, Ксюха на «Сортировочной» гужевалась. — Ржавый снова поежился. — Марюта мне сказала, что дядька сильно добрый, обещал ей куклу такую подарить, если она снова придет.

— Педофил? — предположил Колька. — Тогда это не наш профиль, это надо Петровке информацию сливать, да и все.

— Не надо никакой Петровки, — нехорошо улыбнулся Карась. — Мы с этим кучерявым сами поговорим о жизни и о судьбе. Наш вокзал, наше право.

— Ты дальше рассказывай, парень, — попросил Ржавого Герман. — Что было после? Ты же за Марютой пошел?

— Ясное дело. — Ржавый почесал чумазую щеку. — Не верю я, что за так куклы дарят, а дядьки… Они разные бывают.

— И? — настойчиво подтолкнул мальчишку Герман.

— Дал он ей куклу, — хмуро ответил Ржавый. — И когда Марюта ее взяла, она как-то… Как неживая стала. Ну я не знаю, как объяснить даже… Застыла на месте, кукла эта в руке у нее висит. А этот-то, в шляпе, пальцами щелкнул и пошел, а Марютка за ним.

— И? — Карась выбросил окурок. — Что мы из тебя все клещами тянем?

— И все. — Ржавый опустил голову.

— Врёшь. — Герман взял мальчишку за плечо. — Ты же пошел за ними?

— Пошел, — под нос буркнул мальчишка. — Подумал, что эту дуру выручать надо. Только вот не вышло. Там потом такое было…

— Я сейчас его удавлю! — взорвался Карась.

— Да не ори ты. — Герман присел на корточки и указательным пальцем вздернул подбородок Ржавого вверх. — Что ты видел?

— Домину огромную, — наконец прорвало парня. — Она деревянная! Разноцветная! С факелами! Прямо на старых путях из ниоткуда взялась. Они на крыльцо поднялись, так дверь открылась сама! Не было за ней никого, я же видел, шагах в двадцати от них стоял. Этот-то Марюту в дом запихал, повернулся и на меня уставился. И как только заметил, я за старой цистерной спрятался? А он стоит, лыбится и кричит: «Эй, бамбино, иди сюда. Я знаю, что ты здесь. Не надо бояться маэстро Джованни, он любит детей, он играет с ними в театр».

Ржавый снова замолчал.

— И чего? — Карась достал новую сигарету.

— Все, — мальчика шмыгнул носом. — Припустил я оттуда, как подорванный. А он мне вслед орет: — «Если надумаешь — театр Джованни Малетто ждет тебя».

— А ты говоришь — педофил, — хмыкнул Герман. — Нет, Коляня, это наш клиент.

— Хрень какая-то. — Карась был настроен скептично. — Я шестую развилку знаю — какой там дом деревянный может быть, да еще и на путях?

— Есть многое на свете, друг Карась, о чем и Шекспир не ведал. — Герман достал телефон. — Стало быть, Ржавый, он тебя в гости звал?

— Звал, — мальчишка обвел глазами трех мужчин и завизжал: — Я туда больше не пойду! Не пойду!

— А ну цыть, мелкий! — процедил Карась. — Куда скажут — туда и пойдешь.

Телефон Германа издал трель, оперативник глянул на экран и усмехнулся:

— На ловца, как говорится, — он нажал клавишу. — Да, Вика.

Герман прильнул ухом к трубке телефона, время от времени качая головой, Карась же подошел к насупившемуся мальчишке.

— Не трухай, Ржавый, ничего с тобой там плохого не случится. Чего? Карась тебе слово дает, это не хрен собачий. Нас трое, у начальников пушки с собой наверняка, да и я… Кхм… Даже без ствола кое-чего стою. Ну, не быкуй, ты ж пацан по жизни, а не фуфло.

— Просто дядька этот… — Ржавый обреченно вздохнул. — Он неправильный. Ненастоящий он, но очень страшный. Голос ласковый вроде, но меня страх до костей пробрал.

— Если говорит — значит, дышит. А если дышит — значит, его можно заставить прекратить это делать, — усмехнулся Карась, достал из кармана горсть карамелек и протянул их Ржавому. — На вот грохотулек тебе, на родимый зубок. С ними жизнь повеселее будет.

— Прав малой. — Герман закончил разговор и убрал телефон в карман. — Радуйся, Ржавый, с рефлексами у тебя все в порядке. Смылся ты вовремя и по уму.

— Что Вика сказала? — Колька облизал губы. — Узнала чего?

— Узнала, — безмятежно ответил ему Герман. — В восемнадцатом веке, когда еще никакого вокзала в помине не было, на этих землях много чего происходило. В том числе случилось три пожара, при этом погорельцем был один и тот же человек. Это был владелец театра, некий итальянец, имени которого история не сохранила. Но сдается мне, что звали его…

— Джованни Малетто, — закончил за Германа Колька. — А чего ж он три раза-то горел?

— Не знаю, — развел руками Герман. — Но вряд ли случайно. Народ в те времена на Москве был миролюбивый и богобоязненный, просто так «красного петуха» никому не подпускал, стало быть, имелись очень веские на то причины. Например — колдовство.

— Хрень какая-то. — Карась сплюнул. — Колдовство, восемнадцатый век.

— Пошли к шестой развилке, — скомандовал Герман. — Там и посмотрим, что да как. Ржавый, ты оденься пойди. Зима ведь.

— Так уже, — вздохнул Ржавый и завернулся в свое драное пальтишко. — Дядьки, может, все-таки без меня?

Метель усиливалась, снег слепил Кольку, он время от времени мокрой перчаткой стирал с лица тающие снежинки, и именно поэтому прозевал тот момент, когда из пелены появился старик с узловатой палкой, спросивший у идущего впереди Карася:

— Сынок, не подскажешь, где я?

— Опа! — Карась остановился и уставился на деда. — Батя, ну ты даешь! Ты здесь откуда?

— Да вот, заплутал немного, — ответил ему старик. — До людей-то далеко?

Колька с удивлением смотрел на старца — он был одет совсем уж не по сезону, в какую-то дерюгу, к которой подходило древнее слово «армяк», шапки не было вовсе, а через плечо была перекинута сумка. Вдобавок у деда была длиннющая седая борода.

— До людей? — Карася, привычного ко всему, внешний вид старика, похоже, не смутил. — Это тебе во-о-он туда надо, за тремя цистернами бери левее…

— А что ж вы мальчонку-то в такую погоду с собой таскаете? — внезапно перебил его старик. — Ведь простынет.

— Надо, отец. — Карась прекратил свои объяснения. — Мало ли какие у людей дела?

Старик пожевал губами и неожиданно попросил:

— Давайте-ка я с вами пойду. Так оно понадежней будет.

— Ну только не хватало, — возмутился простотой деда Карась.

— Да ладно тебе, — вступился за него Герман. — А если старый в сугроб упадет и там господу душу отдаст? На нас грех будет.

— Господу душу? — дед дернулся, как будто засмеяться хотел или заплакать. — Это да.

Карась посмотрел на это все, явно хотел возразить, но не стал, плюнул и пошел дальше.

Минут через десять он остановился, подождал остальных и вытянув руку, сказал:

— Вон стрелка, это шестая развилка. Малой, где дом видел?

— В-в-вон там, — лязгая зубами то ли от страха, то ли от холода, ответил Ржавый и ткнул пальцем в круговорот снежинок.

— И? — Карась посмотрел на Германа, признавая за ним право руководить.

— Иди туда. — Герман взял Ржавого за подбородок и поднял его лицо вверх, чтобы видеть глаза мальчишки. — Ничего не бойся, мы рядом.

— Скверно-то как! — старик стукнул посохом по снегу. — Стало быть, снова началось? А я-то прямо как почуял намедни.

— Дед, а ты кто? — Карась повернулся к старику, но ответа не получил, тот уже шустро семенил по снегу за мальчишкой, который пошел вперед.

— Держимся шагах в десяти, — негромко сказал Герман. — Вон по бокам от рельса кусты, по ним пошуршим. И без моей команды — даже не дышать.

Фигурка мальчика шла в снежную тьму, усилившийся ветер обвивал ее поземкой. Старик же и вовсе сгинул в этом мареве, как не было его.

Колька, пригнувшись, брел по кустам, прищурившись и давая себе зарок купить кепку с козырьком вместо вязаной шапочки.

Тем не менее, вспыхнувшие факелы он увидел сразу, как и его спутники. Яркий свет озарил пути, послышалась даже некая музыка, неживая, похожая на ту, что играли шарманки в старых фильмах. Услышал он и голос, громкий, веселый, живой.

— Бамбини, ты пришел! А я уж начал было думать, что твоя маленькая подружка останется без своего кавалера, а это так неправильно. У каждой девушки должен быть кавалер.

— Где Марюта? — ломко спросил Ржавый. Судя по голосу, мальчишка был на грани истерики.

— Она теперь моя актриса, — немного пафосно ответил мужчина. Колька приподнял голову и увидел его. Он был совсем рядом с ним, шагах в десяти. Один прыжок, заломить руку и… Но без команды — нельзя.

В самом деле, итальянец был кудряв и длинноволос, ярко-красные губы выделялись на полноватом лице. Глаза, круглые, чуть навыкате, лучились смехом. В руке у него была кукла, пестрый арлекин в забавном раздвоенном колпаке.

— Ты молодец, что пришел. Моя труппа почти вся в сборе, не хватало только одного актера, — продолжил итальянец. Он поднял арлекина вверх и потряс им перед лицом Ржавого. — Что, Джузеппе, нам подходит этот мальчик?

Все так же улыбаясь, Малетто поднес арлекина к уху и казалось, что начал слушать то, что тот ему говорил.

— Приготовьтесь, — прошуршал голос Германа.

— М-м-м, как интересно. — Малетто повертел головой. — Мальчик, так ты пришел не один? Сеньоры, зачем прятаться? Мой театр всегда рад зрителям.

Герман первым вышел на освещенную площадку перед домом, в руке его поблескивал знакомый уже Кольке серебряный нож. За ним, треща ветками, двинулись и остальные.

— Сеньор Малетто, не так ли? — вежливо осведомился Герман. — Насколько я понял, вы удерживаете в своем доме детей, причем против их воли. Не соблаговолите ли вы их отпустить?

— Детей? — итальянец наигранно развел руки в стороны. — Каких детей? В моем доме нет никаких детей. В нем живу только я. Впрочем, в нем еще обитают актеры моего театра, но по отношению к куклам слово «жить» звучит не слишком верно.

Малетто три раза хлопнул в ладоши, и из открытой двери дома послышались тихие, как будто детские, шаги. Чуть позже из нее стали выходить куклы, с ниточками на руках и ногах, одетые в пестрые костюмы и словно сошедшие со страниц книг по истории Комедия дель Арте[5] — Бригелла, Уберто, Грациано, Коломбина…

— Марюта? — неверяще прошептал Ржавый, глядя на куклу, изображавшую служанку. — Карась, вон же Марюта!

— Теперь уже нет, — согнулся в полупоклоне Малетто. — Это Фьяметта.

— На перо падлу надо ставить. — Карась тряхнул рукой, со щелчком выкидывая узкое лезвие ножа, другой он отодвинул застывшего Ржавого себе за спину. — Ну что, псина, айда к блатному?

— Идиото, — даже как-то с жалостью посмотрел на него итальянец. — Ну почему все сразу хотят меня убить, и никто не хочет посмотреть перед этим мой гениальный спектакль?

— Я театры не люблю, там в буфетах коньяк бодяжат. — Кошачьим шагом Карась начал приближаться к итальянцу, на его лице играла улыбка. — Начальник, ты же на суде покажешь, что это была самооборона?

— Меня здесь вообще не было, — ответил Герман, обходя кукловода с другой стороны.

— Нет, нет, нет. — Малетто сделал два шага назад. — Надо говорить: «Нас больше не будет».

Он снова хлопнул в ладоши и крикнул что-то на итальянском.

Колька даже не заметил, как маленькие фигурки спрыгнули с крыльца дома и подбежали к ним.

— Ай! — нож Карася упал на землю, в его руку вцепилась кукла в костюме служанки. Вслед за ножом на снег брызнула кровь, похоже было на то, что мелкая тварь попросту вгрызлась в руку вора.

Что было с Германом, Колька не видел, поскольку его шею захлестнула тонкая, но очень прочная нить, перед глазами появилось кукольное детское лицо в колпаке и круглых очках.

— Хи-хи-хи, — издевательски пропищала игрушка, а после начала затягивать удавку все сильнее.

Перед глазами Кольки поплыли круги, ноги подкосились, уже стоя на коленях, он вцепился руками в нить, пытаясь ее разорвать или хотя бы растянуть…

— Что же ты делаешь, лиходей! — как будто сквозь вату услышал Колька. — Снова ты за свое!

— Уйди, старик, — в голосе Малетто прозвучала неподдельная злоба. — Я пожалел тебя в прошлый раз, в этот не пощажу!

— Пожалел ты, как же, — голоса стали уплывать вдаль, в ушах бешено застучало, и Колька понял, что это, похоже, конец…

Именно в этот момент он почувствовал, что может дышать. Судорожно вздохнув, Колька схватился за горло — нити не было.

— Братие! — голос старика был силен и звонок. — Нет мне прощения, то мне ведомо, но и не себе я помощи прошу! Души-то детские пожалейте, безвинны они. Помогите мне, братие, не совладаю я один с ним!

Гулкий и глухой удар колокола ошеломил Кольку, он шел как будто из-под земли.

— Чего это? — услышал он шепот Карася.

— Не знаю, — слова пришлось выдавливать, горло было как будто чужое, вместо привычного голоса раздавалось словно змеиное шипение.

Карась оказался рядом с Колькой, одна рука у него была в крови, кожаная куртка была в нескольких местах располосована.

— Проклятый старик! — Малетто озирался и хлопал в ладоши, куклы столпились вокруг него.

— Гляди. — Карась ткнул пальцем в сторону кустов, Колька повернул голову туда и удивленно заморгал.

Из темноты выходили люди в черных рясах, с крестами на груди, у каждого из них в руке был факел.

Итальянец, увидев монахов-черноризцев, что-то завопил на итальянском, куклы бросились к дому, он поспешил за ними, обернувшись на ходу:

— Глупцы, вы думаете, что театр Малетто на этом закончился?

— Братие, поспешите! — надсадно крикнул старик. — Уйдет, окаянный! Нельзя, чтобы он дверь закрыл.

Малетто почти успел захлопнуть дверь. Почти.

Дом вспыхнул так, как будто его облили бензином и одновременно подпалили с разных сторон. Вспыхнула и фигура Малетто, стоящего на крыльце у самой двери, ярко-красный огонь как будто пожирал его изнутри, полыхала кукла Арлекина, которую он так и не выпустил, корчились и извивались, как будто в каком-то диком танце, его актеры.

— Спасибо вам, братие! — поклонился в пояс монахам старик. — Спасибо, что отозвались, что подсобили. Знаю, не простили вы меня, но то мой крест.

Монахи молча развернулись и ушли в темноту, где-то снова бухнул колокол.

— А-а-а-а-а! — полыхающая фигура Малетто спрыгнула с крыльца, крутанулась на месте, после кукольник побежал по путям, рассыпая вокруг себя огненно-яркие искры. Сразу после этого крыша дома провалилась внутрь, столб огня поднялся к небу, что-то ярко вспыхнуло, и все пропало — и итальянец, и его куклы, и полыхающий дом. Остались только ночь, снег, кровь на нем и завывания ветра.

— Вот же хрень какая у нас здесь водится. — Карась достал из кармана платок и начал затягивать им кровоточащую руку. — Все завтра Лешему расскажу.

— И зря, он тебе все равно не поверит, — заметил Герман, поднимаясь со снега. На его щеке были явно видны следы укусов. — Такое своими глазами видеть надо. Да ты и сам завтра засомневаешься — было это или нет. Ржавый, ты здесь? Цел?

— Цел. — Мальчишка вылез из-за рельсов, где, видно, спрятался, когда началась катавасия. — А Марюта тоже сгорела?

— Э-э-э, парень, это была уже не Марюта, — грустно ответил ему Герман. — Марюта исчезла, когда в двери этого дома вошла.

— А где дед? — повертел головой Карась. — Эй, старый! Ты где есть?

— Да не ищи его. — Герман подошел к Кольке и протянул ему руку. — Он тоже ушел.

— Куда? — Карась завертел головой.

— Кто знает? — Герман потер щеку. — Мне Вика и про него рассказала, только я и предположить не мог, что мы и с ним, на наше счастье, столкнемся.

— А кто это был-то? — прохрипел Колька, держась за саднящую до сих пор шею.

— Калика перехожий. — Герман шумно выдохнул, подцепил с земли пригоршню снега и вытер им лицо. — Вот в такую же ночь, только пять веков назад, он постучался в монастырь, который стоял как раз в этих местах, попросил приюта. А монахи его не пустили, за что он их и проклял. И как только это проклятие прозвучало, земля разверзлась, и монастырь ушел под землю, на веки вечные.

— То-то мне показалось, что колокола бамкали, — отметил Карась. — А я подумал, что в ушах звенит.

— Так монастырь, по легенде, и ныне там. — Оперативник показал пальцем на землю. — А старик на земле задержался — проклятие-то нешуточное было. Ходит он теперь и пытается прощение вымолить за те слова, что некогда произнес, да вот все никак. Монастырь там — а он здесь.

— Слушай, а нам он чего помог? — спросил у Германа Карась. — С какой радости?

— Кто знает? — Герман грустно усмехнулся. — Может, потому что русский, может, потому что дети, а может, потому что через добрые дела прощение получить можно. Да и пять веков — это не шутка. Тут либо человек верой и духом укрепится, либо злом пропитается. Наш дед — добро в сердце пустил, а тот… Тот всё спектакли ставил, на человеческих смертях да душах.

— Он точно сгорел? — подергал за рукав Германа Ржавый, опасливо смотря на рельсы.

— Дом сгорел — это самое главное. Без дома он никто, в нем вся его сила была. Москвичи в старое время три раза его в нем, небось, и сжигали, а надо было их порознь палить. — Оперативник глубоко вздохнул и поднял голову вверх. — Смотри-ка, снег почти закончился.

— Весна на носу. — Карась печально посмотрел на порезанную куртку. — Ладно, братва, пошли, накатим у Сурена грамм по пятьсот, имеем право.

— Так вроде одиннадцать часов давно пробило? — ехидно сказал Герман. — Опять же — мы «цветные», не по закону.

— Пошли, — прохрипел Колька. — Не слушай его.

— Спелись, — печально сообщил Ржавому Герман. — А потом все удивляются — как это милиция мирно сосуществует с криминалом?

Весна в Москву приходит по-разному. Иногда она бывает дружной — вот вроде вчера еще небо было затянуто тучами, из них на землю сыпалась некая мокрая дрянь, которой и название-то не подберешь, а сегодня, как по команде, облачность ушла, умытая и пронзительная синева озарена ласковым солнышком, сугробы оседают и превращаются в ручейки, невесть откуда появляются птицы, начиная звонко чирикать, а девушки поспешно надевают короткие юбки. И неважно, что завтра вся эта благодать божия снова сменится на холод и морось, главное-то произошло — зима отступила.

И в тихом переулке на Сухаревке были свои приметы весны. В данном случае ей выступала прохудившаяся крыша, снег с которой не хотел сползать по жести на землю, а предпочитал протечь веселыми апрельскими ручейками внутрь дома. Уже и на асфальте и газонах сугробов не имелось — а на крыше, против всех законов природы и физики, снег все еще держался.

— Елки-палки! — ругался мокрый Герман, на которого только что опрокинулся таз с талой водой. — Каждый год одно и то же! Ну почему бы не вызвать ремонтную бригаду и просто-напросто не перекрыть крышу? Есть современные материалы, есть толковые специалисты. Да что там — даже деньги у нас есть. Аникушка!

Домовой поднял таз, из которого оперативника окатило пару минут назад ледяным душем, и молча пристроил его на старое место, на шкаф. Он точно знал, какая щель в доме протекает и что с этим делать, а всякие мелочи, вроде мокрого Германа, его не слишком волновали.

— Не дело сюда чужих людей пускать, — встал на сторону домового Тит Титыч и строго помахал указательным пальцем прямо перед носом Германа. — Не место им тут.

— А то, что каждый год по весне нас заливает — это нормально? — взвыл оперативник и посмотрел на своего напарника. — Палыч, ну скажи ты свое веское слово двум этим реликтам!

Аккурат в этот момент за шиворот Пал Палычу, спокойно читающему какой-то документ, пролилась с потолка небольшая струйка воды. Оперативник поежился, открыл ящик стола, достал оттуда зонт, раскрыл его над собой и продолжил чтение. Комментировать ситуацию он никак не стал.

— Вот, — торжествующе сказал Тит Титыч. — Пашенька-то все верно понимает.

— Да ну вас всех! — и Герман, оставив поле боя, вышел из кабинета, по пути запнувшись о еще один тазик, который только что принес Аникушка.

Кольке же все эти происшествия были до фонаря, причем сразу по нескольким причинам.

Первой было то, что он до сих пор переживал недавнее задержание залетного кровососа, на котором он показал себя с лучшей стороны, так, по крайней мере, он сам считал. А чего? Кто заметил, куда этот паразит побежал после того, как сиганул из окна? Он, Колька. Жалко только, что ему не дали поучаствовать в погоне, а то он и там бы был не хуже прочих.

Кровосос, кстати, оказался знатный. Было ему лет за сто, он родился еще до революции и, надо думать, за это время много народу успел выпить, за что теперь и понесет заслуженную кару.

Слов «упырь» или «вампир» в отношении этого персонажа не употребляли, поскольку даже Колька уже усвоил, что упырь — это упырь, а кровосос — это кровосос. Один был похоронен и потом уж поднялся из могилы, чтобы кровушки человеческой попить, другой, скажем так, до сих пор условно жив. Сердце бьется, кровь по венам гоняет, ногти растут. Какой же он упырь? Как есть кровосос.

Что до вампира… Ровнин не любил чужеземные слова, особенно когда есть свои, не хуже.

А вот по поводу заслуженной кары — этот момент Колька так и не понял. За цыкающим зубом и злобно глазеющим по сторонам злодеем приехали два крепких мужичка в черных и длинных прорезиненных плащах, надели ему на башку мешок с каббалистическими знаками, сковали руки и ноги серебряной цепью (отдельские обошлись только наручниками из однородного металла) и увели с собой, к невзрачному микроавтобусу, который они подогнали аккурат ко входу. Вывели они кровососа из здания, забросили внутрь машины и уехали, даже «пока» никому не сказали.

Кто это был, куда они душегуба повезли — Колька так и не понял. А объяснять это ему никто не стал, даже Тит Титыч ушел от ответа. Впрочем, Колька и не настаивал — он уже понял, что здесь иные знания и впрямь могут выйти боком, так что — не говорят и не надо. Всему свое время.

Вторым поводом для раздумий было неожиданное, но очень приятное знакомство с девушкой. Не просто девушкой, — а очень красивой девушкой с совершенно замечательным именем Полина. Это вам не Евгения какая-нибудь или Светлана. По-ли-на! Музыка, а не имя.

Колька не был мастаком знакомиться с девушками на улице. Нет, застенчивым его назвать было трудно, но одно дело, когда «зацепишь» барышню на вечеринке там или в клубе, и совсем другое — вот так подойти, познакомиться ни с того ни с сего. Это только в кино такие вещи просто проходят, а в жизни — фиг.

Но очень уж Кольку девушка зацепила. Вся она была какая-то такая солнечная и шла, как будто летела.

Колька ее увидел — и у него аж в груди что-то екнуло. Нет, без всяких романтических «это она, та, которую я ждал всю жизнь», но очень близко к тому.

— Девушка, — как с обрыва в воду кинулся он за стремительно удаляющейся красавицей. — Девушка, подождите!

— Да? — насмешливо уставились на Кольку два голубых глаза, в которых он прочел сразу все — и как он забавно сейчас выглядит, и то, что сейчас его отошьют, потому как на улицах приличные девушки не знакомятся.

— Я не знаю, что сказать, — признался Колька и даже развел руки в стороны, показывая, как безнадежно его положение. — Но вы мне очень понравились.

— Прямо очень-очень? — чуть насмешливо поинтересовалась девушка.

— Да, — закивал как болванчик Колька. — Но я все равно не знаю, что вам сказать такого, чтобы вы со мной согласились в кино сходить. Ну или еще куда.

— А если в консерваторию? — поинтересовалась девушка, на этот раз уже серьезно. — На Щедрина, на «Запечатленного ангела»?

— На ангела — так на ангела, — сразу же согласился Колька. — Только я сразу вам признаюсь — я в такой музыке не сильно разбираюсь.

— Ну это видно, — склонила голову к плечу девушка. — Но все не так уж безнадежно, как мне думается. Где Московская консерватория-то находится, хоть знаете?

— Найду, — заверил ее парень.

— Н-да. — Девушка провела рукой по своим светлым недлинным волосам. — Как вас зовут, замечательно невежественный юноша?

Вот так и познакомились. А вчера они сходили в эту самую консерваторию. Ну концерт Кольку, понятное дело, не слишком впечатлил, он к такой музыке был и впрямь равнодушен, но зато потом они еще два часа гуляли по апрельской Москве и разговаривали о разном. И ради этого можно было бы прослушать не только всего Щедрина, но еще Бизе с Григом в придачу.

А еще Кольку похвалил Ровнин и сказал, что его испытательный срок, пусть и негласный, окончился, а потому он может считать себя полноправным сотрудником отдела 15-К. Впрочем, о полноправности говорить пока все-таки не стоило. По зарплате он вроде как с самого начала сотрудник по всем статьям, а по жизни — стажер, и что конкретно он должен сделать для того, чтобы перейти на следующую ступень, ему было неизвестно. Впрочем, этот факт Кольку тоже сильно не печалил — учиться надо, и учиться на совесть. Это тебе не пьянчужек ловить, и даже не уголовников. Тут зазевавшегося сотрудника порвут вмиг, и даже не поймешь кто.

Так что на бушующего Германа задумчивый парень посмотрел мельком и особого сочувствия не проявил.

— Нет, я всегда знал, что мы филиал Ноева ковчега, — буянил тем временем оперативник. — У нас тут и каждой твари по паре в наличии имеется. Ну или просто представлены их, тварьские, демонстрационные образцы. Но тонуть-то зачем?

— Утонул «Титаник», — задумчиво сказал Колька. — Ковчег, он же, вроде, наоборот?

— Что «наоборот»? — уставился на него Герман.

— Не утонул, — пояснил Колька.

— Кто не утонул?! — чуть ли не в голос проорал Герман.

— Ковчег, — протянул Колька, пребывая в своих мечтах. — Ноев. Я в кино видел.

Герман сжал кулаки и погрозил ими потолку. Смыслом этой пантомимы было то, что кто-то сверху решил над ним, над Германом, поиздеваться в этой жизни, а потому определил ему местом работы этот дом, где нет ни душевного, ни бытового комфорта.

В этот момент грохнула дверь, и на пороге появился шкафоподобный кавказец со свежеутренней синеватой щетиной на подбородке.

— Чего надо? — без излишней вежливости поинтересовался у него Герман.

В политкорректности и толерантности он и до того замечен не был, а сейчас, после всех этих мокрых дел…

— От тебя — ничего. — Кавказец посмотрел налево, потом направо.

— Тут не музей, генацвале. — Герман оперся о стойку, за которой сидел Колька и нехорошо прищурился. — И не хинкальная. Шел бы ты отсюда, а?

— Я не грузин, — бросил кавказец и сказал, вроде как в воздух: — Все чисто, заходите.

— Сразу два вопроса. — Герман подобрался, последние слова его насторожили. Колька тоже вынырнул из мыслей, осознав, что происходит что-то не то. — Первый — и что с того, что ты не грузин? И второе — кто это к нам сейчас зайдет?

— «Генацвале» — это грузинское слово, — гортанно ответил незваный посетитель. — Я — не грузин. А придет сюда сейчас мой шеф, и лучше тебе не говорить с ним так, как со мной. Пожалеть потом можешь сильно очень.

— О как. — Герман недобро улыбнулся. — Так, может, сразу перед ним на колени упасть?

Дверь открылась, и в помещение вошло еще несколько кавказцев, двое из которых, видимо, приходились родственниками тому, с кем беседовал Герман, а вот третий, средних лет невысокий мужчина в дорогом пальто, показался смутно знакомым Кольке. Где-то он его видел.

— Вот праздник-то, — радостно сообщил пришедшей троице оперативник и изобразил что-то вроде лезгинки. — Кто к нам пожаловал!

— Что это за клоун? — на отлично русском спросил невысокий у своих телохранителей.

— Понятия не имею, — сказал тот, что пришел первым. — Ищет проблемы на свою голову.

— Кто тут клоун? — окончательно вызверился Герман и было собрался выдать что-то совсем уже неподобающее для сотрудника органов, но его остановил Колька, схватив за плечо.

— А я его знаю, — сообщил парень оперативнику. — Это бизнесмен, как его… Руслан Арвен. Банком он владеет. Мы с Пал Палычем его сына по зиме с той стороны вытаскивали.

— А, помню. — Герман кивнул, явно успокаиваясь. — Ну, и что надо господину Арвену? «Спасибо» пришли сказать? Чего-то припоздали, долго шли.

— Где главный? — не обращая внимания на оперативника, спросил у Кольки банкир. — Проводи меня к нему.

— А он вас ждет? — немедленно спросил у банкира Колька. Он уже давно понял, что Ровнин сам себе голова и мало от кого зависит, а, стало быть, водить к нему всех тех, кто этого хочет, не стоит. По крайней мере — без доклада.

— Я хочу с ним говорить, — тоном человека, который имеет на это право, заявил Арвен. — Веди.

— Нет, так не пойдет, — помотал головой Колька. — Наш шеф по записи принимает людей, так что сначала надо назначить время, и уже потом…

— Ты не понял? — лицо Арвена исказила неприятная улыбка. — Я хочу с ним говорить, а если я хочу это сделать — то я это сдела…

И тут на него сверху обрушился маленький холодный водопад — как видно, здорово протекала крыша, коли талая вода через перекрытия прошла. Впрочем, от этого дома можно было ожидать чего угодно.

— Я отмщен, — совсем уже успокоился Герман. — Н-да, к нашему шефу — да с такой-то подмоченной репутацией?

— Слушаю вас. — Ровнин подошел к сквернословящему кавказцу незаметно, как он это умел делать. Кольку всегда немного пугала эта его особенность. — Что вы хотели мне сказать, господин Арвен?

А вот информированность шефа Кольку, напротив, совершенно не удивляла. Не иначе как Аникушка постарался, да и вода, похоже, дело его лап.

— Мы будем разговаривать прямо здесь? — рука кавказца, затянутая в кожаную перчатку, обвела помещение, задержавшись на мгновение на фигурах сотрудников отдела.

— Это мои люди, — пожал плечами Ровнин. — У меня нет от них секретов. А это — ваши, и, если вам есть что от них скрывать, то это ваши проблемы.

— Я хотел бы поближе познакомиться с вами, Олег Георгиевич. — Арвен явно был недоволен, но давить на Ровнина поостерегся. — Как мне кажется, мы могли бы быть полезны друг другу. Скажем так — у нас могло бы выйти взаимовыгодное партнерство.

Герман громко хмыкнул, впрочем, банкир даже бровью не повел.

— Я не понимаю, какое взаимовыгодное партнерство может получиться у сотрудника органов внутренних дел и бизнесмена, — вежливо и с улыбкой произнес Ровнин. — В принципе. Увы, но законы Российской Федерации не предусматривают подобные альянсы, а если и предусматривают, то исключительно в определенных разделах Уголовного кодекса, с указанием тяжести вины и сроками наказания за нее. Не знаю, как вам, а мне это совершенно неинтересно.

— А вы тут смелые люди. — Арвен прищурился. — Такое ощущение, что бессмертными себя считаете.

Видимо, пряники у него кончились, а вот кнут остался.

— Мне кажется, что вам пора. — Ровнин кивнул собеседнику, давая понять, что он откланивается. — Был рад знакомству.

— Мы еще увидимся. — Кавказец подал знак одному из телохранителей, тот немедленно вышел за дверь. — Смею вас заверить. И когда это произойдет, вы поймете свою неправоту.

— Ну да, ну да, — с издевкой хохотнул Герман. — И он будет плакать как ребенок. Иди уже!

— А ты, — палец Арвена указал на оперативника, — ты ответишь за свое поведение, клянусь матерью.

— Боюсь, боюсь. — Герман даже не потрудился скорчить испуганную рожу. — Ариведерчи!

Как только дверь за банкиром закрылась, Ровнин укоризненно покачал головой, глядя на Германа.

— Я бы еще понял, если бы всю эту ерунду учудил Николай, — сверкнул он стеклами очков. — Он очень молод, и ему подобное было бы простительно. Но вот от тебя, Гера, я подобного не ожидал. Какая муха укусила?

— Весна, Олег Георгиевич, — Герман шаркнул ножкой. — Обострение у меня.

— Не должно случаться подобного, — строго сказал Ровнин. — Шут с ними, с должностными инструкциями по приему граждан, все одно их никто не выполняет — ни здесь, ни в других местах. Но зачем дразнить гусей? Арвен не просто так здесь появился, неужто непонятно? И самое главное — он нас нашел и смог войти в дом. Зачем ты его еще и провоцировал?

— Извини. — Герман потупился, похоже, его проняло. — Не подумал.

— Зря. — Ровнин постучал пальцем ему по лбу. — Думать надо всегда, тем мы и отличаемся от других млекопитающих. Ладно, не суть.

— А вот он грозился… — Колька запнулся. — Ну что Германа…

— Ой, да ладно, — отмахнулся оперативник. — Они все грозятся, но по факту пшик выходит. И потом — я же не студентка-первокурсница, темных переулков не боюсь. Ну и наконец — я всегда могу попросить тебя сопроводить меня до дома, как прикрытие. Ты же не откажешь своему наставнику?

— Само собой, — отозвался Колька и понял, что Герман, как всегда, шутит шутки.

— Никто домой не пойдет. — Ровнин хлопнул ладонью по стойке. — У вас другие планы на сегодня.

— А какие планы у нас на сегодня? — немедленно отозвался оперативник. — Надеюсь, далеко идущие?

— Далеко едущие, — уточнил Ровнин. — Верст за двести от столицы.

— У-у-у. — Герман нахмурился. — Это в какую же сторону?

— В сторону славного города Минска, — пояснил Олег Георгиевич.

— Минск? — присвистнул Герман. — Не близко.

— «В сторону» — не значит, что прямо туда. — Ровнин вгляделся в лицо Германа. — Слушай, с тобой все в порядке? Что-то ты сегодня туго соображаешь.

— Да нормально все, — отмахнулся Герман.

— Так куда ехать-то? — влез в разговор Колька.

Вопрос был не праздный. У него на завтра, на вечер, было назначено свидание с Полиной, и отменять его ну очень не хотелось.

— Не так и далеко, — успокоил Кольку Ровнин. — По трассе М1 не больше полутора сотен километров. Ну если и больше, то ненамного. Доедете по ней до Осташково, там повернете в сторону Коробейников, такое вот смешное название, а там… Герман, пошли ко мне, объясню все детальней. А ты, Николай, давай собирайся, тебя потом твой наставник просветит, что к чему.

Был бы на месте Кольки кто другой — так, может, он даже и обиделся бы на то, что вот так руководство поступило, не стало при нем рассказывать суть задания. Но то кто-то другой, а Колька был парнем необидчивым и себя накручивать не любил. Придет Герман и что положено расскажет, так что чего губы дуть?

Выехали они минут через двадцать, причем у Германа под мышкой, когда он выходил из здания, был немаленький промасленный сверток — это Аникушка, не помнящий зла, сделал им в дорогу бутерброды.

— Короче, мой юный друг, сегодня у тебя, возможно, будет очень и очень любопытный день, — сообщил Герман, лихо руля казенным микроавтобусом. — Это если не повезет.

— А если повезет? — уточнил Колька.

— То не будет, — резонно ответил Герман. — Тогда мы просто прокатимся туда-обратно, да и все.

Колька почесал затылок, прикидывая чего ему больше хочется. По всему выходило, что невезение предпочтительней — очень ему было интересно посмотреть, что же такое имел в виду Герман. Но говорить ничего не стал, промолчал.

— А ты матереешь, приятель, — заметил Герман минут через двадцать. — Раньше начал бы расспрашивать, куда едем, зачем, а теперь вон — сидишь, ждешь. Молодец.

— Все равно же сам расскажешь, — пожал плечами Колька. — Не прямо сейчас, так на трассе. Ехать долго, делать нечего…

— Песни можно петь, — возразил Герман. — В «города» играть.

— Ясно, — заключил парень, хитро глянув на спутника. — Мне надо тебя поуламывать маленько, поупрашивать.

— Ну да, — подтвердил Герман. — А я поломаюсь, поломаюсь, да и расскажу, что к чему.

— Ге-е-ерман! — жалобно заканючил Колька. — Ну расскажи-и-и! Ну что тебе, трудно, что ли? Ну пожа-а-а-а-алуйста.

— Другое дело. — Герман посигналил особо наглой «ауди», подрезавшей его. — Чтоб тебе все четыре колеса одновременно проколоть на скорости сто восемьдесят! О чем я? А, да. Ладно, уговорил.

Колька устроился поудобнее и приготовился слушать.

— Да на самом деле штука-то вышла такая, не слишком необычная, — неторопливо проговорил Герман. — Одному парню ведьма голову заморочила, а паренек оказался непростой, сын шишки какой-то.

— Ведьма? — удивился Колька. — Это те, которые на помелах летают, с черными котами под мышкой?

— Ох уж мне эти дети телевидения, — фыркнул Герман. — Стереотипы, стереотипы… Хорошо еще, что избушку на курьих ножках не вспомнил.

— Ну нет. — Колька даже обиделся. — В избушке Баба Яга жила, она ведь не ведьма?

— «Ведьма» — это значит «Веды знающая», — наставительно сказал Герман. — Еще их называли «Ведающая мать». Я так полагаю, что сущность этих женщин уходит корнями аж в матриархат, где они были почитаемыми членами общества, не сказать — вершительницами судеб. Но время шло, сакральные знания выдавливались техникой и войнами, после же этих женщин вовсе закрасили черной краской и основательно проредили, особенно в Европе. Ну а те, кто выжил в тех мясорубках, уже ни о каких Ведах понятия не имели и начали промышлять на куда более мелком, бытовом уровне и, так сказать, соответствовали своему имиджу.

— Ишь ты. — Колька почесал затылок. — То есть они не такие уж и плохие?

— Николя, они не люди. — Герман закурил и приоткрыл окно. — Точнее — они люди, но не такие, как ты или я. Они — нечистые, и категории «хороший» или «плохой» к ним плохо применимы. У них свой уклад, свои традиции, свои приоритеты. И не верь всей этой ерунде в рекламных объявлениях, где шарлатаны называют себя «белыми ведьмами» или «потомственными ведьмаками». Нет там белого и черного цветов, и даже потомственность весьма относительна. Каждая из них имеет право выбора своего пути, и если дочка ведьмы не хочет примкнуть к ковену матери, то неволить ее никто не будет. Правда, это касается именно ковена, но не самого пути. Один раз моряк — на всю жизнь моряк, коли стала ведьмой — то все, это навеки.

— Ковену? — Рассказ Германа рождал у Кольки все больше вопросов.

— Ведьмы — они существа самостоятельные и эгоистичные, — пояснил оперативник, сворачивая на платную дорогу, ведущую к Минскому шоссе. — Им компания, по сути, не нужна, но есть ритуалы, в которых в одиночку не управишься. Потому и объединяются они в ковены, это что-то вроде орденов или профессиональных союзов. Как правило — по территориальному признаку, хотя бывает по-всякому. Ковены эти небольшие, редко когда в них больше полутора-двух десятков ведьм бывает. Хотя в Киеве, говорят, есть ковен численностью сотни в две. В принципе — верю. И, кстати, слава богу, что мы едем к подмосковным ведьмам, а не к киевским.

— Почему? — сразу же уточнил Колька.

— О, брат, тут история давняя. — Герман выбросил окурок в окно. — Киевские ведьмы — сильнейшие в Европе. И старейшие. Не забывай — Москвы еще не было, а Киев уже стоял и был столицей языческой Руси. Так что там такие традиции — мама не горюй, в том числе и по данному профилю. Для нечистых такие места как Киев, Муром, Углич — это не просто населенные пункты, это этапы большого пути. Кстати, словосочетание «киевские ведьмы» очень давнее и устоявшееся.

— А что они такого делают, что наши, подмосковные, не могут?

— Не «не могут», а «не хотят», — уточнил Герман. — Наши, если так можно выразиться, попроще, что ли. У них методы поскромнее. Но это обусловлено отчасти тем, что у наших, подмосковных, ведьм и устои не такие древние, как у киевских. В мире Ночи же устои и традиции очень много значат, без них никуда. Понимаешь, о чем я?

— Маленько, — вздохнул Колька. — Непросто это все. А как ведьму от обычной женщины отличить?

— А никак. — Герман усмехнулся. — Тут только два варианта есть — чуйка на пару со смекалкой, или если она сама тебе это даст понять. Никаких оберегов нет для их идентификации, никаких заклинаний. Они тоже люди, я тебе говорил. У кровососов, оборотней, сумеречников есть отличительные признаки, по которым их можно вычислить. У ведьм — нет. Она может с тобой под одеялом одним спать лет двадцать, и ты понятия иметь не будешь, что с ведьмой живешь. Да такое сплошь и рядом случается, на самом деле.

— А смекалка — она к чему? — уточнил Колька. — С чуйкой-то все понятно, а вот…

— Смекалка нужна для сведения разнородных фактов воедино. — Оперативник шмыгнул носом. — Сказки — они не во всем врут, ряд особенностей ведьм они верно описывают. Например — и впрямь рядом с ними молоко киснет, хотя в наше время порошковых продуктов этот фактор уже не столь значителен. Что еще? Она не стареет, время над ней не властно. Случается, она часть своей силы скидывает в какое-то украшение, которое не снимает ни днем ни ночью. Ну еще родинки причудливые на теле имеются. Правда, это тоже уже не очень-то примета, они сейчас навострились на этом месте татуировку делать.

— Елки-палки, так это выходит, их вообще невозможно вычислить? — Под те приметы, что сейчас выложил Кольке оперативник, подходило процентов семьдесят всех его подруг.

— Если наблюдать очень внимательно и долго, то можно распознать. — Герман одной рукой прошуршал бумагой свертка и вынул оттуда бутерброд с ветчиной. — Но это уже будет не бытовая наблюдательность, а слежка, то есть совсем другое дело. Например — ведьма иногда должна подпитывать свою силу. Это, понятное дело, случается на весенних и осенних сборищах, но бывает и так, что запас ее выходит раньше. Жизнь штука такая, наперед никогда не знаешь, что будет. А то и просто возникает у ведьмы желание позабавиться, они такие. Вот тогда эти красотки находят человека, который им подходит энергетически, и пьют его душу. Не всю, разумеется, только часть забирают, чтобы донор не помер. Им это совершенно ни к чему.

— Как в сериалах? — оживился Колька.

— Не знаю, что там показывают в сериалах. — Оперативник скептически ухмыльнулся. — Не смотрю. А так ритуал несложный, хотя и древний. Ведьма обходит человека против часовой стрелки, читая про себя заклинание, а после прикасается к нему левой рукой. По нынешним временам и при нынешней атеистичности населения — это более чем несложно, никто ничего не заметит. Кто помнит все эти тонкости и обряды? Да никто. Это уж я молчу о том, что куча дилетантов, да и просто мошенников полностью обезопасила настоящих, истинных ведьм.

— Ты про эту публику, которая в телешоу выступает? — уточнил Колька. — Ну да, этих товарищей всерьез воспринимать трудно. И — да. Если хочешь спрятаться — встань под фонарем. Если бы я не знал того, что знаю, то подумал бы, что настоящие ведьмы так и выглядят — все в амулетах, с веником из перьев и черепом под мышкой.

— Вот в результате и выходит, что истинные ведьмы хоть и есть, но про них никто не знает, — завершил свою речь Герман. — А они живут себе спокойненько, творят свои дела и иногда переходят рамки дозволенного, как сейчас.

— Так а что сейчас? — поторопил его Колька. — Кому они там чего заморочили?

— Апрель. — Герман показал на голубое весеннее небо с облачками, которое было видно из машины. — Природа проснулась, деревья пустили соки по своим стволам, прилетают птицы. А стало быть, настало время шабаша.

— А разве он не в мае? — Колька устал удивляться разрывам шаблона. — Я думал, что он бывает на этого… Как его? На Ивана Купалу. Венки там, девки в ночнушках, букеты в воду народ бросает.

— Это ты, приятель, Гоголя перечитал, — засмеялся Герман. — Или кино пересмотрел, вот у тебя в башке все и смешалось. Плюс — отсутствие грамотности в наших делах, не без этого.

— Я учусь, — заверил напарника Колька. — Познаю премудрости.

— Вот это правильно, — сообщил Герман. — Ученье — свет. А что до шабашей, так их бывает два — осенний и весенний. Весенний — в апреле или даже в марте, как снег почти сойдет и природа проснется после зимы. А осенний — в октябре-ноябре, когда лист опадет с деревьев. Но это я о крупных шабашах, когда ковен собирается полностью. А так бывают еще мелкие, локальные, скажем так — междусобойчики.

— И что, мы прямо вот на этот шабаш пойдем? — Нельзя было сказать, что эта идея согрела парню сердце. Оно, конечно, интересно и любопытно, но как-то жутковато, особенно в свете рассказов Германа.

— Надо будет — пойдем, — философски сказал оперативник. — Если парня этого раньше не найдем. Да и разузнать надо бы — зачем ведьмам из сильно не ближнего Подмосковья понадобился именно этот московский товарищ. У них там своих жертвенных барашков мало, что ли?

— А как они его заморочили? — задал Колька вопрос, который его с самого начала интересовал. — Ну в техническом смысле?

— Да кто его знает? — Герман, вздохнув, проводил взглядом вывеску «Блинчики-Пончики». — Не-а, не будем заезжать, время поджимает. Так вот — я не знаю, что именно ему они внушили. Может — приворот, может — глаза отвели. Факт остается фактом — его заморочили и увезли с собой. Именно ведьмы и именно туда, куда мы едем. Откуда информация пришла к Ровнину — не спрашивай, просто прими на веру, что оно так и есть.

— А что с ним может случиться? — Колька поерзал на сидении. — Они его что — того?

Парень красноречиво чиркнул пальцем по горлу.

— Опять же — без понятия. — Герман крутанул руль. — Случается подобное, но, как правило, это или на очень серьезных шабашах, так скажем — событийных, когда ведьмам надо очень много энергии, или наоборот — когда за дело берутся дилетантки, играющие в ведьм. Здесь ни то ни другое. Но времена меняются, и потом, повторюсь — странновато это все. Нелогично.

— И все-таки? — настырничал Колька. — Чего с ним сделать могут?

— Могут годы забрать. — Герман задумчиво пожевал губами. — Могут заставить от веры отречься. Могут грехов своих на него навешать. Там такое разнообразие вариантов — что ты!

— Жуть какая. — Колька вздохнул. — Я не все понял, но и так ясно, что дело хреновое.

— Да ладно, не трухай. Ведьма — как собака, ей страх показывать нельзя, — ободрил напарника Герман. — А то беда будет.

— Легко сказать, — скептически заметил Колька. — Трудно сделать. Слушай, а как мы их найдем?

— А вот об этом не думай даже. — Герман перестал улыбаться. — Их нам искать не надо будет. Они нас сами найдут.

Когда микроавтобус съехал с трассы, дорога стала малость похуже, когда же он миновал небольшой населенный пункт «Коробейники», она превратилась в практически никакущую. Возникало ощущение, что буквально вчера здесь закончились серьезные позиционные бои, причем саперные части обеих сторон перед ними готовились к серьезной обороне. Иначе как объяснить тот факт, что то и дело более-менее асфальтированная и кое-как проходимая часть дороги периодически сменялась скользкими от грязи колдобинами проселка?

— Терпи, молодой, — ухая на рытвинах, подбодрил Герман Кольку. — По крайней мере, все еще едем, на пузо не сели!

Все верно, в тот момент это еще не произошло. «Сели» они минут через семь.

Их подловила особо здоровенная ямища с глубокой грязной лужей на дне. Микроавтобус поревел, покрутил колесами, выбрасывая фонтаны грязи, но и только.

— Все, браток. — Герман повернул ключ зажигания, и машина затихла. — Приехали, станция «Вылезай».

Он сунул сигарету в рот и щелкнул зажигалкой.

— Фига себе. — Колька скрежетнул дверцей, глянул на пузырящуюся белую пену на серой воде и поежился. — Лужа-то какая, а? Глубокая, грязная, холодная.

— Давай-давай, — подбодрил его Герман. — Сигай, все одно промокнем, пока до Волоховки дойдем.

— Волоховки? — Колька почесал затылок. — А это далеко?

— Километров десять. — Герман открыл бардачок, достал оттуда запечатанную пачку сигарет и засунул ее в карман. — Лесом, надо думать, покороче дорога будет, но в него мы не пойдем сразу по двум причинам.

— Там грязно? — предположил Колька, в данный момент прикидывавший — допрыгнет он из микроавтобуса до обочины или нет.

— Да уж куда грязнее? — Герман открыл дверь со своей стороны и даже с каким-то уважением глянул на успокоившуюся грязь лужи. — Нет, приятель, не поэтому. Во-первых, мы этого леса не знаем и запросто можем в нем заплутать.

— А навигатор? — Колька достал новенький телефон, который давеча купил с очередной зарплаты. — Доведет!

— Навигатор… — Оперативник скептически хмыкнул, давая понять, что он думает о современной технике. — Ты уверен, что в нем вообще существует эта самая Волоховка? Я — нет. На отечественных старых картах — может быть, а тут… Да и не это главное. Главное то, что Лесной Хозяин наверняка уже проснулся, и он точно не упустит возможность подшутить над парой залезших в его лес чужаков. Тем более таких, как мы с тобой.

— Лесной Хозяин? — почесал затылок юноша. — А это кто?

— Леший это, — пояснил Герман. — Так понятней?

— Леший? — Колька вздохнул. Нет, сегодня у него был просто какой-то экскурс в мир русских сказок и былин. — Это тот, который путников в чащу заводит? Он тоже есть?

— А как же. — Герман отправил окурок в лужу. — Лес старый, сразу видно, так что Хозяин в нем наверняка в наличии имеется, как без него. И поверь мне на слово, — прогулка вглубь леса — это не самый паршивый вариант из того, что есть в его арсенале.

— А почему он опасен конкретно для нас? — уточнил Колька, оттягивая момент плюханья в грязь.

— Понимаешь, отличие нечисти от людей или нежити в том, что она видит… — Герман защелкал пальцами, подбирая слова. — Ну не знаю… Сущность того, кто перед ней стоит. А наша с тобой сущность проста — мы из тех, кто стоит на страже людей от иррационального, но при этом реально существующего. Мы не стремимся их, нечисть, уничтожить, но и воли не даем, то есть мы им, Древним, не враги, но точно и не друзья. Вот и выходит — если Лесной Хозяин обнаружит на своей территории парочку таких, как мы, то он точно их не выпустит из леса. Ради правды, он и простых людей после спячки может заводить до смерти, потому и селяне до первого листа в лес без нужды не суются. С него станется отправить нас за грань времени и пространства — и все, никакой МЧС не поможет.

— За какую еще грань? — Колька начал думать о том, что Герман по своей привычке развлекается так.

— Лесные Хозяева в пределах своего ареала существования обладают почти безграничной властью над почти всем, что в нём находится, — скучновато-назидательно сообщил парню оперативник. — И даже над временем. Потому иногда и появляются заметки на новостных порталах о людях, которые умудрились заблудиться в трех соснах в ближнем Подмосковье, но так и не были найдены, хоть на их поиски сотни людей были посланы. А на деле все очень просто — подвернулись они Лесному батюшке под горячую руку, или обидели его чем, сами того не зная. Вот и услал он их за Кромку, ходить между деревьями и аукать в давнем прошлом, когда тут сплошной лес был на тысячи километров.

— Офигеть. — Колька с опаской глянул на опушку с голыми березками, ходу до которой было с полкилометра. — Я теперь вообще в лес не зайду.

— Не зарекайся, — посоветовал Герман, вздохнул и сиганул из кабины, хлюпнув водой. — И потом — если Лесного Хозяина не злить, то все будет нормально. Это он по весне, спросонья, шебутной, а в остальное время не до того ему. Да прыгай уже, у нас еще дел полно, а времени уже пятый час. До темноты всего ничего осталось!

Самое обидное — колдобина, в которой они сели, оказалась чуть ли не последней, дальше дорога была, конечно, не как на Рублевке, но все равно — более-менее.

Колька было заикнулся по поводу того, что можно пойти попробовать вытолкнуть микроавтобус, но Герман только отмахнулся, посоветовав ему не валять дурака, непонятно добавив: «Раз уж распорядились нами так — чего зря дергаться?».

Поразмыслив, парень пришел к выводу, что кто-то, видно, за ними наблюдает, по крайней мере, Герман думает именно так. Он поозирался вокруг, но никого не приметил — слева пустынное поле, справа подлесок, в котором тоже ни души — среди невысоких березок особо не спрячешься, особенно сейчас, когда нет листвы. Ну кроме сороки, которая застрекотала, как будто поняв, что Колька на нее смотрит, взмахнула крыльями и полетела над лесом.

Маленькая деревенька, видимо, та самая Волоховка, появилась перед напарниками часа через полтора, когда они уже порядочно перемазались грязью и даже немного продрогли — весна-то она весна, но ветерок иногда поддувал вполне себе прохладный.

— Н-да. — Герман окинул глазами маленькое поселение, домов из двадцати. — Типичная среднерусская деревенька, из тех, что называют «уходящей натурой».

— А там вообще живет кто-нибудь? — Колька вовсю глазел на покосившиеся дома из почерневших бревен. — Какая-то она… Нежилая, что ли?

— Окна не заколочены — стало быть, живут, — уверенно сказал Герман и зашагал к крайнему дому. — Пошли, воды попьем и получим стартовую информацию.

Надо заметить, что налет легкой шутливости и даже где-то придурковатости с Германа сполз так, как змея сбрасывает старую шкуру. Он сейчас напоминал Кольке бойцового пса, который подобрался перед схваткой, превратившись в комок мускулов. Плохо только, что своими опасениями он не хотел поделиться с ним, неправильно это было, надо же понимать, чего ожидать? Впрочем, может, просто он не хотел его, Кольку, пугать?

— Хозяева! — гаркнул оперативник, подойдя к невысокому дощатому забору и без излишней скромности открыв калитку. — Есть кто в доме?

— Кто-нибудь да есть, — послышалось из дома, и на пороге, скрипнув входной дверью, появилась невысокая, опрятно одетая старушка в белом платочке на голове. — Чем обязана?

Колька не удержался от улыбки — с учетом сегодня узнанного, она должна была сказать что-то вроде: «Чего тебе надобно, добрый молодец?».

— Добрый день, почтенная, — учтиво сказал Герман. — Нам воды бы попить.

— Так колодец в трех домах отсюда есть, — ткнула пальцем старушка. — Там и ведро в наличии. И попьете, и почиститесь, а то вон как замарались, даже смотреть страшно. И не бойтесь мимо него пройти, он у нас в глаза всем проезжающим и проходящим бросается.

Как будто подтверждая ее слова, застрекотала сорока, которая, оказывается, сидела на печной трубе, торчащей на крыше.

— Так неудобно из ведра-то черпать. — Герман обаятельно улыбнулся. — И потом — вода холоднющая. Нам бы теплой, а то застудимся.

— Так откуда ж ее взять-то? — всплеснула руками старушка. — У нас тут центрального отопления нет, а баню я нынче не топила, мне это без надобности. Да и не пускаю я в нее абы кого, уж не обижайтесь.

— Да какие обиды? — отмахнулся Герман. — Ладно, пойдем мы тогда.

Он было уже собрался закрыть калитку, как хлопнул себя ладонью по лбу и снова повернулся к старушке, пристально смотрящей на него.

— Чуть не забыл. — Герман даже покачал головой влево-вправо, как бы сетуя на ослабшую память. — Я чего хотел еще спросить. Тут мой приятель где-то обретаться должен, Валерой зовут. Длинный такой, худющий, молодой. Не знаете, часом, в каком доме он остановился?

— Да что ты, что ты! — даже замахала руками старушка. — У нас тут если и появляются молодые люди, то только совсем уж летом. Эти, как их… Поисковики. «Черные копатели».

— Ух ты, какие вы слова знаете, — поразился Колька.

— Так не в глуши живем, — с достоинством ответила старушка. — Смотрим новости и другие программы.

Она ткнула пальцем в направлении крыши, где Колька увидел белую тарелку спутниковой антенны.

— Не было — и не было. — Герман вроде бы как даже не был сильно удивлен. — Может, мы его опередили просто?

— Может, — покладисто согласилась старушка. — А может, и друг ваш чего перепутал, у нас места-то тут такие, заплутать запросто можно. А ну как он вообще в Капустино поехал?

— Точно. — Кулак Германа ударил в Колькино плечо, тот удивленно ойкнул. — А что, запросто Валерка перепутать мог! Спасибо тебе, мать, подсказала. А зовут-то тебя как?

— Так чего меня звать? Вот она я. — Старушка сузила глаза. — Имя дело такое, не стоит его попусту трепать. Ну все, странники, идите себе к колодцу, да в Капустино ступайте, за другом своим.

— Ну да, ну да, — заторопился Герман. — Идем.

Он закрыл калитку и зашагал размашистым шагом вперед.

— А ты хоть знаешь, где это Капустино? — еле догнал его Колька. — А?

— Какое Капустино? — негромко ответил ему Герман. — Нет здесь никакого Капустина поблизости, бабка нам обоим глаза вовсю отводила и, заметим — очень умело. Кабы на нашем месте простой прохожий был, я бы за его жизнь гривенника не поставил. Это ж не ведьма была, а бесовка. И наглая какая, даже имя этого охламона пропавшего оспаривать не стала. Ох, Ровнин, если выберемся отсюда, то я тебя на такую проставу разведу! Ты поллитрой не отделаешься, даже не надейся

— А в чем различие? — на ходу спросил Колька. — Ну ведьмы и бесовки?

— У одной душа есть, потому что она злу не предалась, она нечто третье между Светом и Тьмой, а у второй ее нет, потому что она пошла в оплату за выданную ей силу, — совсем уже негромко пробормотал Герман. — А тебя, я гляжу, тоже не сцепило? Это почему? Я уж думал, придется тебя за ноги хватать, чтобы невесть куда не убежал.

— Не знаю, — только сейчас удивился этому факту Колька. — Может, из-за мешочка, что мне Аникушка дал?

— Так и носишь его? Он у тебя его не отобрал? Надо же, — удивился Герман. — Молодец, так держать.

Тут они наткнулись на колодец, о котором говорила старуха. Он и впрямь выглядел инородным телом в этой деревне — эдакое смолисто-желтое пятно среди черных бревен домов.

— Почиститься — почистимся, — прошептал Герман. — А воду из него пить не смей.

— Чего так? — опечалился Колька. Во рту у него как будто наждаком прошлись, и холодной воды хотелось невозможно. А еще лучше — пива.

— Мы не знаем, что это за колодец и что в нем за вода, — зашипел Герман. — Мозги включай хоть изредка. А если это вообще не колодец, а морок, и в ведре нам невесть какой настой поднесут? Никогда не ешь и не пей того, в чем не уверен на сто процентов, тем более в таких местах.

Оперативник бросил ведро в колодец, дождался мелодичного «плюх» и начал вращать скрипучий ворот.

— Слушай, если все так непросто, то, может, позвонить в отдел, наших предупредить, что тут ситуация изменилась? — предложил Колька. — От греха?

— Давай-давай — одобрил Герман, подцепляя рукой дужку ведра. — Хо-о-орошая идея!

Колька вынул из кармана телефон и понял, что оперативник, по традиции, шутки с ним шутит. Сигнала не было вовсе, будто спутники и вышки операторов огибали стороной маленькую Волоховку, рассудив, что местным жителям связь с Большой Землей не нужна.

— Капец какая холодная. — Герман черпал горстью воду прямо ведра и затирал ей грязные пятна на своих джинсах. — Как бы радикулит не получить.

— Ну нафиг. — Колька глянул на красно-синие руки Германа и поежился. — Мне в Кремль на прием не идти, я и так похожу.

— В машину грязным не пущу, — мстительно заявил оперативник. — Даже не мечтай.

— А я портки сниму и в труселях поеду, — хмыкнул Колька. — Дам с нами нет.

— Что ж это ты, лихоимец, делаешь! — раздался визгливый вопль. — Из общего ведра — и грязь свою! Чтобы тебе пусто было, чтобы тебя бородавки задавили, чтобы…

— Хорош орать, — остановил злословие невзрачной бабенки средних лет, стоящей около колодца с пустым ведром, Герман. — Тем более пустые твои проклятия, тетка, от них даже комар не чихнет. Нету у тебя силы, я это чую. Старуха из крайнего дома тебя послала?

— Какая-такая старуха… — неуверенно начала бабенка и осеклась, увидев уже знакомый Кольке серебряный нож. — Она.

— Я-то думал тут ведьмы живут, а тут кубло гадючье, — задумчиво протянул Герман. — Как-то так.

— Одна она здесь, бесовка эта, — проговорила бабенка. — Пришла три года назад сюда, лешего нашего подчинила себе, потом Власия, хозяйка ковена нашего, пропала как в воду канула. Остальные-то девоньки у нас молоденькие, куда им с этой тягаться.

— А ты что же? — Герман убрал нож под куртку. — Ты-то не молоденькая, я погляжу.

— Да уж, не молоденькая. — Колька моргнул — показалось ему, что некрасивое, но нестарое еще лицо селянки на миг стало лицом древней старухи. — Только вот силы у меня нет, забрали ее у меня, еще при царе-Освободителе забрали. Сцепилась я с одной залетной, гордыня меня, вишь, обуяла, захотелось доказать этой лярве французской, дуре картавой, что наши онучи ихних не вонюче.

— Доказала? — почти дружелюбно уточнил Герман.

— Доказала, — вздохнула селянка. — Только вот вышло все криво да косо, погорячились мы с той Жаклин. В соседней деревне пять домов сгорело, и в наш лес я вообще полвека потом ходить боялась. Да и по сей день леший мне той поваленной березовой рощи не забыл, как видит, сразу пенять на этот давний грех начинает. Француженка в дом скорби загремела, а я силы навек лишилась. Выгорела она у меня вся, сила-то, до донышка. Вечная жизнь осталась, облик остался вот этот, — а силы нет. Так вот и живу, небушко копчу. А сейчас и вовсе в служанки к этой твари бесовской попала. А куда деваться? Она бровью поведет — и все, конец мне, истаю, как снежная баба по весне.

— Так в чем же дело? — Герман широко улыбнулся. — Помоги нам, ты же поняла, кто мы такие есть. Ведьм без нужды мы не трогаем, ты это знаешь, а вот бесовки — это другое дело. Это наш профиль. Девки-то ваши не успели начудачить, крови нет на них?

— Человечьей — пока нет, — неохотно призналась женщина и еще раз уточнила, выделив слово голосом: — Пока. Нынче, я так понимаю, появится. Повязать она их ей хочет.

— Да какой там. — Герман посмотрел на старую ведьму чуть ли не с жалостью. — Что ей эти мелочи. Человеческая жертва — первый шаг за Кромку. Сначала весенняя жертва, потом танец огня, потом…

— Ох! — женщина закрыла лицо рукой. — Она себе свиту решила из нашего ковена сварганить.

— И откупные души, — не слишком понятно для Кольки, но, видно, понятно для женщины добавил Герман. — Видать, сильная бесовка, коли она у тебя из головы мысли-то поубирала.

— Сильная, — подтвердила селянка. — Очень. Но сила солому ломит, пособлю я вам, чем смогу.

— А что остальные? — полюбопытствовал Герман, доставая из кармана сигареты. — Они к ней лепятся, или в сомнениях еще?

— Да кто как, — подумав, ответила женщина. — Молодые они еще, понимаешь?

— Я-то понимаю. — Голос Германа был непривычно жестким. — Только ведь если они захотят ее защищать, тут не до церемоний будет.

— Так твое дело такое, — обречённо произнесла женщина. — Да и мы порядок знаем.

— Где ритуал проводить будут? — требовательно спросил оперативник. — Сколько всего ведьм в ковене? Где парня прячут? Почему именно его для жертвы выбрали?

— Завалил-то вопросами, завалил, что твои сани сеном, — проворчала бывшая ведьма, пожевала губами, но потихоньку, помаленьку рассказала напарникам, что к чему.

Оказывается, парень этот, Валера, тот, что сын большого человека, да и сам этот большой человек, по крови наследники могучего бесогона из ближников митрополита Филиппа, который еще аж во времена Ивана Васильевича Грозного сильно проредил колдовской мир Руси. Он и бесовок на чистую воду выводил, и колдунов жег нещадно, и всем остальным представителям отечественной нечисти веселую жизнь устраивал. Его сын, а после и внук, промышляли тем же, но всему выходят сроки, и семейная профессия в какой-то момент сошла на нет, а еще через пару поколений потомки о славных делах прапрадеда уже и не помнили.

Люди забыли, это им свойственно, а вот нелюди — нет. Там с памятью все в порядке, свои и чужие долги помнят хорошо, и отлично знают цену мести. Причем не только мести, но и крови. Колька с непонятной внутренней дрожью слушал рассказ бывшей ведьмы, деловито объясняющей то, что из ряда компонентов, среди которых самым главным будет кровь этого самого Валеры, в которой до сих пор плескается пара эритроцитов того самого истребителя нечисти, можно забабахать отменное зелье ведьмовской силы. А если туда еще добавить кусок его сердца, то оно такую силу возьмет, что будь здоров.

— А по сути, это ведь не зелье силы будет, — заметил Герман — Кровавая жертва и ее кровь, выпитая убийцами — это качественно другой уровень. Елки-палки, напарник, мы же всего за двести верст отъехали от столицы нашей Родины, а тут такие дела творятся. Что ж в Сибири происходит?

— Ничего там не происходит, — равнодушно сказала селянка. — В тех краях особо не разгуляешься, староверы шею мигом свернут. Им Уголовный кодекс не писан.

— Ладно, тетка, решено, будем считать, что наши интересы совпали, — деловито сообщил ей Герман. — Где и когда?

— В полночь. — Бывшая ведьма мотнула подбородком в сторону недалекого леса. — Там, верстах в пяти отсюда, есть поляна. Вот на ней все и произойдет.

— Не произойдет, — заверил ее Герман. — Не допустим. Но вот меня что беспокоит — мы эту поляну-то найдем? Да и леший…

— Ступайте по дороге, вон по той, что ведет из деревни. Километра через три вас встретят, — деловито сообщила бывшая ведьма. — И встретят, и проводят. Все, уходите, уходите, а я с докладом пойду, скажу, что спровадила вас. И вот еще — ты, молодой, напейся, напейся водицы-то, смотрю, горло у тебя пересохло совсем. Вода это, не бойтесь, ни к чему Меланье вас травить. Собак злить без нужды — ничего глупее не придумаешь.

— Меланьей, стало быть, ее зовут? — задумчиво сказал Герман, пока Колька глотал льдисто-холодную воду — Имя-то ее, или же?..

— Пес знает, — вздохнула женщина. — Я ее под ним знаю, а уж какое оно у нее на самом деле — то мне не ведомо.

Оперативники раскланялись с селянкой и зашагали по дороге.

— Мутная тетка, но верить ей можно, — сказал Герман, как они отошли от деревни на полкилометра. — Ясное дело, что она не нам помогает, она свои проблемы решает. Плевать ей и на нас, и на Валеру этого, и на все человечество в целом. Вот бесовку изжить да спасительницей ковена выступить — это да. А если повезет, так и силу Меланьину забрать, хотя подобное, конечно, сделать нелегко.

— Я половину из того, о чем вы говорили, не понял, — признался Колька. — Что за весенняя жертва, что за откупные души?

— Бесовке одной выжить трудновато, — пояснил Герман. — Можно, но сложно. Да и самой все делать приходиться. И потом — должок-то за заемную силу у нее стребовать в любой момент могут, а платить не хочется. Нет, за основную силу она расплатилась своей душой, но там все так устроено, что то и дело приходится по мелочам занимать — то знания, то еще чего. И надо всякий раз долги отдавать. Вот тогда бесовки ведьм и сбивают с панталыка. Они же, ведьмы, считай на грани стоят между Светом и Тьмой, один шаг в любую сторону — и все, выбор сделан.

— Ты же сам сказал, что светлых ведьм не бывает.

— Светлая ведьма называется «просто женщина». — Герман засмеялся. — Иногда, пусть очень редко, в особых случаях, они теряют силу доброй волей, и дальше просто живут, как все остальные люди. Что-то, конечно, остается, но это уже так, бытовое. Зуб заговорить, температуру сбить наложением рук, ложь распознать или, наоборот, наврать так, что ни в век не разберешь… Но это многие женщины и так умеют делать, особенно последнее. А вот те, кто на другую сторону подались, те, считай, пропали. А души их достанутся тому, кто их туда привел.

— Разменная монета, — понимающе кивнул Колька.

— И послушные слуги, на веки вечные, — подтвердил Герман. — Преданные до огня и костра, беспрекословно слушающиеся. Страшное дело. А чтобы это случилось, надо провести ритуал, вот про него мы и толковали. Весной человеческую жертву принести, потом, перед летом, через огонь пройти, потом русалку прикончить, еще что-то… Ну и последний, шестой шаг — осенняя жертва, самая жуткая. Ребенка надо убить, некрещеного.

— Слушай, а как же мы ее… — Колька помялся, подбирая слово. — Ее же, такую, поди, так сходу и не грохнешь?

— Не бздо, Колюня, — ткнул парня кулаком в бок Герман. — Жизнь одна и смерть одна, не здесь, так в другом месте головы сложим. Из нашего отдела на этом свете только один сотрудник задержался надолго, да и то в виде бесплотного призрака, все остальные кто где лежат. Как у нас говорят — «никто и никогда». Но — все по делу полегли, не за просто так.

Кольку данные слова не особо ободрили, но мыслей смыться куда подальше у него не появилось. Не потому, что он был смелым и честным, хотя и не без этого, а просто — не возникло, и все.

— Страшновато? — ухмыльнулся Герман. — Ну это нормально. Но ты особо не дергайся, у нас на руках пара козырей есть. Во-первых, бесовка пока тут одна, остальные еще не сделали даже первого шага. Во-вторых, она нас не ждет. В-третьих — мы же смелые, отважные и очень умелые. Так что, как ни крути — у нас хренова туча шансов для того, чтобы довести дело до ума. О, а вот и наша сопровождающая пожаловала.

Над головами сотрудников отдела пролетела небольшая сорока, не та, которую они видели раньше, поменьше.

— Не понял? — Колька повертел головой. — Где?

— Да вон. — Герман показал на сороку, которая влетела в маленькую березовую рощицу шагах в пятидесяти от них. — Или ты думаешь, что это и впрямь птица?

Сорока скрылась среди деревьев, и через мгновение из рощицы вышла стройная девушка, одетая в джинсы и короткую кожаную куртку, из-под которой виднелся белый свитер.

Колька икнул — такого он не ожидал.

— Подмосковные ведьмы редко оборачиваются кошками или кем-то другим, — пояснил Герман. — Обычное их обличие — сороки.

— Так а там… — Колька ткнул пальцем в сторону деревни.

— Нас пасли с самого начала, — кивнул Герман. — А ты как думал? Другое дело, почему сейчас без присмотра оставили.

— Марфе не повезло. — Девушка расслышала его последние слова. — Руку ушибла сильно. Так неудачно оступилась, прямо беда!

— Жалко Марфу, жалко бедолагу. — Герман криво улыбнулся. — А тебя как звать, красавица?

Девушка и впрямь была красива — отметил Колька. Белая кожа, веснушки на точеном носике, губы, алые без всякой помады, и глаза пронзительно-зеленого цвета.

— Зовут зовуткой, — бойко ответила девушка.

— Так и называть? — игриво поинтересовался Герман.

— Да хоть горшком кличь, главное, в печку не суй, — попросила девушка и пощелкала пальцами перед носом Кольки. — Парень, дырку на мне не протри. Сейчас вон куртка затлеет, так ты на меня таращишься.

— Извините, — смутился Колька. — Я просто таких красивых девушек, как вы, и не видел никогда. Только в телевизоре и в журналах.

— Святая простота, — вздохнул Герман. — Ладно, когда пойдем на поляну-то?

— А прямо сейчас. — Девушка улыбнулась, показав белоснежные зубки. — Чего тянуть? Но от меня ни на шаг не отходить, коли отобьетесь — я за вас не в ответе.

— Мы себе не враги, — ответил за обоих Герман.

— И вот еще, держите. — Она сунула каждому из напарников в руки по куску черного хлеба, которые достала из кармана куртки. — Как скажу — бросите перед собой.

Войдя в лес, девушка что-то пробормотала, отвесила три поклона, поворачиваясь слева направо, и со словами:

— Прими угощение, Лесной Хозяин! — бросила в кусты неподалеку горбушку.

Герман понятливо кивнул и сделал то же самое, попутно ткнув Кольку локтем в бок.

Когда и парень закинул свой подарок лешему в соседние кусты, над ними прошумели березки от внезапно налетевшего ветра, и как будто ниоткуда появилась тропинка, которой полминуты назад вроде и не было.

— Быстро, быстро, — прошептала девушка и зашагала по ней. — Характер у нашего лесного дедушки непростой, сейчас он добрый, а что будет у него на уме через полчаса, никто не знает.

Как видно, на этот раз все обошлось — то ли лешего удовлетворили подношения, то ли он тоже не испытывал симпатии к бесовке, но через час, когда уже начало смеркаться, путники вышли к поляне, по кругу которой росли высоченные разлапистые ели.

— Твою мать. — Герман стряхнул с воротника куртки еловые иголки. — Опять ноги промокли.

— Мне бы твои заботы, — вздохнула девушка. — Страшно очень.

— И мне, — поддержал ее Колька. — Но что поделаешь, судьба у нас такая.

— Это у вас, — уточнила девушка. — У меня другая.

— Эх, молодежь. — Герман щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. — Чего тут бояться? Будет открытый бой. В нем все просто — кто кого, бах-трах, и все дела. Вот когда не знаешь, с какой стороны прилетит — вот это страшно. В общем — война фигня, главное маневры.

— Не выражайся при девушке, — попросил Колька.

Герман закатил глаза под лоб и присел на сухую кочку у кривой березки.

— Ну все, мне пора, — сказала девушка. — Мы же все вместе должны будем сюда прийти. Если меня не будет, то Меланья недоброе заподозрит. А вы здесь оставайтесь, на этом самом месте, его с поляны не видно.

— Давай-давай, — одобрил Герман. — Не будем ее раньше времени настораживать.

— Окурки тут не бросай, — предупредила его девушка. — Беда будет, Хозяин рассердиться может. Он табачное зелье не любит.

— Не учи ученого, — попросил оперативник. — Все, чайка моя, попутных воздушных тебе потоков.

Девушка скрылась за деревьями, и вскоре напарники услышали треск крыльев.

— Красивая. — Колька глянул на почти темное небо. — Очень красивая.

— Она ведьма. — Герман постучал парня по лбу. — Они другими не бывают. Но она — не такая, как мы, помни это. И не думай, что если они нам помогают, то это за твои прекрасные глаза. Скажем так — сейчас у нас с ними симбиоз, как у черепахи со змеей.

— Какой черепахи? — не понял Колька и перевел взгляд на напарника.

— Плывет по морю черепаха. — Герман поплевал на сигарету, затушил ее и аккуратно убрал в пачку. — На спине везет змею. Плывет и думает: «Сброшу — укусит». А змея в это время думает: «Укушу — сбросит». Вот и у нас то же самое. Они — ведьмы. Мы — сотрудники отдела 15-К. И у каждого из нас свои цели во всей этой истории.

Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов и остановился у старого раскидистого вяза.

— Да, место удачное, не ошиблась девчонка, все как на ладони, и нас не видно. Но мы переберемся во-о-он туда.

— Зачем? — непонимающе глянул на него Колька.

— Затем. — Герман повертел головой. — В таких вопросах никогда никому не верь.

— И тебе? — Колька хотел смягчить тон, но получилось это плохо.

— Ох уж мне этот юношеский максимализм, — вздохнул оперативник. — Все-таки понравилась девочка? Это нормально. Но пойми ты, друг мой Колька, что она не с нами. Да она даже не человек в полном смысле слова. Девушка эта — нечто другое, побочная ветвь эволюции. Физиологически — она человек, а вот душа ее… Это такие потемки. Ладно, пройдет время — сам поймешь. Если успеешь.

Герман облюбовал место под огромных размеров елкой, плюхнулся на сухие иголки и зевнул.

— Ну вот и все, теперь — ждем. И запомни свою главную задачу — вывести из-под удара парня. Обо мне забудь, не надо меня страховать, не надо смотреть, как там у меня что. Твоя задача — освободить бедолагу. Сторожить его будут, но крепко подозреваю, что не слишком-то и серьезно, потому как он под чарами, так что основной проблемой является не только отбить нашу цель у врага, сколько увести ее оттуда сюда. Как бы наш жертвенный барашек еще и сопротивляться не начал.

— А если я его? — Колька изобразил что-то вроде удара.

— Эффективно и рационально, — согласился Герман. — Что-то такое я и хотел тебе предложить. Стало быть, оглоушь — и в лес, а там по ситуации. Если наша возьмет — дело в шляпе. Если увидишь, что меня на куски начали рвать — линяй в темноту, авось повезет и сможешь к людям выйти. Еще раз — меня выручать не лезь. И мне не поможешь, и сам пропадешь. Но как только утащишь его с поляны — сразу тихарись, и все, нет тебя тут. Никак себя не обнаруживаешь, сидишь как мышка.

Лежали на иголках они еще долго, часа полтора. Озябли преизрядно, да еще и голод начал донимать, толком-то поесть не успели.

Впрочем, когда между деревьев мелькнули огни факелов и на поляну шагнули первые простоволосые женщины в белых, длинных, аж до пят льняных рубахах, то холод и голод отступили.

Первой шла исключительной красоты женщина, в лице которой, несмотря на всю его прекрасность, было что-то отталкивающее, что-то дикое, жестокое. Это явно и была бесовка.

— А как? — чуть слышно спросил Колька у Германа. — Та-то, у дома, старая была, а эта…

— Цыц! — зло шепнул тот, пристально глядя на процессию.

Вскоре на поляне уже полыхал костер, два десятка женщин и девушек кружились вокруг него, распевая некую песню без слов.

Появился и Валера — худой и нескладный парень с абсолютно отсутствующим взглядом. Его посадили на бревнышко неподалеку от костра, совершенно без охраны, но он и не подумал бежать. Напротив, он знай раскачивался в такт песне и прихлопывал в ладоши.

Ритм песнопений нарастал, на небе показалась луна, залив мертвенным светом лес. Фигуры в белом кружились все быстрее, голоса звучали все громче, пламя костра, казалось, танцует вместе с ними.

И когда песня прекратилась, то в ушах у Кольки оглушительно взорвалась тишина, что в принципе противоестественно.

— Началось, — послышался шепот Германа, и его нож еле слышно скрежетнул о ножны.

Меланья подняла руки к небу, к луне, выкрикнула какую-то тарабарщину, закружилась на месте, все быстрее и быстрее, как юла, и когда она остановилась, то в ее руках была какая-то мятая плошка, вроде как медная, и кривой нож с черным коротким лезвием.

— Подведите его ко мне, — крикнула она. — И помните — каждая из вас должна отведать его крови и плоти. Каждая!

Две женщины подхватили бессмысленно улыбающегося юношу, вертящего головой, под руки и поволокли к Меланье.

— Время, — шепнул Герман, рывком выскочил из-под елки и невероятно шустро помчался к бесовке.

Колька же рванул в другую сторону, успев отметить, что одна из тех, кто держал юношу, вроде как подмигнула ему.

— Меланья! — раздался визг за спиной Кольки, но он оглядываться не стал.

Не зря ему женщина подмигнула — когда он подскочил к Валере, та уже отпустила его руку и вцепилась в волосы второй стражницы, которая явно этого не ожидала.

— Тварь! — взвыла та, и ее ногти прошлись по щеке бывшей товарки.

Колька ничью сторону занимать в этой драке не стал — не его это дело. Он без особых раздумий зарядил Валере прямой удар в челюсть, после взял его руку на болевой прием и попер в сторону уже родной елки. Парень, окончательно сомлев, еле перебирал ногами, но подчинялся своему нежданному спасителю.

Что примечательно — никто ему не мешал. Ведьмы, судя по всему, сцепились в междоусобной драке, и на то, что потенциальную жертву коварнейшим образом умыкнули, внимания не обращали. А иные, возможно, этому факту даже радовались.

Втащив Валеру под елку, Колька навалился на него сверху и глянул на поляну.

В ярком свете костра было отлично видно все происходящее. Герман и Меланья кружились друг напротив друга, как будто исполняли какой-то ритуальный танец. В руке оперативника поблескивал серебром его нож, бесовка же, на первый взгляд, была безоружна, странного кинжала у нее уже не было, но это была только видимость. На самом деле, ее ногти на обеих руках представляли собой очень большую опасность для Германа, они вытянулись, став чем-то вроде небольших кинжалов, и вроде даже как отливали сталью.

Остальные ведьмы уже почти разобрались друг с другом — на поляне лежало штук пять тел в изляпанных кровью и грязью некогда белых рубахах.

Впрочем, еще одна схватка пока продолжалась. В ней участвовали двое — дородная женщина и так понравившаяся юноше молоденькая ведьма с зелеными глазами. Остальные в нее не совались, только смотрели. Как видно, тут подобные вещи считались делом личным, происходящим по принципу «Двое дерутся — третий не лезь».

И зря, поскольку куда более крепкая тетка явно брала верх, в какой-то момент она очень ловко сцапала девушку за горло и начала душить, что-то бормоча себе под нос.

Этого Колька никак допустить не мог, он плюнул на приказ Германа, цапнул пистолет и выстрелил в толстуху, метя ей в ногу. Ну да, нарушил все возможные должностные инструкции, сначала надо в воздух шмалять, но тут это никому не поможет. Да и заявление в УСБ вряд ли кто-то писать станет.

Что примечательно — почти попал. Точнее — попасть попал, но не в голень, как метил, а в бедро. Толстуха охнула, и на секунду ослабила хватку, но этой секунды девушке хватило.

Она лихо ткнула пальцами руки противнице в глаза, после же повалила ее на землю и уже сама принялась душить.

Что там было дальше — неизвестно, поскольку внимание Кольки переместилось на Германа. Он умудрился зацепить бесовку, отчего та взвыла голосом, не имеющим уже ничего общего с человеческим, крутанулась на месте, пытаясь достать шустрого оперативника своими когтями, и прозевала момент, когда ей на спину прыгнула та самая бабенка, с которой напарники говорили у колодца.

— Режь ее, служивый! — заорала она. — Режь!

Герман несколько раз коротко ударил бесовку ножом в живот, при этом женщина орала какие-то невнятные фразы на незнакомом Кольке языке.

Из ран вместо крови у бесовки повалил черный дым, и вроде как даже с языками пламени. Она то ли орала, то ли стонала на одной ноте, и продолжалось это до тех пор, пока Герман не резанул ей клинком по горлу, к которому тут же, изогнувшись, как гимнастка, присосалась потерявшая силу ведьма, крайне напоминая ненасытную пиявку.

— Капец! — вырвалось у Кольки. Сценка и впрямь была не из приятных.

И тут все кончилось, причем как-то сразу.

На землю брякнулись кости бесовки — ее тело истаяло в воздухе, как дымка, кроме желтого костяка в рубахе больше ничего не было.

Упала и женщина, которая до последнего висела на ее спине. Правда, она значительно помолодела и похорошела за эти секунды.

Одновременно с этим встала с уже явно неживого тела противницы молодая ведьма, которой помог Колька. Она была бледна, но явно довольна собой.

Герман же раз за разом втыкал почерневшее лезвие кинжала в землю, громко матерясь.

— Сила ковена! — поднимаясь с земли, громко крикнула очень довольная победительница бесовки, стирая с губ кровь.

— Верность ковену! — дружно ответили ей выжившие участницы шабаша.

— Ученик, вылезай, — сказал Герман, вернувший ножу привычный блеск, а потому успокоившийся. Он убрал его в ножны и полез за сигаретами. — Все кончилось.

— Ну, служивый, квиты, — подошла к нему ведьма, явно вернувшая себе силу. — Мы получили свое, ты свое. Каждый при своем интересе.

— Да сейчас, — хмыкнул Герман. — О чем ты говоришь, я не понимаю? Мы тебе силу помогли вернуть, конкурентку убрать, из рабства освободили и власть над ковеном дали. И после этого мы при своем интересе?

— Ладно, чего хочешь? — деловито спросила ведьма, глянув на луну. — Могу клад показать. Хороший клад, чистый, без охраны. Могу зелье дать редкое, еще в позатом веке закрытое. Порчу наведет на кого хочешь, причем без обратного действия.

— Да нет, милая, — засмеялся Герман. — Это все мне без надобности. Давай так — ты три раза помогаешь мне и три раза моему приятелю, после этого мы в расчете.

— Ох ты, как губешки-то распластал! — захохотала стремительно хорошеющая и молодеющая женщина. Ее волосы меняли цвет прямо на глазах, из бесцветных и прямых становясь рыжими и кудрявыми. — Смотри, слюной не захлебнись.

— Что ты там про обратное действие говорила? — иезуитски спросил Герман. — Ты же опытная, ты же все знаешь.

— Ладно, — сдалась ведьма. — Прах с тобой. Один раз помогу тебе, один вон тому мальчонке. И все!

— Идет, — кивнул Герман. — Клянусь Луной, что такая оплата меня устроит.

— Клянусь Луной, что заплачу этот долг, — без энтузиазма сказала женщина.

— Луна, мы слышали их слова, — нестройно произнесли ведьмы.

— Ну а мне что теперь делать? — спросила зеленоглазая ведьма, подходя к Кольке, вылезшему из-под елки и волокущему за собой Валеру. Бедолага таки сомлел.

— Да ничего, — просопел Колька — парень был худой, но тяжелый. — Я тебя просто так спас, ты красивая. Нельзя, чтобы такая красота сгинула со света.

— Даже не знаю, — развела руками девушка и посмотрела на товарок. — И как быть?

— Влюбился, — сказал кто-то из женщин. — Вот потеха! Волкодав из Приказа в ведьму втрескался.

— Какой он волкодав? — фыркнула Маланья. — Так, доросток еще.

— Ничего подобного, — проворчал Колька, заливаясь краской. — Что за глупости?

Ничего он и не влюбился, просто понравилась она ему очень. Даже больше, чем эта, как ее…

— Не красней, — потребовала девушка. — Мы, бабы, робких да застенчивых не любим. Или ты этого не знаешь?

— Все, пошли. — К Кольке подошел Герман, и наклонился над Валерой. — А то они начнут сейчас тебе голову морочить. Иной раз и с простыми-то женщинами с ума сойти можно, а уж с этими…

— Зато тебя и из пушки не пробьешь, — заметил кто-то из толпы. — А мальчонка забавный.

— Подъем, — похлестал Валеру по щекам Герман, тот замычал что-то и открыл глаза. — Пора, пошли.

— Вам туда. — Новая хозяйка ковена, окончательно трансформировавшаяся в юную кудрявую красотку, показала на тропинку между деревьев, которую ярко освещала луна. — Не сворачивайте с нее, и придете куда надо.

— Пока, — махнул рукой Герман и зашагал первым, за ним, покачиваясь, последовал Валера, замыкал шествие Колька.

— Стой, — ударил ему в спину девичий голос, он развернулся, и оказался носом к носу с красавицей-ведьмой.

— Людмила, — шепот был на грани слышимости. — Мое имя — Людмила.

Губы ощутили сладость ее губ, дыхание перехватило, но уже через секунду все исчезло, заставив Кольку сомневаться — а было ли это вообще?

По лесу они топали пару часов, не меньше, зато вышли прямиком к микроавтобусу, причем тропинка, которая их к нему вывела, исчезла буквально на глазах.

— Ладно, до утра посидим в нем, а после толкать будем, — скомандовал Герман. — До рассвета все равно дергаться не стоит. Да и этот красавец в себя окончательно придет, подсобит.

Но толкать ничего не пришлось. Утром выяснилось, что лужи никакой в колдобине нет. Сама колдобина есть — а лужи нет.

— Ну вот и славно, — заметил Герман, заводя машину, а после закуривая. — Они нас тут на пузо посадили — они это дело и исправили.

Колька приоткрыл окошко и, высунув голову, смотрел на удаляющийся лес, гадая — увидит он еще когда-нибудь эту самую Людмилу? Вот ведь, какие же у нее глаза зеленые, это космос какой-то!

Его что-то мазнуло по носу. Колька чихнул и понял, что это было крыло сороки. Она летела параллельно движущемуся микроавтобусу и, казалось, насмешливо что-то тараторила.

Сорока сопровождала транспорт еще километра два, а после стремительно полетела назад.

— Эскорт, — заметил Герман. — Проводили с почестями. Или это тебе крылом на прощание помахали? Ты смотри, с ведьмой связаться — это хуже, чем… Не знаю даже, чем что.

— Да о чем ты, — впервые соврал напарнику Колька, размышляя о том, что надо позвонить Полине и сказать, что он не пойдет сегодня с ней в кино. И завтра тоже.

У Кольки болел зуб. Сидя за своей стойкой, он жалобно смотрел на сотрудников, которые ходили мимо, то и дело хватался за щеку и грустно вздыхал.

— Сходил бы к стоматологу уже, — не выдержала Вика в какой-то момент. — Работы ему, небось, на пять минут. Обычный пульпит.

— Не пойду, — упрямо пробормотал Колька и охнул. Зуб снова дернуло, причем сильно, и мир сузился до размеров огненно-острой иглы, которая вертелась под ним. — Они еще хуже сделают, мне ли не знать!

Колька избегал стоматологов после того жуткого случая, когда один из них года два назад ему больное место рассверлил и даже заделал, вот только не заметил того, что у него на одном корне имелось сразу два зуба. Через пару дней Колька внешне стал напоминать хомяка, десна разбухла невероятно, и там образовался гнойный мешок, который чуть не обеспечил ему надкостницу.

Врач, конечно, потом извинялся, бесплатно вскрыл десну, выпустил гной и установил дренаж, но один зуб из двух Колька все-таки потерял — через полмесяца у того отлетела задняя стенка, вызвав дикий гнев парня. Он даже подумывал восстановить справедливость путем удаления аналогичного зуба у коновала-стоматолога.

Конечным результатом всей этой жуткой истории стало то, что Колька первый раз в жизни потерял сознание — от дикой боли, когда вскрывали гнойник на десне, которую не купировало даже обезболивающее, обзавелся первой коронкой во рту и навсегда потерял доверие ко всей стоматологии в целом.

Вот только альтернативы не было — зуб-то болел!

— Вик, — прошепелявил Колька, скривившись. — Ты же по заклинаниям? Так давай, помахай руками, поколдуй — авось полегчает?

— Ты дурак? — Вика вытаращила глаза и повертела пальцем у виска. — Я тебе что — потомственная колдунья госпожа Люба? Мое дело заклинания определять, квалифицировать и классифицировать, а не практически использовать!

— Давай я тебе кулаком по челюсти бахну! — предложил Герман, проходящий мимо. — Я умею, слово даю. Так сказать — клин клином.

— А может, правда, колдунью найти? — оживился Колька. — Наверняка же у тебя знакомые есть? Они вроде как заговаривают зубы, я читал про такое!

— Точно сбрендил! — печально посмотрела на перекошенное лицо парня Вика. — Кто заключает сделки с представителями противной нам стороны, а тем более доброй волей позволяет им совершать над собой хоть какие-то обряды? Только идиоты!

— Все! Все разрешают! — Колька даже прищурил глаз — было очень больно. — Вон их сколько развелось, народ даже в очередь стоит, чтобы к ним попасть. А еще их по телеку показывают, колдуны и ведьмы в компании с известным актером по кладбищам ночью бегают.

— Те, которые в газетах про себя печатают или засветились на синем экране, большей частью шаромыжники, — пояснил Герман. — Я же тебе уже про это говорил. Ну или недоучки, которых на улицу выбросили из ковенов и орденов, по причине редкостной бездарности и бесперспективности. Но жить при этом дальше как-то надо, причем желательно хорошо и сытно, вот они и пиарятся. А истинные, настоящие колдуньи и колдуны… Их ты так не найдешь, а если и найдешь, то запросто к ним на прием не попадешь, там конспирация посильнее, чем у иной разведсети. Рекомендации нужны, поручительства…

— Не скажи, иногда они сами могу человека к себе приблизить, — возразила Вика, накручивая на палец локон иссиня-черных волос.

— Это когда им от человека что-то нужно. — Герман достал из кармана портсигар и щелкнул им, открывая. — Так что такое несчитово. Да и человеку тому не позавидуешь, потому как если его колдун или ведьма включили в зону своих интересов — считай, что он пропал.

— А мне-то что делать? — Кольку не очень интересовали сейчас судьбы неизвестных ему людей, ему себя было жалко. — Болит же!

— А тебе, приятель, к лекарю надо идти. — Герман достал из пачки сигарету и размял ее в пальцах. — К зубнику. Ну или согласиться на мое предложение.

— Твое предложение могильной землей попахивает, — проскулил Колька — зуб опять дернуло так, что парня подбросило на кресле. — Мне и так хреново, а будет совсем погано!

— Почем ты знаешь? — Герман лихо щелкнул пальцами, и сигарета сама прыгнула ему в рот. — О, опять получилось! Вик, ты видела?

— Нашел повод для гордости! — фыркнула девушка и пошла к лестнице на второй этаж.

— Ну и зря ты, — возмутился Герман — Это плод многолетних тренировок!

— Бросай курить, — донеслось с лестницы. — Курить — здоровью вредить.

— Да вот уж фиг. — Герман возмущенно посмотрел на бледного от боли Кольку. — Я курить люблю, мне это нравится. К тому же — сначала курить бросай, потом выпивать, а потом что?

Колька мученически посмотрел на него и ничего не ответил.

— Болит? — сочувственно вздохнул оперативник. — У меня такое в армии было, мне тогда гвоздем зуб вырывали.

Колька издал страдальческий стон, только представив эту сцену, причем в какой-то момент его истерзанное болью сознание явило картину, в которой злорадно хохочущий оперативник лезет к нему в рот с ржавым гвоздем-«соткой». В результате тональность и искренность этого вопля души заставили вздрогнуть даже циничного Германа.

— Слушай, через два дома отсюда есть очень даже неплохая стоматология, — без привычного ерничества сказал он Кольке. — Ну мне что — как маленького тебя туда отвести, за ручку? Пока тебе зуб не пульпируют — легче не станет, отвечаю. Хуже — запросто, а лучше — нет.

— Не пойду, — упрямо заморгал Колька, понимая, что все равно придется это делать. — Даже не говори ничего.

— Вот ты баран упрямый, — без злобы, просто констатируя факт, сказал Герман. — Будто у тебя выбор есть. Ладно, пошли по сигаретке зыбанем, авось тебе полегчает.

Колька начал было привставать с кресла, как дверь распахнулась, и в здание вошел хмурый Ровнин.

— Герман, и ты тут? — заметил он оперативника. — Очень кстати. Давай за мной.

Герман печально вздохнул, убирая сигарету обратно в портсигар, и покорно проследовал за Олегом Георгиевичем наверх.

— Николай, тебя я тоже жду, — раздалось с лестничного пролета. — И Викторию разыщи.

Тут Кольке совсем уж заплохело. Ему и сидеть-то было невмочь, а если еще куда ехать придется — так это точно смерти подобно. Опять же — ладно, если придётся колесить по асфальту, а коли снова колдобины подмосковные подвернутся?

И так парню стало себя жалко, что он даже всхлипнул, не замечая того, что его уже с полминуты кто-то дергает за штанину.

Это был Аникушка. Он сосредоточенно теребил левую брючину Кольки, безуспешно пытаясь привлечь к себе его внимание.

— Чего тебе? — хмуро спросил у него парень, наконец-то понявший, что домовому от него что-то надо.

Аникушка, как обычно, говорить ничего не стал, но зато протянул ему мохнатую лапку, в которой что-то лежало.

— Это что? — не понял Колька.

— Сало, — пояснил Тит Титыч, который появился, по обыкновению, из стены, и сочувственно глянул на перекошенное лицо молодого человека. — Ниткой заговоренной перевязанное. Его надо на зуб положить и ждать, пока оно там растает. А нитку после проглотить.

— Жуть какая. — Кольку передернуло от брезгливости. Он сало вообще не очень жаловал, а когда оно еще и таять во рту начнет… Бррр…

— Народная медицина, — наставительно поднял указующий перст Тит Титыч. — Есть много, друг Николенька, на свете… В общем, не кочевряжься. Вон щеку твою уже набок повело, завтра так раздует, что люди на улице от тебя шарахаться будут. Куда подобное годится? Ты же как-никак страж правопорядка.

— Да? — Колька взял сливочно-желтый кусочек сала, перетянутый суровой ниткой, с ладошки домовика. — Ну если так… Слу-у-ушай, Титыч! А раз Аникушка наш такое сделал, так, может, он лучше зуб мой вылечит? Ну я слышал, что домовые в ведунстве разбираются.

Аникушка всплеснул лапками, Тит Титыч же разразился дребезжащим смехом.

— Он домовой, Николенька, — отсмеявшись, сообщил парню призрак. — И вся его сила завязана на доме, в котором он живет. Вот коли именно ему будет угрожать опасность — тогда да, он такие штуки может выкинуть, что супостату не поздоровится. Но жильцам его или постояльцам он помогать не станет, в смысле, магически. Нельзя ему таким заниматься. На сало наложить заговор — туда-сюда еще, а чтобы на человека — это нет.

— Жаль, — печально сказал Колька и снова посмотрел на подарок домового.

Аникушка дернул его за штанину и строго махнул лапкой — давай, мол, не филонь.

Колька набрал воздуху в грудь и засунул сало в рот, пристроив его там языком на больной зуб.

— Колька, зараза такая! — послышался сверху голос Вики. — Мне не сказал, что

нас Ровнин вызвал, и сам туда не идешь!

— Давай-давай, Николенька, — засуетился Тит Титыч. — Олежек ждать да догонять ох как не любит.

Колька пробормотал какие-то слова благодарности, адресовав их Аникушке, и побежал к лестнице. Зуб зубом, а работа работой.

— Что так долго шли, Николай? — строго и недовольно сказал Ровнин. — У нас тут, конечно, не армия, но распоряжения вышестоящего начальства выполняться должны быстро, неукоснительно и безукоризненно.

— И вид у тебя помятый, а не лихой и придурковатый, как должно быть, — заметил Пал Палыч, стоя у карты Подмосковья, которая висела на стене.

— Зуб у него болит, — пояснил Герман, стоящий рядом с ним.

— Клиника в двух домах отсюда, — непонимающе глянул на перекошенное лицо юноши Ровнин. — Дел на двадцать минут, максимум на полчаса. Если нет денег — я охотно вам их ссужу, это не вопрос.

— Кое-кто боится зубных врачей, — ехидно заметила Вика. — Маленький Коленька боится «вжи-вжи», которое делает бормашинка.

— Нормально все, — пробубнил Колька, давая всем понять, что его зуб — это его личное дело. — Чего вызывали, Олег Георгиевич?

Судя по тому, что в кабинете шефа собрался почти весь действующий состав отдела, случилось что-то сильно нехорошее.

— Да. — Ровнин поправил очки. — Итак, что ты говорил, Пал Палыч?

— Я говорил о том, что все хорошо в меру. — Оперативник потыкал пальцем в карту. — Хочешь сделать парк развлечений — сделай его, но зачем призывать на себя и посетителей беду? Идея — прекрасная, воплощение ее — великолепное, но результаты…

— Палыч, а знаешь, почему я никогда не опаздываю на свидания, когда меня ведут в кино? — язвительно спросила Вика. — Не люблю смотреть фильм не с начала.

— Тебя приглашают на свидания? — удивился Герман. — Чудны дела твои, Господи! В жизни бы не подумал.

— Это твой девиз по жизни, — немедленно парировала его выпад девушка. — «Не думать». Да что там — девиз? Это твоя карма и наш крест.

— Оба — цыц! — рявкнул Ровнин, сдвинув брови. — Еще одна реплика — и отправитесь оба…

— Куда? — полюбопытствовал Герман. — Надеюсь, не на перекресток, палкой полосатой махать?

— Нет, — ехидно ответил Олег Георгиевич. — Я тебя отправлю… Куда-нибудь отправлю, поверь.

— Ммых! — зуб снова нестерпимо кольнуло, и Колька не сдержал стона.

— Эк тебя забирает, — сочувственно сказал Пал Палыч. — Водки бы ему, очень она хорошо помогает от зубов. Я всегда ей лечусь.

Герман хотел что-то сказать, но промолчал, заметив суровый взгляд Ровнина.

— Итак. — Олег Георгиевич тоже подошел к карте. — Как справедливо заметил Пал Палыч, похоже, что случилось то, что и должно было случиться.

— Олег Георгиевич, знаю, что нахальство, но можно все же вернуться к самому началу рассказа? — попросила Виктория. — Для тех, кто в бронепоезде.

— Назовем это «подытожить», — предложил Ровнин. — Не дело, если руководитель все повторяет по десять раз для нерадивых сотрудников, которые не приходят на совещание вовремя.

— Можно и так, — покладисто согласилась девушка, закивав головой. — Хоть горшком назовите…

Ровнин сменил гнев на милость и поведал опоздавшим, в чем дело.

Оказывается, Подмосковье в последнее время стало активно обзаводиться местами, в которых можно не только поесть фастфуда и посмотреть новый кинофильм, но и интересно провести время на свежем воздухе. Там и тут возводят конноспортивные объекты, игровые и тематические парки. До уровня «Диснейлендов» они не дотягивают, но некоторые из них очень даже интересны для праздношатающейся публики.

Одним из таких мест являлся «Город из прошлого» на севере Подмосковья. Это был вполне себе настоящий европейский городок в стиле семнадцатого века, с улицами, домами, эшафотом и костелом, построенный некогда для съемок масштабного сериала на историческую тематику. Сериал сняли и отправили на суровый суд зрителей, а город — остался.

Строили его на совесть, не из картона, и, конечно, такое добро не могло остаться беспризорным и невостребованным. Так и не осталось. Вскоре там открыли нечто вроде аттракциона под открытым небом, запустив активную рекламную компанию со слоганами вроде «Время-назад. На дворе семнадцатый век» и «Камзол, ботфорты и шпага. Шагни в прошлое».

Были наняты актеры-статисты, которые изображали повседневную жизнь горожан, в положенные часы на улицах происходили поединки на шпагах, раз в день даже проводилась показательная казнь воровки, то есть погружение в прошлое было более чем серьезно продумано и реализовано.

Народу понравилось. Свадьбы приезжали на фотосессии или даже на празднование самого бракосочетания, там бродили иностранцы с фотоаппаратами, которые не знали, что сам городок изображает их же Европу и гомонящие: «Оу! Рашен стайл», молодежь охотно шныряла по улицам и периодически стремилась написать на стене костела краской из баллончика «Петр Первый rulezzzz!!!» или «Бирон — отстой».

Впрочем, это было и неудивительно — люди, занимающиеся этим делом, явно хотели создать добротное увеселение для публики, и им это удалось сделать.

И все бы ничего, только вот название они выбрали неудачное, это сразу же отметил Пал Палыч еще в прошлом году, когда прочел в сети статью об этом славном месте.

— Город из прошлого? — сообщил он тогда окружающим. — Ну-ну. Ох, не будили бы они лихо, пока оно тихо.

Все было тихо до этой весны, а вот потом… Потом начались неприятности. Начали пропадать люди.

Сначала это была девушка из далекого города Кинешмы. Она вроде как пошла смотреть здание суда, отбившись от группы туристов, и больше ее никто не видел. После бесследно сгинул десятилетний мальчуган, который решил сыграть в прятки со своей сестрой и сховался так надежно, что его не нашла не только его семья, но и служба безопасности аттракциона под открытым небом.

Потом было еще несколько человек, которые тоже как будто растворились на улицах города-музея.

— И заметим — парк-то не закрыли, — проницательно отметил Герман. — Что наводит на странные мысли.

— Да нет, тут как раз все объяснимо, — возразил ему Ровнин. — Нет тела — нет дела, никого же в неживом виде там не нашли? Стало быть, доказать то, что люди пропали именно в парке, невозможно. Плюс сама администрация делала все для выправления ситуации, поскольку это в их интересах. Они вообще большие молодцы, там теперь такая охрана, что иная тюрьма позавидует. Вот только копают они не совсем там, где следует.

— Охрана есть, а дела все хуже? — Пал Палыч побарабанил пальцами по карте, у которой так и стоял. — Еще кто-то исчез?

— Дочка генерала Мельникова, — хмуро подтвердил Ровнин.

— А, это тот, который ПВО. — Пал Палыч вздохнул. — Стало быть, таскали тебя в большие кабинеты, те, в которых потолок с лепниной, и пытались строить? «Разобраться и доложить»?

— Ну да. — Ровнин невесело посмеялся. — Там еще его приятель присутствовал. Илюшкин, помните такого? Я так понимаю, что он на нас и навел безутешного папашу.

— А, сибирячок. — Герман покивал. — Он-то тут с какого бока?

— «Вы едите народный хлеб», — баском произнес Ровнин, надув щеки. — «Это ваш долг!», «Вам что, погоны жмут?».

— А с какого бока данный «сапог» прилепился к нашему ведомству? — Пал Палыч явно был обеспокоен. — Где армейцы и где мы?

— Армеец-то он армеец, но вот где-то с кем-то из наших он «вась-вась». — Ровнин достал из ящика стола трубку, табак и начал ее неторопливо набивать. — Я из здания выйти не успел, как мне позвонили и сказали подключиться к поискам дочери Мельникова, причем результата ждут в ближайшие сутки.

— Этот хрен с горы явно под нас копает, — с уверенностью сказал Герман. — Что-то ему нужно.

— Так я еще не закончил рассказывать. — Ровнин утрамбовал табак и щелкнул забавной зажигалкой, Колька таких никогда не видел. Пламя у нее не сверху загорелось, а сбоку. — Насколько мне известно, прямиком из кабинета Мельникова генерал Илюшкин отправился в ресторацию, и не какую-нибудь, а в «White Rabbit». Принесла мне одна птичка-невеличка такую информацию в клювике.

— Ишь ты, поди ж ты! — присвистнул Герман. — Однако, неплохо живет наш российский генералитет. Не желает он кушать сечку с капустным салатиком в армейской столовке, ему ризотто подавай, да так, чтобы с видом на Кремль. А еще говорят, что военные маленькие жалования получают.

— Так он и не платил. — Ровнин пыхнул дымком. — Его туда пригласили.

— Ну слава небесам, — притворно вытер лоб Герман. — А я-то уж подумал, что зря не пошел на военного учиться. А кто у нас такой добрый, кто повернулся лицом к армии?

— Руслан Арвен, — неожиданно сказал Колька. Он почему-то подумал, что это именно так, и не стал догадку держать в себе.

— Молодец, — очень серьезно сказал Ровнин. — Потом скажешь, как до этого додумался, мне интересна логическая цепочка, которую ты провел. Да, любезные моему сердцу сотрудники, его решил покормить деликатесами добрый, человечный и по-кавказски хлебосольный Руслан Имранович Арвен.

— Покормить или прикормить? — уточнила Вика.

— Народ и армия едины, — удовлетворенно заметил Герман. — Оч-чень интересно.

— Не то слово. — Ровнин явно не собирался шутить по этому поводу. — Ладно, потом мы это еще обсудим. Точнее, я сначала про это доложу наверх, а уж потом… Но вот что — слушайте, и не говорите потом, что не слышали. К чему я вам про эту смычку бизнеса и армии рассказал? С настоящего момента всем быть особенно внимательными и осторожными. Это, впрочем, никогда не лишнее, но теперь это особенно важно. Нельзя исключить варианты того, что кого-то из вас могут попробовать спровоцировать, запугать или купить. Вика, Николай — в первую очередь это относится к вам. Никаких прогулок в одиночку в темное время суток, никаких случайных знакомств. Ясно?

— Я — и случайные знакомства? — возмутилась Вика. — Ну, Олег Георгиевич, от вас я такого не ожидала!

Колька же молча кивнул, поморщившись — зуб вроде притих под противно расплывшимся салом, но после мотания головой снова дал о себе знать.

— Так, теперь по делу. — Ровнин щелкнул пальцами. — Призраки?

— Несомненно. — Пал Палыч снова постучал по карте пальцем. — «Как вы яхту назовете…». Они пришли туда, куда их подманили, и заняли дом, который им отдали.

Колька непонимающе посмотрел на опытного оперативника.

— Видишь ли, приятель, — верно расценил его взгляд Пал Палыч. — Существа с той стороны охотно берут все, что им предлагают. А тут им предложили целый город. «Город из прошлого». Им дали понять, что это их собственность. Прошлое — это их епархия, и поскольку город, по сути, не принадлежит этому времени, то они пришли и заняли его, так сказать, явочным порядком. И склонны теперь считать, что все, что есть в этом городе, тоже их собственность. При этом самое скверное то, что данное утверждение где-то на самом деле правда.

— Но это же не так? — Колька потер лоб — осознать некоторые вещи сходу ему было все-таки сложновато. — Как же это всё их?

— Есть законы людские, тварные, а есть и другие, не распространяющиеся на материальную сторону жизни, — замысловато ответил ему оперативник. — Ладно. Девчонка, наверное, еще жива, надо ехать. Остальных они уже наверняка выпили досуха, а эту попробуем вытащить.

— Герман, про договор не забудь, — приказал Ровнин. — Нам дальнейшие осложнения ни к чему. Под ноготь их там. Вика, Коля — вы с ним.

— Герман? — вопросительно поднял брови Пал Палыч. — А я?

— А ты мне здесь нужен, — тоном, не терпящим возражений, заявил Ровнин. — Покумекаем, что нам дальше с этой парочкой делать, не нравятся мне они. Да, вот еще что. Как закончите — Николая к врачу сопроводите. На него смотреть больно, у меня самого под коронкой заныло. Если будет сопротивляться — в наручники его.

Москва улыбалась всем своей майской красотой. Свежая листва деревьев на бульварах, еще не успевшая запачкаться в пыли, била в глаза своей бешеной зеленью, воздух одуряюще пах весной и асфальтом, смешиваясь в особенный коктейль, носящий название «Запах Большого Города».

— Люблю Москву поздней весной, — толковал Герман Кольке, который держался за щеку. — Девчонки от нее дуреют и напоказ выставляют все, что зимой под шубами было скрыто, люди улыбаются, опять же — отпуск на носу.

— Кто о чем, а вшивый о бане, — недовольно подала голос Вика из глубины салона микроавтобуса. — Ты старый и некрасивый, на тебя юные девушки уже не смотрят.

— Это ты на меня не смотришь, — уточнил Герман. — А остальные — очень даже. Я — обаятельный.

Вика ничего на это не сказала и, насупившись, стала демонстративно глядеть в окно.

Постояв в паре серьезных пробок на Садовом и в десятке локальных ближе к выезду от Москвы, микроавтобус отдела наконец-то почти достиг своей цели.

«Город из прошлого» обосновался в паре-тройке километров от МКАД, в живописном месте между двумя умирающими деревнями, которым в самом скором времени, в их новом перерождении, предстояло стать новыми микрорайонами Города, оставив себе от своего многовекового существования только лишь названия. Впрочем, и их могло не остаться, если застройщикам придет в голову что-нибудь более оригинальное, вроде «Мосстройград — новые горизонты».

Тематический парк и правда заставлял восхититься. Сделано все было на совесть, добротно, и не создавало ощущения новодела.

— Как есть семнадцатый век, — заметил Герман, вставая в очередь за билетами и глядя в сторону открытых ворот. — Что еще примечательно — атмосферу создают, молодцы. Ни сладкой ваты, ни мороженого. Уважаю!

На самом деле — ни одного продавца сладостей видно не было. По крайней мере, тех, которые своим внешним видом наводили бы на мысли о дне сегодняшнем.

По мощеным улицам разгуливали туристы с фотоаппаратами, вышагивала тройка гвардейцев в сопровождении сержанта, одетая в псевдоисторическую одежду и с мушкетами на плечах, у здания таверны ошивалось несколько гражданок, которые, судя по всему, изображали распутных дев, а из здания кузницы раздавался стук молота о наковальню.

— Жалко я про это место раньше не слышала, — заметила Вика. — Чего у них рекламы так мало? Я бы сюда просто так приехала пошататься, мне тут нравится.

Колька признал правоту ее слов — и вправду, местечко было хоть куда. Хочешь — с девушкой гуляй, хочешь — так, в одиночку поброди, полюбуйся. Хотя нет, с девушкой лучше.

В этот момент зуб стрельнул так, что все мысли о прогулках и девушках из головы вмиг испарились.

— Билет-то зачем? — прохрипел он, хватаясь за щеку. — С ксивой же можно пройти?

— Раз покупает — значит, так надо, — философски сказала Вика. — За свои ведь, нам-то что?

Герман на это ничего не сказал, видимо, не счел нужным кому-либо объяснять свои действия.

Внутри, за воротами, все было еще лучше, чем казалось снаружи. Даже воздух, казалось, здесь другой — какой-то особенный, не из этого века.

— Молодцы, — вновь одобрительно отозвался о владельцах этого места Герман. — Вот прямо — молодцы. Очень антуражно. Но во всем остальном они, конечно, прокололись, чего уж тут.

— Прокололись — не то слово, — поежилась Вика. — Тут же все пропахло призраками. Вы что, не чувствуете этого, что ли?

— «Пропахло призраками». — Герман ухмыльнулся. — Как поэтично. Призраки не пахнут, мертвые не потеют.

— Все ты понял. — Вика приложила руку ко лбу и уставилась на шпиль костела, что-то шепча себе под нос. — Однако! У них тут и Вестник есть!

— Вестник? — глянул на Германа Колька.

— Вестник? — оперативник покачал головой, явно с уважением. — По серьезному расположились ребята, чую, непростая у нас с ними беседа будет.

— Когда призраки занимают какое-то место — например, нехороший дом или что-то вроде того, что мы имеем здесь, то они какое-то время еще живут на птичьих правах, — пояснила Кольке девушка. — Их может выгнать не то что специалист вроде нас, а даже и не очень сильный экстрасенс. Еще это может сделать священник, при условии, что он крепок в вере. А вот когда призраки обживутся на новом месте и заберут чью-то душу, то они сажают на самую верхнюю точку той местности, где они осели, Вестника. Это тот дух, который первым на новом месте жительства взял человеческую жизнь. С этого момента Вестник главный страж их дома и знак того, что это место занято… В общем, что-то вроде дорожного знака и гаишника в одном лице. И он меня заметил.

— Как у призраков все непросто, — удивился Колька. — Я-то думал, что они все сами по себе. Нет, я помню того пакостного товарища, которого зимой видел, но там-то другое было. Москва, и все такое… А тут прямо государство в государстве.

— Ну не следует уж слишком сильно идеализировать жизнь заупокойных сущностей, — посоветовал парню Герман. — Поверь, нет у них никакого общественного строя. Каждый у них сам по себе, это, скорее, коллективно-бессознательное. Хотя старший у этой братии, разумеется, наличествует, и его приказы имеют вес. А Вестник… Таковы традиции, они были до нас и будут после.

День клонился к вечеру, народу в городе-аттракционе прибавилось. Судя по всему, информация об исчезновениях в народ не ушла, каким-то образом ее удалось сохранить в тайне, по-иному присутствие здесь мамаш с детьми объяснить было никак нельзя.

— Вик, не тяни, — попросил Герман, глянув на небо. — Пока пообщаемся, пока поторгуемся — ночь настанет. И потом — есть охота.

— Таверна на той стороне улицы, — сказал проходящий мимо сотрудников отдела мужчина в сюртуке и в треуголке, как видно — один из статистов. — Меню скромное, но хорошее. И цены приемлемые.

— Спасибо, — поблагодарил его Колька, поскольку Герман этого делать явно не собирался.

— Еда — это потом, — проворчал оперативник. — Сначала надо эту бедолагу вытащить. Хотя… Потом она нам поесть не даст, знаю я таких девиц.

— Ой, да ладно. — Вика махнула рукой. — Она овощ овощем после произошедшего будет. Добро, если вообще в себя быстро придет.

— А те ребята вроде нормальные были, после того как с призраками пообщались, — вставил свое слово в разговор Колька.

— Какие «те»? — Вика вздохнула. — Если у тебя в голове все по полочкам разложено — это хорошо. Но я у тебя в голове не живу, потому знать всего не могу.

Колька понятливо кивнул и рассказал девушке о зимнем приключении в центре Москвы, в котором он принимал участие.

— Ты не равняй серые московские тени и местных призраков, — очень серьезно посоветовала ему Вика. — Это все равно как сравнивать гастарбайтера-нелегала и туриста из Швейцарии. Та нежить, что в переулке детей воровала, — они существуют в тенях прошлого и нос высунуть лишний раз из них боятся. Их силенки только на то и хватит, чтобы ребенка своровать или напугать кого, чтобы хоть пригоршню эманаций получить. А тут вполне себе серьезные духи, с характером и силой.

— Везде есть иерархия, — добавил от себя Герман. — Неважно — люди это, жуки или травы. И у этой публики тоже. Вика, давай, не тяни.

— Ты готов? — девушка глянула на оперативника, тот кивнул головой.

— Коля, если ты работал тогда с Пал Палычем, он основы тебе объяснил, — перевела она взгляд на парня. — Имя свое не называть, обещаний не давать, с ними идти куда-либо не соглашаться, на провокации не поддаваться. Вообще, в идеале будет, если ты молчать всю дорогу станешь.

— Запросто, — сморщился Колька. — Мне с моим зубом особо поговорить и не удастся.

— Вот и славно, — порадовалась девушка, глянула по сторонам, убедившись, что на нее никто не смотрит, вытянула руку, направив ее в сторону шпиля костела, и что-то зашептала.

— Не люблю я призраков такого рода, — проворчал Герман. — Сволочная публика.

— Почему? — Колька не отводил глаз от лица Вики, которое из румяного становилось все более бледным.

— Самомнение большое, опять же — жестокость непомерная, — ответил оперативник. — Да сам сейчас увидишь. Кстати, вот нас уже и зовут.

Вика замолчала, встрепенулась и, махнув рукой своим спутникам, припустила по мосткам тротуара.

— Слушай… — Колька, сопя, пристроился за спиной Германа, который догонял Вику, развившую приличную скорость. — А почему она видит призраков, а мы нет?

— Коль, ты последние полгода точно в нашей конторе сидел, а не еще где-то? — даже возмутился Герман. — Вика — магичка, причем очень приличная. Понятно, что до работников отдела сороковых-шестидесятых годов того века ей далеко. Ну так она и девчушка пока еще. Время нужно на то, чтобы заматереть.

— Я думал, она эксперт по заклинаниям, — растерялся парень. — Ну мне так сказали.

— Правильно сказали, — подтвердил Герман. — Но сам посуди, — а эксперт по заклинаниям — он вообще кто? Пошевели мозгой? Хотя нет, можешь уже не делать этого, времени не осталось. Пришли мы, похоже, к точке рандеву.

Вика остановилась около небольшого здания, стоящего в переулке, судя по вывеске — торговой лавки. И, что примечательно — вокруг нее не было ни души.

— Нам туда, — показала пальцем на дверь Вика. — Нас ждут.

— То есть темноты ждать не надо? — снова удивился Колька. — А я читал, и Титыч рассказывал…

— Титыч! — вздохнул Герман. — Который сам шатается по зданию в любое время дня и ночи.

— У мальчика болит зуб, вот он и тупит, — неожиданно заступилась за Кольку Виктория. — Вот вспомни — когда ты в прошлом году летом сожрал салат из кулинарии, той, что в Последнем переулке, и потом животом маялся…

— Все-все, убедила, — как видно, Герман не стремился вспоминать, что было в том году. — Ладно, заходим. Я впереди, ты за мной, замыкает Колька. Открываешь полог, дальше работаю я.

— Как скажешь, — не стала спорить Вика и толкнула дверь от себя, одновременно с этим отходя в сторону.

Герман шагнул в полутемное помещение, за ним последовала Вика. Кольке было немного не по себе, но показывать он это не собирался. Хватит и того, что его мальчиком назвали.

В лавке, а это точно была она — вон прилавок, вон вход в кладовку, вон полки, — было холодно. Очень холодно для такого теплого майского дня.

Вика прошептала что-то и взмахнула рукой. Возникло ощущение, что она как будто действительно подняла некий занавес — и в помещении, где до того находились лишь три сотрудника отдела, оказалось неожиданно людно. Тут и там стояли и сидели люди, одетые в точности так же, как и статисты на городских улицах, то есть в одежды давно минувшего века.

Хотя, конечно же, это были не люди. Не может быть у живого человека такого льдисто-синеватого цвета лица, и сквозь него невозможно увидеть оконный шпингалет.

— Что вам здесь нужно? — бесстрастно спросил один из присутствующих, высокий призрак с костистым лицом, одетый в офицерский мундир Преображенского полка. — Это наша земля. Это наш город, причем по праву.

— Право — вещь относительная, — заметил Герман, причем без своей обычной улыбки. Он был вообще непривычно собран и насторожен, таким его Колька не видел никогда. — Город? Ну да, слово было сказано и услышано, не спорю. Но люди? Какое право вы имеете на них? Они относятся к нашему миру.

— Вы приходите в наш город незваными, — возразил призрак. — Нет ничего постыдного в том, что мы берем с вас плату за пребывание на наших землях. Это норма в любом из миров.

— Вы не строили эти дома и эти улицы. — Герман покачал головой и повысил голос. — Если бы не мы, смертные, здесь бы была… Ну, например — пустошь. Или жилой квартал. И где бы вы все тогда околачивались? Сидели под корягами, как сотню лет до этого? Вы заняли город — пусть так. Но люди — они не ваша собственность.

— Я вообще не понимаю, о каких людях ты говоришь, — сложил руки на груди преображенец. — Почему во множественном лице? Да, мы взяли одну жертву, девственницу, что есть, то есть. Я, как бургомистр, принял эту кровь на себя, отдав ее жизнь тому, кто доброй волей захотел ее получить. Но нам был нужен Вестник. Посуди сам — какой город без Вестника? Но не более того, зачем нам лишние неприятности?

— Даже одна жертва в нынешнем мире — это катастрофа. Лет триста назад на то, что пропала девка, никто и внимания бы не обратил, — чуть сбавил обороты Герман. — При условии, разумеется, что она не была бы особой царской крови или любовницей императора. А сейчас — это серьезный инцидент. А если пропало шесть человек, причем одна из них дочка генерала — так это уже происшествие такого порядка, что впору в набат бить.

— Что ты несешь? — непонимающе оглядел своих поданных преображенец. — Какие шесть человек? Какая дочка генерала?

— Он не лжет, — внезапно сказала Вика. — Он и в самом деле не знает, о чем идет речь.

— Вот тебе и раз. — Герман усмехнулся. — Бургомистр, сдается мне, что в вашем городе происходит кое-что, о чем вы и понятия не имеете.

— Оставайтесь тут, — холодно приказал офицер, его глаза на секунду потемнели и у Кольки захолодело где-то в районе бедер. Глаза бургомистра города из прошлого налились ярко-красным цветом, цветом венозной крови. — Я скоро вернусь, и тогда мы договорим.

— Да куда мы пойдем? — В голосе Германа снова появилась некая игривость. — Если мы генералу его дочку до утра не вернем, то меня и этого новика в каземат отправят, вон ту барышню на портомойню, а город ваш сначала с землей сравняют, а потом еще и асфальт сверху положат. То есть — брусчатку. Очень генерал такой… Влиятельный.

— От инфантерии? — уточнил один из призраков, тщедушный юноша, с лица которого даже в посмертии не сошли прыщи.

— От артиллерии, — чуть приврал Герман.

Хотя… ПВО — тоже, по большому счету, артиллерия.

— Это очень серьезно, — всполошилась дородная дама в платье с рюшами. — Бургомистр, вы обязаны…

— Я знаю, что входит в мои обязанности, — сухо проскрипел призрак и истаял на глазах.

— Какой суровый, — сказал Герман, глядя на даму. — Настоящий руководитель!

— Он был военным, — пояснила дама. — В отставку вышел бригадиром, абшид выслужил, все честь по чести. А потом его сын все спустил в карты, а самого Карла задушил, пытаясь узнать, где он хранит свои сбережения. Наверх его не призвали, он всю жизнь кровь лил, но смерть была по большому счету мученическая, так что внизу ему тоже места не нашлось. Вот он тут и застрял.

— Ишь ты. — Герман глянул на Кольку. — Что примечательно, дружище — века идут, а суть человеческая, душа людская — не меняется.

И все, включая призраков, согласились с оперативником, потому что так оно и есть на самом деле.

Бригадир вернулся минут через пять, злой до невозможности, это было видно по нему — льдистость из лица пропала, его теперь время от времени освещали какие-то ярко-красные всполохи, идущие откуда-то изнутри его призрачного тела.

— Кто последним видел фон Грозена? — мрачно проскрипел он, оглядывая свое окружение. — Кто и где?

Герман глянул на Кольку и подмигнул ему. Как видно, дела их шли на лад.

— Я, — басовито сообщил крепкий юноша в ярко-красной рубахе навыпуск. — Он вчерась в сараюшку шел, ту, что на отшибе стоит.

— Это ты о той, что по немецкому обычаю построена, не из дерева, а невесть из чего? — уточнил бригадир.

— Скорее всего, речь идет о подсобных помещениях, — предположила Вика вслух. — Ну, административных.

— Цыц! — шепнул Герман.

— Стало быть, там он и есть, — сделал вывод бургомистр. — Господа, быстро доставить лиходея сюда. Судить его станем.

— Девку тоже! — потребовал громко Герман. — Она жива еще, поди.

— И девку, — согласился бургомистр. — И чтобы — ни-ни!

Большинство призраков покинуло помещение, сиганув прямо сквозь стены.

— Ну? — требовательно спросил Герман у бургомистра. — И что мы будем делать?

— А что мы будем делать? — Тот, похоже, виноватым себя не чувствовал. — В каждом стаде бывает паршивая овца, пастух тут ни при чем. Да и стадо в этом не виновато, согласись?

— Соглашусь. — Герман приблизился к бургомистру. — Но что мы будем делать, если еще одна такая же паршивая овца заведется? Сейчас… Ну ладно, мы спустим это дело на тормозах, бывает всякое. Но что будет, если…

— Я понял тебя, смертный. — Призрак брезгливо сморщился. — Тебе нужен договор?

— Да, мне нужен договор. — Герман сегодня был сама покладистость. — Я хочу быть уверенным в том, что здесь все будет в порядке, и смерти прекратятся.

— Изволь. И не забудь потом — ты сам этого захотел. — Бургомистр поднял правую ладонь вверх, на уровень плеча, и монотонно забубнил: — Я, как глава неупокоенных душ, живущих в месте сём, даю клятву Небу и Земле, Воздуху и Воде в том, что более никто из тех, кто живет тут и ходит под моей властью, не посягнет на жизнь живого разумного существа, если только то существо само не придет со злом в наш дом. Коли нарушу я этот договор, то придет конец всему моему племени, что обитает в месте сем, в тот же миг. Свидетелями тому будут светлый день и темная ночь, а платой за свидетельство будет сущность того, кто пролил безгрешную кровь в нашем доме, и возможность развоплотить ее будет отдана живому, как свидетельство чистоты наших помыслов.

— Договор заключен, — немедленно сказал Герман, и тут же в пол что-то гулко стукнулось, да и с потолка полетела вниз какая-то труха.

— О, услышали договор, — сказал призрак старичка с торчащей из ушей ватой. — Быстро!

В этот момент в помещении снова стало людно — вернулись призраки, явно взбудораженные увиденным.

— Он почти выпил ее душу, — сказал прыщавый юноша. — Еще бы чуток — и все.

— Девка где? — перепугался Герман. — А?

— На улице мы ее положили, — ответил юноша. — На лавочку пристроили. Как мы ее через стену-то, сам посуди? И так чуть на глаза людям не попались, когда ее из логова фон Грозена вытаскивали.

— Вы, оба — пулей к ней, — приказал Герман своим коллегам. — Нашатырь там, гематоген! Зая, ты же с собой в сумке всегда аптечку носишь?

— А ты? — Вика сразу скользнула за дверь, правда, перед этим шепнув какие-то слова, Колька же задержался, вопросительно глядя на товарища.

— У меня тут еще дело есть. — Герман криво улыбнулся. — Не так ли, бургомистр? Он, дружище, сам мараться не захотел, потому оставил эту приятную работу мне.

— А коли и так, то что же? — отозвался бургомистр. — Надо паршивую овцу прирезать, мне это невместно, а тебе… Ты договор хотел? Ты его получил, так будь любезен и со своей стороны сделать шаг навстречу.

В этот момент в помещении стало совсем холодно, и Колька увидел картину, которая его обескуражила.

Несколько призраков втащили в лавку своего собрата, причем последний выглядел куда презентабельней остальных. Не такой прозрачный, даже вроде как с неким подобием румянца, и одет не столь затрапезно. Встреть его Колька на улице ночной порой — за живого бы принял.

— Ишь как отъелся. — Бургомистр скривился. — То-то я тебя давно не видел, фон Грозен, а то бы сам раньше сообразил, с чего такие перемены в твоем облике.

— Не успел сбежать, — посетовал фон Грозен, озираясь. — Жаль. Ну и что вы со мной сделаете? Запихнете в железный сундук? В колодец отправите? Я же все равно выберусь, раньше или позже.

— Да нет, у нас другие планы. — Бургомистр-призрак глянул на Германа. — Ну, где твое серебро? Я же его с первой секунды чую. Прикончи супостата — и договор вступит в силу.

— Это не по закону! — забился в судорогах фон Грозен, по телу его и лицу пробежали судороги, похожие на помехи в телевизоре. — Смертному меня отдать хотите, чтобы навеки упокоить? Нельзя так!

— Иди, — негромко приказал Герман Кольке. — Давай, давай. Девчонку берите и ступайте к нашему транспорту. Там меня ждите.

Когда Колька передал его слова Вике, та спорить с ним не стала, только на дверь, ведущую в лавку, глянула с беспокойством.

— Ничего не помню, — сетовала тем временем очень бледная девушка, которая сидела рядом с ней на лавочке. — Помню, что с каким-то мужчиной познакомилась, он все восхищался моей красотой и имя хотел узнать, а дальше… Как отрезало.

— Да и ладно, — успокаивающе произнесла Вика. — Главное — все закончилось хорошо. А теперь — пошли к нашему микроавтобусу, мы вас домой отвезем.

Девушка оказалась на редкость покладистой, не стала сопротивляться и спорить, покорно дошла до транспорта, влезла внутрь и прикорнула около окна.

— Здорово он ее, — негромко сказала Вика. — Еще полдня-день — и все.

— Так он за это и ответит, — немного мстительно ответил ей Колька. — Сейчас его Герман…

— Плохо, что Герман, — поморщилась Вика. — Очень плохо, что Герман. Не дело смертному приводить в исполнение приговор, вынесенный призраками. Да еще и залоговый, они же его не-смерть как обеспечение договора выставили.

— Как непросто, — посетовал Колька. — Я, наверное, никогда в этом всём не разберусь.

— Разберешься, — вздохнула Вика. — Куда ты денешься?

Герман появился минут через десять, бледный и злой. Не говоря ни слова, он полез за руль и молчал всю дорогу, спросил только у сонной девушки, куда ее отвезти.

Колька и Вика тоже помалкивали, понимая, что оперативник не настроен на обсуждение того, что произошло в лавке после их ухода.

Да Кольке было и не до того — от тряски у него снова заныл зуб, да так, что у здания отдела он из микроавтобуса даже не вылез, а выполз, причем морально сломленный и готовый пойти к врачу, если он, конечно, еще принимает в этот поздний час.

— Эк тебя скособочило, — послышался старушечий голос, и из темноты переулка появилась сгорбленная невысокая фигурка с клюкой в руке. — Да, крепко тебя Смутница зацепила своей дланью. Где болит-то — сверху, снизу?

— Сверху, — просипел совсем уже ничего не соображающий парень, и даже не удивился, когда дряхлая на вид старушка неожиданно ловко и сильно цапнула его пальцами за щеку, и забормотала что-то неразборчивое. Колька расслышал только пару слов, вроде как «Алатырь» и «отпусти».

Спустя полминуты челюсть свело сумасшедшей, даже по сравнению с недавней, болью, щеку и десну как будто опалило жаром, а после все закончилось. В смысле — боль ушла, как будто ее и не бывало.

Колька, не веря в это, лязгнул зубами — никаких последствий.

Он уставился на старушку, которая трясла руками над цветочным газоном, гордостью Аникушки, который лично сажал в нем цветы.

— Спасибо вам, бабушка, — истово сказал он. — Если бы не вы…

— С чего это такая доброта? — раздался холодный голос Германа, оказывается он стоял все это время неподалеку, держа руку за отворотом куртки. — Вот так, без просьбы, да еще и бесплатно?

— Да сто лет мне ваша доброта не сдалась, — сварливо ответила старушка. — Попросили за вашего парня. Племяшка моя похлопотала, говорит — страдает он очень. Жалко ей, вишь, этого недотепу стало. А я что? Как ни крути — родная кровь, сестрицы моей отродье. Собралась вот, поехала. Видать, по нраву этот бедолага ей пришелся.

— А как зовут вашу племянницу? — оживился Колька.

— Зовуткой, — хмыкнула старушка и шустро скрылась в темноте.

— Вот так так! — закхекал Герман. — Сдается мне, что кто-то попал в любимчики к ведьме. Ну, парень, я тебе не завидую теперь…

Вика же только с жалостью посмотрела на Кольку, который стоял и глупо улыбался, покачала головой и пошла ко входу в здание отдела.

Колька любил черные ночи окрепшего лета. Он с детства обожал этот особый аромат темного города, ему нравился запах асфальта, отдающего накопленное за ночь тепло, шелест листвы, которая уже порядком припорошена пылью, но все еще бодрится, трепыхается, как бы говоря: «Хотя я и городское дерево — но все же дерево!».

Правда, в его родном Саранске по ночам было еще и тихо, а Москва никогда не спала, но и это было Кольке по душе.

Да оно и понятно — он давно уже влюбился в Москву, даже несмотря на то, что этот город днем и ночью был абсолютно разным. Днем Москва являлась ему чопорной красоткой, катающейся на дорогом автомобиле и помахивающей платиновой кредиткой, ночью же она превращалась в шалую девчонку с рюкзаком за плечами, с пирсингом в носу, в пестрой одежде и с пакетиком кокса в левом пестром носке.

Так что нравились Кольке поздние возвращения домой. Вот и сегодня он не торопясь брел от метро, прихлебывая пиво из бутылки, с удовольствием глазел на длинноногих девчонок, которые спешили на поиски приключений, и размышлял о грядущей вылазке в сторону Минского направления, а точнее — в одну маленькую деревушку, которая стояла в стороне от больших трасс.

Запала ему в душу ведьма по имени Людмила, ох как запала. Ночами снилась, причем сны эти были совершенно не игривые, а скорее, целомудренные. В них Колька с предметом своих мечтаний, как правило, просто куда-то шел, болтая на ходу, — когда в лес, светлый, березовый, когда по улицам какого-то старого города, мимо деревянных домов, мимо приземистых двухэтажных особняков, украшенных мраморными львиными мордами.

Что за город это был, что за лес — Колька не знал, но были эти грезы совершенно не мрачные, а напротив — светлые, после них просыпался он с легкой душой, отдохнувший даже после нескольких часов сна. И изредка Людмилин смех мерещился ему даже после того, как он открывал глаза.

Никому из коллег он про происходящее не рассказывал. Не хотел. Это было только его, Колькино, и больше ничье. И вылазку в ту деревеньку он планировал втихаря, заранее зная, что проведай про нее Герман или Пал Палыч — не отпустят никуда. А ему очень нужно было с Людмилой повидаться, просто необходимо. Хотя бы для того, чтобы понять — надеяться ему на что, или же нет? Недопонимания ситуации Колька очень не любил, это претило его жизненным принципам.

Дойдя до своего подъезда, Колька привычно тряхнул бутылкой, запустив терпко пахнущую жидкость по кругу, и одним глотком ее прикончил.

— С тобой хотят поговорить, — руки Кольки — и ту, в которой была уже пустая бутылка, и другую, как будто прихватили клещами и прижали к бокам. — Не надо шуметь, тебя никто не тронет. И это — бутылку отпусти.

Голос был гортанный, его владелец говорил по-русски хоть и чисто, но все равно с четко различимым акцентом.

— Да вроде как не было у меня в планах никаких бесед, — уверенно заявил Колька.

Это была его позиция, он никогда не имел дело с представителями закавказских республик. Если говорить точнее — он не имел с ними никаких дел кроме мордобоя, после одной истории, случившейся с ним на первом курсе. Он тогда сдуру впрягся за однокурсника, Алехана Тахоева, который что-то не поделил с другими такими же детьми гор, только из соседнего тейпа и, соответственно, из другой группы. Там кто-то что-то кому-то сказал, другой ответил, помянув маму первого — и пошла заваруха.

Колька только-только приехал из Саранска, за своих заступиться было делом единственно правильным, а Алехан являлся как раз таким — одногруппник, как-никак.

В результате Колька в драке выбил пару зубов какому-то редкостно небритому типу, который по-русски не говорил вовсе, но при этом был золотым медалистом и, несомненно, являлся будущей гордостью отечественной юриспруденции, а то и законотворчества.

А уже на следующее утро Кольке объяснили, что за свое борзое поведение он «попал на бабки», и, если он их не отдаст до вечера, то его сначала сделают девочкой, а потом отправят в горы, пока все не отработает. Причем сказал ему это лично Алехан, совершенно не краснея и не смущаясь. С земляком он уже помирился и даже водки с ним выпил, мотивируя данное порицаемое шариатом деяние тем, что греха в этом нет, поскольку Аллах в данный момент спит и ничего не видит. Ну и, само собой, сдал соседа с чистой совестью, при этом выбив себе процент за сотрудничество. При этом ничего компрометирующего себя он в этом не видел — дело-то житейское. И потом — что ему какой-то русский, если здесь единоверец? Несовместимые величины.

Кольке повезло — этот разговор услышал парень со старшего курса, который сходу зарядил Алехану в рожу, после же, позвав друзей, прогулялся и к земляку, где тоже устроил нечто вроде шоу под названием «Привет от генерала Ермолова». Просто так устроил, чисто по-братски. В ВДВ все ребята такие — простые, открытые и с юмором.

Естественно, что Кольку потом пару раз стращали телефонными звонками, обещая ему отрезать разные части тела, нехорошо на него зыркали в коридорах общаги, но он на это внимания вовсе не обращал, как ему нежданный спаситель и посоветовал. При этом он даже признал, что Восток есть Восток, Запад есть Запад, а Кавказ есть Кавказ — везде разные критерии у «хорошо» и «плохо». Но какие-либо дела с любыми представителями дружной семьи кавказских народов он больше никогда не водил, хоть и признавал тот факт, что судить обо всех представителях нации по действиям пары каких-то уродов, разумеется, не стоит. Ну вот не повезло ему, на таких нарвался. И все же — сторонился он их.

А тут на тебе — вот такой сюрприз, они сами пожаловали. И пистолет в сейфе остался, экая досада.

— Я спать хочу, — негромко сообщил Колька тому, кто стоял за спиной. — Молочка вот попью кипяченого — и баиньки. Ночь на дворе — какие разговоры? И руки мои отпусти, по-хорошему прошу.

— Я не спрашиваю тебя — хочешь ты разговаривать или нет. — Говоривший, казалось, не был человеком. Просто в его голосе не имелось совершенно никаких эмоций.

— Ты сейчас пойдешь со мной и ответишь на вопросы того, кто будет тебе их задавать. Честно ответишь, ясно? А твои просьбы для меня вообще пустой звук.

— Слышь, абрек, ты в курсе, что я сотрудник внутренних органов? — Колька не любил слишком сильно нарываться, но тут без этого было никак. — Нападение при исполнении…

— Какое нападение? — Вот теперь тот, кто был сзади, явно улыбался, слова Кольки его явно не разозлили и не напугали. Но акцент стал сильнее. — Какое исполнение?

— Ну да, моя твоя не понимай, — Колька старательно изобразил кавказский акцент и попытался повернуться, чтобы увидеть лицо того, кто его держал. Не получилось. — Трудных падежей русских языков…

Удар по почкам был короткий, чертовски умелый и очень болезненный. Настолько, что Колька упал на колени. Зато — освободился.

— Русский, я тебе не хамил, и ты не смей этого делать, — рыкнул кавказец и явно нацелился добавить парню ногой. — Я с тобой вежливо говорил.

Не факт, что у него получилось бы Кольку пнуть, тот не просто так ему хамил и к драке был готов, но…

— Сослан, оставь его, — повелительно скомандовал кто-то, и нога здоровяка, обутая в красный мокасин, остановилась в воздухе. — Я же сказал — пригласить юношу пообщаться со мной, а не бить.

Колька глянул на того, кто отдал приказ, и кое-что сразу же прояснилось. У машины, припаркованной неподалеку, стоял мужчина, лицо которого парню было знакомо. Это был Руслан Арвен, сына которого он с Пал Палычем по зиме вытаскивал из рук призраков. И тот, который, по словам Ровнина, хороводился с мордатым генералом-сибиряком.

Стало быть, пообщаться он с ним, с Колькой хочет. Во как!

Сослан что-то гортанно сказал Арвену на своем языке, тот коротко ответил, причем командным тоном.

— Вставай, русский, — явно давя в себе агрессию и снова перейдя на родной для Кольки язык, приказал Сослан. — Иди к машине.

Колька поднялся на ноги, отряхнул одной рукой колени и прикинул — треснуть бутылкой, которую он так и не подумал выкинуть, по башке «зверю» или не стоит? Страха он не испытывал, точно зная — если у этих красавцев будет желание его прямо здесь и сейчас «завалить», то это случится. Без вариантов. Их трое — Сослан, вон еще водила из «гелендвагена» вылез, с носом, размер которого приближался к банану и с рукой, засунутой под мышку, плюс сам Арвен. И, несомненно, все со стволами, причем зарегистрированными. Даже если Сослана вырубить — все равно дырок в нем, Кольке, понаделают много, не успеет он до подъезда добежать. И ничего им потом за это не будет, что самое обидное. По крайней мере — официально. Очень уж у нас государство многонациональное и толерантное.

— Просто — поговорить, — мягко сказал парню Арвен. — Послушай, не надо устраивать потасовку, нет в этом смысла. Для тебя в первую очередь нет.

Ну надо-не надо — это дело такое, не ему решать. Но с дракой Колька и впрямь решил погодить. Разумеется, остановили его не слова этого черта. Просто он подумал о том, что содержание этой беседы может оказаться полезным для Ровнина. Ну или как минимум интересным. Насколько он понял из обрывков разговоров, которые ему довелось слышать, телодвижения бизнесмена и генерала несколько беспокоили руководителя отдела. А тут — новости из первых рук.

— Я и не собирался, — бутылка отправилась в урну. — Было бы с кем.

Сослан презрительно усмехнулся, Колька же, не обращая на него внимания, подошел к Арвену.

— Ну? — хмуро глянул парень на одетого с иголочки кавказца. — Чего надо?

Колька не был грубияном, но в данном случае он решил выбрать именно такую модель поведения, это ему показалось правильным.

— В первую очередь… — Арвен чему-то усмехнулся и повторил: — В первую очередь, я хотел бы поблагодарить тебя за спасение сына. Это надо было бы сделать еще тогда, зимой, или потом, но — закрутился, замотался, забыл. Тем не менее, у вас, русских, есть хорошая пословица… Или поговорка? Никогда не отличал одно от другого. Так вот — лучше поздно, чем никогда.

Арвен говорил по-русски очень чисто, в отличие от Сослана, акцент у него совершенно не чувствовался.

— Да ладно. — Колька пожал плечами. — Это наша работа.

— Работа — это понятно. — Арвен открыл дверь машины и сел в салон, сказав: — Что стоять на улице? Прохлада, комары. Присоединяйся ко мне, приятель. Здесь удобно и сидеть, и разговаривать.

Колька помедлил пару секунд и полез в машину. Назвался груздем… Ну и дальше, по пословице. Или поговорке?

— Так вот — продолжил Арвен, когда Колька оказался рядом с ним на очень удобном сиденье в салоне очень хорошего автомобиля. — Спасибо тебе за моего сына. Он мне кое-что порассказал из того, что видел, и о том, как вы его из того странного места вытащили, тоже. Нет, он молодец, хорошо держался, как мужчина. Но без вас ему пришлось бы туго.

— Все закончилось — и это хорошо, — односложно ответил Колька.

Для него было уже предельно ясно, что будет дальше, ему про вербовку сотрудников полиции рассказывали, причем и те, кого пытались вербовать, и те, кто сажал тех, кого завербовали. По этой причине Колька не сомневался, что его сейчас пишут, а может, даже и снимают на видео. И тут вот какая штука выходит — брякни он что-то не то, и все, утром УСБ позвонит ему в дверь, дабы сообщить, что он выиграл главный приз Большого Дурака. И в качестве бонуса ему положена еще бесплатная поездка, в Нижний Тагил.

— Я человек южный, открытый. — Арвен улыбался широко и дружелюбно, прямо как с родным с Колькой разговаривал. — У нас ведь как? Если добро тебе человек сделал — обязательно его отблагодарить надо, потому что он уже не чужой, он тебе уже друг. А ты мне не просто добро сделал, ты мне сына спас. Это деньгами, конечно, не измеришь, но, с другой стороны — именно они всеобщий эквивалент, ведь так?

— Повторюсь — это моя работа, — произнес Колька, и тоже выжал из себя что-то вроде улыбки. — Я за это зарплату получаю.

— Так-то оно так, но что ты там получаешь? — Арвен повертел рукой, растопырив пальцы и издал звук, что-то вроде «пфе». — Я понимаю, у государства денег не очень много, но у меня-то они есть. И если оно не может тебе достойно оплатить твой труд — я готов это сделать. Тут ничего обидного нет, согласись?

В руке у него как по волшебству появился конверт, плотный, толстенький, аппетитно похрустывающий.

Колька подавил вздох, глядя на этот конверт. В нем, по сути, лежали вещи, которые ему были очень нужны. Например — иномарка, пусть и подержанная, пусть и не сильно брендовая, но на ходу. Еще там лежали новый ноутбук, оплата за квартиру на год вперед и даже, возможно, мотоблок для бати, он давно о нем мечтает. И все это при условии, что в этом толстячке лежат рубли. А если — доллары? Или даже евро?

— Бери. — Арвен буквально сунул конверт парню. — Да что ты как маленький? Это не взятка, это — благодарность, как ты не понимаешь? У нас так положено.

Да все Колька понимал, потому не мог этот конверт взять. И дело было не в вопросе самолюбия, не в том, что он излишне принципиален, и даже не в управлении собственной безопасности, хотя худшего врага для сотрудника внутренних органов найти было нельзя. Просто как только он возьмет конверт у этого человека, их отношения перейдут из плоскости равных в плоскость «хозяин-слуга», такой уж у кавказцев менталитет. «Я дал тебе денег — теперь ты мне обязан всем» — так и никак иначе.

Ну и самое главное — не в благодарности тут дело. Ему явно нужна информация про отдел. Именно его, Кольку, этот деловой человек счел самым слабым звеном среди его сотрудников и решил, что с ним мороки будет меньше, чем с другими. Подольстить, дать денег — и вот он у Арвена в кармане.

— Слушай, какой ты непреклонный. — Арвен улыбнулся. — Нет, все-таки какие люди работают в нашей полиции, прямо кремни.

— Мы такие. — Колька вопросительно глянул на собеседника. — Это всё? Я пойду тогда, мне на работу завтра, хочу хотя бы несколько часов поспать.

— Не всё. — Арвен засунул руку во внутренний карман, заставив Кольку напрячься. Но достал он оттуда не пистолет, достал он пачку долларов, которую засунул все в тот же конверт. — Не хочешь брать деньги как благодарность — так заработай их. Честно заработай.

— Нам подработки запрещены, — помолчав немного, ответил Колька. — Госслужащим, в смысле.

— Послушай. — Арвену явно начало надоедать односложное общение. — Ты не девушка, мне тебя уламывать ни к чему. Не хочешь платы за то, что ты уже сделал — хорошо, давай по-другому. Вот деньги, хорошие деньги. И все, что мне от тебя надо — немного информации о том месте, где ты работаешь. Не надо выносить документы, не надо выдавать государственные тайны, даже дело разваливать никакое не надо. Просто-напросто ты расскажешь мне о том, что это у вас там за отдел такой, чем вы занимаетесь, о том, что есть в здании, как оно спланировано, что за люди там работают. Вот прямо сейчас и прямо здесь подробно расскажешь, а потом спать пойдешь. И я тебя больше даже беспокоить не стану, клянусь. А если и стану — то заплачу не меньше, чем сейчас, а даже больше.

Все, как и рассказывали старшие товарищи — сначала крючок с наживкой, а потом — ты попался. Никуда не денешься. Больше того — ждать этого благодетеля будешь, потому как легкие деньги, полученные вроде как ни за что, они самые затягивающие. Куда там наркотической зависимости — привыкание к подобному происходит куда быстрее.

И ведь формально — в самом деле, безобидно все выглядит. Ничего секретного Колька не расскажет, поскольку ничего такого этот Арвен у него не просит. Открытую информацию ведь ему надо, не конфиденциальную.

— Нет, — ответил ему Колька.

— Слушай, я тебе поражаюсь. — Похоже, что Арвен не врал. Он и впрямь был удивлен. — Я скрывать не буду — у меня с ладони едят люди и из твоего ведомства, и прокурорские, и таможенники. Причем все те, кого я кормлю со своего стола — они при таких погонах, что ты на их фоне так, птичка-синичка. Даже генерал один около меня подъедается. И все они берут у меня деньги, причем за такие дела берут, что рассказать никому нельзя. А ты — не хочешь. Скажи мне — ты слишком гордый или слишком трусливый? А может, ты просто слишком молодой, а потому глупый?

— Тебе виднее. — Кольке стало не по себе. А ну как впрямь сейчас этот Арвен решит, что Колька лимит упорства израсходовал, да и отдаст команду его прирезать. Просто так, из принципа. А насчет того, что он всех скупил — это он врет. Не может быть, чтобы все продавались.

— Молодой, — удовлетворенно кивнул Арвен. — Вот, смотри.

Он развернул перед Колькой конверт и показал ему, что там было внутри. Там лежали три пачки приятно-зеленого цвета — две, которые обретались в нем с самого начала, и одна, доложенная после.

— Это все может стать твоим. — Арвен теперь говорил сухо, по-деловому. — Вот моя визитка. Когда захочешь получить эти деньги, просто позвони по этому телефону, назови моему секретарю свою фамилию, и скажи: «Согласен». Я понятно объяснил?

— Фамилию? — Колька хмыкнул. — Точно не позвоню.

— Хорошо, убедил, — согласился Арвен. — Скажи — ночной собеседник звонит, я пойму.

«Нет» Колька тоже не хотел говорить. Мало ли, какие резоны будут у Ровнина, когда он ему все расскажет?

— Я подумаю, — буркнул парень и вышел из машины. Прощаться он не стал — вот еще. Много чести.

И, что примечательно — угадал Колька. Все так и вышло.

— Много денег предлагал этот красавец? — пыхнул трубкой Ровнин, к которому парень пришел сразу же, как тот появился на работе, даже чаю ему попить не дал. Впрочем, Ровнин и пожаловал на службу сильно за полдень.

— Тыщ тридцать, — вздохнул парень. — Долларов!

— Наверняка липовые, вроде этих листьев. — Герман, стоявший у открытого окна, показал на ветви старой-престарой липы, которая, наверно, еще нашествие французов помнила. — Подобные Арвены мастера на это дело.

— Не думаю. — Ровнин выпустил изо рта колечко дыма. — Невыгодно ему сейчас Коле «фальшак» всовывать, он ему нужен. Точнее — ему нужны его глаза и уши. Вот потом, при окончательном расчете, когда в нем надобности никакой больше не будет — да, может и подделку всучить.

— Или вовсе прикончить, с него станется. — Герман засунул два пальца в рот и растянул его, вытаращив глаза.

— Не пугай мальчика, — укоризненно сказал ему Ровнин. — Чего ради ему Николая убивать? Он у него на крючке, прикормленный. Про «фальшак» Николай все равно никому ничего не расскажет, зато при необходимости Арвен всегда может сделать вид, что вышел казус, дать настоящих денег и поручить что-то другое.

— Так а мне-то что делать? — Кольке очень не понравилась шутка Германа.

— Позвонишь ему. — Ровнин выбил трубку в пепельницу. — Не сегодня позвонишь, дня через два. Скажешь, что согласен, послушаешь при встрече, что ему нужно, заверишь, что готов служить. Ну и деньги возьмешь. Пересчитай их обязательно, несколько купюр рассмотри, вроде как ты в них разбираешься. Пусть он увидит, что ты деньги очень любишь. А потом — мне все об этой встрече расскажешь в деталях, подумаем, какую именно информацию ты ему сливать будешь. Понятно?

— Понятно, — кивнул Колька. — Деньги вам сдать?

— Половину, — кивнул Ровнин. — Вторую себе оставь.

Вот тут Колька удивился сильно. Всякое он видел, о многом слышал, но такого ответа не ожидал. Приложить к делу, сдать в финчасть — это понятно. А себе оставить — это что-то новое.

— Молодой еще, — ухмыльнулся Герман. — Коль, у нас тут не как везде, так что скажи «спасибо» и радуйся.

— Я радуюсь, — почесал затылок Колька. — Да, вот еще. А если он нашу беседу записывать будет? Или на скрытую камеру снимет? Ввек же не отмоюсь потом.

— А мы бумажку напишем — успокоил его Ровнин — О том, что ты участвуешь в оперативной разработке криминального сообщества. И в сейф ее. Снимут тебя непременно, но ты не волнуйся — это ему для себя нужно. Чтобы на привязи тебя держать. Коля, не переживай — службе твоей это не повредит никак, поверь мне. Ты в нашем отделе, а у нас как на Дону — отсюда выдачи нет.

Колька, хоть и пообтесался уже, все равно никак не мог в голове свести воедино все мысли. Он прекрасно знал, что подобная операция должна была пройти кучу инстанций, ее надо было увязывать и согласовывать, писать соответствующие рапорты. А здесь — бумажку накалякают и в сейф положат. И все. И — «не волнуйся».

Хотя — так оно куда проще, кто бы спорил? Главное — чтобы это потом боком ему не вышло. А если Ровнин сказал, что все пучком будет — значит, так оно и будет.

— Но — никакой самодеятельности, — попросил у Кольки Ровнин. — Этот Арвен — птица непростая, много за ним всякого. Я его пробил еще по весне, когда он начал вокруг нашего отдела петли наматывать. Очень неприятная личность. И завязок на самом верху у него немало — деньги все любят.

— А на что мы ему сдались? — задал Колька вопрос, который ему давно покоя не давал. — Чего он к нам прицепился?

— Кто его знает? — Олег Георгиевич откинулся на спинку кресла. — Может — для коллекции, а может, и интерес какой есть.

Парень понял, что шеф знает куда больше, чем ему сказал, но настырничать не стал. Захочет — скажет, а не захочет — и не надо. Меньше знаешь — лучше спишь. Хотя все равно странно это все.

— Неужели он не боится вот так, напрямки, против власти переть? — Колька хрустнул пальцами. — Мы же часть государственной машины?

— Коля, ты пойми — государственная машина, это, конечно, прекрасно, — мягко сказал Ровнин. — Но в нее понабилось столько народа, притом самого разного, что один факт того, что она едет, сам по себе уже удивителен. Да, мы часть этой машины и вроде как неприкосновенны, но… Деньги творят чудеса, а у него они есть. Не все продаются, но всегда найдутся те, к кому он ключик подберет, точнее — уже подобрал. И вот они могут сделать так, что наша неприкосновенность станет не такой уж и всеобъемлющей. Что до «боится, не боится»… Вот он вчера тебя, человека государева, у подъезда схомутал — и что, он дрожал при этом? Или опасливо оглядывался?

— Нет, — хмуро ответил Колька.

— Ну вот. — Было видно, что сам Ровнин не слишком рад своей догадливости. — Плевать ему с колокольни и на закон, и на власть, и на нас всех. Почему — объяснить?

Дверь грохнула, и в кабинет Ровнина без стука вошел Пал Палыч с газетой в руках.

— Олег Георгиевич, однако — опять метро, — с порога сообщил он Ровнину и помахал газетой в воздухе. — Как я и предполагал.

— Ну, по крайней мере, теперь мы можем исключить совпадения. — Ровнин был рад тому, что тема разговора переменилась, вот только слова Пал Палыча его явно опечалили. — А ошибки нет? Это же у тебя «Столичный вестник», издание сомнительное, я бы сказал — полужёлтое. Так себе источник информации, не вызывающий большого доверия. Тамошние акулы пера из мухи слона сделать могут.

— Нет тут никаких ошибок. — Пал Палыч бросил газету на стол и плюхнулся в кресло. — Я Олега Севастьянова, который это писал, лично знаю. Вменяемый парнишка, из молодых да ранних. Правда, рисковый слишком, меры не знает и точно когда-нибудь по голове тяжелым получит.

— И? — Герман достал из кармана сигареты.

— Я ему позвонил, с ним поговорил. — Пал Палыч поймал заинтересованный взгляд Кольки и протянул ему газету, ткнув в одну из статей пальцем. — А он, Севастьянов, лично общался со свидетельницей, которая все видела своими собственными глазами.

Колька взял газету, уже порядком помятую, и глянул на то, что было рекомендовано ему к прочтению. Статья называлась «Поезд-призрак ждет своих пассажиров».

— Прямо сама? — недоверчиво протянул Герман. — Вот — сама-сама?

— Представь себе. — Пал Палыч склонил голову на бок и иронично посмотрел на приятеля. — Умная женщина, по словам Севастьянова. И везучая — ей позвонили в тот момент, когда поезд двери открыл, она в него и не села, не захотела в шуме разговаривать. А вот две других девушки — прямиком в вагон зашли.

— А вагон, как водится — старого образца? — уточнил Ровнин.

— Ну да. — Оперативник покивал. — Но это свидетельницу совершенно не удивило — сейчас на такое мода. «Красная стрела», юбилей, «ура-ура»… А вот то, что он отошел от платформы без звука и шума — это да, это ее ох как поразило.

Колька читал статью, краем уха слушая разговор старших коллег, и прочитанное замечательным образом увязывалось с услышанным.

В статье речь шла о том, что в московском метрополитене, в ночные часы, стал появляться поезд-призрак, в который если сесть — то все. Уедешь ты в темноту тоннеля и сгинешь там навеки. И что совсем недавно в вагон такого поезда сели две девушки-студентки — и больше их никто не видел. И это не первый подобный случай в этом году.

Ради правды, если бы такая статья попала в руки Кольки прошлым летом, то он бы просто посмеялся над этими побасенками, скрутил бы из газеты кулек и косточки от черешни в него плевал бы. Или в ведро мусорное ее постелил. Или вообще проверил, насколько хорошо бумага этого печатного издания мнется. Так сказать — два в одном, и почитать, и… Многофункциональное, в общем, издание.

Но то — прошлым летом. А сейчас — расклад другой. Неспроста же даже у Германа такое серьезное лицо.

— Георгиевич, ты думаешь, что их Хозяин забирает? — Герман достал еще одну сигарету и прикурил ее от предыдущей.

— А кто же еще? — Ровнин побарабанил пальцами по столу. — Я надеялся, честно говоря, что это очередной всплеск баек… Но раз ты, Паша, говоришь, что всё это правда, то тогда всё плохо.

— Это не я говорю, это полиция, — развел руками Пал Палыч. — Девчонок-студенток по телевизору показали, в рубрике «Ушли и не вернулись», вот их свидетельница и опознала. Телефон не запомнила, пошла в ближайший отдел, а там у Севастьянова в СКМ дружок старый сидит, Стасом зовут. Он одноклассник его бывший, тоже парень ушлый до невозможности. Он-то ему информацию и слил. Так что — из первых рук и без вариантов.

— Я врать не стану — при мне с Хозяином никто никогда не общался. Я вообще не очень хорошо знаю — кто он, что он. Так, обрывки информации. — Ровнин снял очки, которые периодически носил, видимо, для представительности, и потер переносицу. — Но систематизировать мне ее надобности не было. Да и времени на это тоже никогда не хватало. Аникушка.

В углу, за шкафом что-то зашебуршилось, и через секунду оттуда показалась мордочка домового, который уставился на Олега Георгиевича своими глазами-пуговками.

— Тетю Пашу попроси зайти ко мне, — приказал начальник отдела. — Прямо сейчас.

— Ну да. — Оперативники переглянулись, и Пал Палыч криво улыбнулся. — Кто, если не она?

Минут через пять дверь кабинета распахнулась, и в него без стука вошла уборщица тетя Паша. Она вытирала руки — как видно, опять что-то мыла или терла, без дела эта пожилая женщина сидеть не умела.

— Тетя Паша, здравствуй. — Ровнин встал из-за стола и подошел к пожилой женщине. — Помощь твоя нужна. Совет.

— Случилось что? — тетя Паша обвела глазами присутствующих и протянула руку к Кольке. — Ну-ка, дай сюда газетку.

Колька сунул уборщице «Столичный вестник» и встал со стула, галантным, по его мнению, жестом предложив женщине место.

— Да сиди уже, — махнула рукой та, достала из нагрудного кармана фартука, который был надет на ней, очки в изящной золотой оправе, нацепила их на нос и поднесла газету к глазам.

— Что скажешь, тетя Паша? — через пару минут молчания спросил Ровнин.

— А что здесь скажешь? — спокойно ответила та, возвращая газету Кольке, который так и остался стоять. — Случилось то, что и должно было случиться. Станции новые строят, а с Хозяином-то и не договорились. Странно ещё, что он «Парк Победы» проморгал — там ведь глубокого залегания станцию сделали. Видно — повезло просто. А может, потому что только ее одну и построили, дальше не продвинулись. Ну а сейчас-то как развернулся метрострой, сам посмотри? Что ни год — станция, а то и две. Вот Хозяин и осерчал — его же угодья отнимают, и всё безданно, беспошлинно, без уважения и почтения. Обидно ему это. И самое главное — в обход договора, без закладной жертвы, против правил. Я давно догадывалась, что этим дело кончится.

— Тетя Паша, а что же ты мне про это не сказала? — спросил у нее Ровнин как-то даже жалобно. — Могла ведь предупредить?

— А смысл? — холодно парировала женщина. — Ты что, доброй волей пошел бы туда, в темноту, в тоннели? Учитывая то, что ничего еще не случилось? А если бы так ничего и не произошло, «Парк победы»-то Хозяин проморгал? Сам посуди — нужен мне на душе еще один грех? И так не знаю, как уходить за Кромку буду, и что мне перепадет.

— Ну вот — случилось. — Ровнин вздохнул.

— Так я здесь, меня же первую и позвали, — резонно заметила женщина. — То же на то же и вышло.

— А что за договор? — Пал Палыч посмотрел на Ровнина, тот показал глазами на тетю Пашу. — Я про Хозяина метро краем уха слышал, а вот про договор с ним — ничего.

— Так откуда тебе про него знать? — Тетя Паша все-таки села на стул, рядом с которым стоял Колька, и положила натруженные руки на колени. — Когда с ним договаривались, тебя еще в проекте не значилось.

— А это когда? — не утерпел Колька. Что он обожал в своей новой жизни — так это тот момент, когда обыденная вещь, вроде того же метро, представала в совершенно другом свете, с той стороны, с которой её никто и никогда из обычных людей не видел. Да и не увидит.

— В старинные года, — передразнила его тетя Паша. — Подумать же можно, Колька? Головой. Когда метро в Москве построили?

— При Сталине? — неуверенно сказал парень, и взглядом попросил поддержки у Германа.

Тот промолчал.

— Вот поколение, а? — посетовала тетя Паша. — Ничего не помнят, ничего не знают и учиться ничему не хотят. Одни гаджеты на уме да развлечения всякие.

— Ой, тетя Паша, ладно тебе, — все-таки заступился за Кольку Герман. — А то в ваше время о другом думали? Да нам до вашего поколения в последней из названных тобой областей — как до Луны на тракторе!

Тетя Паша усмехнулась и стукнула Кольку кулаком в бок.

— При Сталине, при Сталине. — Как видно, у нее и впрямь была бурная молодость, поскольку комментировать слова Германа она не стала. — Метро строить начали в 1931 году. Ну как строить? Экспериментировали в районе Русаковской улицы, искали идеальные варианты. А вот в 1933 уже начали большое строительство, Великий Поход. Генплан утвердили, первую линию разметили и даешь! Сначала поверху копали, а уж потом вглубь зарылись, тоннели повели.

Тетя Паша замолчала, на лице ее гуляла улыбка — видно, хорошее вспоминалось.

— А после? — негромко спросил Пал Палыч.

— А после все юзом пошло, — уборщица перестала улыбаться. — То зальет все, то плывун, то обвал. И страх еще начал народ брать. И кого — это комсомольцев-то? Там такие сорвиголовы были — кто на гражданской повоевал, кто в ЧОНе служил, а остальные, кто помоложе — ни бога, ни черта не страшились, беззаветный был народ. А тут — прямо не пойми что твориться начало. С ума люди сходить начали, на стены бросаться. И — пропадать. Тут-то Глеб Иванович и подключился к этому вопросу. Тогда — не то что сейчас, тогда «твое-мое» не проходило! Общее дело было, одно на всех. Он хоть и не в отделе был официально, но делами его занимался.

Колька завертел головой — кто такой был Глеб Иванович, он не знал.

— Бокий, — пояснила тетя Паша, верно оценив его взгляды.

— Этот человек многое решал в то время, — добавил Ровнин, крутя в пальцах трубку. — В целом. Отдел был в его зоне влияния.

— Глеб Иванович Бокий руководил спецотделом ОГПУ-НКВД, сокращенно — «СПЕКО», — отчеканила тетя Паша внезапно молодым и каким-то незнакомым голосом, на мгновение Кольке даже показалось, что на ней надеты не старенькая кофта с юбкой и фартук, а галифе и суконная гимнастерка с петлицами красного цвета, на которых холодным золотым блеском сверкали треугольник и звездочка. Он даже головой повертел, не понимая, что происходит. — Называй вещи своими именами, Олег.

Кольке сильно понятнее не стало, хотя кое-что и встало на свои места.

— Что было дальше? — нетерпеливо спросил Пал Палыч. — Что Бокий сделал?

— Метро не Каганович придумал, и не Сталин. — Тетя Паша снова стала прежней, привычной. — Его еще Брюс спланировал, между прочим. И строили его территориально по тому плану, который именно он разметил. Они и сами этого могли не осознавать — но это так. И еще — Якоб Виллимович предупреждал в своих записях, что под городом, в глубине, есть нечто, и это нечто полноправный владелец тех мест. Тьма и тоннели под Москвой — его вотчина, и нельзя там что-то делать, прежде не задобрив эту сущность.

— И Бокий рассказал об этом кому следует? — уточнил Ровнин. Было видно, что эту историю целиком он тоже слышал впервые. — Ему поверили?

— Поверили, конечно. — Тетя Паша тихонько рассмеялась. — Ему — верили. И еще — боялись, как раз потому, что верили. Вот и приговорили потом «особым порядком», чтобы убрать быстро и тихо. И его самого, и людей, которые шли за ним.

— А я слышал, что не его тогда расстреляли, — заметил Герман, который, судя по всему, про этого самого Бокия кое-что знал. — Мол, какого-то уголовника шлепнули, а Глеб Иванович потом аж до семидесятых прожил.

Тетя Паша промолчала, давая понять, что эту тему она обсуждать не станет.

— Не суть. — Ровнин недовольно глянул в сторону оперативников. — Что случилось после?

— Глеб Иванович пошел туда, в тоннели. — Тетя Паша поёжилась. — Я была тогда в его кабинете, когда он решение об этом принимал. Барченко против был, он считал, что с такой сущностью лучше не договариваться, что легче его жертвами задобрить. А Бокий сказал: «Жертв не напасешься. И делу это вредить будет, первая линия метро должна быть сдана к тридцать пятому году. Значит — надо договариваться». И пошел.

— Один? — Герман аж глаза выпучил.

— Нет, — помотала головой тетя Паша. — Кто бы его одного отпустил? С ним Цибизов пошел, из 9 отделения, и Риза Хильми. Оба мужики большого риска, и опыта немалого. Что характерно — за Бокием были готовы идти в огонь и в воду. Хотя — у нас все такие были, потому и не осталось почти никого после тридцать седьмого года. А кого и раньше в расход вывели. Помню, в тот вечер Бокий все жалел, что Яшку Блюмкина расстреляли. Очень он ему доверял и очень уважал.

Кольке все эти имена почти ничего не говорили. Про Блюмкина, правда, он что-то слышал… Или видел? Там что-то с Есениным у этого Блюмкина было. То ли он был его друг, то ли наоборот — враг.

Но, судя по лицам оперативников, эти рассказы старенькой уборщицы производили на них серьезное впечатление.

— В ночь они и ушли, — продолжала между делом свое повествование та. — А вернулись утром. Все трое. Видок у них был — не дай бог еще раз такое увидеть. Ну и в грязи перемазались, конечно, мы потом с Лидкой их одежду отстирывали. Но — дело сделали. Договорились они с Хозяином подземелий о том, что он будет забирать себе одного человека в год, да еще заблудившиеся в метротоннелях тоже все его будут. Но только заблудившиеся, а остальных — рабочих, обходчиков и всех прочих он трогать не станет.

— Закладная жертва, как ты и говорила, — произнес Ровнин. — Понятно.

— Ну и еще — если будут метро расширять, то Хозяин вправе себе забрать одну дополнительную жертву, — продолжала говорить тетя Паша. — Ну а если это будет широкий фронт работ — то люди снова придут к нему и поговорят.

— И ходили? — немедленно спросил Герман.

— А как же. — Тетя Паша кивнула. — И в шестидесятых, и в семидесятых. В семидесятых, правда, тоже не сразу додумались до этого. Когда очередную ветку потянули, то всё как сейчас вышло.

Пиотровский, который тогда отделом руководил, быстрее сообразил, в чем тут дело. Но он и историю эту знал, в отличие от вас. Ему ее рассказал Эйлер, тот, которого он на посту начальника сменил. А Эйлер ее…

— Ты извини, тетя Паша, что перебиваю, — положил руку на плечо женщины Ровнин. — Так что Пиотровский?

— Тоже в ночи пошел в метро, — понятливо сменила тему тетя Паша. — Тоже с двумя сотрудниками. Тогда в тоннели смысла лезть не было — все стало проще. Хозяин уже поездом обзавелся, тем самым, в который две эти дурочки из газетной статьи сели. Да и сам он был уже не Хозяин подземелий, а Хозяин метро.

— Надо думать — договорился? — утвердительно спросил Ровнин.

— Понятное дело, — подтвердила тетя Паша его слова. — Кабы не так — ты бы про это знал. Правда, на землю из темноты вернулся один Пиотровский, двое его сотрудников там остались. Но договор был подтвержден.

— А теперь он снова нарушен. — Пал Палыч помассировал виски. — Я знаю, что у нас хватает такого, о чем я не в курсе, но иногда диву даюсь — как же этого всего много.

— И что будет дальше? — Ровнин присел на корточки перед тетей Пашей и взял ее руки в свои. — Теть Паша, что будет делать Хозяин?

— Если с ним не продлить договор — станет забирать людей, — как-то даже равнодушно ответила та. — Его аппетит огромен, а сам он ненасытен. Души людей, их страх — его пища, любимая, которая не приедается. Скоро он поймет, что его никто не контролирует, а значит — можно делать все так, как он сам того захочет.

— Тетя Паша, чем его зацепил Бокий? — Ровнин пристально смотрел в глаза пожилой женщины. — Как он его заставил покориться своей воле? С чего Хозяин принял условия договора — он же там, в темноте, в полной своей власти?

В кабинете повисла тишина.

— Он его обманул, — наконец нарушила ее тетя Паша. — Точнее — запугал и обманул. Глеб Иванович очень хорошо умел такие трюки проворачивать.

— То есть? — удивленно спросил Колька. — Как это?

— Да очень просто, — ответил вместо уборщицы Герман. — Как это всегда и бывает, ничего нового. Мол — перекопаем все твои владения, камня на камне не оставим, потому как нет таких крепостей на свете, которые не могли бы взять большевики.

— Самое забавное, что, если бы взялись — так и перекопали бы, — заметил Ровнин. — Это были не люди, это были титаны. Хорошие ли, плохие ли — но титаны. Мы против них не пляшем даже. Узнал бы тот же Сталин о том, что какое-то чудо-юдо из-под земли не желает жить по советским законам — и срыли бы за пару месяцев весь исторический центр к нехорошей маме. Срыли бы! Чтобы некое подземное недоразумение много о себе не думало и не противоречило марксистско-ленинской теории.

— Да никогда, — невесело усмехнулась тетя Паша. — Людьми мы были одержимыми, но точно не идиотами, а особенно таким не был Сталин. Начитались вы всякой ерунды, вот и несете невесть чего. Из-за пары человек в год сносить центр города? Какая чушь. Но вот направление угадано верно, так оно и было. Тем более Хозяина кое-что напугало и до этого, а именно свет, звук, упорство и размах, с которым строительство велось. Точнее — это его не напугало, но смутило. И он пошел на сделку.

— А остальные начальники? — пытливо посмотрел на тетю Пашу Ровнин. — Они ведь были не Бокий, они были попроще?

— Но не дураки же? — заметила тетя Паша иронично. — Они просто держались той же линии поведения, вот и все. Мол — вот тебе твой человек в год, и не шали. Ты здесь Хозяин, мы твои права уважаем, но — не шали. И все снова довольны. Ну кроме нескольких бедолаг, которые имели глупость сесть в поезд-призрак или тех, кто сдуру поперся в тоннели и заблудился там.

— А почему нескольких? — задал вопрос Пал Палыч. — Речь же шла об одном человеке в год?

— Ну там такая сущность, что для нее разница между одним и несколькими незначительна, — тетя Паша говорила менторским тоном, как будто лекцию читала. — Но это не нарушение договора. Просто если в поезд, который раз в году приходит на «Парк культуры» после полуночи, сядет не один человек, а скажем — три, то Хозяин тоннелей разбираться не станет, всех заберет.

— Ну вот мы и знаем все. — Ровнин снова сел за стол, в свое кресло. — Что делать будем?

— А есть варианты? — удивился Пал Палыч.

— Есть. — Ровнин сложил руки на столешнице, как первый ученик в школе. — Например — ничего можно не делать. В Москве каждый божий день пропадает за сотню человек, и это только учтенных. А еще есть бомжи, гастарбайтеры, просто приезжие без регистрации — этих, думаю, поболе пропадает без следа. В семидесятых такое было невозможно, а сейчас… Десятком человек в год больше, десятком меньше…

— Олег, это не вариант. — Пал Палыч хрустнул пальцами. — Я прекрасно понимаю, что мы можем это дело оставить просто так, без движения, тем более что никаких указаний не было — ни сверху, ни… Не было, в общем. И мы не те ребята, которые работали здесь до нас, мы циничнее, безразличнее, это тоже так. Но… Олег, ты же сам не станешь просто так смотреть на то, что люди пропадают?

— Не стану, — согласился Ровнин. — Но это мой выбор, вы свой делаете сами. Я приказывать в данном случае не буду — дело неофициальное.

— Как же вы все похожи, — негромко и очень печально сказала тетя Паша.

— Ты о чем? — недоуменно глянул на нее Олег Георгиевич.

— Я о том, что, видно, и впрямь вас сюда подбирают. — Тетя Паша встала со стула и подошла к Ровнину. — На самом деле Пиотровский, а потом, в восьмидесятых, и Левитин, почти так же своим сотрудникам говорили. У них тоже не было приказа на разговор с Хозяином, не отдавал им его никто.

— Олег, ты знаешь, я не трус. — Герман, который последние пару минут мялся у окна, наконец решил высказаться. — Я кто угодно — но не трус. Но, прости, здесь без меня. Я под землю не могу.

— Герман, о чем ты? — Ровнин явно очень удивился. — Про тебя сразу речь не шла.

— А я пойду. — Пал Палыч залез в карман пиджака и достал помятую пачку сигарет. — Да и любопытно это.

— И я пойду, — неожиданно для себя сказал Колька. — Трое же всегда ходили, да? Ну вот, значит, и сейчас третий нужен.

— Коля, это не развлекательная прогулка, — очень тихо и очень серьезно сказал Ровнин. — Мы сами не слишком хорошо представляем, куда мы идем и с кем придется иметь дело. Я не в смысле «подумай, парень, надо ли это тебе», я о том, что там в самом деле легко остаться навсегда. Это не кино и не шутки.

— Кстати, Олег. –

Пал Палыч вкусно затянулся сигаретой. — Сразу вопрос. Мы вот такие герои, говорим красивые слова, а на самом деле ни черта не понятно. Куда нам идти? Просто на том же «Парке культуры» на рельсы спрыгивать и в тоннель брести?

— Там контактный рельс, осторожнее, — зябко передернул плечами Герман. Колька был в шоке — он никогда не мог даже подумать, что Германа может что-то напугать. Разозлить, выбесить, рассмешить — сколько угодно. Но — напугать?

— Тетя Паша. — Ровнин ласково посмотрел на старушку, стоящую рядом с ним. — Ты же знаешь, что делать.

— Знаю, — не стала спорить та. — Мальчики, подумайте еще раз. Не забывайте — Хозяин не дурак. Он наблюдает, он учится, он следит за теми, кто пребывает в его вотчине.

— Так и выбора у нас нет. — Олег Георгиевич улыбнулся как-то очень по-детски. — Ты же все понимаешь, тетя Паша?

Женщина покачала головой и молча вышла из кабинета.

— Я вот иногда думаю — сколько она всего знает? — Герман посмотрел на закрывшуюся дверь.

— Она в отделе почти век, — постучал ему по лбу пальцем Пал Палыч. — Чего ж ей не знать много всего?

— Сколько же ей лет? — Колька никак не мог уложить в голове то, что тетя Паша в тридцатые годы уже тут работала. Для него это была седая древность. Князь Владимир, Петр Первый и Сталин были пластами истории, одинаково отдаленными от него. Они были — прошлое, живущее на страницах школьных учебников. И вот так, запросто, прикоснуться к нему, пообщаться с тем, кто сам был история — это было сильно.

— Я так думаю — за сто, — посмотрел на Ровнина в ожидании поддержки Герман. — Если не больше.

— Не знаю. — Олег Георгиевич побарабанил пальцами по столу. — Знаю только, что она была любовницей еще аж Эйхманса, через него и с Бокием познакомилась. Вот и думайте, сколько ей лет.

— Но это же… — Колька даже покрутил головой. Кто такой был Эйхманс, он тоже не знал, но понимал, что это было сильно не вчера. — Как такое может быть?

— Она хороводилась с Барченко, — пояснил парню Пал Палыч, отправляя чинарик в окно. — Если бы его в тридцать восьмом не шлепнули, кто знает, сколько бы прожил он? Николаша, они в Заполярье не один год провели, у сильнейших нойд гостями были, а это, знаешь ли…

Кольке стало совсем стыдно — он не понимал из слов Пал Палыча половину и дал себе слово читать больше.

— Как-то раз, когда я еще был сотрудником, вроде Коли… — Ровнин иронически глянул на парня. — То есть — молодым и подающим надежды, то слышал, как она упомянула о том, что в 1935-м на Кольском полуострове, у реки Кунийок, спускалась в какую-то расщелину. Какую — не знаю, она назвала ее «раскрытый рот земли», я так понял, что это название ей дали местные нойды и они же ее охраняли от всех живущих на Земле. В расщелину эту тогда спустилось пятеро сотрудников девятого отдела НКВД, но только она одна после поднялась наверх.

— И? — жадно спросил Герман.

— И все, — коротко ответил ему Ровнин. — Что слышал — рассказал. Гера, не тупи. Это — Кольский! Ты много про него знаешь? Вот и я тоже нет. И никто про него всей правды не знает. Что за расщелина, что там было внутри, почему там четверо человек из пяти остались? Причем это были не любители, вроде группы Дятлова, а люди из СПЕКО! Что там искало до войны «Анненербе»? Не мне тебе объяснять, что это была за организация. И, самое главное — что мы еще про нее, про тетю Пашу, не знаем? Вопросов — тьма, ответов нет.

— Она была одна из очень немногих, кто тогда жив остался из отдела Бокия, — добавил Пал Палыч. — Всех почти в расход пустили по «особому порядку», то есть утром взяли — вечером к стенке. А она — жива осталась, всего-то десятку получила, и ту тянула все в том же Заполярье. Причем — на поселении! Как такое возможно? И ведь точно не «стучала», не сливала никого, ничего не подписывала, я руку за это на отрезание дам.

— Не знаю. — Ровнин покачал головой. — Не знаю и знать не хочу. Она работает в отделе, она его старейший и верный сотрудник — мне большего не надо. Паш, есть вещи, которые даже нам лучше не знать. Давай мы лучше дальше по простым и понятным вещам будем работать, вроде упырей и призраков.

— А вот про группу Дятлова тут упомянули, — осторожно спросил Колька, который про это дело как раз слышал. Точнее — фильм видел. Само собой, у него любопытство проснулось. — Вы что, знаете, как там что было?

— Конечно, — как-то даже удивился Ровнин. — Я отчет читал. Да и ребята тоже. Николай, не ленись, работай с архивами. Но там ничего интересного нет, дело не по нашему ведомству проходило в итоге.

— Да как же… — Колька даже замахал руками, показывая, насколько там было все загадочно и таинственно.

— Там было фатальное невезение группы лиц. — Ровнин поморщился. — Даже двух групп. Одна — туристы, которым приспичило вскарабкаться на Отортен. А другая — три человека, у которых было назначено рандеву как раз у того самого безымянного перевала, который теперь называют перевалом Дятлова. А может, и у Ауспии, река там такая течет. Где конкретно пути обеих групп пересеклись, тогдашние сотрудники отдела так точно и не выяснили. Да и не сильно старались это сделать, важен был сам факт встречи.

— Ничего не понимаю, — пожаловался Герману Колька.

— Да просто все, — хмыкнул тот. — Кто-то из группы Дятлова увидел встречу законспирированного агента западных спецслужб с его связниками с той стороны. Не забывай, что это было время «холодной войны», чекисты тогда работали будь здоров как, в «системе» еще остатки волкодавов Аббакумова трудились, потому в городах и поселках были везде глаза и уши. А это — Урал, там людей вообще не слишком много, особенно в горах, а вот закрытых предприятий, которые Западу были интересны, полно. Потому и вышло так, что в одной точке пересеклись дороги туристов и мастеров тайной войны. Скорее всего, ребята даже не поняли, что и кого видели, может, даже сдуру пообщались с ними. И — стали нежелательными свидетелями. А с той стороны были спецы будь здоров какие, их тоже держава готовила, кто бы что ни говорил. Это только в фильмах седовласые полковники и плечистые красавцы-майоры запросто шпионов ловили, а по жизни там такие многоходовки закручивались с обоих сторон, что будь здоров. Сейчас подобных спецов ни там, ни здесь не сыщешь. Хотя наши и тогда получше были, если объективно судить.

— И они туристов… — Колька крутанул руками так, будто сворачивал кому-то шею.

— Ну да, — кивнул Ровнин. — Их такому учили. Проследили они за Дятловым с людьми, дождались ночи, прикончили всех голыми руками, а после реализовали самый правильный сценарий — добавили в гибель людей мистики, которая была тогда в стране под запретом. По их замыслу и вышло — горы есть горы, место повышенной опасности, слухи задавили в корне, после памятник поставили и брошюрку опубликовали о том, что надо соблюдать технику безопасности при подобных походах.

— А как узнали, что там на самом деле было? — Колька даже глаза выпучил от любопытства.

— Есть методы, поговорили отдельские кое с кем из местных долгожителей, из числа тех, кто без паспорта там обитает, — уклончиво ответил Ровнин. — Информацию потом передали чекистам, а те уже дальше действовали по своему разумению. И, судя по тому, что подробности до сих пор не обнародованы — успешно. Но мы в это больше не лезли, не наш это профиль.

Колька только затылок почесал — вот так легенды и разрушаются.

В это время в кабинет вошла тетя Паша, подошла к столу Ровнина и аккуратно положила на него три маленьких нагрудных значка.

— Вот, — она показала на них рукой. — Это ключи к тоннелям. Не надо на рельсы сигать, все проще. Если вы решили все-таки повидаться с Хозяином метро, то после полуночи ступайте на станцию «Красные ворота», встаньте у левой платформы, сожмите их в руках и ждите. За вами придет поезд. Но, ребятки, я вам сразу говорю — дело это такое… Может, и не стоит вам туда лезть. Неравноценный может выйти обмен.

— Обмен чего на что? — уточнил Пал Палыч.

— Вы здесь можете спасти больше людей, чем в том случае, если не договоритесь с Хозяином. А если не договоритесь — сгинете без следа, а с вами и те, кого бы вы могли в будущем спасти, — немного путанно объяснила уборщица. — Неравноценный обмен.

— Мы попробуем. — Ровнин взял один из значков. — Надо же, какой раритет.

Любопытный Колька тоже цапнул один из них и присвистнул. Он и впрямь такой диковинки не видел никогда.

Значок был винтовой, не на булавке, основная его часть была сделана в виде вагона метро, над которым возвышалась башня индустриального типа. Еще имелся кружок, над которым вилась надпись: «Участнику похода имени Кагановича», а в его центре виднелась рожа какого-то мужика. Как видно, того самого Кагановича.

— А кто такой Каганович? — Колька себя чувствовал полным невеждой, но любопытство было сильнее. — И похода куда?

— Лазарь Каганович был сначала начальником транспортной комиссии при ЦК, а потом и наркомом путей сообщения, — пояснила тетя Паша и как-то по-девичьи хихикнула. — Интересный был мужчина, усатый. Ох, он ими и щекотался!

Пал Палыч и Герман переглянулись, Ровнин спрятал улыбку.

— А почему «похода»-то? — Кольку связи тети Паши с каким-то неведомым начальником из дремучих времен не волновали совершенно, потому он это все вообще мимо ушей пропустил.

— Времена были такие, — пояснила тетя Паша. — Куда ни плюнь — везде великий поход. Что в метро, что за урожаем… И что примечательно — доходили до цели. Между прочим, и метрополитен-то сначала был не имени Ленина, а имени Кагановича. Ильича к нему потом прикрепили, после того как Хрущ власть взял.

— Скажи, тетя Паша, а почему «Красные ворота»? — поинтересовался Пал Палыч. — Почему не «Парк культуры»?

— Так вы поговорить едете, а не умирать, — без улыбки ответила та. — «Парк культуры» — это омега метро. Альфа — «Сокольники». А «Красные ворота»… Не думали, почему они так называются? Ну же, аналитики? «Ворота».

— Ну да. — Пал Палыч покачал головой. — Все же так просто. Они ведь на кладбище стоят.

— Которое никто не перезахоранивал, — подтвердила тетя Паша. — Прямо на кости рельсы клали, на надгробия. Понятное дело, что Хозяин такое пропустить не мог. Это то место, где путь к людям для него наиболее короток. И к нему — тоже. Не знаю, кто название станции этой придумывал, но он как в воду глядел. Для Хозяина эта станция — окно и дверь, он ее любит, он ее бережет, и люди это чувствуют на подсознательном уровне. В войну там сидел наркомат путей сообщения, потом там же первый турникет опробовали. И еще — оттуда ни разу ни один человек не пропал.

— Ну вот и славно. — Ровнин убрал значок в нагрудный карман пиджака. — У меня еще дела есть, я поехал. Паша, встречаемся у южного вестибюля, того, что на внутренней стороне Садового, без пятнадцати двенадцать.

Он подхватил со стола второй значок и перебросил его Пал Палычу.

— А я? — возмутился Колька — Я тоже иду.

— Коля, не валяй дурака, — попросил Ровнин. — Это не самая лучшая идея. Отдай значок тете Паше и дуй к себе, изучай архивы. И потом — ты вечный дежурный или кто?

— Он один из вас. — Тетя Паша скрестила руки на груди и укоризненно глянула на Ровнина. — И вправе принимать подобные решения сам. Олег, ты не хуже меня знаешь, что наши судьбы давно уже расписаны. Если это его доля — он все равно ее найдет. Ну и потом — никто из сотрудников отдела никогда не умирал своей смертью, у каждого из нас свой час имеется.

— А Титыч? — влез в разговор Колька. — Он же вроде сам помер?

— Не верю я в это, тетя Паша, — сморщился Ровнин так, будто гнилой орех раскусил. Вопрос парня он пропустил мимо ушей. — Судьба, фатум… А что до того, что мы все преставимся не в своей постели — ну так у нас и работа такая. Но в долю, в предназначение — не верю, извини.

— Это твое право, — с готовностью подтвердила уборщица. — А идти с вами — его. В предыдущие разы сотрудники тоже доброй волей ходили. При Глебе Ивановиче чуть даже не подрались за право его сопровождать.

— Без пятнадцати двенадцать, Николай, — сдался Ровнин. — И еще — оружие не берите. Я слышал, что Хозяин метро этого не любит.

— Верно слышал, — подтвердила тетя Паша. — А как выберетесь оттуда — сюда приходите, у меня пара поллитровочек «казенки» припасена. Вам оно не лишнее будет.

Южный вестибюль станции «Красные ворота» напомнил Кольке ракушку. Он минуты три глазел на него, пытаясь понять, что вкладывал скульптор в это творение, и не был ли этот ваятель дедом нынешних авангардистов. Если да — то это многое объясняло, в этом случае он ничего в него не вкладывал. Ну, может, только личные средства в покупку тяжелых наркотиков, перед тем как творить начать.

— Это схематичное изображение тоннеля, — пояснил ему незаметно подошедший Ровнин. — Творили в тридцатых, тогда абстракционизма не было, а царил исключительно реализм. Так сказать — что на витрине, то и в магазине. Паша не пришел еще?

— Не видел. — Колька еще раз глянул на станционное украшение — ну да, тоннель. А поди догадайся!

— Вон он идет. — Ровнин убрал в карман портсигар, который было достал. — Паш, ну ты где пропал?

— Нигде я не пропал — Пал Палыч глянул на часы. — До полуночи еще времени вагон.

— А помолчать с суровыми лицами? — Ровнин мягко улыбнулся. — А обменяться понимающими взглядами? А с легкой грустью глянуть на звездное небо?

Из дверей метро выпорхнула стайка длинноногих девушек в коротких юбках. Они со смехом и гвалтом пропорхнули мимо трех сотрудников отдела, и скрылись в теплой московской ночи, оставив после себя запах духов и ощущения нереализованных возможностей.

— Эх! — Пал Палыч глянул им вслед и повертел в воздухе пальцами, как бы говоря: «Где мои двадцать лет?». — Коль, может — ну его? Шел бы ты за ними, по твоему возрасту тебе плясать до утра полагается и одну из этих красавиц сначала нежно в танце за попу трогать, а после к сожительству склонять. Охота тебе была с нами по метро лазать?

— Может — покурим? — Колька глянул на часы и достал из кармана сигареты. — Еще десять минут в запасе есть.

— Упорный, — одобрительно сказал Пал Палыч и взял сигарету из протянутой ему пачки.

Кольке прежде на этой станции бывать не доводилось и он, спустившись вниз, об этом ни капли не жалел. Была она сумрачная, холодная и мрачная.

— Сталинский «ампир», — заметил Ровнин. — С душой подходили к оформлению, что уж там. Это тебе не станции восьмидесятых, те, что высокого залегания с песчаником на стенах. На века творили.

— Неуютно здесь, — пробормотал Пал Палыч.

Перрон был пуст. Ни дежурной у эскалатора, ни людей с зелеными гудящими машинами, ни полицейских, ни пассажиров — никого, кроме сотрудников отдела, на станции не было.

— Как нарочно прямо. — Колька повертел головой. — Где люди-то?

— На горшок сходили и дома спят. — Пал Палыч потрепал его по плечу. — На этой станции и днем народу немного. Она не кольцевая, чего ты хотел?

— Три минуты первого. — Ровнин достал из кармана значок. — Время, однако. Какая там сторона? Левая?

Оперативники направились за ним, зажав свои значки в ладонях.

В молчании они стояли минут пять, потом Колька не выдержал.

— Может, они не работают? — парень покрутил кулаком с зажатым в ней предметом.

Если честно, он чувствовал себя глупо. Ну посудите сами — стоять в метро, сжимая значок, и ждать поезд-призрак — это как минимум тянет на принудительное лечение. Кому расскажешь — засмеют. Нет, он уже много чего такого видел за это время, но тут уже перебор выходит.

— Стой и жди, — невозмутимо ответил ему Ровнин. — Мне другое интересно — как именно эти значки стали ключами? Бокий ходил к Хозяину в тридцать третьем году, а эти уникумы выпущены в тридцать пятом, если не позже. Как они получили такие свойства? Или даже так сформулирую — кто им их придал? В тридцатых в СССР серьезных «делателей» не было. Гурджиев отбыл во Францию, Успенский осел в Британии.

— Да брось. — Пал Палыч глянул на Ровнина. — Это те, про кого мы знаем, а про тех, кто сидел в одиночках на Лубянке, можем и не догадываться. Ну и потом — с Бокия сталось бы еще разок сходить к Хозяину и…

— О, поезд идёт. — Колька заметил свет в тоннеле. — Вопрос — какой? Настоящий или наш?

В душе он был уверен, что это обычный состав. Он уже успокоился, схлынуло напряжение первых минут, да и веры в то, что им надо будет идти к какому-то там Хозяину, было все меньше.

— Наш, — через полминуты сказал Ровнин. — Шума нет. И движения воздуха тоже.

Начальник отдела оказался прав — подобного поезда, который тащил за собой вагоны Колька никогда не видел. Он был с большими круглыми фарами, с какими-то палками, вделанными в его корпус, с рублеными формами и еще с цифрой «9», нарисованной под темным квадратным стеклом кабины. Кто был в кабине, кто управлял поездом — было непонятно, в ней царила непроницаемая мгла.

Вагоны тоже были непривычно незнакомые. Квадратные, со светло-желтым верхом и коричневым низом, они беззвучно подъехали к платформе и гостеприимно раздвинули свои двери.

— Коля, еще раз советую — останься здесь, — мягко предложил Ровнин парню. — Езжай в отдел, жди нас там.

— Светк, вон поезд! — раздался крик от эскалатора. — Давай быстрее, а то потом хрен знает, сколько мы его ждать будем!

— Да елки-палки, как все некстати! — Пал Палыч шагнул в двери вагона. — Олег, давай, а то еще и этих потом придется вытаскивать!

Ровнин открыл рот, чтобы что-то ему ответить, но Колька без всякого почтения толкнул его в вагон и сам последовал за ним.

— Поехали! — рявкнул Пал Палыч, заметив, что компания молодых людей уже бежит к составу.

Неизвестно — то ли время стоянки поезда вышло, то ли кто-то там послушался оперативника, но двери беззвучно закрылись, и состав, мягко качнувшись, тронулся, оставляя позади тусклый свет ламп станции и расстроенно-удивленные лица нескольких парней и девушек, которые только что остались в живых, сами того не зная и не понимая.

— В неотвратимости бытия есть свои плюсы, — заметил Ровнин, опускаясь на скрипнувшее пухлое сиденье вагона. — Теперь нам не надо гадать, что впереди. Мы этого не знаем, зато наверняка можем быть уверенными в том, что обратной дороги нет. Нет, ну какие раньше были удобные сиденья в метро, а?

Колька плюхнулся рядом с начальником и полностью с его словами согласился — очень удобно на этом диванчике оказалось сидеть. Чувствовалось, что внутри пружины, но они не доставляли дискомфорта.

— Тут вообще все другое, — заметил он, попрыгав задом на диване. — И двери вон какие. Массивные, не то что сейчас.

— Это ладно, — отозвался Пал Палыч, севший напротив них. — В Питере вообще в метро двойные двери.

— Да? — в городе на Неве Колька не бывал, хотя и собирался туда когда-нибудь съездить. Туда — и еще в Лас-Вегас, очень ему хотелось побывать в игровой столице мира. Он не был азартен, просто хотелось — и все.

— Формально они вроде для дополнительной безопасности пассажиров такими сделаны, чтобы в случае наводнения вода в вагон не попала. — Ровнин запрокинул голову назад и прикрыл глаза. — А по факту… Там в метро такое водится, что куда нашим страстям-мордастям! Земля ижорская — земля древняя, пока их метро рыли, народу полегло не меньше, чем в финскую войну, причем две трети смертей так и не были идентифицированы и обнародованы. Неудивительно, что там тоннели от платформ железом отделены. Не жестью — железом.

— Небось еще и с примесями серебра, — добавил Пал Палыч. — Да кабы в Питере только в метро все упиралось… Но, знаешь, Олег — лучше уж твари подземные, чем то, что у нас водится. С ними все ясно, а тут…

— Слушайте… — Колька завертелся на сиденье. — А вот еще говорят, что в метро крысы-мутанты есть!

— Коль, слушай поменьше сплетни и слухи по дециметровым каналам, — посоветовал ему Ровнин, не открывая глаз. — Крысы, может, и есть, они везде присутствуют, но мутанты… Чушь это все. И слепые черви длиной в полметра — тоже.

— Как есть брехня. — Пал Палыч повольготнее разместился на сидении. — Но «Метро-2» — есть. Только это не мистическая линия, а вполне себе обычная, с несколькими остановками и ведущая к закрытым стратегическим объектам. К аэродромам там, и всему такому прочему. Сделана для представителей высшей власти и генералитета, чтобы они, в случае чего, могли беспрепятственно и скрытно свалить от эпицентра опасности куда подальше.

— Ничего другого и не ждал, — не слишком политкорректно высказался о руководстве страны Колька. Он к нему особого уважения никогда не питал, впрочем, как и большинство его сограждан. Они это они, люди — это люди, каждому свое. Руководству страны — жить, остальным — выживать. — Да и холера с ними. А я еще слышал о Путевом Обходчике. Он — есть?

— Путевой Обходчик — это… — начал было рассказывать Пал Палыч, но тут поезд пару раз дернулся, будто преодолевая некую преграду, зашипел и остановился.

— Вот и ладушки, приехали, стало быть. — Ровнин открыл глаза и улыбнулся, глядя на своих спутников. — Значит, так. Говорить буду я. Вы — молчите. Все мои команды выполнять, не задумываясь и не обсуждая. Это не просьба, это приказ.

— Есть, — отозвался Пал Палыч немедленно, и Колька последовал его примеру.

— Тогда пошли. — Он легко поднялся на ноги, и в этот момент двери вагона разошлись в разные стороны, как бы предлагая пассажирам его покинуть.

— Нас ждут. — Ровнин спрыгнул на землю — платформы тут не имелось, как, собственно, и рельсов. По этой причине было совершенно непонятно — как именно двигался поезд, на котором они приехали сюда?

Единственный свет, который озарял то место, куда попали сотрудники отдела, сочился из окон вагонов, да еще два луча фар поезда озаряли довольно узкий отрезок подземелья, образовывая некое светлое пятно.

— Нам туда, — показал именно на это пятно Ровнин.

— Почему? — Кольке стало страшновато, он озирался вокруг, но видно ничего не было. Одна темнота, причем какая-то густая, предвечная.

— Два прямых луча не могут образовать пятно света, да еще и в паре шагов от поезда, — пояснил Олег Георгиевич. — Коля, соберись и включи мозги. Нам указывают, куда идти, и это хорошо. Бродить здесь не надо будет.

— Не надо. — Голос, идущий из мрака, начинающегося за границами света, заполнил все — это место, головы и души людей. — Вы уже пришли туда, куда хотели.

— Ну вот и славно, — как-то даже весело сообщил спутникам и невидимому собеседнику Ровнин. — Я про это и говорю. Пошли, пошли.

Он упруго зашагал вперед, за ним посеменил Колька, которого сзади еще и подталкивал Пал Палыч.

— Люди, — сообщил мрак, и в нем обозначилось некое движение. Но это было не существо, это двигалась сама темнота. — Пришли сами. Что вам надо, люди? Или вы не знали, что здесь — мои владения, моя власть, и только я решаю тут с начала времен, кому жить и кому умирать. Кому — и как.

— Знали, знали, — бодро вступил в разговор с тьмой Ровнин. — Но, не оспаривая ваших прав, мне хотелось бы напомнить о некоем договоре, который мой род заключил с вами. Мы дарим вам одну жизнь в год, а вы за это не забираете представителей нашего вида. Этот договор заключен давно, но он все еще действует.

— Он расторгнут! — громыхнула тьма, в ней загорелись два красных огонька, ярких, как угли в ночи. — Он расторгнут вами, теплокровные черви. Вы терзаете мои владения, вы убиваете тишину, вас стало слишком много!

— Да, нас много, — признал Ровнин. — И нас более чем достаточно, чтобы превратить мрак ночи в вечный день. Мы построим тут дворцы, проложим улицы, где постоянно будут гореть яркие фонари, здесь не будет тишины никогда, так же как наверху. Сходи и посмотри, чем там стала ночь — она светлее, чем день! И мы сможем сделать подобное и тут, мы в состоянии это сделать прямо сейчас — но! Мы не стремимся к этому. И только лишь потому, что чтим договор, который заключили еще наши деды. Подземный мир и его темнота — ваши, такова природа нашего договора. И мы платили и будем платить вам столько, сколько обещали — одна жизнь в год.

— И жизни всех тех, кто потерялся во мраке моих владений, — как далекий гром, рокотнула тьма. — Они тоже все мои.

— И тех, кто потерялся во мраке, — согласился Ровнин. — Пусть будет так. Но с новыми станциями придется мириться — это неизбежно. Нас, как вы заметили — всё больше. Но мы не будем залезать в дальние глубины ваших владений, мы уважаем ваше право.

— Договор подтвержден, — помедлив, ответила тьма, она клубилась на самой границе светлого пятна. — Я не верну тех, кого уже забрал, но ты можешь уйти отсюда живым.

— Мы. — Ровнин показал рукой на спутников. — Мы можем уйти.

— Ты. — В голосе Хозяина метро явно была жестокая насмешка. — Я говорил с тобой, людей представлял ты. Я не трону посланника, но его свита останется здесь, у меня в гостях.

Тьма заколыхалась, ей явно было весело.

— Они уйдут со мной, — упрямо сказал Ровнин. — Так будет честно.

— Уйдут? — тьма замерла. — Ну что же, человек, договорились. Ты можешь ехать, а они могут идти. Посмотрим, дойдут ли они куда-то. Если такое случится — они будут жить. Ну а если нет — останутся у меня и составят компанию тем, кто был в свите предыдущих посланников сверху.

И из тьмы вылетели несколько предметов, упав к ногам Кольки. Это были черепа, желтые, отполированные, скалящиеся.

— Надо думать, это наши коллеги, — хладнокровно отметил Пал Палыч. — Те, кто ходил сюда с Пиотровским.

— И Левитиным, — добавил Олег Георгиевич. — Тетя Паша про это ничего не сказала, но, как видно, там такая же ерунда произошла.

Двери вагона зашипели, открываясь.

— Человек, тебе пора. — Тон Хозяина метро не оставлял места сомнениям. — Покинь мои владения.

— Олег, иди. — Пал Палыч толкнул своего начальника в сторону вагона. — Иди.

Тот скрипнул зубами.

— Олег, ты же все понимаешь. — Оперативник говорил тихо и очень быстро. — Если мы сейчас упремся, то останемся тут все, и то, чего мы добились, тоже все коту под хвост пойдет. И те, кто сюда придут потом, а им придется это сделать раньше или позже, тоже ничего не добьются. Ты это понимаешь, мы это понимаем, и вот они это тоже понимали тогда, когда оставались здесь.

Пал Палыч показал на черепа, так и лежащие под их ногами.

Он что-то сунул в ладонь Ровнина и требовательно посмотрел на Кольку.

— Значок давай, — протянул он руку, и парень покорно вложил в нее требуемое. — Выберемся, не выберемся — бабка надвое сказала, а ключи еще понадобятся тем, кто придет за нами.

Кольке было очень страшно, так, как никогда до этого в жизни не было. Он даже не мог представить себе, что случится, когда поезд, этот последний луч света в подземном царстве, исчезнет. Но странное чувство, которое оказалось сильнее страха, заставило его совершенно беззаботно сказать Ровнину:

— Олег Георгиевич, вы езжайте, а мы пешочком дойдем. Тоже мне проблема!

— Человек, тебе пора — потребовала тьма, и Ровнин медленно, так, как будто при каждом шаге в ступни ему впивались гвозди, пробивая их насквозь, направился к дверям вагона.

— Паша, человек становится пропавшим только тогда, когда он сам думает, что это так, — сказал он громко, прежде чем двери вагона закрылись. — Ты понял меня?

— Я все понял, — крикнул Пал Палыч, но Ровнин его уже не слышал.

Поезд дернулся, колеса закрутились, и он бесшумно и очень быстро скрылся из вида, оставив оперативников в беспросветной мгле.

— Ну что, люди, — в голосе Хозяина метро было злорадство и удовлетворение. — Вы тоже можете идти, я держу свое слово. Более того, как истинный повелитель я добр и милостив, а потому предлагаю вам выбор. Вы можете попробовать выбраться из моих владений, правда, тогда ваша гибель будет ужасна и мучительна, я об этом позабочусь. Или вы можете принять смерть прямо сейчас, но она будет быстра и безболезненна. Что вы выбираете — покой или муки?

— Лучше, конечно, помучиться, — как-то странно хмыкнув, ответил Пал Палыч. — Пошли, Колюня, ночь коротка, скоро поезда начнут ездить, не дай бог, еще задавят. Да и два пузыря водки нас наверху ждут.

— Ну-ну, — хмуро буркнула тьма. — Вы сделали свой выбор.

— Вот и ладушки, — зашуршал чем-то Пал Палыч, и густейшую темноту прорезал яркий свет фонарика. — Коль, руку давай. Будем мы с тобой теперь шерочка с машерочкой, как в детском садике пока походим.

Колька уцепился за руку оперативника, который немедленно двинулся туда, куда ушел поезд.

— Нам теперь расцепляться нельзя, — негромко говорил ему Пал Палыч, освещая дорогу. Фонарик у него был вроде бы маленький, но очень яркий. — Если мы оторвемся друг от друга — это все равно что потеряемся. А если потеряемся — значит, окажемся в его власти.

— А сейчас разве мы не в ней? — Колька, сопя, поспешал за быстро идущим оперативником. Он переживал, что не додумался до такой простой штуки, как захватить осветительный прибор.

— Ты Олега слышал? — Пал Палыч тоже дышал тяжело — дорога шла в горку. — Он все правильно сказал. Человек теряется только тогда, когда он сам так думает. До той поры — он не потерялся, он просто ищет дорогу. Можно искать ее долго, очень долго, но пока мы этим занимаемся, у Хозяина нет над нами власти. А вот если мы признаем, что… кхм… дороги нет — тут он нас и ам!

— Я буду рядом, когда вы впадете в отчаянье, — голос Хозяина был насмешлив. — У меня бездна времени, я не спешу.

— Большой Брат следит за нами, — отметил Пал Палыч. — Пошли, Колька, пошли. Нам главное добраться до мест, где будет видно присутствие следов нашего биологического вида, а там — куда-то да выйдем.

Они бродили в темноте еще часа два или даже больше, несколько раз упирались в тупики, один раз чуть не свалились в какую-то яму, и постоянно чувствовали за спиной незримое и неосязаемое зло, которое только и ждало их слабости.

Как ни странно — Колька притерпелся к этому присутствию, более того — страх отступил, зато появилась некая злость и безумное желание увидеть небо и солнце, вопреки этой древней твари, сидящей здесь, в подземельях, невесть сколько времени.

Пал Палыч же и вовсе был безмятежно весел, травил анекдоты и всячески подначивал напарника.

Он и заметил первым ржавую вагонетку, стоящую у стены.

— Оп-па! — обвел он ее лучом фонаря. — Стало быть — сюда люди заглядывали. Ну, судя по всему, этой рухляди с полвека, а то и больше, но одно понятно — мы идем верно. Теперь бы еще рельсы найти — и все. Выйдем или на станцию, или в депо. Нам подходит и то, и другое.

Но рельсов не было, сколько они ни шли. Зато через полчаса они уперлись в очередную стену.

— Вот так так, — обескураженно почесал затылок Пал Палыч рукой с фонарем. — Вот тебе и раз.

Луч описал хитрую параболу и в его свете Колька увидел ржавую металлическую дверь в стене, неподалеку от тупика.

— Вон, — дернул он руку оперативника — Там!

— Ага, — тот посветил в указанном направлении и удовлетворенно крякнул. — Технические помещения пошли. Совсем хорошо! Тут, видно, отстойник располагался, или нечто вроде того. Знать бы, около какой ветки мы кружим.

Дверь оказалась открытой, за ней лежал коридор с темными от времени стенами, потом еще один, с закрытыми дверями комнат, и еще — уже с какими-то шкафчиками. И везде — запустение, ржавчина, тлен и мрак.

Через полчаса топтания по коридорам оперативники подошли к массивной металлической двери, очень похожей на ту, в которую входили, приоткрыли ее, и тут Колька, идущий позади, буквально чуть не взвился от радости, услышав звуки, похожие на шаги. Пал Палыч тоже, судя по всему, их услышал и даже что-то увидел, но, к огромному Колькиному удивлению, ликовать не стал, напротив — резким движением закрыл дверь, зажал ему рот и притушил фонарь.

— Фего? — промычал Колька. — Фам фе люфи!

— Ти-хо! — прошептал Пал Палыч. — Цыц!

Мимо двери, за которой притаились два оперативника, прошло несколько человек. Шаги были громкие, причем каждый из них сопровождался отчетливым металлическим цоканьем. Люди переговаривались между собой, слов Колька не разобрал, но тон у собеседников был резкий, командный.

Спустя пару минут голоса стихли, шаги тоже.

— Ты чего? — спросил Колька у Пал Палыча, когда тот его отпустил — Надо было их окликнуть, спросить, куда нам идти.

— Нафиг надо, — ответил тот и вытер пот со лба. — Вот что я тебе скажу — мне точно не хочется иметь дело с чернолицыми и безглазыми двухметровыми верзилами, которые таскаются по ночным тоннелям в фуражках старого образца, подкованных сапогах и в кожаных пальто. Ффффу! Хорошо хоть, что я их первым заметил, успел обратно за дверь отпрыгнуть. Испугался, если честно. Даже не слыхал о таком.

— У меня здесь чего только нет, — послышался насмешливый голос из глубины коридоров за спиной оперативников. — Вы все это увидите сами, когда будете проводить здесь век за веком.

— Мы столько не проживем, — бросил Пал Палыч, даже не оборачиваясь.

— С чего ты взял, что это будет жизнь? — и напарники одновременно ощутили дышащую прямо в затылок угрозу. — Это будет не-смерть, страшная, длинная, растянутая на вечность, продолжающаяся до того времени, пока не погаснет солнце. Мне было некогда обещано, что такое случится, что мерзкое светило исчезнет навсегда. Я жду этого момента очень давно, и готов продолжать ждать его столько, сколько понадобится. И вы проведете все это время со мной.

— Э-э-э-э… — Пал Палыч приложил ухо к двери. — Вроде нет никого, ушли. О чем я? А, да — э-э-э-э, милай. Это тебе еще столько ждать придется. Погаснуть-то солнышко погаснет, но так нескоро, что к тому времени и планеты нашей не будет уже.

Тьма, обступившая оперативников, завибрировала злобой. Страшной, многовековой, той, которая заполняет все, что только можно.

— Ну ты побесись, а мы пошли, — предложил Пал Палыч Хозяину метро и, осторожно открыв дверь, шагнул в тоннель. — Вроде никого. Опачки! Пляши, дружище!

— Чего? — подскочил к нему Колька. — Чего такое?

— А я все думал — обо что они подковками цокают, не о гравий же? — Пал Палыч направил луч фонаря — А тут вон какая красота!

Колька увидел то, о чем он говорил и чуть не прослезился. Это были рельсы.

— Вот почему он бесится, — шепнул на ухо парню Пал Палыч. — Выход совсем недалеко, ускользает добыча.

— Но бесить его тоже не стоит, — предложил Колька. — А ну как обозлится, да и плюнет на свое слово?

— Он — не человек, — щелкнул его по носу Пал Палыч. — Нам слово нарушить — как высморкаться, нечисть и нежить в этом плане намного честнее. Ладно, пошли.

— Давай только не в ту сторону, — Колька мотнул головой в направлении, противоположном тому, куда ушли люди в кожаных плащах. — Как-то не тянет меня туда идти.

— Само собой, я себе не враг, — согласился с ним Пал Палыч. — Потопали.

Они шли по найденным рельсам довольно долго, и в результате уперлись в закрытые высокие гермоворота.

— Вот тебе и раз. — Оперативник почесал затылок. — Ты у меня про «Метро-2» спрашивал? Ну вот, можешь посмотреть на один из входов в него.

— Да ладно? — Колька поглядел на напарника — Вот прямо в «Метро-2»?

— Ну да. — Пал Палыч вздохнул. — Герман как-то сдуру умудрился пробраться за такие же, только те на «Калужской» находились, много интересного потом рассказывал. Правда, упорно молчит о том, как живым оттуда выбрался.

— Он поэтому под землю лезть боится? — немедленно спросил Колька, которого очень удивило в кабинете Ровнина поведение Германа.

— Нет, это по другой причине, — уклонился от ответа Пал Палыч. — Так, а нам вон туда, вон в ту дверцу, надо думать. Ветки «Метро-1» и «Метро-2» обычно находятся недалеко друг от друга, копали-то их одни и те же люди. Да и обслуживают, скорее всего, тоже.

И снова напарники брели через какие-то технические помещения, правда, здесь не было такого запустения и безжизненности, как в тех местах, что остались у них за спиной. Чувствовалось то, что здесь бывают визитеры, может, и не часто — но бывают. Начали попадаться по бокам от прохода и закрытые двери — какие на врезной замок, какие — на навесной, что не очень радовало путников, они боялись, что раньше или позже какая-то из таких дверей перекроет им дорогу дальше. Но в этом был и позитивный момент — подобные опасения заставляли забыть о том, что незримо следовало за ними.

— И-и-и-эх, — налег Пал Палыч на очередную дверь, резко поворачивая массивную ручку вниз. — Давай-давай, родимая!

Дверь скрежетнула, что-то затрещало, и оперативник буквально вывалился из нее наружу.

— Колька! — раздался его радостный вопль. — Иди сюда! Все, дружище, мы, считай, выбрались!

— Оставь его, — что-то холодное коснулось спины парня. — Закрой дверь, иди со мной — и ты увидишь и узнаешь такое, что недоступно всем людям. Великие знания, великие тайны — и великая власть.

— У меня дела, — пробормотал Колька. — Извините.

Он не знал, что говорят в тех случаях, когда подобные существа что-то предлагают. Когда это делают люди, вроде того же Арвена — там все просто и понятно. А вот когда вот такое страховидло… Но тут двух вариантов быть не может.

Колька рванул к дверному проему и сиганул в него.

— Тоннель, дружище. — Пал Палыч крутанул лучом фонаря, который потихоньку начинал тускнеть, видно, батарейки садились. — Кабели на стенах! Рельсы! Выбрались мы, считай!

— Ну-ну, — проскрипела дверь, колыхнувшись у них за спиной.

Не сговариваясь, напарники припустили по колее, не особо задумываясь о том, в верную ли сторону движутся — что они так к станции, по идее, должны были выйти, что эдак.

Так и получилось — сначала впереди замаячил тусклый свет, а после, минут через пять, уставшие до невозможности люди с трудом вскарабкались на платформу мрачно-серой станции.

— «Партизанская», — огляделся вокруг Пал Палыч. — Точно она. Ничего себе мы петлю по подземке заложили! Где «Красные ворота» — и где «Партизанская»?

Колька на этой станции никогда не был, не сложилось как-то. Да, собственно, он по этому поводу не сильно и переживал, ему хотелось только одного — выбраться на поверхность, и по возможности, в ближайшее время больше не спускаться сюда, под землю. Он не знал, что и где случилось с Германом, но теперь прекрасно его понимал.

— Синяя ветка — вообще такая, невеселая, — заметил Пал Палыч, направившись к крутой лестнице, которая вела к выходу. — Неяркая, я бы сказал.

— Зато со статуями. — Колька показал на бронзовое изваяние старика с бородой, вероятнее всего — партизана, который стоял лицом к выходу.

— Герои войны, — подтвердил оперативник. — Никто не забыт, ничто не забыто.

В этот момент бронзовый старик повернул голову, уставившись немигающими металлическими глазами на Кольку.

— Вы сумели уйти в этот раз, но в следующий — не рассчитывайте на подобное, — раздался под сводами станции гулкий голос. — Если я еще раз застану вас в моих владениях, вне того, что вы называете линиями, — я заберу вас себе без всяких договоров.

Губы статуи не двигались, но взгляд ее был настолько живой, настолько настоящий, что тут Колька, еще секунду назад уверенный в том, что ничего страшнее минувшей ночи он уже в своей жизни не увидит, судорожно дернулся и застыл на месте.

Видимо, заметив это, статуя разразилась хохотом, к ней присоединилась стоящая рядом бронзовая девушка, а после — целая скульптурная группа, нависавшая над входом в станцию.

Гулкое эхо заполнило пространство, Кольке показалось, что сейчас его голова взорвется — от шума, от страха, от этой бесконечной ночи в темноте.

— У меня дед воевал! — заорал он в голос. — Не имеете права!

И парень припустил по одной из винтовых лестниц, стремясь скорее добраться до дверей, ведущих прочь из этого царства темноты и ламп дневного освещения, да так резво, что Пал Палыч его еле догнал.

Колька бился в запертые двери с сопением и всхлипами, напоминая птицу, колотящуюся о закрытое окно.

— Успокойся, — потряс Пал Палыч парня за плечо. — Уже все кончилось. Все — кончилось.

И впрямь — на станции царила тишина, которую вдруг прорезал сонный голос.

— Граждане, а вы что тут делаете?

К напарникам подходил растрепанный и расхристанный полицейский, моргающий заспанными глазами, и которого, как видно, они разбудили.

— Свои, — немедленно показал ему удостоверение Пал Палыч. — Кое-какую доследственную проверку проводили.

— Какая проверка? — потер глаза кулаком полицейский. — Ночью?

— ГСУ никогда не спит, — веско ответил ему оперативник. — Давай, открывай двери.

А на улице уже было относительно светло, лето есть лето, даже если оно уже и клонится к своему концу.

Колька глотал утренний свежий воздух жадно, как проголодавшаяся рыбка корм.

— Ты чего так запаниковал? — мягко спросил у него Пал Палыч. — Это же все был морок.

— Какой морок? — Колькин голос дрожал. — Статуи эти, они…

— Обычный, — засмеялся оперативник. — Это Хозяин метро от бессилия напоследок выдал дешевенький трюк, которым особо никого, кроме тебя, и не испугаешь. Слушай, а при чем тут твой дед? Ну тот, что воевал?

— Я не знаю, — пожал плечами Колька. — Просто это как-то мне пришло в голову. Они партизаны, дед мой тоже партизанил…

Он запутался и замолчал.

— Интересный логический ряд, — тактично заметил Пал Палыч. — Нестандартный такой.

В этот момент в кармане у Кольки задергался телефон.

— Ровнин, — сообщил ему парень, достав его и глянув на экран.

— Очень хорошо, — подхватил трубку с его ладони Пал Палыч. — Я поговорю.

Колька ничего против этого не имел. Он прислонился к колонне, достал сигарету, прикурил ее и глубоко затянулся.

— Да нормально все, — тем временем вещал Пал Палыч. — В полном. На «Партизанской». Вот и я говорю — ого. Да, он вообще молодец, держался отлично. Ага, растет смена. Будет кому отдать знамя, когда оно выпадет из наших рук. Да. И когда мы упадем на шар земной, тоже будет кому над нами склониться. Нет, не надо приезжать, я сейчас машинку поймаю, и мы сами приедем.

— Держи. — Пал Палыч договорил и протянул телефон Кольке, одновременно с этим забирая у него сигарету. — Сейчас докурю и пойдем машину ловить.

— А ведь все могло быть проще. — Колька повертел в руках девайс. — В телефоне ведь есть навигатор.

— И что? — Пал Палыч в две затяжки добил сигарету и бросил ее на асфальт. — Там-то он тебе как помог? Ровнин звонил нам по очереди с интервалом в две минуты, потом количество непринятых вызовов посмотри. Хоть раз у тебя телефон закурлыкал?

— А навигатор, может, и потянул бы, — с сомнением сказал Колька. — Спутники, то-сё…

— Ты хочешь проверить? — кивнул подбородком Пал Палыч на вход в метро. — Если есть такое желание, то…

— Нету! — завопил Колька. — Нету такого желания!

— Вот и правильно, — похлопал его по плечу оперативник. — Вот и молодец. И еще… Не вздумай отныне соваться в тоннели метро. Ездить на нем, по переходам ходить — это сколько угодно. Но вот внутренние помещения для тебя теперь закрыты. Насчет подземелий, коллекторов и стоков, которые под Москвой — я уточню, но до того и в них тоже не суйся, понял? Как узнаю что-то — скажу.

— Водки хочу, — жалобно сказал Колька.

— И я тоже, — степенно ответил ему Пал Палыч. — Вон «четверка» стоит, в ней кто-то дрыхнет, в кепке и щетине. Уверен — это тот самый человек, который нас отвезет туда, где нам водочки нальют непременно. Пошли, пошли.

— Сопьюсь я с вами, — обреченно пробормотал Колька и поспешил за старшим товарищем.

— И вот, денег мне дал.

Колька достал из кармана конверт, не такой плотный, как в первый раз, и положил его на стол Ровнина.

— Негусто, — заглянул тот внутрь. — Невысоко они тебя оценили.

— Этот Сослан так и сказал. — Колька насупил брови и с акцентом произнес: — «Будэт рэзультат — получишь болше. Работай».

Накануне Колька встречался с подручным Арвена, о чем сейчас и рассказывал Олегу Георгиевичу. Сам Арвен больше его своим присутствием не удостаивал, как видно, счел, что для такой мелкоты, как Колька, одного личного разговора достаточно. Ну оно и понятно — кто такой он, и кто такой Колька? Больно разные весовые категории выходят.

Впрочем, нечто подобное Ровнин и ожидал увидеть. Когда Колька из его кабинета, но со своего мобильника, позвонил секретарю Арвена и дал свое согласие на сотрудничество, шеф отдела сразу напророчил:

— Теперь жди звонка куратора.

— А разве не сам Арвен позвонит? — удивился Колька.

Ничего на это Ровнин ему не ответил, только по затылку потрепал отечески.

И верно — на все встречи, а их было уже три, считая вчерашнюю, приходил носатый и перманентно небритый Сослан. Он ставил парню задачи, причем таким тоном, что создавалось впечатление, что Колька у них теперь в рабстве, а не на жаловании. Очень это его напрягало, и время от времени у парня возникало жуткое желание треснуть этому Сослану по роже, но делать подобное было нельзя, по крайней мере, пока. Ровнин запретил.

На последней встрече Сослан в ультимативной форме потребовал достать точный полный поэтажный план особняка, что вызвало смех Ровнина.

— Ну, ничего нового, — отсмеявшись, сообщил он Кольке. — Все одно и то же, даже неинтересно, честное слово. И главное — всегда начинают с мелочей, вроде списочного состава, а заканчивают внутренними помещениями.

— А что — «одно и то же?» — уточнил парень. — Чего им надо-то? Накой им план? И потом — неужели его нигде нету, кроме как у нас? Ну там, в БТИ или в кадастре?

В подобных сферах Колька не очень разбирался, но понятия эти знал. Красивые слова, приятно было их говорить. Весомо звучит.

— Ты не поверишь, Николай. — Ровнин взял со стола трубку, открыл пакет с табаком и начал ее набивать. — Нашего особняка нет не только в БТИ, его нет даже на генплане Москвы. Вот так получилось. Впрочем, подобное частенько бывает — город у нас большой, что-то всегда идет не так. Где забудут, где лишнего припишут. Традиция.

— О как. — Колька ухмыльнулся.

Если нет дома на плане — значит, так и надо. Для дела надо.

— Вот так. — Ровнин умял табак пальцем.

— А план-то им зачем нужен? — продолжил настырничать парень. — Что они хотят у нас найти?

— Что хотят? — пыхнул дымком, раскуривая трубку, Ровнин и хитро улыбнулся. — Как обычно — власти и денег. Видишь ли, этот Арвен — он не первый, кто хочет залезть в недра отдела. И до него такие умники находились, правда, у них не вышло ничего. И у этого не получится.

— Так — где мы, а где власть и деньги? — искренне удивился Колька.

— Не так далеко, как ты думаешь. — Ровнин с ехидцей улыбнулся. — За века в наших запасниках осело много забавных и даже могущественных предметов. Увы, но это то шило, которое в мешке не утаишь, в некоторых кругах данный факт известен. Что до Арвена — он, надо думать, нами заинтересовался тогда еще, зимой, когда вы его сына спасли. Потом подсобрал информацию и решил, что те предметы, которые у нас тут хранятся, могут пригодиться в его нелегком коммерческом труде. Приняв решение, стал действовать привычными методами — сначала попробовал лично надавить и запугать, что у него не получилось, после решил использовать административный резерв, но и тут не сложилось. В конце концов, он пошел третьим проверенным путем — решил купить человека и пробраться в наши закрома на его горбу. Трюки старые, ничем меня этот Арвен не удивил. Единственный момент, который меня смущает, так это то, что он из тех людей, которые не отступают, коли им вожжа под хвост попала. Вот это очень нехорошо.

— А у нас действительно в запасниках есть такое, за что можно так корячиться? — поинтересовался Колька. — Например, на государеву службу переть буром? Нет, вы мне тогда объяснили, почему он ее в грош не ставит — но все-таки?

— Це-це-це! — отрицательно помахал трубкой Ровнин, давая парню понять, что об этом ему пока знать рановато, чем Кольку совершенно не обидел.

Он уже достаточно обтерся в отделе и прекрасно понимал, что лишние знания в этом месте ведут не только к какой-то там скорби (слово-то какое дурацкое), а прямиком к большим неприятностям. А ему новых неприятностей не надо, у него и своих поводов для расстройства было немало.

Основное расстройство было связано с осознанием того, что его вылазка в некую дальнюю деревеньку закончилась ничем. Он вроде и ехал правильно, и шел верно — через поле, через лес — а так и не нашел того места, в котором с Германом был весной. Под конец еще и заплутал, при этом навигатор отказывался со спутником связываться просто наотрез. Да что навигатор — вообще никакого сигнала телефон не ловил.

В какой-то момент, когда солнце начало клониться к закату, Кольке даже стало не по себе, и он начал жалеть о том, что сюда поехал. Не сильно — но начал.

— Ну, и куда мне теперь идти? — зло спросил он у ближайшего дерева. — А?

— Так это смотря, куда ты попасть хочешь, — раздался из-за него голос, заставивший парня подпрыгнуть на месте и сунуть руку под мышку, поближе к пистолету.

— Ты чего так дергаешься-то? — Невесть откуда, прямиком из кустов, навстречу Кольке шагнул старенький бородатый дедок, одетый, несмотря на летнее тепло, в драный ватник, теплые штаны и подшитые кожей валенки. — Никак, хворь какая приключилась?

— От неожиданности, — честно ответил Колька. — Здравствуйте, дедушка.

— И тебе не болеть, — покивал куцей седой бороденкой дед. — Ты чего орешь-то?

— Заблудился, — не стал скрывать Колька. — Шел-шел — и заблудился.

— Лес — он такой, — покивал старичок. — Заблудиться в нем легко. Но это если дороги не знать, не понимать, куда идешь. А тот, кто путь знает — он разве заблудится? Ты-то, парень, путь свой знаешь?

— Нет, — признался Колька. — Я деревню одну искал, в ней весной был, а так и не нашел.

— Так, может, и нет ее, этой деревни? — насмешливо прищурился старичок. — Или, может — и не надо тебе ее искать, а?

Колька уже понял, что старичок этот тут появился неспроста, более того — подумалось ему, что он сейчас беседует с тем самым Лесным Хозяином, о котором ему некогда рассказывала Людмила.

— Надо, — твердо сказал Колька. — Надо, дедушка.

— Ишь ты, — дребезжаще засмеялся старик. — Упорный. Но это потому, что молодой еще. Это пройдет.

— Так, может — покажете дорогу? — напрямки спросил Колька.

— А как та деревня называется-то? — поинтересовался у него дед. — Много их тут, в округе.

Колька открыл рот, помедлил секунду и снова его закрыл. Он не помнил ее названия, как будто у него память стерли.

— Никак? — сочувственно поинтересовался дед. — Забыл? Бывает. Ну — на нет и суда нет. А что, парень, нет ли у тебя с собой какой снеди?

— Есть, — скинул с плеча рюкзак Колька, который никак не мог понять, как это он забыл такую простую вещь, как название населенного пункта. — И чай в термосе тоже.

— Чаю мне не надо, — отказался дед, садясь на пенек, которого минуту назад не было вовсе. — Отвары травяные — они куда лучше. А вот хлебца я бы поел!

Колька вручил деду большой бутерброд с колбасой, другой взял себе и присел рядом с ним, на еще один невесть откуда появившийся пень.

— Этого мне тоже не надо, благодарствую. — Дед снял с куска черного хлеба кругляши колбасы и отдал их Кольке. — Я такого не употребляю. Да и тебе не советую.

Старичок ел вдумчиво, подставляя под кусок хлеба ладонь так, чтобы ни одна крошка не упала на землю. Глядя на него, Колька непроизвольно повторял его движения.

— Хороший ты парень. — Дед дожевал, высыпал крошки в рот и огладил бороденку. — Потому скажу тебе вот что — не рви ты себе сердце. И ей — не рви. Не может волк с веженкой вместе бегать, разные они. Жизнь у них разная, и судьба тоже. Да и те, кто рядом с вами, не поймут. У нее есть те, кто ее судьбу решает, да и твои начальники не одобрят такой твой выбор, ты же сам это знаешь.

— Так покою мне нет, — неожиданно для себя поделился потаенным с дедом Колька. — Думаю о ней. Все время.

— Это молодое, ретивое, — хихикнул дед и шутливо погрозил парню пальцем. — Я вот себя помню в твои годы, что ты!

— А как же тогда жить? — спросил у него Колька.

— Да вот так и живи, — посерьезнел дед. — Как людям жить положено. Человек ты, понимаешь, парень? Человек. Людское тебе и заповедано.

Колька усмехнулся. Легко сказать, да вот как сделать так, чтобы она не снилась, чтобы из мыслей ушла?

— Время. — Дед встал с пня. — Все вылечит время, поверь.

— Кабы так, — вздохнул Колька, тоже поднимаясь.

— И-и-и-и, парень, видел бы ты столько, сколько я на своём веку! — снова засмеялся старик. — Не сомневался бы. Ну, спасибо тебе за хлеб, давно не ел. Правда, он какой-то невкусный стал. На муке экономят, что ли?

— И куда мне теперь идти? — Колька посмотрел на деда.

— Так вон туда, — вытянул руку старик, и Колька увидел тропинку, которой, конечно же, тоже не было еще минуту назад. — Иди себе по ней — и выйдешь куда нужно. Да, вот держи-ка еще.

Старик сунул руку в кусты и вытащил из них приличных размеров корзину, сплетённую из коры и наполненную боровиками, крепкими, как на подбор, с коричневыми шляпками.

— А то что же такое выйдет? — протянул он корзину Кольке. — В лес летом съездил, а ни грибов не привез, ни ягод. Непорядок. А так — со сметаной пожаришь. Хотя — какая теперь сметана, безобразие одно…

Колька даже и сказать ничего не успел, даже поблагодарить, а старичка уже и след простыл. Он вроде, как и сделал всего-то шаг назад — но слился с кустами, из которых недавно вышел.

— Спасибо вам, — поклонился Колька тем кустам. — И за совет, и за компанию, и за подарок.

Деревья зашумели, — но не страшно, скорее — ласково. Видно, по душе Хозяину Лесному пришелся Колька.

Чудное дело, но минут через двадцать тропинка вывела Кольку прямиком к платформе пригородной электрички. Впрочем — почему чудное? В данном случае — нормальное. С таким-то проводником — и не дойти куда надо?

Грибы Колька с картошкой пожарил, сметану он не любил, остатки их отварил и заморозил, на потом. И ведь что примечательно — на электричке он почти три часа ехал, ещё в метро потом, и хоть бы один из них прочервивел. Все чистые оказались.

А еще на дне корзинки Колька колечко нашел. Простое, медное, потертое немного. Он повертел его в пальцах, понимая, что оно тут оказалось не просто так, подумал маленько — он ведь уже ученый был, Герман с Пал Палычем его начали всерьез натаскивать, передавая свой опыт, поверили они в него, — и надел кольцо на палец, где оно устроилось как влитое. Гром не грянул, стены не затряслись, и кошмары ему в эту ночь не снились. Ничего не произошло. Колечко — и колечко.

На следующий день его приметил Герман, схватил Кольку за подбородок и молча посмотрел ему в глаза. Тот не стал отводить взгляд, добавив в него уверенности и даже непокорности, как ему показалось. Мол — мое это дело, и все тут.

— Ну-ну, — сообщил парню Герман и ушел наверх.

Через пару минут вниз спустилась Вика, так же молча цапнула Кольку за руку и уставилась на кольцо, беззвучно шевеля губами.

— Чего? — проворчал Колька. — Мое дело, что на пальце носить.

— Дурак ты, — сообщила ему Вика, поводив ладонью над медным украшением, и ей же влепив плюху парню в лоб. — И эта, твоя, тоже. Оба идиоты! Ладно ты — теленок, но она-то куда? Свою силу, понимаешь, на эдакого балбеса тратить. Тьфу!

И больше вопросов по этому поводу ни у кого не возникало. Ровнин только как-то остановил Кольку в коридоре, и сказал:

— Даже если все говорят, что ничего у тебя не получится, — не верь им. Прости за банальность, но иногда возможно то, что невозможно в принципе. Но голову не теряй, новой мы тебе не выдадим.

Голову Колька терять не собирался, хотя по тем делам, в которые он влип, это было более чем реально. Сослан этот, с которым он встречался, несомненно, являлся личностью, на которой клейма ставить негде, это парень чувствовал, как московская борзая. Хотя по роже ему треснуть все равно хотелось.

— Денежки забери себе. — Ровнин протянул конверт Кольке. — В конце концов — ты их честно заработал.

Предыдущие конверты Олег Георгиевич тоже отдавал Кольке, но парень продолжал раз за разом сначала приносить их ему. Не то чтобы он был слишком честным, но есть субординация. Так его отец воспитал. Кстати, часть денег он родителю отправил, чтобы тот желанный мотоблок себе купил.

— Если он позвонит — что говорить? — уточнил Колька у задумчиво попыхивающего трубкой Ровнина. — Он же позвонит.

— Скажи, что работаешь, — посоветовал ему начальник. — Мол — не так все просто, ты сошка мелкая, к тайнам не допущенная. Одно дело — список сотрудников, другое — помещения. И непременно скажи, что ты и сам-то мало где был и что видел, мол — не пускают тебя в святая святых пока. Непременно!

— Есть. — Колька кивнул. — Все понял.

— Молодец. — Ровнин встал из-за стола, подошел к окну и снова выпустил ароматный дымок. — Однако осень пришла. Пролетело лето.

И это было правдой. Воздух по утрам стал пряным, прохладным и прозрачным, по улицам засновали школьники, вернувшиеся с дач, а турагентства украсились надписями: «Бархатный сезон. Горящие путевки». Все приметы приближения зимы в наличии.

В дверь стукнули, и, не дожидаясь одобрительного ровнинского «Войдите», в нее ввалился Герман.

— Георгиевич, звал? — поинтересовался он у стоящего к нему спиной шефа.

— Звал, — кротко ответил тот. — Гера, ты ведь в Петербурге не раз бывал?

— Не раз, — подтвердил Герман. — И как турист, и по нашим делам несколько раз. В последний — два года назад. Ну ты помнишь — Эрмитаж.

— Египетский зал, — повернулся к нему Ровнин. — Грех пока жаловаться на память, что-то еще помню.

— Склероз тебя не победит, — сподхалимничал Герман. — А что, нарисовался шанс посетить город на Неве?

— Есть такое, — подтвердил Ровнин. — Мне тут позвонили, попросили помочь в одном вопросе. Ты бы съездил, посмотрел?

— Я — всегда, — с искренней радостью отозвался оперативник. — А что там у них?

— Все как обычно — люди пропадать начали. У нас по-другому редко случается. — Ровнин подошел к столу и взял с него зеленую тонкую пластиковую папку. — Тут все, что мне известно.

— Люди — это серьёзно. — Герман изобразил серьезную озабоченность. — Тут без помощника не обойтись. Может, Вика со мной поедет?

— Да вот ещё, — засмеялся Ровнин. — И потом искать, в каком именно канале она тебя утопила? Ну уж нет. Но — согласен, напарник будет не лишним. Да и практика работы в чужом городе кое-кому не помешает.

— Николя, — обнял слегка оторопевшего юношу за плечи оперативник. — Я покажу тебе город над вольной Невой, я проведу тебя по всем его…

— Борделям, — подсказал Герману Ровнин. — И пивным. Точнее — все будет в обратной последовательности.

— Музеям, — укоризненно глянул на шефа оперативник. — И першпективам.

— Ну да, ну да, — в глазах Ровнина светилась улыбка. — Ладно, пары дней вам с лихвой должно хватить, так что жду вас обратно послезавтра. Командировочные и суточные получите у Валентины, билеты тоже она вам забронирует.

Бухгалтерии и прочей административной братии в отделе не было, всеми организационными вопросами такого толка занималась Тицина, разделяя эти хлопоты с демонологией, своим основным занятием. Нельзя сказать, что это ее радовало, но и выбора особого у Валентины не было. Впрочем, тут и хлопот было немного — в отличие от стандартных структур, отчеты ей никуда посылать не требовалось, и проверками никто не донимал. Как оно так получалось, непонятно, но — тем не менее так оно и было.

— Чур — не «Красную стрелу», — потребовал Герман. — Даешь «Сапсан»! Так — быстрее.

— Мы бюджетное учреждение, — укоризненно сказал ему Ровнин. — Имей совесть!

— Не-не, — уперся Герман. — Я с похмура плохо работаю. А если мы поедем на «Стреле», то удара по печени не избежать.

— Убедил, — тут же сдался Ровнин. — Нет, ты-то ладно, но вот Коля… Не умеет он еще вровень с тобой водку пить, слабоват пока.

Колька было затеял обидеться — откуда Олегу Георгиевичу знать, как он водку пить умеет, но потом вспомнил, как Герман по весне на «Трех вокзалах» в одно лицо выкушал литр с гаком коньяка, а потом еще его с песнями домой отвез, и передумал это делать.

— Николаки, брат мой. — Герман шутливо ткнул парня кулаком в живот. — Нас ждет Северная Пальмира! Надеюсь, ты не против такой поездки?

В Питере Колька еще ни разу не был, а если туда еще и за казенный счет съездить — так это вообще праздник. Потому он ответил бодро:

— Я — всегда. Домой бы только заехать хорошо.

— Курочку взять в дорогу? — понимающе подмигнул Герман.

Домой Колька так и не добрался — время перевалило за полдень, а уже в половине пятого они должны были отправиться в сторону культурной столицы. Когда тут ехать, какой в этом смысл? Так и отправился на вокзал, в чем был.

«Сапсан» Кольке очень понравился — красивый, чистенький, с симпатичными проводницами. И удобный — синие кресла с подголовниками его очень впечатлили (Валентина, расщедрившись, заказала оперативникам бизнес-класс, плюнув на всякие условности). Там-то Колька понял, почему Герман так ехидно улыбался, когда он предложил ему купить чебуреков в дорогу или курицу-гриль. Какие тут чебуреки, какая курочка? Стыдобища… Нет, сказать никто ничего не скажет, но — несерьезно это.

А еще Кольку впечатлила скорость этого поезда. Вроде только тронулись, а уже минут через девять Герман сказал:

— Химки, — и ткнул пальцем в окно.

Колька успел заметить знакомое ему здание «Меги» с болтающимися флагами и только головой помотал — мол, однако.

Он как-то ездил на электричке в этот город, и помнил, что та от Ленинградского вокзала до Химок тащилась минут сорок-пятьдесят. А тут — десяти не прошло.

Потом Колька подумал о том, что будет, если кто-нибудь на рельс гайку положит, когда поезд на такой скорости мчится. По всему выходило, что лихо будет и поезду, и его пассажирам. А после он уснул, его убаюкало мелькание столбов за окном.

— Колян, — растолкал его Герман часа через четыре. — Вставай уже, подъезжаем. Чего задрых, нашел время! Сейчас сон перебьешь, потом полночи колобродить будешь, а то еще и проституток вызывать от безделья.

— Каких проституток? — захлопал сонно глазами Колька. — Ты чего? Нахрен они мне нужны?

— Не будешь? — как-то расстроенно переспросил у него Герман. — Н-да… Ну и правильно. Не дело это — продажная любовь. А с другой стороны — может, какая падшая женщина после общения с тобой к истинным духовным ценностям повернется лицом?

— Герман, вызывай ты кого хочешь. — Колька потянулся и потер ладонями щеки. — Мне по барабану. Главное — завтра утром будь в форме. Я же не знаю — что нам надо делать, с кем связываться… Елки-палки, я даже не знаю, где мы будем ночевать!

— А это потому, что ты ленив, нелюбопытен и инертен, — назидательно произнес Герман. — Почему у меня не спросил про это все еще в Москве? Почему дрых вместо инструктажа, а? Вот. А друга своего, напарника… Да что там — наставника своего голословно невесть в чем обвиняешь!

Поезд затормозил и остановился.

— О! — Герман показал Кольке часы, стрелки на них указывали на половину девятого. — Я от этого каждый раз офигеваю. Едва ли не единственный в России поезд, который отходит и прибывает строго по расписанию!

Выйдя на перрон, Колька чуть не открыл рот, у него возникло впечатление, что он никуда и не уезжал. Перрон был тот самый, с которого они отправились в Петербург несколько часов назад.

— Не понял, — пробормотал он и глянул на Германа.

— Чего? — Оперативник проследил за взглядом приятеля и понимающе кивнул. — А, ты просто не в курсе. Ленинградский вокзал в Москве, и Московский тут, в Питере — они близнецы-братья. Такая задумка у создателей всего этого была, только не знаю, когда точно данную красоту сотворили — то ли еще при царе-батюшке, то ли уже при большевиках. Но в принципе — хорошая идея. Человек прибыл в другой город — а вокзал свой, родной. Все веселее.

В городе на Неве уже стемнело, становилось зябко. Колька, выйдя из здания вокзала, почувствовал себя дискомфортно — чужой город, а у него из имущества только куртка да пистолет. Нет, для ряда личностей криминального толка подобного было бы достаточно, чтобы разнообразить свою жизнь и сделать ее ярче, но это было не про него.

Поежившись, парень печально вздохнул. Помимо всего прочего, он еще хотел есть.

— «Ленинград мой, милый брат мой»! — проорал, стоя на ступенях вокзала Герман, который в отличие от напарника явно ощущал себя в своей тарелке. — Я снова вернулся в простор между небом и Невой!

Рядом засмеялись две женщины средних лет, проходившие мимо.

— Ну что, мой верный ученик. — Герман хлопнул напарника по плечу. — Нас ждет прославленный Лиговский проспект, именно там мы и будем жить.

— А это далеко? — устало спросил у него Колька.

— Нет. — Герман мотнул головой влево. — Вон там он и начинается. Лиговский — рядом.

— А отель? — уточнил Колька, уже изучивший своего наставника. — Он тоже рядом?

— Отель, — тот задумчиво глянул в звездное небо. — Отель не далеко. Ты понимаешь, Лиговский — он очень, очень длинный. Сначала надо идти до Обводного, потом — от Обводного…

— А если машину поймать? — предложил Колька. — Тогда — не надо идти. Можно — ехать.

— На машине — по Петербургу? — возмутился Герман. — Чур тебя, чур. Я понимаю — проскакать по этим камням на лошадке, но на машине? Фу! Как не стыдно!

— И что тогда? — мученически вздохнул Колька. — Отвергая — предлагай.

— Вот что, Николя. — Герман обаятельно, как он это умел делать, улыбнулся. — А не зайти ли нам на улицу Марата, это тут рядышком? Там — и тепло, и светло, и еда есть. А еще там живет моя приятельница, истинная петербурженка, и у нее наверняка есть подруги. Посидим, чаю попьем, Бродского вслух почитаем. Или Ахматову.

— Герман, я же сказал — да пожалуйста! — Колька вложил в голос весь талант убеждения, отмеренный ему богом. — Иди ты себе куда надо, только утром появись. И дай мне адрес гостиницы, я сам туда доберусь как-нибудь. На лошадке, на машинке, пешком — как скажешь.

— Не коллективный ты человек, Колюня, — сплюнул Герман и достал сигареты. — И дикий, Бродского не любишь. Пошли уже, домосед.

Колька много читал о красотах этого города, но, если честно, то в темноте он их особо не разглядел. Та же световая реклама, что и в Москве, машины снуют туда-сюда, люди домой торопятся — все одинаково. Разве только что чуть потемнее на улицах, особенно это стало заметно после того, как напарники пересекли небольшой мост, перекинутый над не самым широким каналом, который Герман и назвал «Обводным». — Вот мы с тобой здесь сейчас запросто гуляем, ничего не боимся, — разглагольствовал он, пока Колька ежился под своей курточкой — климат в Питере и впрямь был посуровее, чем в столице. — А ведь это самые бандитские места были еще не так давно, всего-то менее века назад. Куда там нашей Марьиной Роще или Хитровке до Лиговки. Тут такое творилось, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Кольке же не было дела до славного прошлого этого проспекта совершенно — он хотел есть. Достопримечательности хороши, когда тепло, светло, и в животе не урчит.

Герман остановился и повертел головой:

— О, вот она, — оживился он и потыкал пальцем в вывеску «Хачапурная» на противоположной стороне улицы. — Ты как насчет хачапура? Я бы сейчас аджарский съел, ну тот, который лодочка с яйцом, и еще жареную форель с отварной картошкой. Она тут очень неплохая была, помнится. И пива бы выпил.

— Еда, — сглотнул Колька. Он с печалью прошел уже мимо десятка «Пирожковых» и «Блинных», потихоньку начиная ненавидеть Германа, который знай пер вперед, как танк.

— Она, — подтвердил тот и, плюнув на правила дорожного движения, начал переходить дорогу, впрочем — достаточно пустынную в этот час. — Просто у тебя уже так брюхо гукает, что мне перед прохожими неудобно становится. Да, ты как — майонез уважаешь?

— Я все ем, — буркнул Колька. — Ты понимаешь, в Питере его бахают во все подряд, — объяснял Герман. — И в мясо, и в овощи, и в горячие бутерброды, и в суп…

— Я тебя сейчас убью, — пообещал другу Колька. — Если не замолчишь!

— Нервные все стали, — пожаловался Герман какому-то прохожему и открыл дверь в «Хачапурную». — Слова им не скажи!

— И не говорите, — отозвался прохожий. — Ужасное падение нравов!

Колька зарычал и первым проскочил в теплое ароматное нутро харчевни, плюнув на все правила вежливости.

Носатенькая официантка по имени Лиана смотрела на Кольку с сочувствием. Оно и понятно — в небольшого по размеру парня влезло столько еды, что он раздулся как шар.

— Еще что-то принести? — спросила она у Германа, допивающего третью кружку пива.

— Мадлобт, ламазо[6], — расплылся в улыбке он. — Принеси еще бутылочку «Лагидзе» моему другу, и заверни нам с собой три «имерули». Кто знает, где мы завтра ужинать будем? А так — я их разверну, вспомню твою улыбку, подумаю о том, что они помнят тепло твоих рук, и моя жизнь, до этого момента беспросветная…

— У меня есть сын, его зовут Бесико, — с улыбкой ответила Лиана. — А мужа нет. Мальчику нужен отец, и если ты хочешь занять это место — я буду рада. Ты красивый, сильный и нахальный, думаю, мой отец не будет против твоей кандидатуры, хоть ты и не грузин. В ЗАГСе неподалеку работает сноха моего двоюродного дяди Тамаза, ее зовут Манана, так она нас распишет хоть завтра утром. И ты будешь кушать мои хачапури каждый день, клянусь.

Колька с восторгом забулькал вкуснейшей газировкой с забавным названием «Воды Лагидзе». Он то с уважением смотрел на невозмутимую Лиану, то со злорадством на багровеющего Германа.

— Кхгм, — откашлялся оперативник. — Я подумаю, красавица. Правда, подумаю. Не каждый день такое предлагают все-таки. А пока принеси этому обормоту еще бутылочку «грушевки» и счет.

— А хачапури? — Лиана мягко улыбнулась. — Те, что будут помнить тепло моих рук? Нужны?

— Само собой, — ответил за Германа Колька. — Но я их сам съем, вкусноту такую, ему не дам!

— Правильно, — одобрила Лиана. — Ты худенький, тебе надо много кушать.

Герман цветом лица напоминал спелый помидор, и Колька ехидно посоветовал ему:

— Выдохни, а то помрешь с натуги!

— Однако, — оперативник проводил взглядом Лиану, грациозно шагавшую к кухне. — На такой и жениться можно. Серьезно.

— Так в чем дело, женись. — Колька допил газировку и печально посмотрел на пустой стакан. — Вкусная какая. У нас такой нет.

— Браки — не для нас, старик, — очень серьезно сказал Герман. — Никто и никогда в этом отделе не умирает своей смертью, ты же знаешь. Ну кроме Аникушки, он, по ходу, бессмертный. Домовые живут столько, что представить невозможно. А мы — нет.

— Да ну тебя совсем! — рассердился Колька. — Когда нужно — шутки шутишь, когда не нужно — ерунду мелешь. Что за предрассудки? А Тит Титыч?

— Титыч… — Герман усмехнулся. — Это он сам тебе сказал, что своей смертью умер?

— Да, — кивнул Колька. — Он.

— Ну-ну. — Герман отхлебнул пивка. — Ладно, зола это все. Давай, попей еще ситро, да пошли в отель, тут два шага вприпрыжку осталось до него. Завтра будет интересный день.

— Хачапури будут минут через пять, — подошла к напарникам Лиана и поставила перед Колькой еще одну открытую бутылку газировки. — Пей на здоровье.

— Спасибо, — поблагодарил ее парень, и задал Герману вопрос, который не давал ему покоя. — Слушай, а чего нас сюда выдернули? Разве тут нет своего отдела? Ну вроде нашего? Город-то огромный, не меньше Москвы.

— Хочешь — верь мне, хочешь — нет, но не знаю. — Герман зевнул. — Сам по первости этим интересовался, но так и не выяснил ничего. В прошлый раз, когда мы сюда с Палычем и Викой приезжали по «эрмитажному» делу, с нами работал местный опер, из Невского РУВД.

— Да? — почесал в затылке Колька и забулькал фруктовкой, переливая ее из бутылки в стакан. — Но он был в курсе?

— Наших дел? — уточнил Герман, получил утвердительный кивок и продолжил. — Да, полностью в теме парень был. Но при этом — обычный опер, с «земли». Вот и гадай — есть тут свой такой отдел, нет его? Может — это дело не в их компетенции было, может — нет его тут вовсе. Хотя одна интересная деталь в этом имеется. Знаешь, как фамилия самого главного милицейского начальника в РУВД «Невский»?

— Как? — аж глаза от любопытства вытаращил Колька.

— Пиотровский, — невозмутимо ответил ему Герман и допил пиво.

Колька тоже отхлебнул из стакана, вспоминая, откуда ему знакома эта фамилия. И вспомнил.

— Блин, так один из бывших начальников отдела Пиотровский был! — затараторил он.

— О! — поднял указательный палец вверх Герман. — Точно. Уж не знаю — однофамилец он или родственник, но это факт. Вот и думай теперь, что к чему.

— Слушай, а кого-нибудь вообще ты еще видел? — решил добить тему до конца Колька. — Из таких, как мы? Из других городов? И еще — кто были те двое, которые кровососа тогда забирали?

— Слушай, обсуждение структуры — это не лучшая тема для разговора, — достаточно жёстко ответил ему Герман. — Подобные беседы не приветствуются в принципе. Причем я не шучу, мне в свое время за это дело Ровнин крепко холку намылил, а Свешников, царствие ему небесное, добавил тумаков до кучи. Как раз в то время, которое я назвал «по первости».

Колька засопел, припав к стакану. Герман посмотрел на него и негромко сказал:

— Коль, не следует знать больше, чем следует знать, поверь. Я тоже много чего не знаю, и по этому поводу не грущу совершенно.

— Просто интересно же, — пояснил Колька. — Как оно вообще устроено…

— Я про это ничего не знаю толком, — помолчав, сказал ему Герман. — Но вот года три назад в Москву приезжал парень из Челябинска. Он на сто процентов был наших кровей, и нож у него имелся. И дело этот парень знал на все сто. Он за василиском приехал, тот у него в городе пятерых девок сожрал. Так практически без нашей помощи этот красавец его выследил, загнал и прикончил, вот так-то. Потом засадил в нашей компании полтора литра «беленькой», причем практически не закусывая, и отбыл на родину. Суровый челябинский мужик, однако. Но одиночка он, или там тоже есть структура вроде нашей — понятия не имею. Он не рассказывал, а мы не спрашивали.

— Жесть. — Колька только башкой повертел. — А василиск — он кто?

— Матчасть когда учить будешь? — возмутился Герман. — Что за ерунда, Николай, это же азы. Василиск — человек, в чьих жилах текут остатки крови древних нагов, так сказать — наследник темных времен. Завораживает взглядом жертву, как правило — юную девушку или молодую женщину, овладевает ей, а после пожирает сердце и печень. Чтобы его убить, необходимо отделить голову от туловища ножом с примесью серебра.

— Я читал, просто забыл, — отвел глаза в сторону Колька. — Слушай, Герман, а когда мне такой нож дадут?

Этот вопрос тоже давно вертелся у парня в голове, но повода задать его не было. Сейчас — подвернулся.

— Коль, это решаю не я. — Герман пожал плечами. — И даже не Ровнин. Кто это делает — я не знаю. Мне мой через полгода выдали.

— А я здесь скоро как год. — Колька вздохнул. — Иногда даже боюсь — приду на работу, а Ровнин мне скажет: «Все, Николай, собирай свои манатки и уматывай. Ты нам не подходишь».

— Чушь какая. — Герман улыбнулся Лиане, которая принесла кожаную книжечку со счетом и приличных размеров круглый сверток в фольге, упакованный в пакет. — Даже в голову не бери. Если бы что-то было не так, тебя давно бы вышибли.

— На здоровье, — протянула пакет Герману грузинка.

— Счастья тебе, — непривычно мягко сказал Герман ей. — И мужа хорошего.

Колька хотел отпустить шутку, но не стал. Всему свое время.

А утром, в номере мини-отеля, который и впрямь был недалеко от «Хачапурной», их разбудил стук в дверь. Рано разбудил, часов в восемь.

— Откройте, — раздалось за дверью. — Полиция!

— Не спится вам, — посетовал Герман, натягивая штаны. — Да ёлки-палки!

Колька успел к двери первым, ему было тревожно. Он вроде бы и сам полиция, но все-таки — чужой город. Мало ли!

За дверью стоял круглолицый коротко стриженый мужчина лет тридцати, одетый в кожаную куртку и вытертые джинсы.

— Полиция Санкт-Петербурга, отдел «Невский», — сунул он в нос Кольке удостоверение. — Ну что, гражданин, будем сознаваться?

— В чем? — удивился Колька.

— В том, что приехали еще вчера и даже не выпили пивка с коллегами из северной столицы, — раздался голос Германа. — С его точки зрения — это преступление. Здорово, Серега!

— Здорово, москвич, — круглолицый вошел в номер, поставив у двери брякнувший стеклом объемный пакет. — Так и знал, что тебя пришлют.

— Пивасик! — обрадовался Герман. — Вот, Колюня, знакомься — это Серега Крылов, самый лучший опер Питера и его окрестностей.

— Есть такое, — степенно заметил Серега, доставая из пакета три бутылки пива. — Чего скрывать правду?

— Утро же, — с сомнением посмотрел Колька на бутылку, которую ему протянул Крылов. — Нам ведь работать еще?

— А как же! — согласился с ним петербуржец. — Обязательно работать. Без этого никак. Человек — он должен работать, непременно, иначе это не человек, а недоразумение. Держи бутылку.

— Николявичус, ты не ерепенься. Пиво — оно работе не мешает, оно ей способствует. — Герман сковырнул пробку с горлышка, с удовольствием припал к нему и, после пары мощных глотков, продолжил: — Мы — в командировке, тут свои законы.

— Мы-то — да. — Колька посмотрел на Крылова, который не менее лихо, чем московский коллега, ополовинил тару. — А вот…

— Впереди идет ОУР, вечно пьян и вечно хмур, — сообщил Крылов, чокнулся бутылкой темного стекла с Германом и спросил у него: — Он у тебя на обучении, что ли? Прописных истин не знает.

— Молодой ишшо, — подтвердил тот. — Но не без задатков, будет из парня толк.

Колька посмотрел на двух матерых оперов, рассудил, что чему быть, того не миновать, и тоже отхлебнул пива, приятно прохладного и терпкого.

— Как Москва? — тем временем спрашивал Крылов у Германа. — Стоит?

— Стоит, чего ей сделается? — хмыкнул тот. — А у вас тут как?

— Стабильности нет, — ответил Серега каким-то не своим голосом, и оба оперативника засмеялись, Колька так и не понял, над чем. — А вообще — все ничего. Лето вот только холодное выдалось.

— Как и везде, — заметил Герман. — У нас не лучше погода стояла.

Колька глотал пиво, окончательно теряя связь с реальностью. Вместо того чтобы обсуждать детали предстоящего дела с местным коллегой и вырабатывать план мероприятий, его наставник весело болтал с ним о природе, о погоде, и пил уже вторую бутылку пива из просто-таки бездонного Серегиного пакета.

— У нас же хачапури есть! — вспомнил Герман. — Серег, ты сегодня хавал?

— А как же, пофриштыкали-с, — с достоинством ответил тот. — Но готов сделать это еще раз!

Кольке этот крепко сбитый, простоватый и явно добродушный человек понравился. Впрочем, цену напускной простоватости он уже знал, так что особых иллюзий не строил. Все мы простые, пока не копнешь поглубже.

— Чего, четыре маленьких звезды до сих пор на одну большую не махнул? — тем временем спрашивал Герман у Крылова.

— Так руководство против, то, которое в высоких кабинетах сидит, — жуя, ответил ему Сергей. — Недавно представление опять наверх ушло, да там и сгинуло.

— Не без причины, поди? — хмыкнув, спросил Герман и приложился к горлышку бутылки.

— А как же! — Крылов засмеялся. — Генерал с Литейного к нам тут недавно пожаловал, у нас как раз была одна «мокруха» резонансная, злодеи коммерца крученого ухайдокали. А я, как назло, с бодуна дикого в околоток пришел, и мне не то чтобы это злодеяние до одного места было, но близко к тому. А этот, в лампасах, мне руку на плечо кладет и говорит: «Надо найти этого негодяя, сынок, надо. Честь мундира, понимаешь?». Задушевно так, как отец родной. Ну тут я и выдал…

— А что в этом такого? — удивился Колька. — В генеральских словах, то есть?

— Просто перед этим он минут десять на нас матом орал, объясняя, что труп ему до фонаря, а вот недовольство мэра по этому поводу очень беспокоит, — пояснил Крылов. — А как камеру включили, так мы для него «сынками» стали. Не люблю я такие расклады, приятель. Волос у меня седых полбашки, поумнеть давно пора — а вот все никак.

— И чего ты отчебучил? — поторопил его Герман.

— Глаза выпучил, да проорал: «Имперский сыск перед трудностями не ссыть!». Ну и дальше объяснил, в каких позах мы будем злодеев употреблять после задержания, да еще и жестами это сопроводил. А эфир-то прямой был…

— Ну да, уволить тут не за что, но так хрен оставят, — со знанием дела покивал Герман.

— Да я по этому поводу не сильно убиваюсь, — заверил его Серега. — А потом — мне и так неплохо живется. Нескучно и иногда даже прибыльно.

— С умом на «земле» всегда прожить можно, — согласился Герман. — Главное — участковых от нормальных мест гонять. Жадные они.

Колька зевнул, прикрыв рот ладонью — с бутылки пива его, конечно, не развезло, но как-то в сон потянуло.

— Ты чего это, гардемарин? — Серега удивленно посмотрел на парня. — С бутылки пенного скуксился?

— Да нет, это он заскучал, ему нас не понять. — Герман хохотнул. — Он к нам прямиком из управы попал, на «земле» не работал.

— А, — понятливо кивнул Крылов. — Тогда ясно.

Герман без всякого стеснения запустил руку в пакет и достал еще одну бутылку пива, уже третью.

— Чего случилось-то? — поинтересовался он у Крылова, сворачивая пробку. — Чего нас дернули сюда? Надеюсь, на Марсово поле мы больше не потащимся? Мне до сих пор тогдашняя история с борцом за дело мировой революции помнится, как мы его сначала вычисляли, а потом ловили.

— Не-не, там тихо вроде все, — замахал руками Крылов. — Сигналов не поступало. Тут другое.

— Излагай, — барственно произнес Герман и припал к бутылке.

— Есть один домик, в двух шагах от Смольной набережной. — Серега достал из кармана сигареты. — Хороший домик, само собой — не новый, да там других и нет, по сути. Опять же — с историей, там и Барятинские жили, и даже Романовы.

— Романовы? — Герман протянул руку и тоже цапнул сигарету из пачки. — Царская родня?

— Представь себе. — Крылов щелкнул зажигалкой. — Они самые. Причем близкая родня, а не какая-нибудь седьмая вода на киселе. Там одна из сестер последнего Романова проживала, лично. Того, который Николай был.

— А тут курить можно? — уточнил Колька, который не любил скандалы.

— Мы гостеприимный город, — выпустил дым Серега. — У нас гостям можно почти все, особенно если они не чухонцы.

— А чем они плохи? — удивился Колька.

— Пьют много, хотя этого не умеют делать, и безобразия потом нарушают, — пояснил Крылов. — Так вот, о доме. Ну, помимо них там много кто еще обитал, особенно после революции, но это уже не слишком важно, у наших проблем ноги явно не из прошлого века растут, а из куда ранних времен.

— Барятинские, — задумчиво сказал Герман. — Старый род. Сереж, ты давай, поближе к делу излагай.

— Люди пропадать в этом доме стали. — Крылов скорчил грустную рожицу. — Только не говори: «Все как всегда», эту фразу я уже слышал в прошлый раз.

— А до этого не пропадали? — уточнил Колька.

— Скажем так — я о таком не слыхал, — уклончиво ответил Серега. — Слухи об этом здании ходили разные, не стану скрывать, но, чтобы «потеряшки» в нем завелись — такого не водилось. Я уже кое с кем из старожилов поговорил, не очень они хорошо о нем отзывались, но тоже в один голос твердят: «Страсти всякие были, но людям от того вреда не случалось».

— Все когда-то бывает в первый раз, — неожиданно для себя самого сказал Колька.

— Не стану спорить, — согласился с ним Крылов. — Да если руку на сердце положить — у нас тут каждый второй дом с историей, особенно из тех, которые больше двух сотен лет простояли. Или в нем убили кого-то, или еще чего похлеще случилось. Это вам, москвичам, хорошо — французов в гости пригласили, спалили проблемный старый жилищный фонд вовремя, и концы в воду. А у нас тут некоторые здания еще Петра Алексеевича помнят, а он, как я слышал, с такой нечистью дружбу водил, что её даже днем поминать не стоит.

— Барятинские, — снова задумчиво пробормотал Герман. — А потом Романовы. Коли мне не изменяет память, кто-то из Барятинских кого-то из Романовых как раз и порешил. А если точнее, то этот Барятинский был среди тех, кто Петру Третьему козью морду в Ропше состроил. Хотя — почему только сейчас это дело аукнулось? Нелогично. Слушай, а кто сейчас в этом доме квартирует?

— Коммерсанты, — с готовностью ответил Крылов. — Купи-продай, туда-сюда, «голубые фишки», «белые воротнички». Но не барыги, честные коммерцы. Да они там, в главном здании, уже лет двадцать сидят, если не больше, а это, знаешь ли, показатель, по нашим-то веселым временам. А во флигелях боковых — налоговики и еще одна контора, тоже государственная. Но там все в порядке, никаких проблем не возникало.

— Еще бы! — хмыкнул Герман. — Это же налоговики, их любая нечисть боится больше, чем монахов средневековых, а вот они сами не боятся никого. Свирепый народ, за ними только выжженная земля остается. Уважаю, елки-палки! И еще — какие девочки у налоговиков всегда работают, мама моя! Одна другой краше!

— Это да, — признал Крылов. — Так что наше поле деятельности — главное здание.

— Тогда давай, выкладывай все в деталях. — Герман потянулся. — А потом пойдем глянем на этот деловой центр с дворянскими корнями.

Как выяснилось из более основательного рассказа Сереги, дом этот всегда числился местом нехорошим, даже при советской власти, которая вроде как подобное отрицала. Слышали там голоса в пустых комнатах, были там и такие места, где человека холод до костей пробирал за секунду, но это было дело обычное, привычное. Да и не таскался там никто по ночам, даже охраны никакой не было — кому нужны заштатные конторки?

Впрочем, до последнего времени и коммерсантов потустороннее не слишком-то беспокоило. Охранники, понятное дело, рассказывали всякое, но тоже без зубодробительных подробностей — кто тени в коридорах видел, кто слышал звуки фортепиано, которого в здании с дореволюционного времени не имелось. Но опять же — это все было жутковато, особенно для нормального человека, но никак никому не вредило.

Все изменилось недели три назад, ни с того ни с сего. Сначала пропал охранник. Вечером он принял смену, расписался в журнале, а утром пришлось дверь вскрывать — она запиралась не только на замок, но и изнутри. В каморке охраны нашли недопитый чай, включенный телевизор, надкушенный бутерброд — а самого охранника так и не отыскали. Дело руководство замяло, в прессу оно не попало, с семьей проблем не было, так как пропавший был человеком одиноким. Оно и понятно — никому резонанс был не нужен.

И все бы ничего — но через неделю, и опять в субботу, пропал еще один охранник, причем точно так же, с одним только отличием — между первым и вторым этажом, на лестнице, нашли тускло светящий фонарь, который ему полагался по штату.

Дело начало принимать совсем уж поганый оборот, охранников стали сажать по двое, но ситуацию это не спасло — шесть дней назад без следа исчез еще один, второй же нес какую-то околесицу, которую всерьез воспринимать было никак нельзя.

Он утверждал, что Сашку, его напарника, увела роскошная женщина в красивом платье, когда тот осуществлял штатный обход территории. Он ее не рассмотрел толком, но слышал, что говорила она по-русски, только странновато немного, не так, как мы.

Этот бедолага вылез из каморки, чтобы спросить у напарника — бодяжить ему китайскую лапшу или нет, и увидел его говорящим с незнакомкой на лестнице, между первым и вторым этажами.

Пока он приходил в себя, та взяла его друга за локоток и повела по лестнице наверх, причем охранник настаивал на том, что Сашка пошел с ней доброй волей, как телок на привязи.

Но куда конкретно они направились — неизвестно, поскольку выяснять подробности у уцелевшего охранника желания не возникло, он заперся в каморке и до рассвета из нее не вылезал. Очень страшно ему стало, вот какая штука. А наутро сразу побежал и уволился, приговаривая «Не стоит вся эта петрушка таких денег».

А еще он клялся, что слышал с верхних этажей шум, причем совсем уж необычный — голоса, смех и звуки музыки, причем последняя оказалась какой-то очень несовременной, такой, какая звучит в кино про дореволюционные времена.

И еще одна интересная деталь — женщина эта была не призраком, уцелевший охранник утверждал, что она была вполне себе настоящая, никакого сияния вокруг неё замечено не было, никаких смазанных черт лица он тоже не приметил.

Финальный аккорд грянул третьего дня, после чего и был совершен звонок Ровнину. Переночевать в здании остались два сотрудника службы безопасности, хорошие специалисты в своем деле, в прошлом оперативники с солидным стажем работы.

Наутро в здании обнаружился только один из них, второй пропал бесследно. Что и как с ним произошло — неизвестно, а «жучок», который был к нему прикреплен, нашли на лестнице, раздавленным. Напарник же сначала отмалчивался, а потом сообщил, что его коллега ни с того ни с сего в полпервого ночи вскочил, повел головой, будто чей зов услышал, а потом выбежал из дежурки. Он было устремился за ним, но тут его такой страх одолел, что ничего он с собой поделать не мог, пока в помещении не заперся на все засовы, что для него совсем уж несвойственно. А напарник его так и сгинул, не вернулся. Вот, собственно, и вся история.

— Эва как. — Герман потер подбородок. — Вот же зараза, бритву не захватил. Колюнь, ты мыльно-рыльные с собой не брал?

— Домой заехать не дали, — хмуро ответил парень, тоже недовольный своим внешним видом. Он каждое утро, даже в выходные, непременно брился. — Откуда?

— Ну и ладно. — Герман засмеялся. — Будем брутальными небритышами, нам это идет. И на это отлично клюют питерские жантильные барышни.

— Что за превратное мнение о нашем городе? — возмутился Серега. — Тьфу на тебя.

— Не суть, — не стал спорить с ним Герман. — Ты на машинке?

— А как же, — с достоинством ответил Крылов. — Двинули?

— Так ведь… — Колька показал на пустые бутылки из-под пива, как бы говоря: «Как же это? Выпимши — и за руль?»

— Слушай, годы наши не те, чтобы пустые бутылки сдавать, — по-отечески произнес Крылов. — И потом — имперский сыск себя уважает.

А город оказался красивый-прекрасивый. Колька глазел на изящные дома, на мосты и каналы, на барельефы и скверы, только что не ахая.

— Первый раз в Северной Пальмире? — благодушно спросил Крылов, заметив, как парень перемещается по заднему сидению автомобиля от одного окошка к другому.

— Ага, — подтвердил Колька.

— Ничего, если время останется — я тебе маленькую экскурсию проведу, — пообещал Серега, лихо крутанув руль. — В «Катькин садик» свожу, по Гороховой прогуляемся, в Петропавловку сходим.

— Надо на кораблике его прокатить, — посоветовал Герман. — Он так по-любому больше увидит.

— Кораблик — это здорово, но я бы в Эрмитаж сходил, — застенчиво сообщил Колька. — Там красиво, говорят.

— На Эрмитаж времени точно не хватит, — расстроил его Герман. — На то, чтобы хоть малую часть его увидеть, дня мало, а у нас и того нет. Потом сам приедешь и посмотришь. Но кораблик я тебе гарантирую.

Колька немного опечалился, но быстро с этим смирился — лучше что-то, чем ничего.

Машина остановилась около величественного здания, по которому было сразу ясно — его и впрямь строили не вчера и не позавчера.

— Приехали, — сообщил Крылов. — Вот эта улица, вот этот дом.

На фронтоне здания красовались медные буквы, стилизованные под старину и уведомлявшие всех любопытствующих о том, что это не просто так себе дом, а деловой центр, и, несмотря на все старания дизайнера, все равно смотрящиеся как инородное тело.

Внутри здание выглядело не менее величественно, чем снаружи.

— Это как же пролетариат эдакую красоту не порушил? — стоя на широченной лестнице, повертел головой Герман. — За столько-то лет?

— Почему не порушил? Порушил, — ответил на его риторический вопрос спускавшийся вниз по лестнице мужчина в сером костюме. — Мы, когда арендовали у города это здание, все отреставрировали. Восстановили, так сказать, былую красоту, практически в первоначальном виде, благо сохранилось множество источников, по которым это можно сделать.

Мужчина, как оказалось, пришел по их душу — бдительные охранники сразу позвонили наверх, сообщив, что в здание пожаловала полиция.

— Нам очень неприятна вся эта история, — искренне пожаловался мужчина, представившийся Петром Николаевичем. Должность свою он не назвал, но было понятно, что он явно не вахтер и не рядовой трейдер. — Пропали люди, чудом удалось избежать огласки в прессе, приходили родственники этих бедолаг, шумели, скандалили, уже были и еще будут немалые расходы. И еще — это ведь всё вопросы репутации, а в нашем деле она прежде всего.

— А «безопасники» ваши? — немного развязно поинтересовался Герман, разглядывающий интерьер. — Чего они спят?

— Они не спят, — возразил Петр Николаевич. — Зачем вы так? Они активно работали, рабочих версий было много, но они все, увы, не подтвердились. Основной была версия о том, что все это дело рук конкурентов, но после крайнего случая она окончательно отпала. Стас, тот наш сотрудник, что пропал, был очень серьезный человек, поверьте мне. Да и второй, Дмитрий, тот, что уцелел — он не трус, я это точно знаю. Вот и пришлось нам предположить… Хм… Черт знает что.

— Есть много, друг Горацио… — чуть насмешливо заметил Герман.

— Но в чертовщину поверить достаточно сложно, согласитесь? — развел руками Петр Николаевич. — Мистика — это не наш профиль. В деньги и причинно-следственные связи мы верим, а вот во все остальное — нет. А здесь явно происходит что-то такое, чему рационального объяснения не найти.

— И потому вы привлекли к этому делу нас? Как фол последней надежды, — закончил за него Герман. — Сереж, у вас тут где-то здорово сквозит, если нас вызывают как «Скорую помощь». Мы, конечно, не тайная канцелярия, но и не экспресс-служба «Охотники за привидениями».

Петр Николаевич тонко улыбнулся.

— Мы в России, а здесь многое, если не все, решают связи, — мягко заметил он. — Ну и потом — это ведь все равно ваша работа, правда? А мы, в случае ее успешного завершения, готовы выплатить вам определенную премию, в ознаменование нашей общей победы над инфернальными сущностями. Так сказать — всем сестрам по серьгам. Мы избавимся от напасти, ваше руководство обменяется услугами друг с другом, а вы немного улучшите свое благосостояние. И всем — хорошо.

— Премия. — Герман потер отросшую щетину. — Премия — это и в самом деле хорошо. Вот что, давайте-ка мы с вами еще погуляем по этому прекрасному зданию, очень оно мне нравится. Колюня, тебе же была обещана экскурсия? Вот, я свое слово держу.

Герман методично обошел все этажи, время от времени заглядывая в кабинеты, трогая стены и задавая Петру Николаевичу достаточно бессистемные, на первый взгляд, вопросы.

— Ишь ты, а это лепнина еще тех лет? А, восстановленная? Угу.

— А там что, подвал? Большой? Был большой, но он перекрыт? А если — открыть, глянуть?

— Ох, люстра-то какая! На заказ делали? А где?

Так Герман и все остальные бродили по дому час за часом, кабинет за кабинетом, этаж за этажом, пока, наконец, не вернулись все на ту же лестницу.

— Ну и последний вопрос. — Герман провел пальцем по раме зеркала, которое висело на стене и в котором отражался вход в здание. — Я вот заметил, что зеркал у вас не так уж и мало, и все они разные. Точнее — двух видов. Одни вроде как новые, а другие — под старину оформлены.

— Так они старые и есть. — Петр Николаевич покивал. — Недавно нашли на чердаке коробку, в ней зеркала. Их еще черт знает когда туда убрали, судя по газетам, которыми они были переложены, чуть ли не до революции. А работы они отличной, итальянской — вот мы их и повесили.

— И давно повесили? — немедленно спросил Герман, с усталой грустью глядя на собеседника.

— Где-то месяц… — Петр Николаевич не закончил фразу и уставился на зеркало. — Да ладно, не может быть.

— В этом мире может быть все, уж поверьте знающему человеку. — Герман почесал ухо. — А зеркальце-то непростое, сразу видно, ему лет за триста, да еще и с гаком.

Он щелкнул по стеклу ногтем, оно отозвалось каким-то дребезжащим звоном, как будто ему не слишком-то пришлась по душе бесцеремонность оперативника.

— Не нравлюсь я ему, — заметил Герман. — Ох и не люблю я эти зеркальные дела, такие они мутные, сил нет.

— Так может — снять его и все дела? — предложил Петр Николаевич. — И все остальные тоже.

— А ну-ка. — Герман даже потер руки. — Попробуйте.

Мужчина мигом кликнул двух каких-то молодых клерков, те уцепились за раму, и… И, собственно, все. Зеркало как будто приклеилось к стене.

— Все, заканчивайте пыхтеть, — посоветовал Герман запыхавшимся молодым людям. — Все равно не получится.

— А если по нему молотком? — азартно предложил один из клерков, щекастый и с всклокоченными волосами.

— Зеркало бить — к покойнику, — хмуро предостерег его приятель. — Так моя бабушка говорила.

— Мудрая женщина, — влез в их беседу Герман. — Такие советы надо слушать и выполнять. Все, мальчики, идите по своим делам, свободны.

— Не видел бы это сам — не поверил бы, — сказал Петр Николаевич, промокая платком лоб. — Фантастика.

— Ну да, ну да. — Герман склонил голову набок и смотрел на свое отражение в зеркальной глубине. — Коль, надо бы пойти перекусить, нам тут всю ночь еще ошиваться.

— Так у нас тут есть столовая, — предложил Петр Николаевич. — Зачем куда-то ходить?

— Да нам еще кое-что купить надо будет, — уклончиво ответил Герман. — Вы не волнуйтесь, мы вернемся ближе к ночи. Куда мы денемся? Премии ведь нам не каждый день обещают.

Колька понял, что Герман просто не хочет тут питаться, и важно кивнул головой — да, мол, так оно и есть.

— Ну как знаете. — Петр Николаевич был очень серьезен. — Какие-то пожелания будут?

— Будут, — кивнул Герман. — Чтобы после девяти вечера в здании никого не осталось. Вообще никого.

— За это можете не волноваться, — невесело улыбнулся сотрудник. — Как бы до конца рабочего дня народ не разбежался. Темнеет-то все раньше.

Ничего, конечно, Герман покупать не стал, а поела дружная компания из трех человек буквально в соседнем доме, где в полуподвальном помещении расположилась совсем маленькая «Блинная».

— Хорошо иметь мэром женщину, — отдуваясь и отодвигая тарелку, сказал Герман. — Что ни здание — так харчевня. И цены доступные, не как у нас.

— Она давно уже не мэр, — Крылов даже ерзал от нетерпения.

— А это неважно. — Оперативник явно немного осоловел. — Ее нет — а дело живет.

— Она же вроде как сама ушла с поста? — удивился Колька.

— Гер, дурака не ввинчивай, — попросил оперативника Серега. — Что там, в этом доме-то?

— Слушай, ты же с нами там стоял, неужели ничего не понял? — лениво ответил ему Герман. — Эти идиоты повесили на стены зеркала, в которых жива память о том, что они видели на своем веку. Ключевое слово тоже прозвучало — итальянские.

— А чем они-то виноваты? — удивился Колька. — Итальянцы, в смысле?

— Это сейчас они пиджаки и брюки большей частью шьют, — пояснил Герман, развалившись на стуле. — А века три назад они еще и зеркала делали, причем секреты амальгамы, которой покрывалось стекло, переходили из поколения в поколение и были главной тайной семейств зеркальщиков. Ну приблизительно такой же, как, например, состав лаков для скрипок у Амати или Страдивари.

Последнее имя Колька знал, он кино про это смотрел. Да и про Амати в этом фильме было. Еще покопавшись в памяти, он вспомнил, что и про лаки речь тоже шла.

— Амальгама — это вам не просто так, — продолжал Герман, с неодобрением покосившись на плакатик «У нас не курят». — Это в первую очередь ртуть. А ртуть — основа основ для алхимиков. Логическая цепочка понятна?

Крылов забавно улыбнулся, фактически дав понять, что не слишком, Колька же честно ответил:

— Не-а. Герман, я не тупой, просто не понимаю еще, что к чему.

— Ну хоть сознался, — доброжелательно признал оперативник. — Видишь ли, алхимики — это сегодня практически вымерший вид, но века три-четыре назад они еще в Европах встречались. Нет, кого-то пожгла инквизиция, кого-то забили камнями горожане, — но они были. Так вот зеркальщики-итальянцы как раз славились как крайне умелые представители этого немногочисленного вида.

— Вот такие зеркала и повесили в своем здании эти бедолаги? — догадался Колька.

— Бедолаги! — фыркнул Крылов — Чтобы мне быть таким бедолагой, при их-то заработках! Так это что, охранников какая-то итальянка с собой куда-то уволокла?

— Почему итальянка? — изумился Герман — Не обязательно. Даже почти наверняка — нет. Думаю, это кто-то из Барятинских или Романовых как раз и шалит. Странное платье, старинная музыка. Нет, это отечественная нежить. Вот только одно меня смущает… Но это я еще обдумаю.

— А зачем ей это? — Сереге явно было это интересно, он даже локтями на стол оперся.

— Жизненная сила, старик. У этой братии она всегда в чести. — Германа явно клонило в сон. — Опять же — эманации страха, они для них как пища для нас. А может — просто живых эта дама не любит. Точно ночью узнаем.

— Так до ночи еще ого-го сколько времени, — оживился Колька. — Может — на кораблике прокатимся? На том, о котором вы говорили!

— Почему нет? — барственно сказал Герман. — Сергей, покатаем ребенка по Неве? А я вздремну маленько на свежем балтийском воздухе. Там пледы еще выдают?

— Да запросто, — согласился Крылов. — Навигацию пока не закрыли, так что можно.

Если честно — Кольке было немного страшновато, но не слишком. С ним Герман, он спокоен как слон, а значит, ничего плохого случиться не может, при условии, что он, Колька, будет точно выполнять его команды. Так почему не посмотреть реки и мосты? Когда еще такая возможность представится.

И Колька об этом не пожалел, потому что прогулка получилась здоровской! Некоторые мосты можно было рукой потрогать, а когда кораблик выскочил на открытую воду и весело запрыгал на волнах, парень чуть не заорал от переполнявших его чувств.

— Я же говорил — ребенок. — Герман с улыбкой наблюдал за напарником, держа в руках смартфон, в котором перед этим копался. — Чисто дитя.

— Да ладно тебе. — Крылов украдкой курил у борта. — А Вика тогда как верещала? Ну помнишь, вы с ней приезжали весной на выходные?

— Цыц, — насупился Герман, но Колька все уже услышал.

Впрочем, он задавил в себе шутку, которая просилась наружу. Кто его, Германа, знает? Сейчас возьмет, его за борт скинет, а потом скажет Ровнину, что он, Колька, сам в реку Неву сиганул, доброй волей. Прямиком в набежавшую волну.

Герман все понял, оценил и погрозил парню пальцем. Тот немедленно прижал руки сначала к ушам, потом к глазам, потом ко рту.

— Правильно, — одобрил Герман и снова уставился в телефон.

К зданию они подошли уже в темноте, причем около двери отирался все тот же Петр Николаевич. Он явно опасался, что оперативники не придут, и облегченно вздохнул, заметив их.

— А вот и мы. — Герман помахал ему рукой. — Ну что вы, расслабьтесь. Все будет хорошо.

— Да кабы так. — Петр Николаевич помассировал виски. — По городу уже слухи поползли, персонал нервничает. И ведь это трейдеры, люди со стальными нервами, которых ничем не испугаешь.

— Гер, я с вами? — поинтересовался Крылов, которого тоже немного потряхивало — то ли от нервяка, то ли от промозглых сумерек.

— Да как хочешь. — Герман взялся за ручку двери. — Сам смотри.

Питерскому оперу было нелегко. Выбор-то непростой — с одной стороны, жутковато, с другой — любопытно. Был он явно мужиком рисковым, поскольку спустя секунд десять махнул рукой и сказал:

— Да пропади все пропадом. Иду.

— Вот и правильно, — одобрил Герман и вопросительно посмотрел на Петра Николаевича.

— Никого там нет, — глухо сказал тот. — Сам все этажи обошел. Врать не стану — я мужик не из робких, в Афгане воевал, повидал всякое, девяностые пережил, но очень мне не по себе было.

— Страх — это нормальный рефлекс для понимающего человека, — без какой-либо иронии сказал ему Герман. — Если человек боится — значит, он думает головой, а не мягким местом.

— Держите, — коммерсант протянул оперативнику пакет, который держал в руках. — Коньяк, хороший. С ним повеселее будет.

— А вот за это спасибо, — поблагодарил его Герман. — Кабы все бы клиенты были такими — как бы жить хорошо было! Вы нас тут заприте, все равно мы до утра не выйдем уже.

— Уверены? — звякнул ключами Петр Николаевич. — На окнах решетки.

— Уверены. — Герман потянул на себя дверь. — До завтра.

В здании было темно и тихо. Колькина уверенность маленько уменьшилась, по коже забегали мурашки.

— Что, гвардейцы, трусим помаленьку? — Герман скинул куртку, повесил ее на кругляш дверной ручки и гаркнул во всю мощь легких: — О-го-го!

— Го-о-о, — отозвалось эхо где-то в глубинах здания.

— Акустика, — поднял палец вверх оперативник. — Умели строить, мать их так.

Он поднялся по лестнице на один пролет вверх, насмешливо покачался на носках, глядя в мутную в полумраке гладь зеркала, повернулся к нему спиной и сел на ступеньку.

— Ну-ка, ну-ка, — он залез в пакет. — Однако, не пожался местный воротила, от души вспомоществование положил. Если с премией так же будет — то, считай, не зря съездили.

В руке оперативника оказалась пузатая бутылка с длинным горлышком.

— Литровушка, — потер руки Крылов. — Очень кстати. Если честно — поджуживает меня маленько, есть такое. Надо бы допингу принять.

— Оно и понятно. — Герман ловко крутанул какую-то цеплялку сбоку, после выдернул пробку и понюхал коньяк. — Вроде не фуфел, а натуральная Франция.

— Да что Франция, что Кизляр — все едино, мы не аристократия. — Серега плюхнулся на ступеньку рядом с коллегой из Москвы. — А стаканчики?

— У меня — нет, — признался Герман и пошуршал пакетом. — И тут нет. Да и хрен с ним. К тому же — ты сам сказал, кто мы.

И он припал к горлышку бутылки.

— Хорош. — Серега толкнул его в плечо. — Хрен его знает, сколько нам тут сидеть.

— Да недолго. — Герман дернул за край куртки Кольку, который все еще оглядывал лестницу и темноту второго этажа. — Не сомневайся. Колюня, да садись ты уже! На, отведай, мон шер, этой амброзии. Нет, ну как благотворно на меня Северная Пальмира действует, а? Как облагородилась моя речь.

Колька хотел было сказать, что он на работе не пьет, но не стал, напротив — с удовольствием сделал несколько глотков.

— Так, Серега, держи. — Герман залез в карман джинсов и достал оттуда какой-то предмет, похожий на брелок, сделанный из дерева. — Это амулет, пока он с тобой, тебя очень сложно будет подчинить чужой воле. Против серьёзного колдуна или ведьмы он не сработает, но местная публика — она пожиже, так что сойдет. И если поймешь, что всё идет как-то не так, что ноги тебя несут куда-то против твоей воли, а в уши кто-то что-то шепчет — сожми его в руке. И вот еще — не вздумайте говорить нечто вроде «Я весь ваш» или «Навеки с вами». Откроете свой ментальный план — беда случится.

— Ага. — Крылов цапнул деревяшку. — А потом мне его подаришь?

— Щас! — Герман скрутил фигу и сунул её под нос петербуржцу. — Подотчетная вещь.

— Жлоб московский, — с достоинством заявил Крылов и отнял у Кольки бутылку. — Дитя бордюров, обитатель подъездов, пожиратель батонов.

— Так, это не все. — Тон Германа изменился, он стал серьезным. — Если мы не зацепим эту мадмуазель тут, то придется нам проследовать за ней. Так вот — там, куда мы придем, ничего не есть и не пить. Вообще ничего! Ни при каких условиях!

— Это почему? — даже поперхнулся коньяком Крылов.

— Серег, ты совсем? — возмутился Герман. — Сам подумай, куда мы попадем! Ты вообще меня слушал?

— Герман, чего ты бычишь-то? — даже обиделся Крылов. — Коляня тоже небось не понял, куда это мы попадем.

— Она из зеркала выходит и туда же уходит, — негромко ответил ему Колька, который как раз кое-что из слов Германа и уловил. — Соображаешь?

— Проще говоря — давай я бутылку разобью, когда мы коньяк прикончим, и ты стекла нажрешься — пояснил Герман в своей манере. — Тот же результат будет.

— А-а-а, — закивал Серега — Все, теперь ясно. И незачем было так орать.

— Колянь, мешочек Аникушки у тебя с собой? — с этими словами Герман отнял бутылку у Крылова.

— С собой, — подтвердил Колька.

Коньяк слегка ударил ему в голову, в ней приятно зашумело.

— Ну и славно, — заключил Герман и отсалютовал друзьям бутылкой. — Продолжаем выпивать.

Время шло, темнота сгущалась, бутылка пустела, коньяк в ней уже практически плескался на дне.

— А чего эти зеркала только сейчас нашлись? — внезапно спросил Серега.

— Ты все-таки человек мыслящий, — одобрительно проворчал Герман и хлопнул его по спине. — Я тоже себе этот вопрос задал.

— И? — поторопил его Колька.

— Есть у меня подозрение, что они вообще не из этого дома, — неторопливо объяснил им Герман. — Я, когда возрастом как Колька был, слышал, как подобное Шпеер и Морозов обсуждали, служили тогда в отделе такие оперативники. Звери были, а не люди, Шпеер еще с самим Францевым работал, мне до них… Ну не суть. Дело было в девяностые, времена лихие на дворе стояли. И пропал тогда банкир один со всей семьей. Причем только-только он в особняк на Денежном переулке въехал, тогда архитектурное наследие только так купить можно было под частное жилье, — и пропал.

— Гер, не размазывайся мыслью по древу, а? — попросил его Крылов.

— Ну да, — согласился Герман. — Так вот — его в подобное зеркало затянуло. А само зеркало это, оказывается, в сводках отдела уже лет семьдесят фигурировало. То там возникнет, то здесь. Есть у них такая сила — перемещаться между домами. Но при этом в наличии и ряд условий — дом должен быть старым, в нем некогда должна была пролиться кровь, в нем должны постоянно обитать живые… Там много всего.

— И это зеркало из таких? — уточнил Колька.

— Зеркала, дружище, зеркала, — похлопал его по плечу Герман. — Числом три, все висят на третьем этаже. Я их сразу срисовал. Остальные — для отвода глаз. Ну, кроме еще одного, на которое у меня особые планы.

Тут он замолчал, явно не желая ими делиться до поры до времени.

— Фигня какая-то, — возмутился Крылов. — Сидим тут уже часа три — и ничего не происходит.

— Да как же не происходит? — невозмутимо ответил ему Герман, туша сигарету в кулечке, который он свернул из бумаги. — Вон, в зеркало за спиной глянь. Только повернись резко.

Колька решил не отставать от питерского сыскаря и повернул голову одновременно с ним.

Хмель с него слетел почти сразу. В зеркале, что висело у них за спиной, стояла женщина лет сорока, одетая по какой-то очень старой моде и с огромным кулоном на груди. Она неприязненно смотрела на расположившихся на лестнице оперативников и что-то шептала, это было понятно по шевелящимся губам.

Заметив, что живые уставились на нее, она погрозила им пальцем, после чего исчезла в стеклянной мути.

— Твою-то мать, это кто был? — Серега стер пот, выступивший у него на лбу.

— Не похожа эта, — Колька показал пальцем себе за спину, — на ту, что нам описывали. Та вроде как молодая, а этой сто лет в обед.

— А это и не она. — Герман сохранял спокойствие. — Эта дама из другой сказки, она в зеркале закрыта, я ее еще час назад приметил. Полагаю, что вот как раз эта-то гражданка — она натуральный местный житель, который отсюда никуда и не девался. Я в этом просто-таки уверен.

Он встал и вплотную приблизился к зеркалу, в котором снова появилась женская фигура, спустя пару минут он даже приложил к нему руку, которую перед этим держал в кармане.

В этот момент до слуха сыскарей донесся какой-то шум с верхних этажей. Это были обрывки музыки и топот ног.

— Вот и началось основное веселье, — с довольным видом сообщил напарникам Герман, обернувшись и убирая что-то в карман. — Так сказать — понеслось по трубам. Так, все всё помнят?

— Не есть, не пить, — бодро доложил Колька, трогая под мышкой свой пистолет. Доверия к верному оружию за последние полгода у него поубавилось, но все-таки он его таскал с собой, игнорируя шутки коллег о юношеском инфантилизме. Но, если честно, то только и ждал, когда ему дадут такой же нож, как у Германа. Он, похоже, был полезней табельного «Макарова».

— Не верить, не бояться, не просить, — хмуро добавил Крылов. — Гер, неохота мне к ним идти. Они же мертвые бог весть сколько лет. Может, на лестнице управимся?

— Фиг знает, — легкомысленно махнул рукой Герман. — Но, если чего — ты можешь и не ходить. Вон с ней оставайся.

Он показал на зеркало, в котором снова маячила немолодая женщина в кофточке под горло и длинной юбке.

— Ну уж нет! — замахал руками Крылов. — Я лучше с вами!

В этот момент по лестнице зацокали каблучки — кто-то спускался сверху, и этот «кто-то», судя по легкости шага, явно был женщиной.

В пролете мелькнуло что-то белое, видимо, платье, и в этот момент Герман громко сказал:

— Мы уж вас заждались. Нет, женщинам позволительно опаздывать на свидание с мужчиной, но это если он один и влюблен. А нас все-таки трое, и мы не ваши любовники, к сожалению.

Цок. Цок. Бег замедлился, стал шагом, и секунду спустя сыщики увидели молодую и красивую девушку, с пышными, изящно убранными волосами, одетую в платье, наводящее на мысли о давно ушедшем времени. Она смотрела на них, но ни один из мужчин не смог поймать её взгляд.

— Трое, — мелодично прозвучал ее голос. — Трое — не нужны. Мне нужен один.

Она поднесла пальчик с золотым массивным кольцом к губам и стала переводить глаза с одного оперативника на другого.

— Только оптом, — возразил ей насмешливо Герман. — Увы.

— Не знаю такого слова, — небрежно ответила девушка. — И ты мне не нужен. Скройся. И ты, мальчик, тоже. Мне нужен вот этот, крепкий, сильный. Иди ко мне.

Она указала на Крылова, а после поманила его к себе.

— Не-не. — Серега сжал в кулаке амулет Германа. — Я без пацанов не пойду. Это неправильно. Лучше ты к нам спустись. У нас и коньячок есть. Да не боись, мы не «чубаровцы» какие. Солдат ребенка не обидит.

— Вот это правильно, — одобрил его слова Герман. — Идите к нам, мадмуазель.

Девушка явно не понимала, что происходит. Она махала руками, как будто что-то стирала со стола, бормотала себе под нос какие-то слова, — но натыкалась лишь на насмешливый взгляд Германа.

— Никак? — наконец сочувственно спросил он у нее. — Эх, беда, беда.

— Кто ты? — по лицу девушки как будто пробежала рябь, такая, какая бывает на воде при усилении ветра. — Ты не чародей, я это вижу.

— Ну так и ты не этих кровей, — заметил Герман. — Ты зачем людей за собой уводишь, малахольная? Зачем их губишь? Не так, как должно, поступаешь, нет у тебя права на подобные вольности. Твое место — за зеркалом, и власть твоя может быть только над теми, кто сам, доброй волей или по глупости по коридору свечей туда придет. А сюда тебе ходу нет.

— Я сама решаю — куда идти и кого забирать, — глаза девушки сузились.

— Да ты что? — Герман насмешливо нахмурился. — Ну так попробуй это сделать со мной. Ну а если не выйдет, то…

Красавица застыла, закусила губу, а после, развернувшись, припустила вверх по лестнице.

— За ней, — скомандовал Герман, поморщившись. — Эх, не вышло все тут решить, на месте. Несговорчивая попалась. Ей же хуже, сама виновата.

Договаривал он уже на бегу, прыгая через ступеньку.

На третьем этаже громыхала струнная музыка, исполнявшая какой-то древний танец — может, кадриль, а может, и полонез.

Несколько зеркал ярко мерцали, создавая причудливую картину светотени в темном коридоре. В свет одного из них и кинулась беглянка.

— Ну, парни, нас ждет галантный век, — залихватски сообщил друзьям Герман и последовал за ней.

Хлоп — и по лицу Кольки, спешащего за своим наставником, как будто размазалась какая-то холодная и влажная пленка, тут же по ушам хлестнула оглушительная музыка с визжащими скрипками, а в нос шибанул спёртый запах горящих свечей и одуряюще пахнущих духов.

— Добро пожаловать ко мне в гости, — прозвенел колокольчиком девичий голос. — Теперь вы в моем мире!

Жительница зазеркалья стояла в центре огромной залы, по которой под музыку кружились пары. Все это навеяло Кольке воспоминания о длинном старом фильме «Война и мир», там он видел нечто подобное. Эполеты, камзолы, платья до пола, люстры вон со свечами. Забавно!

— Так доброй волей, без твоего участия и через твое зеркало. — Герман и не подумал смущаться или пугаться. — Ты думай лучше, что с нами делать будешь? Власть твоя над зеркалами — только до рассвета, а потом всё, конец ей. Ну как мы живы до восхода останемся и отсюда не уйдем? А так оно и будет, поверь. И что тогда? Красавица снова закусила губу и махнула рукой, после чего в зале заметно потемнело. Это погасли три зеркала, из которых струился яркий поток света.

Танцующие пары поблекли и стали больше напоминать тени. Они никак не реагировали на гостей, знай кружились по огромной зале.

— Ну и? — пожал плечами Герман. — Ничего же не изменилось. Мы не принадлежим этому миру, и ничего ты с нами сделать не сможешь. Золотко, ты откусила кусок, который не сможешь прожевать.

Девушка ничего ему не ответила и уставилась на Кольку.

Тот наконец поймал ее взгляд и автоматически отметил, что глаза зазеркальной красавицы воистину прекрасны, их голубой свет притягивал к себе. Его лицо как будто опутала тончайшая паутина, а в ушах раздался шепот, правда, слов он разобрать не смог.

Парень потер лицо и все закончилось.

— Да кто вы такие? — как-то совершенно по-человечески возмутилась девушка.

— Мы потомки тех, кого призвал на службу Брюс, — с достоинством ответил Герман. — Ты ведь про нас слышала, еще в той, настоящей, жизни.

— Довелось, — по ее лицу вновь пробежала рябь. — Но я все равно вас не отпущу. Да, мой дом погибнет, но и вы из него не выберетесь. Это зеркала работы семейства Торильо из Лекко. Они не так просты, как ты думаешь. Вы будете веками скитаться по лабиринтам отражений, но не найдете дорогу в свой мир.

Колька не знал почему, но как-то сразу ей поверил.

— Вот ты вроде и красивая, но — глупая, — огорчился Герман. — Это я тебя не обидеть хочу, а просто факт констатирую. С каждым шагом ты свое положение все ухудшаешь и ухудшаешь. Казалось бы — чего нам еще там, на лестнице, не договориться? Дала бы ты мне слово, что закончишь свои визиты в мир живых — и всё. И развлекайся тут, на балу пляши, дурачков с той стороны рамы пугай. Нет, не захотела. И сейчас по-доброму разойтись не желаешь.

— Мне нужна живая сила. — Лицо ее перекосилось, потеряв красоту. Оно стало похоже на маску, причем страшненькую. — Мне она пришлась по вкусу.

— Это-то понятно, — кивнул Герман. — Еще бы. Вот только не дело это. Живым живое, мертвым — мертвое. Живешь ты в зеркале — так и живи, не лезь не в свой мир.

Девушка подошла к нему, встав лицом к лицу.

— Я тебя заберу, воин. Я не умру, я сильная. Я буду стоять за вашими спинами в зеркальных лабиринтах, я буду ждать, когда вы ослабеете и призовете смерть. Она — не придет, а я — приду.

— Я, я, я. «Я» — последняя буква алфавита. Нет, нельзя с тобой по-хорошему, — печально сказал Герман, быстро и ловко достал из кармана маленькое зеркальце и поднес к ее лицу. — Вот она. И она — твоя.

В руке его как будто на секунду оказался прожектор, он сверкнул лучом света, и Серега с Колькой увидели, что к компании добавился еще один персонаж — та самая немолодая женщина из зеркала, которая так их перепугала на лестнице.

— Как договаривались, — показал на красавицу пальцем Герман и повторил: — Она — твоя.

— По какому праву ты пришла в мой дом? — требовательно, высоким голосом спросила пожилая женщина. — По какому праву ты наводишь в нем свои порядки?

Повелительница залы явно опешила, такого она не ожидала, на ее лице появился страх, самый настоящий.

— Я сдержал свое слово, — без особых сантиментов сообщил пожилой леди Герман. — Она — ваша, а нам пора. Плюс — мне нужна клятва.

— Я, хозяйка зеркал этого дома, клянусь в том, что пока они принадлежат мне, ни один человек не попадет сюда, в зазеркальный мир, если только он сам не проведет обряд перехода, — медленно и торжественно произнесла пожилая дама.

— Все старые зеркала снимут и отправят на чердак, — сообщил ей Герман, как только она закончила. — Это не обсуждается. И ваше, мадам, тоже.

— Ничего не имею против, — сварливо сказала его собеседница. — На плебейские рожи нынешних обитателей дома мне смотреть радости мало. И потом — у меня теперь есть с кем пообщаться, то есть в ближайшие лет сто мне будет не скучно. Из моего дома эта мерзавка уже не выйдет.

Девушка выставила вперед ладонь и что-то выкрикнула, чем очень рассмешила и Германа, и женщину.

— Давай-давай, — посоветовал оперативник ей. — Еще что-нибудь попробуй. Чудо ты в перьях! Это ее дом, и она в нем хозяйка. А ты в него без спросу залезла, как воровка.

— Подумай теперь, что хозяева делают с ворами, когда их ловят, — жестко сказала пожилая женщина окончательно растерявшейся девушке. — Хорошенько подумай.

— Ладно, пойдем мы, — сказал оперативник своей собеседнице и кинул на пол свое зеркальце, которое со звоном разлетелось на мелкие осколки. — Рассвет на носу.

— Прощайте, — та взмахнула рукой, и одно из зеркал засветилось. — У вас есть минута.

— Быстренько! — Герман, как спринтер, взял с места в галоп, добавив на ходу: — Она не шутит.

Как ни странно — и впрямь светало, в окнах не было темноты, там появилась предутренняя серость.

— Не понял. — Серега взглянул на часы. — Это как так?

— Разные миры — разный ход времени, — пояснил Герман. — Надо же, а девка эта и впрямь сильной оказалась. Недооценил я ее.

— Так что, она могла нас ухайдокать? — Колька только глазами захлопал.

— Не совсем так, но по сути — да. — Герман зашагал по направлению к лестнице. — Силу она набрала большую, понимаешь? Видишь ли, если человека попал в зазеркалье, но при этом пришел туда по своей воле и до рассвета остался жив, то происходят три вещи. Зеркало это лопается, хозяин или хозяйка его навеки развоплощается, а человек оказывается в своем, то есть нашем мире. А эта тварь силу взяла большую, народу-то она погубила уже немало. В результате зеркало бы лопнуло, но мы бы сюда не попали, а она не сгинула бы.

— И? — Серегу слегка пошатывало.

— Мы бы побрели по зеркальным мирам в поисках выхода, а она потащилась бы за нами, выжидая момент, пока мы не сдадимся, — пояснил Герман. — Но не учла одного.

— Твоего великого ума? — предположил Колька.

— И невероятной предусмотрительности, — уточнил Герман. — А вот ты слушать не умеешь. Тебе же сказано было — тут жили Барятинские, потом Романовы. Пока мы плыли на кораблике, я пошарил в сети и выяснил, что никаких молодых хозяек в этом доме сроду не водилось, а вот одна из старых то и дело мелькает в зеркалах. Сайты любителей страшилок — они для нас первое подспорье. Вывод?

— Она, то есть эта, молодая, — тщательно подбирал слова Колька, — не имеет права тут промышлять?

— Верно, — погладил его по голове Герман. — Толковый какой у меня ученик! Не имеет. И делает это против воли хозяйки дома, которая заперта в своем зеркале. А у нее — имущественное право. Вот я и перенес ее в свое зеркальце, а потом напустил на эту дуру. Помните, я у зеркала на лестнице стоял?

— А если бы вы договорились с этой молодухой? — поинтересовался Крылов, садясь на ступеньку и беря в руку недопитую бутылку коньяку. — Еще тут, на дальних подступах? Дала бы она тебе прямо здесь клятву, что больше шалить не будет, а ее они, я так понимаю, нарушить не могут. И что бы ты тогда с этой хозяйкой дома делал?

— Я бы завтра утопил это зеркальце в Неве. — Герман отобрал у него бутылку. — Чем их меньше — тем нам лучше. Хотя все равно никуда бы она не делась — часть ее вечно будет жить в этом зеркале.

— Ты подлый человек, — констатировал факт Серега. — Оставь на пару глотков.

— А вот ты там про коридор из свечей говорил? — Колька стремился выяснить все детали, пока они из памяти не исчезли. — Это что такое?

— А, это, — крякнул оперативник, хлебнув ароматной влаги. — Это когда отдельные раздолбайки из тех, что помоложе, пытаются древний колдовской обряд к гаданию приспособить. Что к чему не знают, и дорогу таким образом всякой нечисти в наш мир открывают, или сами по ней уходят на ту сторону. Да ты такое видел, сейчас это модно в сериалы вставлять. Ну знаешь — берется зеркало, зажигаются свечи…

— Видел, видел! — обрадовался Колька. — У нас девки так гадали.

— Дуры несусветные у вас девки, — зло сказал Герман. — Это же какими надо быть идиотками? Старые маги перед такими вещами защитные руны неделю рисовали, — а эти максимум шампусика хлебнут! А потом везде плакатики висят: «Ушла из дома и не вернулась…». А откуда она вернется? Из зазеркалья?

И он снова отхлебнул из бутылки, после же протянул ее Кольке.

— Ты к нам еще приезжай, — попросил Германа Крылов. — С тобой хоть и жутко, зато весело. Тьфу. Хрень какую-то сказал.

— Нормально, — одобрил его слова Герман. — Нет, звучит диковато, но некая логика присутствует. Слушай, во сколько «Штолле» открывается? Хочу Вике вишневый пирог купить, он ей понравился очень тогда. Колька, паразит, хоть слово кому об этом скажешь — мало тебе не покажется!

— Ломайте, мать вашу! — гулким эхом отозвался во дворе командный генеральский бас, и в тон ему скрежетнуло железо подвальной двери.

— Палыч, это уже как-то совсем не по правилам, — нахмурившись, сказал Герман невозмутимому Ровнину. — Я все понимаю, тактика, стратегия… Он ведь не конторский даже, он сапог армейский! А мы чего-то под него гнемся!

— Герман, не суетись, — лениво ответил ему Ровнин, качнув черным зонтом, под которым стоял. — Ну да, ты прав. Я вообще их мог сразу к лешему послать, без разговоров, но зачем спешить? Пусть дитятя в погонах еще поиграется. Смотри, как потешно он щеки надувает, это же прелесть какая-то просто. Сейчас поломает дверь, потом его гоблины в пылюке все перемажутся, а после он отсюда свалит, выбора у него не останется. Причем он себе яму этим выроет такую, что в ней полгорода закопать можно. Он-то этого не поймет сразу, но данный момент не столь важен.

— Почему не поймет? — заинтересовалась Вика.

— Потому что у него извилина в голове всего одна, — охотно ответил ей руководитель отдела. — И та в форме обода от фуражки. Но тут ничего не поделаешь, не всем военным гениями быть.

Остальные сотрудники отдела, которые тоже вышли из здания под холодный и противный ноябрьский дождь, слушали этот разговор и с интересом смотрели на происходящее, предвкушая развлечение. Страха или чего-то подобного ни у кого в глазах не имелось. Как, кстати, и удивления.

Колька, естественно, тоже слышал этот разговор, но вот ему лично почему-то было невесело. Да и какой тут повод для смеха? Спросить-то с него могут за все сразу — и за то, куда делись три горячих джигита, которые позавчера вечером спустились в этот подвал, и за то, почему даже их тел в нем не оказалось. А что их там не окажется, он отлично понимал.

Неделю назад Сослану был передан план здания. Насколько данный документ соответствовал правде, Колька не знал — он получил его от Ровнина, который попутно объяснил парню, что при продаже этого документа ему надо будет сказать заказчику.

— Слово в слово, — втолковывал он Кольке. — Ты непременно должен произнести при разговоре и потом еще раз повторить! Итак — вот здесь, в подвале, ты не был никогда, тебя туда не пускают, и что там находится, ты не знаешь. Да и вообще не советуешь никому туда соваться, поскольку слышал разговор о том, что там небезопасно. По факту потом выйдет, что ты их честно предупреждал. Ну а что тебя не послушали — так в этом ты не виноват.

— Что-то я сомневаюсь, что Сослан мои предупреждения припомнит, — поёжился Колька. — Нет, я не трушу… Или не сильно трушу… Но как бы мне потом не аукнулись эти интриги.

— Во-первых, может, у них достанет ума не лезть в подвал. Вряд ли, но кто знает? — пригладил волосы Ровнин. — Во-вторых, убив тебя, они ничего не выигрывают. Источник в здании будет потерян, и время с деньгами, в него вложенные — тоже. Деньги ладно, а вот времени Арвену точно станет жаль. И того, что уже прошло, и того, которое придется потратить на поиски нового канала информации. А самолюбие? А натянуть нам нос максимально быстро? Ментальность тоже учитывай.

— Тогда какой смысл в этих словах? — не понимал Колька.

— Огромный, — назидательно произнес начальник отдела. — Это — Кавказ, и слово «месть» там не просто слово. Если ты предупредил его о том, что там небезопасно — тебе можно и не мстить, ты свою часть договора выполнил. Ну, на самом деле, если бы ты был для него бесполезен, тебя бы убили и так, и эдак. Но ты — полезен, а значит, тебя стоит оставить в живых. А вот если ты просто отдашь карту и ничего не скажешь — значит, виноват, значит, завлек его людей в ловушку, а такое прощать нельзя. И черт с ними, со временем и деньгами. Нет, он бизнесмен, ему, возможно, все эти дремучие традиции и будут по барабану, но его же люди такое поведение понять не смогут. Так что придется ему соответствовать. Осознал?

— Маленько, — опечалился Колька, предчувствуя очередные неприятные моменты в своей жизни. — Вот что ему неймется? Ведь мы хорошими делами занимаемся, чего он к нам лезет? А мы ведь и сына его спасли!

— Вопрос, я так понимаю, риторический? — улыбнулся Ровнин. — Я же тебе всё объяснял.

— Да помню я, — невесело ответил ему парень. — Только от этого не легче. И, если честно, немного не по себе.

— Было бы странно, случись по-другому. — Ровнин был невозмутим. — У тебя просто все нормально с рефлексами, я это всегда утверждал. И сейчас ты тоже сделаешь всё как надо. Пора это дело потихоньку к логическому концу подводить.

И Колька сделал всё как надо. Он передал карту Сослану, дважды повторил предупреждение, и вот результат. Накануне, два дня назад, три поджарых джигита вскрыли дверь, ведущую в подвал, который находился с торца здания, и зашли в него, Колька сам видел запись с камеры. Собственно, на этом всё и закончилось, по крайней мере, для них. Обратно они не выходили и в здании не появлялись, куда делись — непонятно.

Впрочем, Кольке было непонятно именно куда они делись. А вот непосредственно их судьба у него сомнений не вызывала — Герман еще при просмотре записи сказал что-то вроде «Йархамукаалла». Языка этого Колька не знал, но точно понял, что лихие горцы только что отправились в свой последний путь. А вот каким именно образом — этого он и в самом деле не представлял. Да и знать не хотел.

С одной стороны — это было реально жестко. С другой — их сюда не звали, их предупреждали. О чем тут говорить?

Что примечательно — никто Кольку на следующий день не побеспокоил, хотя он был уверен в том, что его будут первого трясти. И даже был к этому готов.

Но — нет. Зато через сутки после визита незваных гостей к дому, где располагался отдел, подъехала черная «волга» с генералом-сибиряком и микроавтобус с парнями в камуфляже.

Судя по всему, Кольку в расчет Арвен вовсе не брал, и отправил выяснять, что произошло с его людьми, бравого служаку. Оно и понятно — его услуги, скорее всего, обходились ему куда дороже Колькиных, и эти деньги следовало отрабатывать.

Ради правды, Колька, как и его шеф, был невысокого мнения о умственных способностях генерала Илюшкина, и, что приятно, военный полностью оправдал эти его предположения. Генерал уставился на Ровнина, который вышел на крыльцо посмотреть на визитеров, поправил фуражку и, сузив глаза, без всяких прелюдий заорал:

— У нас есть информация, что вы удерживаете силой в этом здании, — Илюшкин сурово надул щеки, — Точнее — строении! Да! Удерживаете трех граждан России! Силой! Вы!

— Да ну? — дружелюбно спросил у него Ровнин.

— Удерживаете! — заорал генерал, на шее у него вздулись вены. — По какому праву?

— Вы говорите забавные вещи, — мягко произнес Ровнин. — Штука в том, что мы являемся подразделением МВД, и удерживать кого-то против его воли — это наша работа. Смею вас заверить, что ни один насильник, убийца или бандит по доброй воле к нам идти почему-то не хочет. Сами иногда поражаемся — отчего? По какой причине им у нас не нравится?

— Эти сами пришли! — завопил генерал. — А вы их — удерживаете!

— А зачем они пришли? — поинтересовался Ровнин. — И когда? И откуда вы вообще об этом знаете?

— Что вы мне тут… Это! — генерал махнул рукой. — А ну, парни, давайте-ка, занимайте здание! Все вверх дном в нем перевернуть!

— Просто из любопытства… — Ровнин положил руку на плечо Кольке, сунувшегося было под мышку за пистолетом и не до конца понимающего, что он будет с ним делать, если дойдет до того, что придется пускать его в ход. Там же хоть и военные — но все-таки люди. Сограждане. Хоть и военные. — На каком основании вы подобное творите? Мы не в вашей юрисдикции.

— Армия — всему голова! — гордо заявил Илюшкин. — Мы — защита народная!

— Как хлеб прямо, — заметила Вика из-за спины Германа.

Судя по всему, только один генерал и не понимал абсурда и идиотизма ситуации. Колька, например, подобного даже представить себе не мог. Ну ладно еще такое где-то совсем-совсем в глубинке произойдет, в поселке каком-нибудь, где военная часть — это фактически основное население. Но среди бела дня, в центре Москвы? Бред!

Бред-то бред, но вот Ровнин, несомненно, осознавал, что если этого идиота в погонах окончательно размотает, то он сдуру команду «Огонь» сможет отдать, и кто знает, чем это кончится? Погоны с него потом снимут, а вот сотрудников отдела не вернешь.

Собственно, за здание он не опасался, Аникушка дом в обиду не даст. А вот за людей…

— Обыскивать внутренние помещения я не позволю, подобное возможно только при наличии надлежащих санкций соответствующих структур, к которым ваше ведомство отношения не имеет. Также заявляю, что по поводу данных незаконных действий Министерству обороны будет подан официальный протест, поскольку более всего они напоминают попытку силового вмешательства в работу системы МВД, а это является государственным преступлением. Об этом будет немедленно сообщено моему руководству, — тут же сказал Ровнин, заметив движение в рядах людей с автоматами, и достал телефон. Он посмотрел на военных, которые начали переглядываться, и укоризненно произнес: — Ваш генерал, может, пьян, может, безумен. Не исключено, что имеет место быть и то, и другое. С него, само собой, погоны снимут, но вам-то разжалование и дисбат потом зачем? Ввек же не отмоетесь.

Илюшкин сплюнул на асфальт, достал из кармана брюк с красной полоской по шву клетчатый платок и вытер им лицо.

— Отдай этих троих. Не юли, ты понимаешь, о ком речь идет, — потребовал он у Ровнина. — И разойдемся по-хорошему. Может, я и перегнул сейчас палку, но и ты неправ.

— Какому «хорошему»? — удивился Олег Георгиевич — Откуда ему взяться? Да и нет у меня никаких троих. Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

— Да ты что? — снова начал заводиться генерал, но, видно, слова Ровнина маленько его охолонили. И как раз тогда он отдал команду ломать дверь подвала. Понятное дело — что-то ему все равно сделать было надо, отчет перед хозяином ведь держать придется?

Это Ровнина устраивало, как наименьшее из зол. Главное — он избежал драки или, не приведи господь, пальбы. Остальное — нюансы. Да и генерал этот, считай, сам себе приговор подписал, так что часть задуманного плана уже выполнена. Пусть и не так, как предполагалось, но — выполнена. Что до Илюшкина, так если он отправится доброй волей в отставку, рыбу в Енисее ловить, подобное можно расценивать как удачу для него. Большущую.

А подвал, как и следовало ожидать, был пуст. Совсем. То есть там имелись трубы, в которых булькала вода, несколько листов фанеры, аккуратно сложенная в углу кучка фантиков от конфет «Озеро Рица» (Колька, из любопытства заглянувший в дверной проем, сразу их узнал), санки с вытершимися от времени деревяшками сиденья и здоровенный помятый старинный самовар, с трубой и краником. И — всё.

— Развели тут, — пробубнил генерал, с ненавистью глянув на Ровнина. — Чертовщину.

— Какая чертовщина? — Олег Георгиевич повертел краник самовара. — Подвал как подвал. Водоснабжение и старый хлам. Это мы еще порядок навели в том году, видели бы вы, что тут раньше было. Ну, если у вас все — так мы работать. Увидимся у вашего министра. Сами понимаете — я такого спустить не могу.

— Спустить? — дыхнул в лицо начальнику отдела сложным букетом водки, табака и лука Илюшкин. — Ты — мне? Да я за…

— Таких, как я, кровь проливал, — закончил Ровнин. — Не сомневаюсь. Вопрос, правда, — где? И зачем? Но это беспредметный разговор, не вижу в нем смысла. И еще — господин генерал, не обижайтесь, но вы жутко воняете. Вы бы помылись и жвачку пожевали, что ли?

Илюшкин налился нездоровой краснотой, да так, что Колька всерьез задумался о том, что если сейчас на генерала вылить ведро воды, то он, как пират в известном мультике, запросто может рассыпаться на кусочки. Как и положено по законам физики.

— Вика, аптечку надо принести, — деловито заявила демонолог Валентина. — Сдается мне, что господина генерала сейчас может кондратий хватить. Пусть хоть нашатырь под рукой будет.

Не случилось. Илюшкин посопел, похватал воздух ртом, выплюнул умело сплетенную брань в лицо Ровнину и удалился в сторону своей «волги».

— Ну хоть чем-то похвастаться может, — заметил Олег Георгиевич, глядя в спину генерала.

— Ты про исключительную вонючесть? — уточнил Герман.

— Нет, про лихой матерный загиб, — пояснил Ровнин. — До «большого петровского» ему далеко, а вот с малым мог бы и посоревноваться.

К ним подошел Пал Палыч, который в какой-то момент невесть куда исчез со двора.

— Черный «геленд», — сообщил он Ровнину. — Прямо в переулке. Стекла затонированы, но внутри кто-то есть, ручаюсь.

— Олег, всё же можно решить проще, — задушевно предложил Герман. — Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, — кивнул Ровнин. — И я тоже считаю, что это был бы оптимальный вариант. Но ты знаешь наши законы не хуже, чем я.

Колька, который слышал эти слова, почему-то сразу подумал про то, что Ровнин явно не о законах Российской Федерации говорит.

— Законы, традиции. — Герман презрительно сморщил нос. — Нас всегда убивают просто так, так зачем нам их чтить?

— Гер, ты хочешь, чтобы я тебе толкнул очень пафосную и такую же бесполезную речь про наши правила? — Голос Ровнина затвердел, как цемент на воздухе. — Это беспредметный разговор.

— И очень небезопасный, — заметила Валентина. — Герман, не буди лихо, пока оно тихо. Ты не отступник, не отверженный — так не провоцируй судьбу.

«Отступник»? «Отверженный»? Колька тряхнул головой — однако он тут почти год, а все время что-то новое всплывает. Что же до смысла разговора — он его уловил, но чья сторона ему предпочтительней, сказать не мог. Нет, предложение Германа его устраивало всем, в первую очередь тем, что отпала бы необходимость разыгрывать из себя Штирлица, но что-то внутри упрямо твердило, что прав Ровнин. И все тут.

Мнения своего при этом он вслух высказывать не стал, постеснялся. Да и кого оно интересует — он как был тут младшим по всем показателям, так и остался. И это не обидные слова, это констатация факта.

Но услышанное запомнил, и через час, когда дверь в подвал приставили к стене, а Ровнин, впервые на памяти Кольки надевший форму, отбыл в какие-то высшие сферы, он спросил у Тит Титыча, который, по обыкновению своему, проводил время в его компании:

— Скажи, Титыч, а кто такие «отступники»? И «отверженные»?

Призрак закряхтел, что было явным признаком большого его недовольства.

— Тит Титыч. — Колька сделал жалобное лицо. — Ну? Интересно же!

— Видишь ли, Николаша. — Призрак определенно очень не хотел сболтнуть лишнего и тщательно подбирал нужные слова. — Не все сотрудники работают в отделе до своего конца, ты понимаешь, какого именно. Бывали те, кто смог уйти из него по доброй воле, причем — живым. И они не просто уходили, а подыскивали себе место, на котором использовали свои знания, полученные здесь. Формально это не запрещено, но с такими людьми мы больше никогда не имеем дела. И если они просят о помощи или попадают в беду, что неминуемо, это плата за уход, то мы им не помогаем. Их называют «отступники». Таких людей немного, но они есть.

— А «отверженные»? — жадно спросил Колька.

— Это те, кто не просто покинул отдел. Они при уходе что-то прихватывали с собой. Что-то такое, что выносить без спросу за пределы здания нельзя. Для себя или для продажи — неважно. Такое почти невозможно — но все-таки реально. Они знают, что им нет прощения, что в отношении них вынесен смертный приговор, и что любой сотрудник отдела обязан привести его в исполнение при встрече, случайной или намеренной, независимо от того, сколько времени пройдет с момента кражи. Как правило, такие люди долго не живут и быстро умирают. Но не все, есть те, кто уцелел. На сегодня таких особ трое — два мужчины и одна дама, и они всё еще живы. Впрочем, это ничего не меняет — их ищут и, раньше или позже, найдут.

Колька икнул — ко всему этому было, конечно, привыкнуть трудновато. Очень уж много здесь всего такого, что за пределами этих стен выглядело бы как бред сумасшедшего.

— Еще в эту категорию могут попасть отступники, если они начинают своими действиями вредить работе отдела. Но я о таком не слышал никогда, врать не буду, — закончил рассказ призрак.

И снова Колька будто раздвоился. Умом он мог понять тех, кто сбежал из отдела — жизнь, она такая штука, непредсказуемая, и осуждать их он не взялся бы. Мало ли, как в этой самой жизни ее течение поворачивается?

Но сам он ни за что не ушел бы из отдела, и дело было совершенно не в высоких словах про служение людям или чем-то таком. В подобную ерунду Колька не верил. Просто здесь ему было хорошо и интересно, он находился на своем месте, на том, которое было создано для него кем-то там свыше. В управу в свое время Колька ходил именно как на службу — неохота, но надо. А сюда он приходил как домой, и менять ничегошеньки не собирался, несмотря на все мелкие неприятности вроде опасных заданий и шуточек Вики. Что же до принципа «никто и никогда», который время от времени поминали сотрудники отдела… В это Колька как раз не сильно верил, полагая, что подобное точно зависит не от каких-то высших сил, и даже не от человека. Впрочем, кто именно отвечает за вышеупомянутое, он не знал. Просто, — как оно будет — так и будет.

От рассуждений его отвлек крик Пал Палыча с лестницы:

— Коль, к нам зайди. Похоже, что работенка нарисовалась.

Парень встрепенулся и глянул на призрака, который стоял рядом с ним.

— Спасибо, Тит Титыч, за науку.

— Главное, чтобы она тебе впрок пошла, — мягко сказал призрак. — И не говори никому, что я тебе об этом рассказывал. Ни к чему это.

В кабинете оперативников обнаружились и Вика с Валентиной — судя по всему, дискуссия с улицы все-таки переместилась сюда.

— Закончили трепаться, — хлопнул ладонью Пал Палыч по столешнице. — Развязали языки!

Его слово иерархически было следующим за Ровниным, более того — Колька как-то раз подслушал, совершенно случайно, разумеется, разговор Титыча с тетей Пашей, так последняя утверждала, что если, не дай бог, с Олегом чего случится, то руководящее кресло точно достанется старшему оперативнику. И по заслугам это будет, поскольку есть у него уже и опыт надлежащий, и все те качества, что начальнику хорошему нужны.

Поразмыслив, Колька с ними согласился. Правда, он совершенно не хотел, чтобы с Ровниным что-то произошло, Олег Георгиевич ему очень нравился. Как начальник, конечно же. Колька помнил, как он от них в метро уходить не хотел и с той дрянью в темноте чуть не поругался. И не ушел бы, кабы Пал Палыч на этом не настоял.

— И то, — согласилась с ним Валентина. — Разошлись мы. Паш, чего и где?

— В Тропарево за две недели образовалось три трупа, все с одинаковыми признаками умерщвления — грудная клетка вскрыта нараспашку, как окно. — Пал Палыч поднялся из-за стола и начал расхаживать по кабинету. — Что примечательно — все три убийства территориально произошли в соседних друг от друга домах.

— Мало конкретики, — скептически сморщила носик Вика. — Это может быть и маньячина какой-то. Осень на дворе, обострение…

— Резонно. — Пал Палыч поднял указательный палец вверх. — Кабы не два нюанса. Первый — грудная клетка не разрезана или распилена, а разодрана, как будто когтями. Все мы тут люди опытные, и знаем, что человек даже в безумном состоянии так сделать не сможет. Второй нюанс — никто из соседей никого не видел. Как вы понимаете, покойные не давали вот так просто себя убивать, они кричали и звали на помощь. Возможно, даже сопротивлялись. Народ сейчас разобщенный, на помощь никто не поспешил, своя рубашка ближе к телу, но полицию вызывал и в глазки таращился. Так вот — из квартир погибших до прибытия полиции никто не выходил, даже двери в них не открывались.

— А окна? — уточнил без малейшей иронии Герман.

— Все три случая — в высотках, не ниже десятого этажа, — тут же ответил Пал Палыч. — Камеры, а они сейчас везде понатыканы, ничего не зафиксировали.

— То есть — убивец максимум улететь мог, — пробормотал Герман. — Но и в этом случае он по нашему профилю.

— Есть еще одна деталь, — лукаво сказал Пал Палыч. — Коллеги наши на это внимания не обратили, хотя и занесли эту особенность во все три протокола.

— У тебя и протоколы уже есть? — с уважением протянула Валентина. — Ловко.

— У меня в Тропарево старый друг «на земле» работает начальником следствия, — объяснил оперативник. — Он меня и вызвонил. Им начальство холку мылит, результат требует, а откуда тут ему взяться? Вот он помощи и попросил. Валь, да ты его помнишь — Сашка Южаков. Семь лет назад мы ему помогали, когда в местных прудах лобасту ловили.

— А-а-а! — Валентина заулыбалась. — Это с сединой такой, импозантный? Интересный мужчина.

— Ну да, — подтвердил Пал Палыч.

— Деталь, — напомнила ему Вика. — Что там, в протоколах?

— Так вот. — Пал Палыч в этот момент был похож на фокусника с цилиндром в руках. — Во всех трех случаях, сразу после того как открывалась дверь, из-за нее выскакивала кошка и убегала вниз по лестнице.

— Оборотень! — предположил Колька.

— Коль, кошек-оборотней не бывает, — объяснила парню Валентина. — Точнее — некоторые сущности перекидываются в кошек, но это для них скорее оболочка, чем второй образ. Оборотни бывают волками, медведями, даже тиграми, но не кошками. Вторая сущность всегда должна быть сильнее первой, человеческой, понимаешь? Кошка тут не подходит.

— Личина кошки — это маскировка, — добавил Пал Палыч. — Потому ее так любят ведьмы. И не только. Ну, коллеги, шевелите мозгами. Кто еще любит кровь и при этом стремится остаться незамеченным? Более того — остается.

— Двоедушник! — в унисон произнесли Герман и Вика, уставившись друг на друга.

— Бинго! — хлопнул в ладоши Пал Палыч. — Стыд вам и позор, долго соображали.

— Я вообще глупость ляпнул, — заступился за коллег Колька.

— Почему глупость? — удивился Пал Палыч. — Вполне разумное предположение, просто ты пока не очень хорошо изучил подвиды нечисти, вот и всё. По крайней мере, ты мыслишь — а это уже неплохо. Да и редкая это дрянь, не так часто встречающаяся.

— Ну, мальчики и девочка, удачной вам охоты. — Валентина встала со стула. — Двоедушники — это не по моему ведомству, так что я остаюсь на хозяйстве.

— Как всегда, отдуваться мне, — Вика вздохнула. — Пойду за плащом.

Колька тем временем припомнил, что о чем-то таком ему говорил Герман, когда они в «Склифе» стрига ловили. И еще он встречал упоминание об этой нежити в одном деле тридцатых годов, но там мало чего написано было, только имена жертв и классическая формулировка «Уничтожен при задержании».

— Двоедушник, — вещал Герман, сидя за рулем отдельского микроавтобуса. — Надо же, давненько у нас с ними дорожки не пересекались.

— И это странно. — Пал Палыч приоткрыл окно и закурил. — По идее, они сейчас должны стать частым видом нечисти. Если не лидирующим.

— Почему? — немедленно полюбопытствовал Колька.

— Давай-ка с общего начнем, а потом и частностей коснемся. — Пал Палыч стряхнул пепел. — Что есть двоедушник? Это человек, у которого две души, причем каждая из них самостоятельна, то есть обладает своим разумом и своей волей. При этом одна из них, та, что изначально человеку досталась — она обычная, может быть чистой, или не очень — как человек жизнь свою живет. А вот вторая — она изначально зла, по-другому не бывает. Причем зла настолько, что не вредить людям не может, особенно после того, как первый раз чужой крови попробует. Не всякий раз такое бывает, но коли уж случится — то всё, не убивать она не сможет.

— А почему? — одновременно сказали и Колька, и Герман, причем последний так умело изобразил интонацию юноши, что Вика расхохоталась.

— Герман! — укоризненно сказал напарнику Пал Палыч и отправил окурок за окно. — А потому, Коля, что ей любить и этот мир, и того, в чьем теле она живет, не за что. В восьмидесяти случаях из ста эти души принадлежат нерожденным детям. И не абы каким, а тем, чьи матери решились на аборт при поздних сроках, месяце эдак на четвертом-пятом, когда делать этого уже совсем не стоит. Душа-то ребеночку уже досталась, а вот жизнь и тело — нет. Вот они и сидят в своей убийце, поджидают более удачливого последователя. А как тот на свет лезет, в него незаметно подселяются.

— Незаметно?

— Совершенно, — подтвердил Герман. — Тут такая штука, Николя, очень непростая. Черная душа всё знает, всё помнит и о соседе своем прекрасно осведомлена, а вот человек, в котором она квартирует, про нее не в курсе. Абсолютно. Вот такой компот.

— Дела, — почесал Колька затылок. — То есть он… Вот же!

— Ну да. — Пал Палыч невесело улыбнулся. — Про то и речь. Раньше-то за абортами следили худо-бедно, а вот теперь… Так что, боюсь, основной всплеск впереди.

— Может, и нет. — Вика с сомнением покачала головой. — Сейчас фармацевтика, в той части, которая касается контрацепции, на таком взлете, что будь здоров. Да и нашей сестре такого не надо. Я вообще не понимаю, какие дуры идут на аборт с эдакими сроками?

— Как же мы его тогда искать станем? — решил перевести разговор со скользкой темы на практическую Колька. — Если даже он сам не знает о том, кто он и что?

— Не поверишь, Коль, — отозвался Герман, заложив лихой поворот. — Ножками и задушевными беседами, как сотруднику следственных органов и положено.

— Ты сам подумай, что можно сделать в этом случае? — мягко посоветовал ему Пал Палыч. — Установочных данных у тебя достаточно, время есть. Подумай. Тебя учили анализировать, сравнивать, планировать и делать выводы — так и занимайся этим. Это ведь обычный преступник, просто без татуировок, золотых зубов и пистолета. Но — преступник.

Колька погрузился в размышления, и уже на подъезде к Тропарево обратился к Пал Палычу.

— У меня два вопроса есть.

— Валяй, — кивнул тот.

— Эта душа, которая черная, она после того, как крови в первый раз попробует, вообще без нее не может? Ну то есть — никак? И насколько ее терпения хватит?

— Молодец, — похвалил его оперативник. — Думаю, больше недели она не выжидала, это для нее предел. Второй вопрос.

— Особые признаки, — помолчав, сказал Колька. — Не может быть, чтобы хоть каких-то не было. Иначе — утопия этого двоедушника найти.

— Снова молодец, — похвалил его Пал Палыч. — Если бы ты знал про них всё, то и план бы сразу сложился. Сейчас у человека, в котором селится нежить, таких примет нет, их стерло время, но вот раньше они у него имелись. Двоедушника можно узнать при рождении. Они всегда появляются на свет с зубами, что большая редкость у новорожденных. Ну и еще пара примет по мелочи — разноцветные глаза и волосы неопределенного цвета. Это все потом сходит, но у тех же акушерок в памяти данные приметы остаются, так что очень может быть, что придется сегодня не только побегать, но и на телефоне посидеть. Вика, если что — это на тебе.

— Хорошо, мой генерал, — отозвалась девушка.

— Значит, мой план такой… — уверенно начал Колька, полученная информация дополнила его логические выкладки.

— Все, дружище, приехали, — расстроил его Пал Палыч. — Вон Сашка стоит, руками машет. Сейчас и проверишь — верно ты все спланировал или нет. И нам потом расскажешь, только честно — совпало то, что мы делали, с тем, что было у тебя в голове.

Друг Пал Палыча, носящий фамилию Южаков, и впрямь был сед, несмотря на нестарый еще возраст. И, судя по всему, достало его руководство и впрямь здорово, поскольку он Пал Палычу разве только что на шею не бросился.

— Паш, выручай, — затараторил он, только обменявшись рукопожатием. — Я спинным мозгом чую — что-то тут не то. Ну не может быть такого, чтобы следов не осталось, особенно если трех человек выпотрошили. А здесь — ни «пальцев», ни следов ног. Да вообще ничего!

— Саш, не трещи, — попросил приятеля оперативник. — Участковый тут как — вменяемый? Не «синяк»?

— Нормальный участковый, — немедленно ответил Южаков. — На редкость. Дома свои знает, людей тоже.

— Вот к нему и пошли, — сказал Пал Палыч. — С него начнем.

Колька радовался — маленькая, а победа. Именно с этого он и собирался начинать. Если черная душа крови всегда жаждет, то долго она тянуть не будет. И проснулась она не вчера, скорее всего. А значит — это кто-то новый в эти дома въехал, и участковый об этом не знать не может. Правда, остается некая вероятность того, что кто-то сдал квартиру нелегально, это может осложнить поиски. Тем не менее — сначала следует отработать наиболее вероятные варианты, не распыляться.

— За последние два месяца кто въехал? — деловито переспросил участковый с колоритным именем Аристарх, впрямь трезвый и немного усталый. — Да немного народу прибыло, чего врать. Всего, стало быть, семь квартир с новыми жильцами. Трое разменялись, трое купили. И Сизый из колонии вернулся, по УДО вышел. Мамка не дождалась, но квартиру ему, идиоту, сберегла. Так что он условно-новый, так сказать.

— Извини, служивый, но мы тебя еще помучаем, — потребовал Герман. — Пойдем-ка с этими людьми поговорим.

— О как, — удивился участковый. — Ну ладно, Сизый еще, с ним ясно, остальные-то все люди безобидные. Я у каждого побывал, побеседовал.

— Не твоего ума дело, — приструнил его Южаков. — Сказано — давай, так давай!

— Надо — так надо, — покладисто согласился участковый. — Пошли, конечно.

— Секунду, — остановил его Пал Палыч. — Табуном ходить не дело, тем более что вечереет уже, время поджимает. Герман, ты тогда иди с участковым, Коля, ты со мной. Вика, остаешься в автобусе, на связи. Если что — мы тебе звоним, ты пробиваешь информацию.

— Понятно, — девушка явно обрадовалась, по квартирам она ходить не рвалась.

— Три на вас, три на нас, — сказал Пал Палыч Герману и посмотрел на участкового. — Аристарх, пиши адреса.

— А к Сизому когда? — взялся за ручку участковый.

— В конце, — отмахнулся Герман. — Толку-то от него.

И правда — рос этот Сизый здесь, и если бы это он шалил, то подобное давно бы проявилось. Вероятность же того, что черная душа дала о себе знать на зоне — мизерна. Да и не прошло бы такое событие бесследно.

Группы разделились, и каждая пошла своим маршрутом — кто налево, кто направо.

В первой квартире, которую посетили оперативники, жила пожилая семья — им дети ее купили. Милейшие люди, они все порывались напоить Пал Палыча и Кольку чаем с вареньем, и трогательно-наивно пытались разузнать детали преступления, поминутно ахая и восклицая: «Ужас-то какой! У нас в Новозыбкове такого сроду не водилось!». Как выяснилось, они всю жизнь прожили в городе, о котором Колька даже не слышал никогда, и сюда, в Москву, их чуть ли не силком перетащили сын с дочкой, соблазнив тем, что они будут нянчиться с внуками. Старики согласились, но только на осенне-зимний период. Летом им было не до того, как сказала старушка: «У нас же огород».

Варенье было вкусное, крыжовенное и клубничное, но эта милая супружеская пара явно была не теми, кого они искали. Герман, конечно, сказал Вике, чтобы она отзвонилась в Новозыбков, который невесть где есть в России, но было видно, что результата от этого он не ждет.

Вторая семья была многодетная и встретила оперативников шумом и гамом. Вот тут Пал Палыч насторожился, внимательно взглядом изучал детей, попутно беседуя с измученной к вечеру мамой.

— Крепыши они у вас какие! — нахваливал он детей, отцепляя трехлетнего бутуза от своей ноги. — Как грибы-боровики!

— Это да, — соглашалась мама, покачивая на руках малыша урожая этого года, который знай причмокивал беззубым ртом и таращил глаза на гостей. — И все гиперактивные, сил нет.

— Так и хорошо. — Пал Палыч засмеялся. — У меня вон племяш, прямо как не пацан. Сидит целый день, молчит, сопит, пупок созерцает. Ни погулять, ни побегать — ничего.

— Не ребенок — мечта! — закатила глаза мамочка. — Господи, мне бы хоть одного такого!

В комнате что-то грохнуло, как видно, кресло перевернулось. Секундой позже, судя по воплям, вокруг него развернулась нешуточная баталия.

— А? — Колька обеспокоился — не поломал ли кто из малых какую конечность, и показал пальцем на выход из кухни.

— Не волнуйтесь, — успокоила его мамочка. — Это они вчера какой-то новый фильм смотрели с мужем, про войну. Вот и сражаются теперь.

— Эх, молодцы, — даже повертел головой от удовольствия Пал Палыч. — Сам таким был! Мама говорила — я даже сразу с зубами родился!

— Разве ж такое бывает? — женщина засмеялась. — Я вон шестерых родила — о таком не слышала никогда.

— Бывает! — заверил ее оперативник. — Это ладно — у меня еще и глаза были разного цвета!

— Вы прямо уникум какой-то! — прониклась женщина. — Нет, мои все в мужа — кареглазые. Только вот Ванечка в меня пошел — глазки у нас голу-у-убенькие, сейчас они слипа-а-аются! А ну, тихо там, дикая дивизия!

Дальше было неинтересно, единственное, что Пал Палыч попросил Вику пробить главу этой семьи, во избежание. Хотя чем-чем, а абортами тут точно не пахло. Да и другими нюансами, имеющими отношение к направлению поисков, тоже.

У Германа тоже было «пусто-пусто». Он уже побывал у мажорного вида юноши и молодой семейной пары, которые не вселили в него каких-либо подозрений.

В третьей, последней квартире оперативников и вовсе ждало разочарование — им просто никто не открыл дверь. Дома никого не было.

Колька еще раз нажал звонок, за дверью была слышна его трель, но результат не воспоследовал.

— Нету никого, — посмотрел он на Пал Палыча и развел руками. — На работе хозяйка, наверное.

Участковый им сказал, что в этой квартире живет женщина, притом — одна. В смысле — без мужа.

— Печально, — отметил Пал Палыч. — Придется ждать, а это время, которого и так мало.

В этот момент на этаже, где они стояли, зашипели двери лифта, из которого вышла миловидная светловолосая женщина лет тридцати, в приталенном пальто, с пакетом в руке и сумочкой на плече.

— Добрый день, — с подозрением посмотрела она на двух мужчин, отирающихся на лестничной клетке.

— Мое почтение, — заулыбался Пал Палыч. — Вы, часом, не из этой квартиры будете?

И он показал на дверь, в которую они названивали.

— Да, — с еще большей опаской ответила женщина. — А в чем дело?

— ГСУ, — тут же достал из кармана удостоверение сотрудника МВД оперативник. — Майор Михеев.

— Лейтенант Нифонтов, — немедленно сделал то же самое Колька, причем с немалым удовольствием.

Нравилось ему удостоверение показывать, было в этом что-то такое, кинематографическое, согревающее душу и тешащее самолюбие. По первости он даже сам себе его показывал перед зеркалом, и частенько жалел, что им еще значки не дают, как в Америке. Нет, американцы — они, конечно, ребята странноватые, но со значками здорово придумали. Зрелищно!

— Уфф! — облегченно выдохнула женщина и засмеялась. — Я перепугалась даже! У нас ведь тут такие страсти-мордасти творятся!

— Вот по их поводу мы и пришли, — доверительно сообщил ей Пал Палыч.

— Да я и не знаю ничего, — растерялась женщина.

— И все-таки. — Оперативник сделал серьезное лицо. — Нам надо всех опросить. И вас — тоже, любезнейшая…

— Светлана, — женщина улыбнулась, на щеках у нее появились ямочки, которые сделали ее лицо моложе, почти девичьим. — Можно без отчества.

— А я — Павел, вон тот отрок — Николай. Может, продолжим беседу в квартире? Если вы не против? — Пал Палыч был само обаяние.

— Да-да. — Женщина расстегнула сумочку, которая висела у нее на плече, Колька в это время галантно перехватил у нее пакет. — Конечно.

— Одна живете, Светлана? — сразу же сказал Пал Палыч, как только все зашли в квартиру. — Вон полка-то на соплях висит.

— Одна, — не стала лукавить та. — С мужем развелись, разменяли квартиру. Он в Чертаново, в «однушку», а я — сюда, в Тропарево.

— Бывает, — резонно заметил Колька. — Так-то еще ничего, если с квартирой.

— Ну да, так-то ничего, — отозвалась Светлана с какой-то горькой иронией и посмотрела на Кольку, в ее взгляде читалось: «Ничего-то ты не понимаешь, несмышленыш». — Чаю?

— Почему нет? — Пал Палыч явно нацелился снимать ботинки, но тут же был остановлен хозяйкой:

— Не надо. Я полы как раз собиралась мыть.

В однокомнатной квартире было сумрачно и как-то пустовато, Светлана явно не спешила обустраивать свое новое жилье.

— А что, деток не прижили? — оглядел комнату Пал Палыч. — Простите за бестактный вопрос.

— Нет, — каким-то хрустким, как будто заледеневшим голосом ответила Светлана. — Не дал бог. Да это и неудивительно, с моими-то хворями.

— Что такое? — посторонний человек точно не заметил бы изменений в тоне оперативника, но Колькино ухо это уловило. — Хроническое что-то?

— Да всего понемногу, — женщина, похоже, немного смутилась от своей откровенности. — Я поздний ребенок, с нами такое бывает. Я даже статью по этому поводу читала.

— Да ну! — Колька неожиданно для самого себя вступил в разговор. — Меня мамка в сорок родила — и чего? Я вон какой вырос, ни одна холера не берет. Да и за жизнь, мы, поздние, ого-го как цепляемся! Она мне рассказывала, что я вообще с зубами родился!

— И я тоже, представьте себе — заулыбалась Светлана. — Даже акушеры удивлялись.

— Ну, чего на свете не бывает. — Пал Палыч потрепал напрягшегося парня по плечу, мол: «Да, вышли в цвет. Не суетись». — Ладно, вы там нам чаек обещали?

Где-то через час они вернулись в микроавтобус, который Герман подогнал к подъезду Светланы — Колька, под видом похода в туалет, позвонил ему, и сказал, что искомое найдено.

— Ну вот и славно. — Пал Палыч потер руки. — Это точно она, все сходится.

Колька, кстати, во время чаевничания поразился его умению вытаскивать из человека всю подноготную. Светлана рассказала ему и о том, что мама ее несколько раз упоминала о каком-то грехе молодости, и о том, что на бывшем месте жительства ходили слухи о неких кровавых преступлениях в соседних домах, и о том, что у нее глаза были до трех лет разноцветные.

— А чего только сейчас эта темная душа орудовать начала? — задал парень старшему коллеге вопрос, который у него давно сидел в голове.

— Развод, — коротко ответил тот. — Любила она мужа своего, и сейчас любит. В комнате его фотографий три штуки стоит, не меньше. Болит у нее душа. И злость в ней присутствует — и на него, и на ту, к которой он ушел. Эта боль на пару со злобой и открыла темной сущности дорогу, понимаешь? Да и детей у нее, сдается мне, быть не может, это тоже свою роль сыграло.

— Ждем? — спросил у него Герман, копаясь в каком-то ящике и громыхая железками.

— Ждем, — подтвердил Пал Палыч и повернулся к Кольке. — Как темная душа на разведку пойдет, так мы в квартиру поднимемся, там ее потом и прихватим.

— О, вот он! — сообщил всем Герман и поднял вверх руку с каким-то предметом, похожим на бинокль.

— А почему черная душа именно на разведку пойдет? — поинтересовался парень. — Может — убивать опять?

— Она убила вчера, — ответил ему Герман, напяливая предмет, оказавшийся прибором ночного видения, на голову. — Сегодня отправится новую жертву искать. Они абы кого не убивают, сначала выбирают, так что волноваться нечего. А пойдет она через окно, не через дверь, для того приблуда и нужна, чтобы ее углядеть. Смотри-ка ты, работает!

— Если бы не работала, я бы тебя кому-нибудь скормил. — Пал Палыч погрозил Герману пальцем. — Сто раз говорено было — раз на тебе контроль за оборудованием, так будь любезен!

И Герман оказался прав. Часа в два ночи темный маленький силуэт ловко выскочил из приоткрытой форточки на седьмом этаже и проворно запрыгал по карнизам.

— А вот теперь — ходу, — тихо сказал своим коллегам Пал Палыч и кинулся к подъезду. — Время дорого!

— Хозяйке-то как всё объясним? — спросил Колька в лифте у Германа. — Не правду же говорить?

— Какой хозяйке? — удивился тот. — Кто ее будить будет, ты что? Она нам спящая нужна.

— Да ее сейчас и пушками не поднимешь. — Вика зевнула. — Темная сущность крови напилась будь здоров, наверняка ее чуть ли не в транс погрузила. Ей это тоже не нужно.

И девушка оказалась права. Герман невероятно ловко открыл дверь отмычками, волей-неволей пошумев и позвенев, они зашли в квартиру — а хозяйка знай сопела носом, не подумав проснуться.

— Вика, за дело, — приказал девушке Пал Палыч. — Герман, давай.

И оперативники перевернули Светлану со спины на живот, вниз лицом. И при этом она тоже не проснулась, только голову чуть повернула в сторону, чтобы дышать было удобнее.

— Полдела сделано. — Пал Палыч провел рукой по лбу. — Теперь осталось эту тварь прикончить — и всё. Вика?

— Рисую, — девушка и в самом деле что-то изображала на полу за спинкой кровати, вычерчивая черным мелком в уже нарисованном круге какие-то магические знаки. — Мальчики, вы помните, что черную душу нельзя хватать руками?

— Само собой, — обиделся Герман. — Да и зачем? Я ее и так шугану.

Колька промолчал — он этого не помнил, поскольку трудно забыть то, что не знаешь.

— Вместе с кровью жертв темная душа получает силу, — прошептал парню Пал Палыч. — Вот хозяйку может зачаровать на сон, и еще может ветер вызвать. Очень сильный, достаточный для того, чтобы нас в окно повыбрасывать всех.

— А перевернули вы ее зачем? — решил не оттягивать с вопросом Колька. — Светлану, в смысле?

— А это мы второй душе дверь закрыли, — пояснил оперативник. — Она через рот выходит, и через него же обратно в Светлану ныряет. Но при условии, что та лежит лицом вверх и спит. Мы ее на живот положили, и всё, вход-выход перекрыт. Можно еще по-другому сделать. Перевернуть ее на кровати — ноги туда, голова сюда. Результат тот же.

— Готово. — Вика с удовольствием посмотрела на дело своих рук. — Молодец я.

— Ждем, — и Пал Палыч отошел в угол, утащив за собой Кольку. — Не светимся на проходе.

Темная душа нагулялась часам к пяти утра. На кухне скрипнула форточка, что-то мягко спрыгнуло на пол и зацокало коготками по полу.

Черная тень пересекла комнату, легко запрыгнула на кровать, двинулась к изголовью и застыла.

— Пшшшшшш! — раздался зловещий звук, в котором слышалось одновременно недоумение и злоба.

Существо завертело головой, и тут в дело вступил Герман, стоящий на другом конце комнаты, за шкафом.

— Попалась! — гаркнул он, выпрыгивая на центр комнаты. — У!

Тень мигом сиганула за спинку кровати, и тут же раздался вой, в котором сплелись воедино ужас и невероятная злоба.

— Поймали птичку в клетку, — удовлетворенно сказал Пал Палыч, выходя из-за шторы. — Смотри, Коля, вот она — вторая душа.

Ловушка, нарисованная Викой, обрела золотистый цвет, как бы говоря: «Я сработала», и в ней билось нечто, чему и названия-то не подберешь. Это был бесформенный сгусток темноты, мрака, он метался в круге, пытаясь из него выбраться, и не мог этого сделать.

Кровать заскрипела — это завертелась Светлана, ее выгибало и корежило практически так же, как то существо, что сейчас искало выход из круга.

— Вот этого я в нашей работе и не люблю, — поморщилась Вика. — Гер, давай, не тяни.

— Начинай, — оперативник достал свой нож, как всегда, тускло блеснувший серебром. — Я только «за».

Вика вытянула руку вперед, так, что та находилась как раз над кругом, и что-то забормотала, вроде как на латыни.

Тварь словно обезумела — она сновала так быстро, что больше напоминала черную молнию.

Вика говорила все громче, глаза ее были полузакрыты.

— Амен, — неожиданно оборвала она свои речи, и черная душа тоже застыла на месте.

Именно в этот момент Герман и нанес удар — короткий и резкий.

— У-у-у! — Раздался писк, и под острием ножа что-то как будто лопнуло, как немного спущенный воздушный шарик.

— А-а-ах! — Тело Светланы на кровати выгнулось, как дуга, и опустилось вниз.

— Вот и всё. — Пал Палыч сделал несколько шагов и включил свет. — Даже переоценили ее маленько. Силы-то она набралась, а вот ума нет. Вика, прибери все. Герман…

— Пал Палыч. — Колька стоял около кровати и смотрел на Светлану, которая так и лежала с закрытыми глазами. — Чего она не просыпается-то? Все же кончилось.

— Потому что она мертва, идиот, — буркнула Вика, стиравшая свое творчество с пола.

Колька непонимающе посмотрел на Пал Палыча.

— Увы, — подтвердил тот. — Тут тоже все не так уж честно. Черной душе без тела жить плохо, но возможно. А вот ее носитель, если двойник погибнет, непременно умирает. Такова плата за грехи его матери, по факту совершившей убийство нерожденного ребенка.

— То есть ты уже тогда знал? — Колька мотнул подбородком, показывая в сторону кухни. У него в душе как будто что-то оборвалось. Нет, он эту женщину и увидел-то сегодня впервые, но больно было очень, как будто родного человека потерял.

— Знал, — кивнул Пал Палыч. — Конечно, знал. И мне ее жалко было заранее. Красивая женщина, а судьба не сложилась. Вот вообще никак. И смерть ей поганая выпала, хорошо хоть милосердная, во сне. И посмертие паршивое достанется, носитель второй души проклят еще в этой жизни, и на рай рассчитывать не может. Но выбора у меня нет и у тебя нет. Наше дело — остановить то, что убивает людей. Это наша работа, прости за банальность.

— Да я и не рефлексирую, — шмыгнул носом Колька. — Я ж понимаю. Жалко только вот ее очень.

— И это хорошо. — Пал Палыч подошел к парню и потрепал его по плечу. — Таким и оставайся, не давай зачерстветь душе. Герман.

— Ага, — отозвался оперативник, стоящий у дверного проема.

— Ты тут закончи, а мы пошли, — попросил его Пал Палыч. — Зачем всем на это глазеть?

— На что? — не понял Колька.

— Теперь ей надо сердце осиной пробить, — пояснил Герман, доставая из внутреннего кармана заточенный кол. — Иначе ее собственная душа может на этом свете задержаться и, не дай бог, переродиться. Или того хуже — она сама по ночам вставать из могилы начнет, кровь у живых сосать. Носители черных душ часто потом в кровососов обращаются, если это дело не проконтролировать.

— Пошли, Коля. — Пал Палыч и Вика уже стояли в дверях. — Герман сейчас все сделает, приберется и к нам спустится.

— Вы идите. — Колька решительно стянул с себя куртку, сам поражаясь принятому им решению. — Я тут останусь, ему помогу, вдвоем мы быстрей управимся. Герман, дай мне кол.

— А я говорил — не знаю, что там, — еще раз повторил Колька.

— Это я уже понял, — терпеливо сказал Арвен, слышавший данную фразу в третий раз. — Меня сейчас интересует не что там, а куда люди пропали. Это сыновья моих родственников, и они теперь меня спрашивают: «Где наши дети, почему они нам не звонят». Мне нечего им ответить, и это очень плохо.

— Плохо, — согласился Колька. — Только от меня-то вы что хотите?

— Узнай, где они, — не повышая голоса, приказал ему Арвен.

— Как? — здесь парню даже играть было не нужно. Он и правда не знал, как это сделать.

— Спроси про это у своего начальника, — предложил бизнесмен. — Или сам слазай в этот подвал. Кто из нас служит в вашей конторе — ты или я?

— Вы такой простой! — как-то даже не стал выбирать слова Колька. — «Спроси», «слазай». Я уже спрашивал, ответа не получил. А лезть туда? Какой смысл? Я там уже по углам потыкался. Мусор да трубы. Что до того, кто где служит — я маленькая сошка, уборщица — и то выше меня по допуску к тайнам отдела.

Арвен задумался, крутя на пальце перстень с большим блескучим камнем.

— Ладно, — сказал он через минуту. — Не можешь так узнать — попробуем по-другому.

Колька напрягся — эти слова могли означать что угодно.

— Иди и служи. — Арвен достал из внутреннего кармана дорогого пиджака тонкий конверт. — Когда ты мне понадобишься — я тебя найду.

«Да что бы ты провалился», — подумал про себя парень, но говорить это вслух не стал, принял конверт и рассыпался в благодарностях. Так было надо, так Ровнин приказал.

Как ни странно, Арвен возник не сразу после того, как около особняка в переулках Сухаревки побуянил генерал Илюшкин, который уже, по слухам, готовился к отставке, добровольной и скоропостижной, а только сейчас, в середине декабря, то есть почти через месяц. Почему так получилось, отчего — Кольке, конечно же, было интересно, но задавать подобные вопросы ему он не рискнул.

Кстати, Ровнина тоже удивляло то, что Арвен никак себя не проявляет, что он как будто проигнорировал происшедшее. Черный «гелендваген», который Пал Палыч видел в переулках — это было единственное, что выдавало интерес банкира к случившемуся.

Колька, правда, понадеялся, что настырный финансист просто плюнул на отдел с его тайнами, но вот — ошибся. Причем — неприятно, поскольку прихватили его прямо у подъезда и без особых сантиментов засунули в роскошный «бентли», в котором и происходила данная беседа.

— Как скажете. — Колька убрал конверт в карман куртки. — Денежка — это хорошо, так что я — всегда.

— Всегда, всегда. — Задумчиво посмотрел на него бизнесмен. — Ты не бойся, к тебе у меня претензий нет, ты свою часть работы выполнил честно и то, что пропали мои люди — не твоя вина. Если дальше будешь так же мне служить, то не пожалеешь об этом.

«Да хрен тебе в сумке», — подумал Колька, широко улыбаясь и в который раз поражаясь чутью и опыту Ровнина. А ведь не послушай он тогда его — еще неизвестно, чем бы эта беседа закончилась. Отпилили бы ему эти абреки голову где-нибудь за Бутынью — и привет. Леса там жидкие, но, чтобы его тело спрятать — вполне подходящие. Вовек никто не найдет.

— Так я пойду? — в кожаном салоне машины было тепло и уютно, но Кольку это как-то не слишком радовало — в промозглом вечере московской сырой зимы ему было бы куда комфортнее.

— Что? — Арвен явно уже даже забыл о присутствии молодого оперативника, думая о чем-то своем и щелкая камешками четок, которые он достал невесть когда и невесть откуда. — Иди, конечно. Я тебя не держу.

На улице снова припустил дождь — зима в этом году не спешила приходить в город. Нет, несколько раз выпадал снег, если так можно было назвать серо-белую труху, падающую с неба и превращающуюся в воду, не долетая до земли. Да что этот снег — до Нового года было уже рукой подать, а ночью даже вода в лужах не замерзала. Одно слово — Москва. В Саранске, там, где Колька родился и рос, уже давно сугробы лежали.

«Бентли» мигнул красными огоньками фар и исчез в сырой пелене дождя, Колька плюнул ему вслед и поплелся к подъезду, доставая на ходу телефон — надо было отзвониться Ровнину, рассказать о происшествии. Вечер был испорчен.

Надо заметить, что погода, которая и через неделю после этих событий совершенно не изменилась, крайне отрицательно влияла на всё, а особенно на настроение людей.

— Блин, да когда эта хмарь кончится! — бурчал Герман, глядя в окно. — Вот что я вам скажу — к коммунистам можно относиться как угодно, одобрять их, не одобрять, но одно несомненно — при них в небесной канцелярии был порядок. Зимой снег, летом жара. И весна приходила вовремя.

— А осень? — лениво спросил у него Пал Палыч, разминая в пальцах сигарету.

— А осень вовремя заканчивалась. Отполыхает багрянцем — и всё. И снег в ноябре, перед парадом, уже выпадает.

— Каким парадом? — удивились одновременно Вика и Колька.

— Ноябрьским, дети глобализации, — саркастически фыркнул оперативник. — Это сейчас в ноябре праздник не от мира сего — то ли день Ивана Сусанина, то ли примирения солдат с рабочими, а крестьян с менеджерами. А раньше все было просто и понятно. И парад был всегда.

— Ты чего-нибудь понял? — Девушка посмотрела на Кольку, тот пожал плечами — мол, нет, но это и неважно.

Беседа велась на первом этаже — наверху опять протекла крыша, на этот раз прямиком над кабинетом Валентины и Виктории. Тицина, сообщив, что она в сырости работать не может, отправилась трудиться в логово оперативников, после чего те спешно оттуда сбежали и теперь отирались здесь, внизу.

— У природы нет плохой погоды, — назидательно заметила Вика.

— Но хорошей, к сожалению, тоже нет. — Герман явно встал не с той ноги.

Входная дверь хлопнула, и в здание вошел Ровнин, сосредоточенно посасывая погасшую трубку, капли дождя поблескивали на его модном кожаном пальто.

— Что за манифестация? — уставился он на сотрудников отдела. — Что тут торчим?

— Потоп-с. — Вика потыкала пальцем в район потолка. — Заливает нас.

— Н-да. — Ровнин достал трубку изо рта. — Надо в следующем году о капитальном ремонте подумать. Аникушка будет против, но это уже совсем не дело. Весной — заливает, осенью тоже.

— Если Аникушку всё время слушать, то мы скоро тут потонем, — иезуитски прощебетала Вика, накручивая прядь волос на палец.

— И отощаем, — проворчал Колька, который давно точил зуб на домового за то, что тот постоянно таскал и куда-то выбрасывал ту еду, которую он приносил на службу, взамен нее подкладывая парню сушки и черные ржаные сухарики. Ну вот не переносил домовой быстро запаривающуюся лапшу и прочую подобную снедь с привкусом химии. Колька же без горячего, пусть даже и такого незамысловатого, не мог. И главное — домовому ведь даже не скажешь ничего.

— Не согласится он. — Пал Палыч направился к дверям, собираясь, наконец, выкурить сигарету, которую всё так же крутил в пальцах. — Только проблемы получим и головную боль. Он рабочих выживет из здания в первый же день, а потом и нам еще достанется, за инициативу.

— Так и будет, — подтвердил Тит Титыч из-за шкафа в глубине помещения. В сырую погоду он всегда отсиживался за ним, ссылаясь на то, что у него болят суставы. Что могло болеть у призрака двухсотлетней давности, было неясно, но со стариком никто не спорил. Болит — и болит. Пусть его. — Не надо бы дом трогать, не надо в нем ничего менять. Олежек, тебе ведь Францев рассказывал…

Фамилию эту Колька уже слышал не раз, Францев являлся одним из бывших начальников отдела, причем очень долго, почти пятнадцать лет. Он погиб в середине девяностых, при задержании какого-то прожжённого колдуна в стоках московской канализации. При нем в отделе работало всего пять человек, — сам Францев и четыре оперативника — три бывалых, Свешников, Шпеер и Морозов, а четвертым стал тогда еще совсем юный Олег Ровнин. Он только-только приступил к службе.

Вообще, историю отдела если не культивировали, то очень чтили. Фамилии Пиотровский, Левитин, Эйлер, Свешников, Алексахин, Рыжова, Шпеер, Москвин, Францев частенько поминались по поводу и без него. Иногда вообще казалось, что речь идет о вполне себе живых людях, которые вроде как на минуту вышли за дверь, но вот-вот вернутся.

— Это да, — согласился с призраком Ровнин. — Говорил. Но мы же не фундамент и не стены будем корежить? Крышу перекроем — и все. Даже балки трогать не станем.

— Не знаю, не знаю, — донеслось из-за шкафа. — Как на это Аникушка посмотрит — не знает никто, кроме него самого.

— А вот я с ним поговорю. — Тетя Паша подошла как всегда неслышно, и это при том, что в руке у нее было жестяное ведро, которое по определению должно было скрежетать и громыхать. — У него, стало быть, убеждения, а я воду по полам шваброй вози каждый день! Вот я его, мохнолапого, тряпкой!

С тетей Пашей призрак спорить не стал. Впрочем, Колька тоже бы на подобное не отважился. Он и до прогулки в метро эту женщину побаивался, после же нее еще и сильно зауважал. Хотя бы за то, что когда после этого путешествия они выпили пять бутылок водки на четверых, то он лично полностью расклеился, а у тети Паши от аналогичной дозы только щеки чуть покраснели. Ну да, вроде как у него был стресс, впечатления захлестывали, но, если по-честному — слабоват он против уборщицы оказался. Да и остальные — тоже.

— Вот теперь я довольна, — заявила Вика и чмокнула уборщицу в морщинистую щеку. — Теть Паша, спасаете! Ну силы же нет, сырость наверху какая!

— Надо конвекторов купить, — посоветовал Колька. — Хорошая штука и стоит недорого.

— Тебе и покупать, — немедленно ткнул в него пальцем Герман. — Инициатива завсегда имеет инициативного!

— Да, это правильно, — махнул как-то по-сталински трубкой Ровнин. — Коля, завтра же этим займись. Помониторь сеть, выбери, закажи. Что до денег — потом ко мне зайдешь, скажешь сколько. Но — счет-фактура чтобы обязательно была. И чек товарный.

— Да я сейчас и займусь, — не стал даже сопротивляться Колька, тем более что он был лицом заинтересованным. Он один такой конвектор себе под стол хотел поставить. Прошлая зима была ему хорошо памятна, очень уж сильно от двери по ногам холодом тянуло. Подобная перспектива его не грела, и потому решил подготовиться заранее.

— Сейчас — нет. — Ровнин наконец расстегнул свое щегольское пальто. — Сейчас вы все, дружною толпой, отправитесь в Лианозово.

— Лианозово? — Герман скривился. — Ближний свет! В такую-то погоду?

— А что там? — Вика тоже не проявила энтузиазма. В ее кабинете было сыро, но на улице было еще и промозгло. Из двух бед здание было меньшей.

— Сатанисты, — коротко ответил Ровнин. — Мне наводку Семеныч дал.

— Так пусть их доблестная полиция гоняет, — предложил Герман. — Мы-то тут причем? Этой братии по Москве без счета бегает, за всеми не углядишь.

— Семеныч просил, чтобы мы этим случаем сами занялись, — пояснил Ровнин. — Там у станции бомжа нашли, со вскрытой брюшиной. Я фотографии видел, препарировали его по уму, со знанием дела, ритуально, как положено. Так что обряд место быть имел, а это уже симптомчик. И еще здание есть, строение, из разряда давно заброшенных, так местный участковый там в подвале кострище нашел, а в нем косточки горелые. И все стены значками расписаны.

— Обряд и кострище — еще не показатель. — Герману явно не хотелось никуда тащиться. — Знамений же не было?

— Коли всякий раз знамений ждать, то тогда на кой мы тут сидим? — начал сердиться Ровнин. — Тебе мало того случая с книгой Бертрана Де Прюльи? Тоже все думали, что молодежь дурака валяет, — и чем это кончилось? Да и потом — Семеныч на воду не дует, не тот человек. Говорит — наводку ему дали серьезную, так что я ему верю.

Сам Колька Семеныча никогда не видел, но слышать про него слышал, это был какой-то немаленький чин из центрального аппарата, который время от времени информировал Ровнина о наиболее интересных случаях по профилю отдела. И о многом другом, похоже, тоже.

— Да я чего? — Герман одной рукой накрыл макушку, другой козырнул. — Надо — поедем.

— И я? — печально спросила у Олега Георгиевича Вика. — Ну ладно эти трое — с ними все ясно. Мне-то там чего делать?

— А если и впрямь какие-то обалдуи чью-то черную книгу добыли? — вопросом на вопрос ответил Ровнин. — Они ребята смышленые, но волшбу могут и не почуять. А уж чародейство — и вовсе. Так что давай, моя ты красота, иди, одевайся. Паша, зайди ко мне, я тебе установочные данные запишу — где, кто, чего.

Что до Кольки — он-то как раз был не против поездки. Всяко лучше, чем сухарики грызть и слушать сетования Тит Титыча на хруст в коленках. Опять же — может там, в этом Лианозово (или Лианозове?) удастся Пал Палыча уговорить в какое-нибудь кафе заглянуть, перекусить. Интересно только, — а это вообще — где?

Лианозово оказалось на северо-востоке Москвы. Причем ехал отдельский микроавтобус даже не в само Лианозово, а еще дальше, в сторону железнодорожной станции «Марк». Именно там, точнее — неподалеку от нее, нашли труп бомжа, и где-то там же находилось искомое здание, которое являлось то ли развалинами, то ли, наоборот, недостроенным объектом неизвестного назначения. Более детально в этом вопросе оперативникам предстояло разобраться на месте.

— А кто такой Бертран де Прюльи? — спросил Колька, как только автомобиль тронулся с места.

— С тебя сто рублей, — повернулся Герман к Вике. Он, по обыкновению, сидел за рулем. — Ха-ха!

— На дорогу смотри, — расстроенно приказала ему девушка и злобно глянула не Кольку. — Вот что ты такой любознательный?

— А вдруг я в «Как стать миллионером» попаду? — Колька в общении с ней давно уже в карман за словом не лез. — Или в «Что? Где? Когда?», в команду этого, из банка… Блин, фамилию забыл.

— Почему именно к нему? — заинтересовался Пал Палыч.

— У него денежек много и лицо доброе, — пояснил Колька. — Когда меня из отдела из-за Викиных интриг выгонят, я к нему в охрану наймусь.

— Вот пустомеля! — и Вика, высказав свое мнение, уставилась в окно.

— Де Прюльи — это такой чернокнижник был, — наконец добрался до сути дела Пал Палыч. — Жил давно, в шестнадцатом веке, во Франции. Умер при невыясненных обстоятельствах, но думаю — сожгли его. Официально тогда это дело в тех краях уже лет сто как не практиковали, но то — в Париже или Лионе. А в сельской местности, где-нибудь в Провансе или Манне… Селяне люди простые, им все королевские и папские эдикты — до лампочки. Поймали этого товарища за ритуалом или за вытапливанием жира из убитого младенца, да и спалили живьем. А вот личная книга его — уцелела.

— Вот же. — Колька почесал затылок. — Так они «чернокнижниками» называются потому, что у каждого своя черная книга есть?

— Ну это я не знаю, — не стал скрывать Пал Палыч. — Может — потому, может — поскольку все книги по этому делу черного цвета. Но да — у каждого такого поганца есть своя книга заклинаний, личная, и без нее он никак обойтись не может. Так вот — книга его уцелела и каким-то образом попала в руки группе молодых обалдуев, которые взяли да и провели ритуал вызова Сатаны. Точнее — они думали, что вызывают его, а вытащили из небытия дух де Прюльи. Надо думать, что он и при жизни был человеком неприятным, а уж покантовавшись четыре сотни лет в преисподней, стал совсем уж невыносимым в общении господином. Первым делом он вселился в одного из этих идиотов, благо те открыли ему свои ментальные планы, и немедленно прикончил другого — ему была нужна сила крови. Впрочем, это только начало было. Вот что потом началось!

— И? — нетерпеливо спросил Колька.

— Там много чего было, — отвел глаза в сторону Пал Палыч, Герман же очень забавно закхекал, вроде как от смеха. — Главное — загнали мы его туда, откуда он вылез. А книгу его спалили. Но с тех пор Олег в таких случаях всегда перестраховывается — крови из него тогда попили будь здоров сколько.

— Да, я тоже об этом деле слышала, — сменила гнев на милость Вика и соизволила вставить свою ремарку: — Олег Георгиевич же только-только тогда начальником отдела стал?

— Недели две как приказ пришел, — подтвердил Пал Палыч. — И тут — такое! Герман, хорош ржать!

— Да я вспомнил, как ты тогда в «семейниках» бегал! — и следом раздался совсем уж непотребный хохот.

Как видно, история и впрямь была достаточно забавная, хотя по тем деталям, которые только что узнал Колька, назвать ее такой было затруднительно. Впрочем, он уже понял, что к таким вещам как смерть и боль, как своя, так и чужая, сотрудники отдела относятся достаточно философски. Оно и понятно — когда годами рядом с таким трешься, то поневоле начинаешь даже в страшном видеть нечто житейское, то, что всегда находится рядом. Нечто вроде запломбированного зуба — понятно, что со временем он выпадет или развалится, но сейчас же не болит?

Лианозово Кольку не впечатлило — спальный район, все серое, как везде. Станция же «Марк» его и вовсе опечалила — если в том месте, где был населенный пункт и стоял огромный торговый центр, хотя бы лежал асфальт и все было более-менее цивилизованно, то через несколько километров началась дорога совсем уже другого толка. Ну а после того, как микроавтобус проехал через какой-то миниатюрный поселок и свернул на узкую дорогу, ведущую через лес, тряска стала совсем уже невыносимой.

— Какие тут сатанисты! — шипела Вика, держась двумя руками за сиденье. — Тут если кто и живет, так это партизаны, которые не знают до сих пор, что война кончилась!

— Досюда фашист не дошел, — пробурчал Пал Палыч. — Откуда тут партизанам быть? А вот чего сюда участкового занесло, который всё это обнаружил — непонятно. Они же ленивые все до невозможности?

— Приехали. — Герман ударил по тормозам и автомобиль остановился. — Ёжики курносые, надо было резиновые сапоги захватить.

Впрочем, это он погорячился. Стерильным это место назвать было нельзя, но при этом и грязи особой тут не наблюдалось просто в силу того, что месить ее здесь было некому. Да и земля уже чуть-чуть подмерзла.

Что это было за здание, стоявшее в центре достаточно большой поляны, окруженной густым лесом, вот так, сходу, понять оперативники не смогли. Может — склад планировался к постройке, а может — особняк в новорусском стиле.

Три этажа, зияющие пустотой провалы окон, черные проемы дверей, стройматериалы, плесневеющие и гниющие под открытым небом тут и там с незапамятных времен, и почему-то не прихваченные местным населением, — типичная недостройка лихих девяностых, каких по области разбросаны тысячи. Кто-то купил землю, хотел нечто возвести — но не успел. По какой причине? Их в те времена было много — кончились деньги, начался кризис, или, как вариант — попросту пристрелили того, кому эта недвижимость принадлежала. Ну а новый владелец ей заниматься не стал, махнув на это дело рукой. А может, его и вовсе нет, этого нового владельца, а эти недоразвалины висят на балансе какого-нибудь банка как пожизненный неликвидный залог.

Впрочем, к делу это не относилось, по крайней мере, сотрудников отдела подобные подробности совершенно не интересовали.

— Не люблю я такие места, — брезгливо сморщила носик Вика. — Внутри всегда плохо пахнет и… Не прибирает за собой народ, проще говоря.

— Так это не отель. — Герман чиркнул зажигалкой и с видимым удовольствием закурил. — Тут уборщиков нет. Но я с тобой солидарен — мне подобные здания тоже не по душе. Там перекрытия на соплях и лестницы ненадежные. Строили-то тяп-ляп, да плюс перепады температур… Паш, помнишь, как Сашка Вяземский в Марьино с третьего этажа такой же халупы навернулся?

— А, это когда мы оборотня ловили? — отозвался Пал Палыч. — Такое забудешь. Обе ноги, рука, три ребра и челюсть. Это ж надо было так брякнуться!

— Хорошо вообще жив остался. — Герман затянулся. — Я тогда в первый момент подумал, что ему крышка.

Колька поёжился, представив себе то, как этот бедолага Вяземский потом в больнице лежал. Это ж как овощ — ни поесть, ни… Жуть какая.

— Ну чего, так и будем стоять? — Вика обхватила плечи руками. — в Москве было относительно тепло и сыро, а тут, чуть в стороне от нее, зима уже чувствовалась, и температура явно опустилась ниже нуля. — Пошли, посмотрим, поймем, что это за детишки дурью маются, и натравим на них местного участкового. И поедем обратно, пока еще не очень темно.

— Твои слова — да богу в уши. — Пал Палыч взял тлеющую сигарету из пальцев Германа, пару раз затянулся и выбросил ее в сторону. — Хорошо, кабы так. Но — да, пошли. Вон скоро темнеть начнет, так что тянуть не стоит.

Внутри здания было очень неуютно. Кучи битого стекла, какие-то обрезки досок, естественно — экскременты и просто мусор непонятного происхождения. Всё как всегда.

Впрочем — не всё. Не во всех недостроенных домах есть подвал, в котором проводили сатанинский обряд. Кстати — и подвал такой тоже не везде есть. Он был нестандартно велик, тут даже само название «подвал» не слишком подходило. Возникало такое ощущение, что здесь планировалась жилая зона, тут были повороты, пустые комнаты и все такое прочее. В центре всего этого была приличных размеров площадка, к ней сходилось несколько коридоров, там обнаружились следы костра, а также стены, исписанные каббалистическими знаками. И еще пятна крови.

— Не шабаш, — сразу же сказала Вика, исследовавшая все помещение и насторожившаяся как собака, взявшая след. — И еще — никого они не призвали, если заклинания и звучали, то силы в них не было. Но формулы написаны верно, это не мазня новичков, которые насмотрелись телевизора и начитались всякой ерунды. Тот, кто это писал — он из знающих тематику.

— О как. — Герман хрустнул пальцами. — Стало быть — не зря приехали.

— Выходит, так. — Вика вытерла руки платком. — Я бы с автором этих знаков пообщалась — откуда такое знает, где видел, кто научил?

— Тогда — сидим, ждем. — Пал Палыч повернулся к Герману. — Давай, отгоняй «микрик» в лес, да поосторожнее, не наследи. Спугнем — ищи их потом тут по всей округе.

Если честно, тут Колька и пожалел, что они сюда приехали. Нет, страха перед сатанистами у него не имелось — что такое кучка придурков по сравнению с тем, что он уже видел? Другой разговор — в отделе он был голодный, но ему хоть холодно не было. А теперь — мало того, что брюхо урчит, так еще холод до костей пробирает. Кругом бетон, а на улице не май месяц, так что ощущал себя он банкой компота в леднике на мамкиной даче.

А еще ему было жалко Вику, он волновался, как бы она не поморозилась. Ладно они, мужики, но ей-то рожать когда-нибудь? Пал Палыча тоже это обеспокоило, и он почти сразу предложил ей пойти в микроавтобус, но девушка наотрез отказалась. Непонятно, правда, как она стала бы спускаться вслед за сатанистами в подвал, но, судя по всему, Пал Палычу это было и не нужно, он просто не хотел подвергать девушку опасности. Хотя — кто знает. А если бы они микроавтобус нашли?

— Цистит — дело добровольное, — неодобрительно, но от этого не менее цинично сказал Герман, и в комнатушке, которая располагалась недалеко от площадки с кострищем, установилась тишина, только изредка поскрипывали деревянные ящики, на которых сидели сотрудники отдела. Герман их припер откуда-то сверху, сказав, что, если мерзнуть — так хоть сидя.

При этом сказать, что в здании была мертвая тишина, было нельзя. Впрочем, ее вообще не бывает, особенно в домах. Всегда где-то что-то капает, поскрипывает, погромыхивает. А уж в такой развалюхе — вдвойне, если не втройне. Где-то наверху что-то постоянно бахало о пол и брякало железом.

— Птицы — пояснил Пал Палыч насторожившемуся Кольке. — Вечер, они тут живут, вот и прилетели.

Вечер — не вечер, здесь было темно изначально. А теперь, когда они выключили маленькие, но очень яркие фонарики, которые им раздал Герман, было и вовсе хоть глаза коли.

За этот год Колька чего только не видел, чего не испытал, но вот в полноценной, настоящей засаде, вроде этой, сидел в первый раз. И, если честно, он ее себе как-то по-другому представлял, не так, как сейчас. Ему казалось, что у каждого должно быть свое место, все должны лежать, затаив дыхание, в укромных местах, но никак не в этой комнате, где их легко обнаружить.

— А они нас тут не найдут? — наконец спросил он у своих коллег. — Мы же, считай, на виду расположились.

— Даже искать не станут, — заверил его Герман. — Сатанисты народ ленивый, это не шпионы и не уголовники, по комнатам лазать не станут. Придут, костерок запалят, балахоны напялят и свои дела делать начнут. Ну а мы сначала послушаем, что к чему, а потом им покажем, как бомжей резать.

— Так, может, стоило участкового местного с собой взять? — выдал очередную свою мысль Колька. — А еще лучше — нескольких полицейских, чтобы всю эту братию повязать. Нас-то только трое, Вику я не считаю.

— Что за сексизм! — возмутилась девушка. — Я, если нужно, всем им покажу, где раки зимуют!

— Коль, полиция — это хорошо, но мы пока не знаем, с кем дело имеем. — Пал Палыч шмыгнул носом. — Очень может быть, что в этой компании и впрямь есть человек, который не шелупонь местная, что просто дурью мается, а вполне себе сформировавшийся потенциальный чернокнижник. Неизвестно, как он себя поведет и что мы с ним дальше делать будем. Вопрос — зачем нам лишние глаза и уши? Елки-палки, холодно-то как!

— Хорошо еще, если они сюда сегодня вообще придут, — невесело вздохнул Герман. — А если нет? Если нам здесь и завтра их ждать придется?

— Я не поеду! — немедленно заявила Вика. — Тут холодно и воняет не пойми чем. И пусть меня Ровнин увольняет! Пойду в гадалки, у меня получится. Или на телевидение, консультантом в какую-нибудь программу по мистике, их сейчас немеряно развелось. Денег больше — проблем меньше.

— Ага, — подтвердил Герман. — А то он в теплом кабинете сидит, а мы тут попы морозим!

Злословие не грело, но хоть отвлекало, к тому же особо долго сотрудникам отдела этим заниматься не пришлось — сверху послышались голоса и шаги, эхом отдающиеся от стен.

— Вот умницы, — похвалил сатанистов шепотом Герман. — Ждать себя не заставили, я-то уж думал, что раньше полуночи не припрутся. Молодцы!

— Цыц! — шикнул на него Пал Палыч. — Нет нас тут!

Судя по голосам, было этих сатанистов не так уж и мало — человек восемь, а то и поболе. Они шумной толпой, подсвечивая себе путь фонариками, спустились в подвал и сноровисто разожгли костер.

— Сегодня опять будем Ваала призывать? — спросил кто-то из них. — Как вчера?

— Да, — донесся до оперативников чуть визгливый мужской голос. — И, надеюсь, он услышит нас сегодня и ответит на наш зов!

— А жертва? — поинтересовался еще один сатанист. — Жертву надо принести!

— Нету жертвы, — одновременно с этой фразой хрустнуло дерево — как видно, этот их собеседник занимался костром. — Бомжи кончились.

— Это все не страшно, — успокоил его обладатель подвизгивающего голоса. — Он все равно услышит нас. Он всюду и нигде, он как его олицетворение — муха! И потом — у меня есть свечи из черного воска, сам лепил, это самое верное средство для того, чтобы он нас слышал. Рисуй пентаграмму, брат Самуил!

— Что? — раздался удивленный шепот Пал Палыча и Колька даже подскочил от удивления — такого он не ожидал. — Герман, мы зря мерзли. Это не сатанисты, это клоуны. Пошли, шуганем этих идиотов и поехали отсюда. Времени девятый час, харчевни в «Рио» еще функционируют. Я за стаканчик с капучино полжизни отдать готов.

— А формулы? — возразила Вика. — Написаны-то они по уму!

— Интернет, как я полагаю. — Ящик Пал Палыча скрипнул, он встал на ноги. — Полдня впустую, а? Гер, спину мне страхуй — мало ли что у них в головах? Николай, за Викой присмотри.

И Пал Палыч направился к выходу из комнаты, за ним последовал Герман.

— Ничего не понял, — прошептал Колька Вике, которая чуть задержалась, отряхивая пальто. — Почему?

— Почему они клоуны, а не сатанисты? — уточнила та. — Так столько бреда сразу ни один мало-мальски приличный знаток сил тьмы не выдаст. Какой Ваал? Ладно бы еше Баал-Зебуб сказали, хотя и это перебор. Вельзевул — вот как скажет сатанист. Потом мухи, это вообще чушь запредельная, только для кино. Ну и свечи. Черный воск!

И девушка фыркнула, уже совсем не скрываясь, поскольку из комнаты с костром послышалось: «А ну стоять всем! Бояться!».

— При вызове Вельзевула серьезные люди используют свечи, сделанные из жира некрещеного младенца, дилетанты с претензиями и базовыми основами — церковные свечи. А идиоты…

Договорить она не успела, поскольку в комнате с костром явно что-то пошло не так, звуки драки Колька ни с чем перепутать не мог.

— Давай, мочи их! — взвизгнул кто-то. — Давай!

— Ё! — Колька вырвал из кобуры пистолет и кинулся туда, крикнув Вике: — Держись за мной и не высовывайся.

Он выскочил в коридор, в два прыжка пересек его и в свете разгорающегося костра увидел, что Германа и Пал Палыча окружили с десяток достаточно крепких ребят в коротких куртках, причем у некоторых в руках были телескопические дубинки и арматурные пруты. Судя по тому, что у Германа неестественно было вывернуто плечо, ему уже досталось, да и сейчас удары сыпались на оперативников с такой интенсивностью, что они просто не могли ничего предпринять, только кое-как прикрывали головы, чтобы их не разбили.

— А ну, стоять! — заорал Колька, сделав шаг в сторону, чтобы не стоять на проходе и спина была прикрыта, эти азы в него вбили еще в академии.

Слова он подкрепил выстрелом, направив дуло в сторону маленького окна под потолком, которое только что заметил — не хватало еще того, чтобы кого-то рикошетом задело. Кстати, — он-то все гадал — как они тут от дыма не задыхаются? А его вон куда вытягивает. Теперь бы еще понять, как тут все давно не сгорело с таким подходом.

Колька не был опытным сотрудником, но тут даже ему стало предельно ясно — это не клоунада, как было подумал Пал Палыч, это подстава. Их — ждали. Вот конкретно их, сотрудников «15-К». И приняли пару оперативников в дубинки эти лжесектанты сразу же, как они вошли, да так, что те даже до оружия добраться не смогли. И вообще — хорошо, что не убили сходу, вон у Германа еще и пол-лица кровью залито.

— Щас всех перебью, падлы! — заорал Колька, направляя пистолет на замерших сатанистов, или кем они там были. — Отвечаю!

В принципе, сейчас он нарушил все, что можно — не сделал двух предупредительных выстрелов, спокойных и аргументированных слов правонарушителям говорить не стал. И еще — не представился. Вот только те, кто подобное писал, не находились в подвале с десятком отморозков, крепко держащих арматурины в руках. Да и знающие люди ему еще когда говорили: «Если что — стреляй на поражение, потом кричи, что это предупредительный, и шмаляй второй раз в воздух».

Пал Палыч среагировал мгновенно, он как-то извернулся угрем и — оп-па — уже тоже пристроился у стены с пистолетом в руках.

— Не, мы так не договаривались, — сказал один из крепышей, стоящий совсем рядом с полыхающим костром, обращаясь к длинному парню, отличающемуся от остальных и телосложением, и внешним видом.

Он был одет в черный балахон с капюшоном, так что лица его Колька не видел. — Отбуцкать этих кренделей — пожалуйста, хрень твою слушать — тоже, но под пули лезть — это без нас. И вот еще что — ты не говорил, что мы должны ментов месить, так что это конкретная подстава. Они — менты, или я ничего в этом не понимаю. Так что ты попал, Верста. Крепко попал.

— Ты деньги взял! — взвизгнул длинный. — Бейте их!

— Тебе надо — ты и бей, — заявил крепыш и неожиданно пнул ногой костер.

Тот выбросил вверх сноп искр и сильно зачадил.

— Ноги, братва! — крикнул кто-то, и вся компания помчалась к выходу, на бегу, судя по звону, скидывая арматурины на пол. Проморгавшись от дыма, Колька заметил, что и этот самый Верста, чуть помедлив, тоже побежал к выходу.

— Дурдом, — неожиданно спокойно проговорил Герман. — Но, Паша, они ведь нас как детей, а? Даже стыдно.

— Им сказали избить, а не убить, вот нам и свезло. — Пал Палыч помог подняться другу. — Жив? Тогда поднимайся с ребятами наверх, а я побежал — надо этого длинного прихватить. Мне смерть как хочется узнать, кто это нас заказал. Ясно же, что не он сам это сделал, за ним кто-то стоит.

И оперативник быстро скрылся в коридоре, ведущем к выходу.

— Твою-то мать. — Герман, охнув, потрогал сначала плечо, потом голову. — Вот стыдобища, Ровнин нас засмеёт теперь. Скажет — «Галавакружение от успехов», и трубкой махать будет, Коба хренов.

— Герман! — Вика подбежала к нему и платком начала стирать с лица кровь. — Вот что ты за тип такой — самоуверенный и неблагоразумный. Ничему тебя жизнь не учит.

— Какой есть, — проворчал он. — Всё, пошли отсюда на свежий воздух. Чад этот вонючий, бетон этот сырой…

Колька было хотел предложить Герману помощь, но Вика его опередила, подставив свое плечо. Он понял, что тут и без него обойдутся.

— Да, Колюня, — повернулся к нему Герман, уже выйдя в коридор. — Гильзу найди. Всегда подчищай следы. Мало ли что тут еще случится — а по ней на тебя всегда выйти можно. Нет, Викусь, вот учишь его, учишь, а благодарности и толку — чуть.

Колька подобрал гильзу, которая валялась под ногами, и поспешил за коллегами, которые уже почти дошли до лестницы, ведущей на первый этаж.

В этот момент из помещения, которое находилось ровно посередине коридора, неслышно вышел человек с пистолетом в руке, которого Колька узнал даже при таком скудном освещении, даже со спины. Это оказался Сослан. Да он и не таился, напротив, повернул голову к Кольке и приложил палец к губам, при этом поднимая пистолет и направляя его на спины его друзей.

— Герман! — заорал парень, проклиная себя за то, что уже убрал оружие в кобуру, и судорожно доставая его.

Первая пуля предназначалась, как ни странно, Вике, но Герман успел оттолкнуть ее в сторону. Увы, но пуля мимо не прошла и ударила его чуть ниже ключицы. Вторая и третья попали оперативнику в грудь, оттолкнув его на ступени лестницы. Пистолет, видимо, был с глушителем — выстрелов Колька не слышал, только слабые хлопки. Зато его табельный грохнул оглушительно, даже громче, чем несколько минут назад, по крайней мере, так ему показалось.

Сослан схватился за шею, покачнулся, что-то прошипел на своем языке, развернулся и направил пистолет на Кольку. При этом у него уже не было плавности движений, той, которую он демонстрировал секунду назад, видно, крепко его зацепило. Именно поэтому парень успел выстрелить еще раз, причем снова попал и снова удачно, в голову, так, как будто его рукой кто-то управлял. Сослан, против всех законов физики и баллистики не отшатнулся назад, наоборот — кавказец упрямо боднул воздух лбом, как бы собираясь все-таки добраться до предателя, но с лишней дыркой в черепе никто из людей жить не может, и он шумно упал на бетонный пол.

— Герма-а-а-а-ан! — разрезал наступившую тишину вопль Вики. Секундой позже, уже тихо, она повторила: — Гера!

Герман был сильным человеком, даже получив три пули в грудь, он все еще жил, когда Колька подбежал к нему. На губах его пузырились сгустки какой-то красной кровяной пены, он часто моргал и хрипел, силясь что-то сказать.

— Ты это, давай не слишком шевелись, — забормотал Колька, непривычно негнущимися пальцами цапая карман, в котором лежал телефон. — Щас «скорую» … Да какую «скорую», мы сейчас тебя…

— Никто, — прохрипел Герман, глаза которого вдруг замерли, как будто увидев то, что остальным было недоступно. — Никто и никогда!

Его тело дернулось, как будто через него пропустили электрический заряд, алая пена застыла на губах, а из краешка рта вытекла тоненькая струйка крови.

Вика влипла спиной в стену и еле слышно, на грани звука, завыла. Колька же просто застыл недвижимо, стоя на коленях над телом друга. Время для него остановилось.

Снег шел уже неделю — зима все-таки отвоевала у осени свои позиции. Он завалил все улицы, и коммунальщики каждое утро клялись, что те будут очищены, и каждый вечер объясняли людям, что выпало просто рекордное количество осадков, и потому человек пока проигрывает стихии.

Завалило и двор на Сухаревке, тот, в котором стоял маленький особняк желтого цвета. Сугробы росли на глазах, при этом дорожка от арки до крыльца всегда была расчищена. Когда и как Аникушка это умудрялся делать, Колька не знал, но факт есть факт.

И когда хоронили Германа, тоже шел снег — мягкий и пушистый. Колька все это время был как будто во сне, который начался тогда, когда тело его, может быть, первого настоящего друга дернулось, отпуская душу. Все происходило как в кино, и казалось почти неестественным — деловитость Пал Палыча, который прибежал на выстрелы, реакция Ровнина, да и все остальное… Даже похороны у него особо в памяти не отпечатались. Он ходил, отвечал, написал рапорт о произошедшем — но это была просто механика. Хотя, может, и защитная реакция организма, как сказала ему тетя Паша, после того как потрепала его по загривку, добавив «Бедный, бедный парень». От нее такого он не ожидал, а потому у него как-то даже в горле защипало.

Дни шли, и вот наступило тридцать первое декабря. Сразу две даты — Новый год и год в отделе, — подумал парень, подходя к зданию.

Самое забавное — на крыльце стоял Ровнин, как и тогда, прошлой зимой. Он курил трубку и благожелательно смотрел на Кольку, поднимающегося по крыльцу. Надо заметить, что с момента похорон Германа шеф в отделе появился раза три, не больше.

— Доброе утро, Олег Георгиевич, — поздоровался Колька и хотел открыть дверь, но Ровнин не дал ему этого сделать.

— Доброе, Николай, — ответил он на его приветствие. — Вот что — я сейчас тебе кое-что скажу, а ты постарайся меня услышать, хорошо?

Колька кивнул.

— Вот и славно. — Ровнин пыхнул трубкой. — Я знаю, что ты винишь во всем себя. Это не так. Если в этом конкретном случае искать виноватых, так выйдет, что, кроме Вики, замазаны все. Я — потому что недооценил Арвена, Паша и Гера не обыскали здание как следует и не обнаружили этого гада, а он там был до вас, это уже определили. Ты… Да, ты сказал лишнюю фразу, за которую Арвен зацепился. Но, поверь, если бы даже она не прозвучала, он пошел бы тем же путем.

Колька никому про свои душевные терзания на эту тему не говорил, это точно. Но Ровнин попал в точку, он себя за слова «я маленькая сошка» корил без остановки.

— Все так, как есть. — Ровнин вздохнул. — Каждый из нас винит себя больше других — и ты, и я, и Паша. Я лично считаю, что это в первую очередь моя вина. Надо было просто этого Арвена нейтрализовать, да и все. Нет, полез в какие-то игры… И потом — я же начальник, я за все в ответе.

— А сейчас? — угрюмо спросил Колька. Эта мысль занимала второе место по частоте мелькания в его голове, время от времени сменяясь планами, как ее реализовать. — В смысле — нейтрализовать?

— Если просто — то без проблем — усмехнулся Ровнин. — Но теперь я просто не хочу. Хочу, чтобы долго и мучительно. Вот вернется он в Москву — и будет ему счастье.

Что Арвен покинул Россию в тот же день, Колька знал, потому и не перешел еще от мыслей к реализации, с него бы сталось. И еще — его совершенно не пугала перспектива того, что он может знать о его роли в произошедшем. Этот страх покинул его навсегда.

— Да, вот еще что. — Ровнин выбил трубку в мусорку на крыльце. — Все хотел сказать тебе. Семеныча-то знаешь, кто в заблуждение ввел? Илюшкин, паскуда. Но не сам, через своего знакомого, которому он, Семеныч, доверял так же, как я ему! Ясное дело, генерал не сам это придумал, тот же Арвен подсказал, но это не означает, что ему это с рук сойдет.

На самом деле вся комбинация, которую придумал Арвен и которая стала роковой для Германа, была проста до безобразия и, может, потому и сработала. Он решил обеспечить Кольке режим наибольшего благоприятствования и расчистить карьерный путь, для этого был подключен все тот же Семеныч, который и навел Ровнина на недостроенный дом. Скажи ему это кто другой — и не стал бы Олег Георгиевич в это дело лезть или заподозрил что-то не то, но поскольку просьба исходила от Семеныча, то это был аргумент.

Там же, на «Марке», были наняты крепкие парни, работой которых было отделать оперативников до беспамятства, а после Сослан и длинный парень в балахоне, который и на самом деле был начинающим сатанистом, закончили бы работу, дорезав их и представив дело так, как будто они стали жертвой обстоятельств. Несомненно, длинный тоже остался бы там, но это уже детали. Вика в эти расчеты не входила, но вряд ли Сослана это остановило бы.

После дело спустили бы на тормозах, все уже было проплачено, а Колька получил бы карьерное продвижение, что было вполне резонно.

Но планы Арвена накрылись, правда, достаточно трагически. Теперь вот выяснилось и то, как Семеныч навел их на этот дом.

— Илюшкин, значит? — Колька сплюнул на снег. — Вот тварь!

— Есть такое, — согласился Ровнин. — Помнишь, я ему предвещал отставку и рыбалку на Енисее? Так вот — это вряд ли. Не думаю, что он и до отставки-то доживет. Надо только поразмыслить будет, как бы это потоньше… Ох ты. Коль, это к тебе.

Колька обернулся и вытаращил глаза. Рядом с крыльцом стояла Людмила, в белой шубке и такой же шапочке.

— Привет, — помахала она ему рукой в варежке с замысловатой вышивкой. — Можно выдохнуть, это на самом деле я.

— Иди, — толкнул его в спину Ровнин. — Чего застыл? Не правда ли, прелестная погода, сударыня?

— Не то слово, — согласилась ведьма. — Душа поет.

Колька кубарем скатился с крыльца, подбежал к Людмиле и, оглянувшись на Ровнина, отвел ее чуть подальше от особняка. Личное ведь…

— Я тебя искал, — сообщил он ей сразу же, как остановился. — Ездил. Только вот…

— Не нашел, — закончила за него девушка. — Знаю. Видела я тебя. Не пустили меня, понимаешь? Запретили. Там так много всего накрутилось, Коленька, такого, что в минуту не распутаешь и не разрежешь. Ладно, это всё… Не главное. Мы узнали, что горе у вас.

— Герман погиб, — подтвердил Колька. — А вы откуда проведали? В газетах об этом не писали.

— Газеты… — Людмила серебристо засмеялась. — У нас их и не видел никто лет сто. Хозяйка наша клятву Луны твоему другу давала, так что ей ли не знать. Так вот — она слово держит, и долг его на тебя переходит. В смысле — хозяйка теперь тебе должна, а не ему. Еще один раз, если понадобится, она тебе в твоих делах поможет. Разумеется, если на то достанет ее силы и власти. С тем она меня к тебе и направила.

Колька даже не знал — плакать ему или смеяться. Какая там клятва, какая помощь…

— Тяжко тебе? — как-то очень просто спросила Людмила и сама ответила: — Тяжко, вижу. Он был твоим другом?

— Да, — сипло подтвердил Колька. — Мне… Как не живу, в общем.

— Это от того, что ты несмышленыш еще совсем, — без насмешки объяснила ему ведьма. — Сердце у тебя большое, а душа не зачерствела, вот и больно тебе. Ты это все через себя пропускаешь, потому нутро у тебя и кровоточит.

Она стянула варежку и резко провела ладонью по Колькиному лбу, что-то прошептав. После же коснулась своими губами его щеки.

Неизвестно — это ли подействовало, или просто слова Ровнина упали на благодатную почву, переварились в голове и таки дошли до разума, но в этот момент у парня как будто какую-то затычку изнутри вынули. Он как будто проснулся, а мир снова наполнился звуками и запахами.

— Вот и хорошо. — Людмила встряхнула рукой, как будто выбрасывая что-то в соседний сугроб. — А то ты как неживой. Нельзя так. Мертвых надо отпускать, чтобы им там легко было. Нечего им тут делать, кончился их путь.

— А как дальше? — Колька втянул ноздрями снежный воздух. — Мы с тобой?

— Мы с тобой? — Людмила склонила голову к плечу. — Не знаю. Беда не в том, что тебя ко мне тянет, беда в том, что ты мне сниться повадился. И что делать с этим — я не представляю даже. Я — ведьма, миленький ты мой. Ведьма, понимаешь? Это только в сказках все так просто у королевича с нашей сестрой складывается, а в жизни так не бывает. На то она и жизнь.

— Вот жизнь и покажет. — Колька взял ее руки в свои. — Как весна придет, так я приеду снова. Я бы и сейчас рванул — да дни короткие, а дорог у вас там нету. Но в следующий раз я тебя найду.

— Найди, — очень серьезно попросила его Людмила. — Найди. Я сильно ждать буду. А как найдешь — так и поговорим, как дальше жить будем.

Она перевернула его руку и улыбнулась, увидев колечко, которое парень так и не снимал с пальца.

— Носишь? — в голосе ее слышалась радость. — Догадался, что от меня подарок?

— Конечно, — как-то даже удивился Колька. — Я ж не совсем дурак.

— Не снимай его, — попросила его девушка. — Оно пока на тебе — мне спокойнее будет. Я его на удачу твою заворожила, часть своей силы ему отдала.

И тут Колька вспомнил два своих выстрела в подвале. Он по стрельбе первым никогда не был, а там… Как снайпер сработал. Может, это не просто так было?

— Спасибо, — поблагодарил он Людмилу, которая отпустила его руки. — Я его и не снимаю.

Мимо них прошла какая-то занесенная снегом фигурка и, подойдя к крыльцу, тоненьким голосом спросила:

— Скажите, я правильно пришла? Это отдел 15-К при главном следственном управлении?

Колька повернул голову, чтобы посмотреть на того, кто так забавно пищит, и тут же услышал хлопанье крыльев.

Людмилы рядом уже не было, над его головой пролетела сорока, что-то протрещала и скрылась из вида.

— Да, вы пришли верно, — пыхнул вновь раскуренной трубкой Ровнин. — Евгения Николаевна Мезенцева, если не ошибаюсь? Новый сотрудник нашего отдела?

— Ну да, — подтвердило существо, закутанное в шарф и скрытое капюшоном. — Мезенцева. Я.

— Предлагаю пройти внутрь, — гостеприимно открыл дверь Ровнин. — Выпьем чаю, побеседуем. Для ясности — я ваш новый начальник, и зовут меня Олег Георгиевич. Николай, ты с нами идешь? Судя по всему, ты уже освободился?

— Ой, а тут девушка была только что. — Под повернувшимся в сторону парня капюшоном сверкнули любопытные глаза. — Куда она делась?

— Улетела, — впервые за последние дни заулыбался Колька. — Так бывает.

У новой сотрудницы оказались лейтенантские погоны на приталенном кителе, рыжие волосы, зеленые глаза и веснушчатый нос. В данный момент она вертела головой, осматриваясь вокруг.

— Коль, у тебя сегодня и впрямь Новый Год. — Ровнин держал в руках коробку с эмблемой «FedEx», которую он взял со стойки, расположенной у входа. — Впрочем — по заслугам и награда.

— Утром доставили, — сообщил Тит Титыч из-за шкафа. — Ни свет ни заря.

— А кто это говорит? — тут же спросила девушка. — Я никого не вижу.

— Хороший человек говорит. — Колька чуть ли не зубами открывал коробку, которую ему протянул Олег Георгиевич. — Что ж они ее так заклеили-то, заразы.

Внутри оказался только один предмет — нож. Впрочем, там были еще ножны для него, так что можно сказать, что предмета было два.

Это был брат-близнец ножа Германа — серебро и черная рукоять, узоры по клинку и острота лезвия такая, что им можно было бриться.

— Ты давай, Николай, начинай вещи переносить, — сказал Ровнин. — Занимай стол… В кабинете с Пал Палычем. Теперь твое место там. По праву. А здесь, скорее всего, будет сидеть Евгения, при условии, что ее все устроит, и она устроит нас. Прошу вас следовать за мной, я обещал вам чаю, а слово свое я держу.

Коле было что сказать, но — зачем? В самом деле — жизнь продолжается, и если он здесь, а в руках личное оружие, полученное невесть от кого, но вводящее его в число полноправных сотрудников отдела — значит, в этом есть смысл.

Вещей у него было немного, в пару ходок он все свое перенес наверх, на второй этаж. Пал Палыч ничего не сказал, увидев, что Коля теперь будет его соседом. Скорее всего, каждый из них когда-то получил свой личный стол так же, как он сейчас. Раньше это ему в голову не приходило.

Когда он спустился за своими последними вещами — пуховиком и надежно припрятанной коробочкой быстрозапариваемой лапши, то за своим столом он увидел Евгению, которая круглыми глазами, почти не дыша, смотрела на Тит Титыча, а также Ровнина, с улыбкой наблюдающего за ней.

— Не бойся, — посоветовал Коля девушке. — Титыч хороший.

— Я не боюсь, — шмыгнула носиком девушка. — Просто до этого как-то призраков не видела ни разу.

— Кстати — о призраках. — Ровнин щелкнул пальцами. — Николай, надо бы наведаться на Бобров переулок, это тут недалеко, пешком дойти можно. Там в 12 доме вроде что-то на чердаке завелось. Сия неведома зверушка по ночам воет, по трубам стучит и жильцам покою не дает. У меня там просто знакомая проживает, так что… Она грешит на бомжей, но чего им выть-то?

— С Пал Палычем? — уточнил Коля. — Или с Викой?

Вика вышла на работу на следующий же день после смерти Германа и никаких истерик не закатывала. Впрочем, сказать, что это была та же Вика, что раньше, было нельзя. Что-то в ней, как и в Коле, сильно поменялось.

— Причем тут они? — удивился Ровнин. — Я говорю про тебя одного. Ты — оперативник, это твоя работа, задание несложное, так что управишься с ним без проблем. Давай, давай. День короток, нам сегодня еще Новый Год встречать. Забирай остаток вещей, собирайся и в путь.

Коля залез в сейф, где его ждала лапша, и рассмеялся — вместо нее там лежала горка сушек и конфета «Озеро Рица».

— Вот же! — Он забрал конфету, развернул ее и сунул в рот, после чего сказал девушке Жене, которая на это смотрела все с тем же недоумением: — Там сушки, ешь их. Где чайник, тебе Титыч покажет. И особо время не теряй, доставай старые дела и начинай их изучать, это очень полезно для понимания работы в нашем отделе. А я пошел, у меня задание.

— И это — правильно. — Ровнин подмигнул молодым людям и неторопливо зашагал к лестнице, ведущей на второй этаж.

Г.И. Бокий (1879–1937), начальник 9 отдела ГУГБ НКВД СССР, который занимался многими интересными вещами, от дешифровки вражеских радиограмм до поисков прародины человечества на Кольском полуострове (здесь и далее прим. автора)

Сейд — священный объект у народов Севера, как правило — камень, в который уходит душа шамана (нойды). Впрочем, это может быть холм или даже роща. Согласно верованиям, обладает силой, хорошей или плохой, это зависит от того, душа какого нойды в него вселилась.

УСБ — управление собственной безопасности. Подразделение ЦА МВД, предотвращающее и выявляющее преступления, совершенные сотрудниками органов внутренних дел.

«Кадет» (жарг) — молодой, неопытный сыщик

Комедия дель Арте — импровизационный уличный театр времен итальянского Возрождения.

Мадлобт, ламазо (груз.) — Спасибо, красавица.